Стедман Кэтрин

Опасная находка

Кэтрин Стедман

Опасная находка

Посвящается Россу

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Публикуется при содействии “Darley Anderson Literary, TV & Film Agency” и “The Van Lear Agency”

Переведено по изданию:

Steadman C. Something in the Water / Catherine Steadman. — New York: Ballantine Books, 2018. — 352 p.

Перевод с английского Татьяны Ивановой

Дизайнер обложки Алина Ачкасова

© Depositphotos.com / Ave-sun, SandraFotodesign, обложка, 2018

© Catherine Steadman, 2018

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

***

Победу, изложенную со всеми подробностями, трудно отличить от поражения.

Жан-Поль Сартр. Дьявол и Господь Бог[1]

Вот я улыбнусь, улыбка моя канет на дно ваших зрачков, и один только Бог знает, что с нею станется.

Жан-Поль Сартр. Нет выхода[2]

1

Суббота, 1 октября

Могила

Вы никогда не задумывались, сколько понадобится времени, чтобы вырыть могилу? Можете больше не гадать. На это уходит вечность. Сколько бы вы ни представили, смело умножьте этот срок на два.

Я уверена, вы видели подобное в фильмах: герой (вполне возможно, с приставленным к затылку пистолетом) потеет и кряхтит, все глубже вкапываясь в землю, пока не оказывается в собственноручно вырытой могиле. Или парочка незадачливых преступников, не прекращая спорить и препираться, бесшабашно и хаотично машет лопатами так, что комья земли взлетают в воздух с мультяшной легкостью.

На самом деле все совсем иначе. Рыть могилу нелегко. Земля плотная, тяжелая и поддается с трудом. Это чертовски утомительно.

И скучно. И долго. И никуда от этого не деться.

Стресс, адреналин, отчаянная животная потребность сделать это поддерживают вас примерно минут двадцать. А потом вы ломаетесь.

Мышцы конечностей словно испаряются, и кожа прилипает к костям, а кости к коже. Сердце болит, отходя от адреналинового шока, уровень сахара в крови падает, вы как будто врезаетесь в стену. Всем телом, с разгона. И при этом с кристальной ясностью осознаете, что как бы вы себя ни чувствовали, как бы ни были измотаны, а яму выкопать придется.

И тогда вы переключаете передачу. Наступает середина марафона, когда новизна уже выветрилась и остается лишь дойти до финиша этого проклятого забега. Вы вложились, вы инвестировали все, что имели. Вы сказали всем своим друзьям, что сделаете это, заставили их внести пожертвования в ту или иную благотворительную организацию, с которой вы только косвенным и случайным образом связаны. И они с виноватым видом пообещали внести больше денег, чем хотели пожертвовать изначально, чувствуя себя обязанными из-за какой-нибудь велосипедной прогулки или чего-то подобного, вместе пережитого в университете, подробностями чего они утомляют вас всякий раз, когда напьются. Я все еще говорю о марафоне, следите за ходом моей мысли. Потому что затем вы каждое утро в одиночку выходите на пробежку, и ваши лодыжки ноют от усталости, в наушниках пульсирует музыка, вы преодолеваете милю за милей — ради этого. Ради того чтобы сразиться с собой, с собственным телом, именно там, в тот самый решающий момент, и посмотреть, кто победит. И никто, кроме вас, не видит этой битвы. И всем, кроме вас, на нее наплевать. Потому что только вы, лично вы пытаетесь выжить. Вот на что это похоже, когда вы роете могилу, — на ощущение, будто музыка смолкла, но нельзя перестать танцевать. Потому что, если вы перестанете танцевать, вы умрете.

Так что вы продолжаете копать. Продолжаете потому, что альтернатива этому куда хуже, чем рытье проклятой бездонной дыры в твердой спрессованной земле при помощи лопаты, найденной в сарае какого-то старика.

Вы копаете дальше, и перед глазами у вас проплывают цветные пятна: это фосфены, вызванные метаболической стимуляцией зрительных нейронов коры головного мозга низким уровнем кислорода и сахара в крови. В ушах шумит: из-за обезвоживания и перенапряжения упало артериальное давление. Но мысли? Мысли скользят по спокойному озеру сознания, лишь мельком тревожа водную гладь. И уплывают прежде, чем вам удается их уловить. Разум абсолютно чист. Центральная нервная система воспринимает эту перегрузку как ситуацию «бей или беги» и реагирует соответственно, как любят писать в спортивных журналах, «выработкой эндорфинов в ходе физических упражнений», что одновременно тормозит мыслительный процесс и защищает мозг от приступов боли и стресса, вызванных вашим занятием.

Измотать себя — прекрасный способ уравновесить свои эмоции. Бегом на марафонские дистанции или рытьем могил.

Примерно через сорок пять минут я решаю, что глубины в метр восемьдесят для этой могилы мне достичь не удастся. Я не сумею добиться положенных шести футов. Мой рост — сто семьдесят сантиметров. Как же я потом выберусь из нее? Я же в буквальном смысле сама себя закопаю.

По данным аналитической компании YouGov, сто семьдесят сантиметров — это идеальный рост для жительницы Британии. Как выяснилось, британцы хотели бы видеть рядом спутниц именно такого роста. Так что мне повезло. И Марку. Боже, как жаль, что Марка со мной нет.

Ладно, если я не смогу вырыть могилу глубиной в шесть футов, то какую тогда смогу? Какой глубины мне хватит?

Тела чаще всего находят из-за небрежного захоронения. Я не хочу, чтобы это произошло в данном случае. Совсем не хочу. Я стремлюсь к прямо противоположному результату. А небрежные захоронения, как, в принципе, и все небрежное, являются следствием трех пунктов:

Недостатка времени;

Недостатка инициативы;

Недостатка усердия.

Что касается времени: на эту работу у меня есть от трех до шести часов. Три часа — это по моим скромным подсчетам. Шесть часов — до конца светового дня. То есть времени достаточно.

Инициатива, как я считаю, тоже есть: два мозга лучше, чем один. Надеюсь. Нужно лишь все тщательно осуществить, шаг за шагом.

И пункт третий: усердие. Боже, уж его мне хватает! С лихвой. Я никогда в жизни ни над чем так усердно не трудилась.

Девяносто два сантиметра — минимальная глубина, рекомендованная ИРПК (Институтом регулирования погребений и кремации). Я знаю это, потому что изучала вопрос в интернете. Обратилась к «Гуглу», прежде чем взяться за лопату. Видите — инициатива. Усердие. Я сидела на корточках рядом с телом, вдавливая прелые листья в грязь, и искала в «Гугле», как это тело похоронить. Зайдя в браузер с одноразового телефона мертвеца. Если найдут тело… тело не найдут … и сумеют восстановить данные… никто не восстановит данные… то история поисковых запросов станет для кого-то захватывающим чтивом.

Спустя два часа я прекращаю копать. Яма теперь чуть больше трех футов глубиной. У меня нет рулетки, но я помню, что три фута — это примерно высота моего паха. Высота самого высокого прыжка, который мне удалось совершить во время отдыха в конно-спортивном лагере, перед отъездом в университет, двенадцать лет назад. Эту путевку мне подарили на восемнадцатилетие. Странные вещи порой застревают в памяти, верно? И вот, стоя по пояс в могиле, я вспоминаю конно-спортивные состязания. К слову, я получила второе место. И очень этому радовалась.

Ладно, так или иначе, я вырыла яму глубиной примерно в три фута, шириной в два фута и длиной в шесть. Да, на это ушло два часа.

Напоминаю: копать могилу очень тяжело.

Чтобы вам было проще представить: размеры этой ямы, возникшей после двух часов труда, 3 х 2 х 6 футов, а это 36 кубических футов земли, то есть кубический метр земли, то есть 1,5 тонны земли. И это вес легкового хэтчбека, или взрослого кита-белухи, или среднего гиппопотама. Вот что я — в земляном эквиваленте — переместила выше и чуть левее изначального положения. При этом могила вышла глубиной всего в три фута.

Я оглядываю груду земли и медленно выбираюсь наверх; предплечья дрожат, когда я опираюсь на них. Тело лежит напротив меня под порванным брезентом палатки, яркий кобальт которого резко выделяется на фоне коричневой лесной подстилки. Палатку я нашла, ее кто-то бросил, она свисала с ветки, как вуаль, неподалеку от стоянки, и ей составлял компанию брошенный же холодильник. Маленькая дверца морозилки тихо поскрипывала на ветру. Всеми забытая.

Есть что-то очень печальное в выброшенных вещах, правда? Разрушение. Но и своя красота. В некотором смысле я здесь для того, чтобы выбросить тело.

Холодильник простоял тут довольно долго — я знаю это, потому что видела его из окна машины, когда мы проезжали мимо три месяца назад, и до сих пор никто его не забрал. Тогда мы с Марком возвращались в Лондон из Норфолка, отпраздновав нашу годовщину, и вот, несколько месяцев спустя, холодильник все еще стоит здесь. Странно думать о том, что с нами, со мной столько всего произошло, а это место совсем не изменилось. Словно выпало из времени и стало зоной ожидания. Чем-то оно ее напоминает. Возможно, тут и не было никого с тех пор, как хозяин холодильника оставил свои вещи, и только Богу известно, как давно это произошло. Сам холодильник явно родом из семидесятых — ну, знаете, в том угловатом стиле. Квадратно-кубическом. Монолит на фоне сырого английского леса. Устаревший. Он простоял здесь как минимум три месяца, и никто его не забрал даже на свалку. Потому что сюда явно никто не ходит. Кроме нас. Ни муниципальные служащие, ни недовольные местные жители, которые могли бы написать жалобы в муниципалитет, ни собачники, которые рано утром могли бы наткнуться на мои раскопки. Это самое безопасное место из всех, которые мне известны. Поэтому мы здесь. Пройдет много времени, прежде чем земля осядет. Но я думаю, что у нас с холодильником времени будет достаточно.

Я оглядываю его — холмик под скомканной палаткой. Холмик из мышц, кожи, костей, зубов. Из плоти, мертвой уже три с половиной часа.

Я думаю о том, не теплый ли он до сих пор. Мой муж. Не теплый ли он на ощупь? Я вбиваю в поисковую строку этот вопрос. Потому что не хочу, чтобы ответ стал для меня шоком.

Ладно.

Ладно, руки и ноги должны быть уже холодными, но само тело может до сих пор сохранять тепло. Хорошо.

Я делаю глубокий вдох и выдох. Итак, пора…

Я останавливаюсь. Стоп.

Не знаю зачем, но я удаляю историю поиска в телефоне. Это бессмысленно, я знаю, телефон невозможно отследить, а пролежав несколько часов в сырой октябрьской земле, он перестанет работать. Но вдруг не перестанет? Я кладу телефон обратно в карман его плаща и достаю из нагрудного кармана его личный айфон. Он в режиме полета.

Я просматриваю галерею фотографий. Наших с ним фото. Слезы наворачиваются мне на глаза, а потом двумя горячими ручейками стекают по лицу.

Я убираю остатки палатки, открывая то, что под ней пряталось. Вытираю с телефона отпечатки пальцев, возвращаю телефон во все еще теплый нагрудный карман и готовлюсь перетаскивать ношу.

Я вовсе не плохой человек. Или плохой. Может быть, вы сможете решить?

Но я определенно должна все объяснить. А чтобы объяснить, мне придется вернуться назад. На три месяца назад, ко дню нашей годовщины.

2

Пятница, 8 июля

Утро годовщины

Мы проснулись до рассвета. Мы с Марком. Это утро нашего праздника. Годовщина того дня, когда мы с ним познакомились.

Мы остановились в бутик-отеле с пабом на морском берегу в Норфолке. Марк нашел его в приложении к «Файненшнл таймс» под названием «Как потратить деньги». Он оплатил подписку на журнал, но времени ему хватает только на чтение приложений. Впрочем, «ФТ» не соврал, это действительно оказалось «уютное загородное гнездышко вашей мечты». И я рада, что мы выбрали именно этот способ «потратить деньги». Конечно, строго говоря, это пока не мои деньги, но, полагаю, они скоро таковыми станут.

Отель и вправду оказался идеальным уютным гнездышком, со свежими морепродуктами, холодным пивом и кашемировыми пледами. «Челси-у-моря», как назвали его в путеводителях.

Последние три дня мы гуляли до тех пор, пока мышцы не начинали гудеть, а щеки — гореть от английского солнца и ветра. Наши волосы пахли лесом и солью моря. Прогулки, потом секс, душ, еда. Просто рай.

Отель был построен в 1651 году как постоялый двор для работников таможни, останавливавшихся здесь на своем нелегком пути в Лондон, и примерно с тех пор хвастался тем, что знаменитый уроженец Норфолка, победитель Трафальгарского сражения вице-адмирал Горацио Нельсон был его постоянным посетителем. Он останавливался в номере 5, напротив нашего, каждую субботу и читал там депеши все пять лет, пока был отлучен от флота. А я-то всегда думала, что, однажды попав в военно-морской флот, человек в нем остается навсегда. И вот, пожалуйста. Такое случается даже с лучшими из нас. Но, так или иначе, за прошедшие годы и аукционы по продаже скота, и выездные сессии судов, и фестивали имени Джейн Остин со всеми их радостями проводились именно в этом отеле.

Книга на кофейном столике в нашем номере с восторгом сообщала, что предварительные слушания по делу печально известных бернемских убийц проходили в том, что теперь стало приватной столовой на первом этаже. Я засомневалась насчет того, насколько эти убийцы «известные», печально или нет. Ведь я о них определенно ничего не слышала. Поэтому стала читать дальше.

История началась в 1835 году с того, что жену сапожника вдруг стало ужасно тошнить прямо во время семейного обеда, на глазах у ее мужа. Миссис Тейлор, которую стошнило, как оказалось, была отравлена мышьяком. В кладовой кто-то подмешал мышьяк в муку, и его следы позже были обнаружены при вскрытии в тканях желудка умершей. Расследование же показало, что у мистера Тейлора был роман с их соседкой, некой миссис Фэнни Биллинг. И Фэнни Биллинг недавно приобрела в местной аптеке мышьяка на три пенни. Этот мышьяк оказался в мешке с мукой в доме Тейлоров, откуда впоследствии попал в клецки, оборвавшие жизнь миссис Тейлор. Судя по всему, мистер Тейлор в тот вечер от клецек отказался. Возможно, мистер Тейлор придерживался безуглеводной диеты.

Как показал в ходе расследования еще один сосед, некая миссис Кэтрин Фрэри в тот день побывала в доме Тейлоров, и люди слышали, как она потом говорила Фэнни: «Стой на своем, и нам ничего не сделают».

После чего выяснилось, что муж и ребенок Кэтрин так же внезапно умерли за две недели до случившегося.

Тут заподозрили злой умысел. Желудки мужа и ребенка Кэтрин отправили в Норвич, где анализ подтвердил наличие в них мышьяка. Свидетель в доме Тейлоров заявил, что он видел, как Кэтрин навещала больную миссис Тейлор после того, как ту стошнило, и видел также, как она добавляла белый порошок «на кончике ножа из бумажного пакета» в жидкую кашу для больной, чтобы отравить ее во второй раз. И теперь уже смертельно. Неделей ранее две женщины тем же способом отравили невестку Кэтрин.

Кэтрин и Фэнни были повешены в Норвиче за тяжкое убийство своих мужей, а также миссис Тейлор, ребенка Кэтрин и ее же невестки. Согласно «Еженедельному вестнику Найлса», 17 октября 1835 года преступницы «отправились в вечность на глазах огромной толпы (двадцати или тридцати тысяч) зрителей, более половины из которых были женщинами». Отправились в вечность. Какой высокопарный слог!

Странно только, что историю «бернемских убийц» включили в информационный буклет гостиницы, учитывая то, для кого предназначены такие отели выходного дня.

Будильник срабатывает в половине пятого утра, и мы просыпаемся в теплом гнездышке из пуховой перины и простыней египетского хлопка. Молча натягиваем одежду, приготовленную еще с вечера: тонкие хлопчатобумажные футболки, ботинки для прогулок, джинсы, шерстяные свитера, которые пригодятся, пока солнце еще не взошло. Я готовлю нам кофе в маленькой кофе-машине, пока Марк причесывается в ванной. Марк не тщеславен ни по каким стандартам, но, как и большинство мужчин за тридцать, собираясь куда-нибудь, он бóльшую часть времени уделяет своим волосам. Мне нравится эта его черта, маленькая брешь в его идеальности. Мне нравится то, что я могу собраться быстрее. Кофе мы пьем уже полностью одетые, сидя на пуховом одеяле, открыв окна. Он обнимает меня, мы молчим. У нас еще достаточно времени, чтобы запрыгнуть в машину и добраться до пляжа прежде, чем встанет солнце. Рассвет начнется в 5: 05 — так указано на ежедневной информационной карточке, лежащей возле кровати.

В относительной тишине мы добираемся до Холкхэм-бич, дышим и думаем. Мы вместе, но наедине с нашими мыслями и друг с другом. Пытаемся справиться с тяжкой сонливостью, которая пока еще не выветрилась. Во всем этом присутствует дух своеобразного ритуала. Волшебство проникает в нашу жизнь, и мы впитываем его, как суккулент воду. Мы уже проделывали это раньше — одна из «только наших» традиций. Утро нашей годовщины. Когда мы въезжаем на парковку, я думаю, будем ли мы все так же праздновать этот день после того как поженимся — через два месяца. Или тот день станет нашим новым днем годовщины?

Мы вступаем в густую тишину Холкхэм-Холла. Тишину то и дело пронизывают птичьи трели. Олени на прилегающем к парковке поле, застыв, смотрят на нас, когда мы хлопаем дверями. Мы смотрим на них в ответ, завороженные, пока они не начинают снова щипать траву.

Наша машина сегодня оказывается в числе первых на глинистом гравии парковки, чуть позже тут станет куда оживленней — всегда становится, с появлением собак, фургонов для лошадей и всадников, а также целых семейных кланов, стремящихся насладиться последними днями хорошей погоды. Потому что скоро похолодает. Впрочем, так говорят каждый год, разве нет?

А пока что мы никого не встречаем, шагая по гравийным дорожкам в сторону огромного пустынного пляжа Холкхэм, к четырем милям золотисто-белого песка, окруженного сосновыми лесами. Ветер с Северного моря колышет островки диких трав, пронося струйки песка над гребнями высоких дюн. Целые мили нетронутых песчаных наносов, море, и ни души вокруг. Неземной пейзаж в предрассветных сумерках. Совершенно пустынный ландшафт. Он всегда ощущается как начало с нуля. Как Новый год. Марк берет меня за руку, и мы шагаем с ним к берегу. У края воды мы стягиваем ботинки и входим в ледяное Северное море, подвернув джинсы до колен.

Его улыбка. Его глаза. Его горячая рука, крепко сжимающая мою. И острое прикосновение ледяной воды к ногам, посылающее вверх обжигающее тепло. Обжигающий холод. Мы идеально подгадали со временем. Небо начинает светлеть. Мы смеемся. Марк отсчитывает секунды до 5: 05, глядя на часы, и мы терпеливо смотрим на горизонт над водой.

Небо светлеет до сумерек, а затем солнце выныривает из серебристой воды. Желтый свет разливается по горизонту, плавно перетекая в персиковые и розовые оттенки на низких облаках, а за ними все небо расцветает синевой. Лазурной синевой. Ха! Это невероятно красиво. Так красиво, что у меня кружится голова.

Когда мы больше не можем выносить холод, я бреду обратно на берег, наклоняюсь на мелководье, чтобы смыть песок с ног, прежде чем снова надеть ботинки. Мое обручальное кольцо ловит все великолепие солнца, преломляющееся в кристально чистой воде. Дымка раннего утра уже рассеялась, воздух влажный, соленый и чистый. Все такое яркое. Такое ясное. Самый лучший день года. Всегда. И столько надежды, каждый год.

Марк попросил моей руки в прошлом октябре, после своего тридцать первого дня рождения. И хотя мы были вместе уже несколько лет, для меня это все равно стало сюрпризом. Иногда я думаю, не упускаю ли я в жизни больше, чем другие люди. Возможно, я недостаточно внимательна или просто не очень хорошо умею видеть, к чему все идет. Поэтому события часто застают меня врасплох. Всегда удивляюсь, когда слышу от Марка, что тот-то и тот-то не любит то-то и то-то, или что я кому-то нравлюсь либо вызываю какую-то сильную реакцию. Я никогда подобного не замечаю. И это, наверное, к лучшему. То, чего ты не знаешь, не может тебе навредить.

А Марк все замечает. Он очень хорош в общении с людьми. Люди начинают сиять, когда он приближается к ним. Они его любят. И почти всегда, в тех редких случаях, когда мы с Марком делаем что-то не вместе, меня спрашивают изумленным и разочарованным тоном: «А разве Марка не будет?» Я не обижаюсь, потому что сама чувствую то же самое. Марк любую ситуацию меняет к лучшему. И он слушает вас, правда слушает. Поддерживает зрительный контакт. Не агрессивно, а так, что это подбадривает людей; его взгляд говорит: «Я здесь, и мне здесь нравится». Люди ему интересны. Марк не отводит взгляда, он находится рядом с вами.

Мы сидим высоко на дюне, оглядывая раскинувшееся перед нами пространство неба и моря. Здесь, наверху, ветер сильнее. Ветер воет у нас в ушах. Я радуюсь тому, что мы надели теплые свитера. Грубая ирландская шерсть пахнет зверем так же сильно, как и греет. Тема разговора перемещается к будущему. К нашим планам. Мы всегда в этот день строим планы. Принимаем решения, и, как мне кажется, подводим итоги половины года. Мне всегда нравилось планировать наперед, еще с детства. Я люблю это занятие. Обожаю подводить итоги. Марк до нашего с ним знакомства никогда этим не занимался, но мгновенно включился — ему подходит сама прогрессивно-футуристическая природа этого занятия.

Мои планы на полугодие ничем особенным не отличаются. Рутина: больше читать, меньше смотреть телевизор, эффективнее работать, проводить больше времени с любимыми, грамотнее питаться, меньше пить, быть счастливой. А потом Марк говорит, что хочет больше сосредоточиться на работе.

Марк занят в банковской сфере. Да, знаю, знаю, фу и гадость. Но я могу сказать лишь одно: он не мерзавец. В этом вам придется мне поверить. Он не из тех типов, которые «Итон — клуб любителей выпить — выпускник команды игроков в поло». Он хороший йоркширский парень. Ну да, его отец, конечно же, не был шахтером. Мистер Робертс, теперь уже вышедший на пенсию, был консультантом пенсионного фонда «Прюденшиал» в Ист-Райдинге.

В Сити Марк продвигался быстро, сдал положенные экзамены, стал трейдером, специализировался на золоте, его переманили, его повысили, а затем случилось то, что случилось. Финансовый крах.

У финансовой индустрии отвалилось дно. Все, кто это понимал, были в ужасе с самого первого дня. Они видели, как все это раскручивается и к чему ведет. В принципе, Марку ничто не грозило. Его работа была безопасна — по крайней мере, безопаснее, чем раньше, потому что он специализировался именно на том, в чем нуждались все после кризиса, — на суверенных долгах. Однако премии всем состригли. Что тоже было не страшно, мы не перешли на хлеб и воду, пугало только то, сколько друзей Марка потеряли работу. Что еще меня тогда пугало, так это вид взрослых людей в слезах: у них были дети в частных школах, ипотечные кредиты, которые они больше не могли себе позволить. Их жены не работали с первой беременности. Ни у кого не было запасного плана. В тот год люди приходили к нам на обед и плакали. И уходили из нашего дома, извиняясь, смело улыбаясь, обещая снова увидеться с нами, как только вернутся в родные города и поставят свою жизнь на прежние рельсы. От большинства из них мы больше не получали ни весточки. Только слышали, что кто-то вернулся в Беркшир, чтобы жить вместе с родителями, кто-то уехал работать в Австралию, кто-то развелся.

Марк сменил банк; в старом уволили всех его коллег, и в итоге ему пришлось работать за пятерых сотрудников, в связи с чем он решил попробовать себя в другом месте.

Этот новый банк мне не нравился. Он был каким-то странным. Работавшие там мужчины умудрялись выглядеть одновременно толстыми и жилистыми. Но они были не в форме и курили. Против курения я ничего особенно не имела, вот только теперь в нем чувствовался дух нервного отчаяния. И это меня тревожило. Пахло желчью и разбитыми мечтами. Коллеги Марка иногда выбирались с нами выпить и с презрительными усмешками поливали грязью своих жен и детей, не смущаясь моего присутствия. Словно, если бы не эти женщины, они сейчас отдыхали бы где-нибудь на пляже.

Марк не такой, как они. Он следит за собой. Он бегает, плавает, играет в теннис, ведет здоровый образ жизни, вот только теперь он еще и одиннадцать часов в день сидит в одной комнате с этими людьми. Я знаю, что он сильная личность, но я вижу, как это его изматывает. И теперь, в наш самый главный день, в нашу годовщину, он заявляет мне, что хочет больше сосредоточиться на работе.

А это значит, что я буду меньше с ним видеться. Он и так работает слишком много. Каждый день встает в шесть, в половине седьмого выходит из дому, обедает на работе и добирается домой, ко мне, в половине седьмого вечера, совершенно истощенный. Мы ужинаем и разговариваем, иногда смотрим фильм, а потом он выключается в десять вечера, чтобы наутро начать все сначала.

— Вот это я и хочу изменить, — говорит он. — Я проработал там целый год. Когда я переходил на это место, мне обещали, что должность временная, пока мы не реструктуризируем наш отдел. Но они не позволяют мне этого сделать. И явно не дадут реструктуризировать его и потом. Так что я вообще не занимаюсь тем, ради чего меня наняли. — Он вздыхает. Проводит рукой по лицу. — Я, в общем-то, не против. Но мне придется серьезно поговорить с Лоуренсом. Пусть или повысит мою годовую премию, или сменит команду, потому что некоторые из этих клоунов вообще не соображают, что делают. — Он замолкает, потом смотрит на меня. — Я серьезно, Эрин. Я не собирался тебе этого говорить, но после той сделки, которая состоялась в понедельник, Гектор звонил мне в слезах.

— Почему он плакал? — с удивлением спрашиваю я.

Гектор уже много лет работает с Марком плечом к плечу. Когда Марк ушел в другой банк, когда все начало рушиться, он обещал Гектору, что найдет ему должность, если тот решит уйти. И сдержал свое слово. Марк поставил условие, меняя место работы: или он переходит в новый банк вместе с Гектором, или не переходит вообще.

— Ты знаешь, что мы недавно ждали цифры, нужные для подписания сделки? — Он испытующе смотрит на меня.

— Да, ты разговаривал об этом на парковке, — говорю я, кивая, чтобы он продолжил.

Он вчера выскользнул из паба во время обеда и целый час расхаживал с телефоном по гравию парковки, пока его еда остывала. А я читала книгу. Я сама веду свое дело, мне хорошо знаком этот «телефонный шаг».

— Ага, и он сказал мне, что получил цифры. Парни из отдела торговых операций не хотели работать на праздники, чем серьезно осложняли ему задачу. Зато они назначили совещание после праздников, чтобы обсудить часы переработки и свою добросовестность. Просто смешно. В общем, Гектор поговорил с Нью-Йорком, попытался выяснить, какого черта никого нет на месте и почему цифры запаздывают. Они там все с ума сошли. Эндрю… Ты помнишь Эндрю из Нью-Йорка? Я рассказывал тебе…

— Тот парень, чьи вопли я слышала из твоего телефона на свадьбе Брианны? — перебиваю я.

Он фыркает и улыбается.

— Ага, Эндрю. Он очень нервный. Ну, в общем, Эндрю орет на Гектора по телефону, Гектор пугается, быстро вставляет цифры и тут же отправляет документы. И ложится спать. А когда просыпается, его ждет пара сотен пропущенных звонков и писем. Как выяснилось, кто-то опечатался и добавил лишний ноль к цифрам. Гер и другие ребята из отдела наверняка специально подстроили это, чтобы замедлить сделку. Они думали, что Гектор просмотрит файлы перед отсылкой и даст им неделю на исправления, они как раз к тому времени вернутся в офис. Но Гектор не проверил. Он просто все подписал и отправил. А теперь договор вступил в законную силу.

— Господи, Марк! А нельзя просто сказать, что это ошибка?

— Нельзя, дорогая. Вот поэтому Гектор позвонил мне и попытался объяснить: он не ожидал, что цифры окажутся неправильными, обычно он всегда все проверяет… но Эндрю велел срочно отправлять, и… И, Эрин, он начал плакать. А я… А я чувствую себя так, словно окружен абсолютными… — Марк замолкает и печально качает головой. — Так что я собираюсь забросить несколько удочек по поводу других мест. И буду на сто процентов доволен, даже если на новом месте премия и зарплата окажутся меньше: рынок все равно не вернет себе прежние позиции. Кого мы обманываем? Мне больше не нужен такой стресс. Я снова хочу иметь время на жизнь. Я хочу тебя, я хочу, чтобы у нас были дети, чтобы мы проводили вместе вечера.

Мне нравится, как это звучит. Очень нравится. Я обнимаю его. Утыкаюсь лбом в его плечо.

— Я тоже этого хочу.

— Хорошо. — Он тихонько целует меня в волосы. — Я найду хорошее место, подам заявление после того, как уляжется шумиха с Гектором, возьму оплачиваемый отпуск на время свадьбы и медового месяца. Приступлю, надеюсь, где-то в ноябре. К самому Рождеству.

Он уже брал раньше «оплачиваемый отпуск» — все, кто работает в финансовом секторе, берут вынужденный отпуск при смене работы, перед выходом на новую должность. Наверное, их отправляют в этот обязательный отпуск для того, чтобы помешать торговле инсайдерской информацией, по факту же они получают два оплачиваемых месяца свободы. План выглядит весьма неплохо. Марку повезло. Но и я наверняка смогу взять несколько недель отпуска. Мы можем превратить это время в чудесный медовый месяц. Я работаю над своим первым полнометражным документальным фильмом, но первую часть съемок я закончу до свадьбы, а потом у меня будет перерыв в три-четыре недели, прежде чем я возьмусь за вторую часть. И эти три или четыре недели определенно могут пойти нам на пользу.

В груди у меня растекается тепло. Это отлично. И нам обоим так будет лучше.

— Куда поедем? — спрашивает он.

— В свадебное путешествие?

Мы впервые заговорили об этом. До свадьбы осталось всего два месяца. Мы разобрались со всеми прочими деталями, но этот вопрос оставили на потом. Нетронутым, как неоткрытый подарок. Но, кажется, сейчас вполне подходящее время для того, чтобы обсудить эту тему. И меня восхищает представившаяся возможность — заполучить его только для себя на несколько недель.

— Давай устроим что-то безумное. Может быть, у нас в последний раз есть на это время или деньги, — выпаливаю я на одном дыхании.

— Да! — кричит он с такой же энергией.

— Две недели… нет, три недели? — предлагаю я. И, щурясь, продумываю график предстоящих съемок и интервью. Три недели — вполне реальный срок.

— Вот это дело. Карибы? Мальдивы? Бора-Бора? — спрашивает он.

— Бора-Бора… Звучит идеально. Я понятия не имею, где это, но звучит шикарно. Так что — к черту! Первым классом? Можем мы себе позволить первый класс?

Он улыбается мне.

— Мы можем позволить себе первый класс. Я забронирую билеты.

— Отлично! — Я никогда раньше не летала первым классом.

А потом я говорю то, о чем, возможно, буду отчаянно жалеть:

— Можем вместе поплавать с аквалангом, когда окажемся там. Я снова попробую, чтобы мы вместе нырнули.

Я говорю это, потому что мне кажется: именно так я могу показать Марку, как сильно его люблю. Как кошка с дохлой мышью в зубах. Хочет он того или нет, но я роняю эту мышь у его ног.

— Серьезно? — Он смотрит на меня с тревогой, хмурясь от солнца, а ветер треплет его темные волосы. Такого он не ожидал.

Марк — квалифицированный дайвер. Он пытался уговорить меня на погружение во время каждой совместной поездки, но я всегда боялась. Однажды я получила плохой опыт при погружении, до того, как мы познакомились. Я запаниковала. Ничего серьезного, но теперь одна мысль о погружении пугает меня до чертиков. Мне не нравится ощущать себя в ловушке. Мысль о давлении и медленных подъемах наводит на меня ужас. Но ради него я хочу это сделать. Новая жизнь, новые испытания.

Я улыбаюсь.

— Да, определенно. Я справлюсь. Что в этом сложного? Даже дети ныряют. Все будет в порядке.

Он смотрит на меня.

— Эрин Локе, я тебя чертовски люблю, — говорит он. Вот так вот.

— И я тебя, Марк Робертс, тоже дьявольски люблю.

Он наклоняется вперед, заставляя меня поднять лицо, и целует меня.

— Ты настоящая? — спрашивает он, глядя мне в глаза.

Мы уже играли в эту игру раньше, вот только на самом деле это вовсе не игра. Или игра? Игра разума, возможно.

На самом деле он спрашивает: «Это по-настоящему?» Ведь все так хорошо, что обязательно должен быть какой-то подвох, ошибка. Я, наверное, лгу. А я лгу?

Я задумываюсь на секунду. Позволяю мышцам лица расслабиться, пока он изучает меня. Позволяю зрачкам сузиться, как вселенная, и спокойно отвечаю:

— Нет.

Нет, я не настоящая. Это страшно. И я делала это всего несколько раз. Делала лицо совершенно пустым. Заставляла себя исчезнуть. Словно сбрасывала настройки телефона к заводским.

— Нет, я не настоящая, — произношу я с пустым и открытым лицом. Все должно выглядеть так, словно я говорю это всерьез.

Эффект лучше, когда все кажется реальным.

Его глаза вспыхивают, взгляд пытливо изучает мое лицо в поисках подсказки, трещинки, за которую могло бы зацепиться понимание. Но там ничего нет. Я исчезла.

Я знаю, что он волнуется. Что в глубине душе его грызет мысль о том, что однажды я могу исчезнуть. Уйти. Что все это было не всерьез.

Однажды утром он проснется, и все в доме будет прежним, только меня там не окажется. Мне знаком этот страх, я вижу его проблески на лице Марка в те моменты, когда мы выбираемся куда-то с друзьями или оказываемся в разных углах заполненной людьми комнаты. Я ловлю этот взгляд и понимаю, что он настоящий. Я понимаю это по его лицу. И мне этого достаточно.

Я позволяю улыбке стать видимой, и он вспыхивает радостью. Он смеется. Покраснев от эмоций, я тоже смеюсь, и тогда он берет мое лицо в ладони, прижимаясь губами к моим губам. Словно я выиграла гонку. Словно я вернулась с войны. Я молодец. Боже, я люблю тебя, Марк. Он затаскивает меня в камыши у солончакового болота, и мы трахаемся — отчаянно, вцепляясь друг другу во влажную кожу и комкая шерсть свитеров. Когда он кончает, я шепчу ему в ухо:

— Я настоящая.

3

Понедельник, 11 июля

Телефонный звонок

В прошлом году я наконец получила финансирование для своего первого сольного проекта от благотворительного фонда помощи заключенным. И теперь, после долгих лет исследований и планирования, все детали начинают складываться в картину, мою собственную полнометражную документальную картину. Я сумела закончить все подготовительные этапы, берясь попутно за фрилансерские проекты, и через девять дней мне предстоит начать съемку личных интервью. Я вложила в этот проект слишком много личного и отчаянно надеюсь, что все детали сложатся, как надо. Планирование может довести лишь до определенного этапа, после чего остается только ждать и смотреть, что выйдет. Это важный год. Для меня. Для нас. Фильм, свадьба — все, казалось, совпало. Но я искренне считала, что нахожусь в той волшебной точке своей жизни, когда все планы, которые я начала воплощать в двадцать лет, наконец финишируют одновременно, словно я каким-то образом намеренно все организовала, хоть я и не помню никаких осознанных попыток это сделать. Наверное, просто так устроена жизнь — сначала ничего, а потом все сразу.

Идея фильма вообще-то очень проста, она пришла ко мне однажды вечером, когда я рассказывала Марку о том, каково это — учиться в школе-интернате. Ночью, после того как выключали свет, мы, девочки, часами разговаривали в темноте о том, что будем делать, когда вернемся домой. Что мы будем есть, когда сами сможем выбирать еду. Мы без конца фантазировали об этих обедах. Мы были одержимы йоркширскими пудингами с подливкой и коктейльными сосисками на палочках. Мы представляли, что наденем, когда наконец-то сами сможем выбирать одежду, и куда пойдем, что будем делать, когда окажемся на свободе. А потом Марк сказал, что по описанию это очень похоже на тюрьму. Мы мечтали о доме точно так же, как о нем мечтают некоторые заключенные.

Вот так и появилась идея документального фильма. Очень простая. Фильм покажет судьбу трех заключенных во время и после тюремного срока, в формате интервью и съемок скрытой камерой: две женщины и один мужчина будут делиться своими надеждами и мечтами о свободе до и после освобождения. Сегодня мне предстоит последний ознакомительный телефонный разговор с заключенным, затем я буду проводить личные интервью с каждым из трех участников — в тюрьме, до их выхода на свободу. До сих пор я уже несколько раз разговаривала с каждой из обеих кандидаток, а вот получить доступ к мужчине-заключенному оказалось куда сложнее. Сегодня наконец состоится этот дорого обошедшийся телефонный звонок. Я жду звонка от Эдди Бишопа. Того самого Эдди Бишопа, одного из последних оставшихся в живых гангстеров лондонского Ист-Энда. Стопроцентно аутентичного гангстера, с «изрублю топором на куски», ночными клубами-казино и рифмованным сленгом кокни. Изначально он был членом банды Ричардсонов, а позднее стал лидером самой большой криминальной банды Лондона, действовавшей на южном берегу реки.

Я смотрю на домашний телефон. Он не звонит. А должен бы. На часах 1: 12, и я жду звонка из тюрьмы Пентонвилль уже двенадцать — нет, уже тринадцать — минут. Звонки других моих героев, Алексы и Холли, раздавались минута в минуту. Я размышляю, в чем может быть проблема, и молюсь, чтобы Эдди не слился, не передумал. Я молюсь, чтобы не передумало руководство тюрьмы.

Получить одобрение тюремного совета крайне сложно, поэтому части фильма с личными интервью мне придется снимать самостоятельно. Только я и жестко установленная неподвижная камера. На этой стадии кадры будут выглядеть грубовато, но это соответствует сюжету, так что я довольна. Во время съемок второй части, когда мои кандидаты выйдут из тюрьмы, ко мне присоединятся Фил и Дункан.

Фил — это оператор, которого я хорошо знаю и которому полностью доверяю: у него острый глаз, и у нас с ним одинаковый взгляд на эстетику, что, как я понимаю, звучит претенциозно, но, гарантирую, это очень важно. А с Дунканом мы уже работали несколько раз. Он веселый, но, что гораздо важнее, как специалист он уровнем куда выше, чем я могу себе позволить. Для Фила и Дункана этот фильм станет серьезным ударом на финансовом фронте, финансирование у нас не плохое, но и не хорошее. К счастью, концепция им нравится не меньше, чем мне, и они верят в этот проект.

Я просматриваю пластиковые папки с так тяжело мне доставшимися разрешениями от министерства юстиции и королевской пенитенциарной службы. Больше всего я хочу, чтобы мой документальный фильм сумел преодолеть привычные представления о заключенных, показав этих трех человек с личной стороны, в отрыве от их приговоров. И Холли, и Эдди получили от четырех до семи лет за преступления средней тяжести. Алекса была приговорена к пожизненному заключению с правом на досрочное освобождение, то есть через четырнадцать лет. Но говорят ли эти приговоры хоть что-нибудь о том, что они за люди? Говорят ли о том, кто из них более опасен? Кто из них лучше как человек? Кому можно доверять? Посмотрим.

Я забираю телефон, за которым тянется шнур, к дивану, и сажусь там, в островке падающего из окна света. Пробившееся сквозь листву солнце Северного Лондона тут же согревает мне плечи и тыльную сторону шеи. Каким-то образом британское лето умудрилось задержаться. Обычно нам достается лишь несколько по-настоящему летних дней, но солнце все еще припекает. Три последних недели были солнечными. Говорят, что долго это не продлится, но пока что у нас лето. Марк на работе, и в доме тихо. Только приглушенный шум грузовиков и жужжание скутеров доносятся до меня с далекой Сток Ньюингтон Хай-стрит.

Я выглядываю в георгианские подъемные окна, выходящие на сад за домом. Кошка шагает по стене ограды — черная, с белыми лапами.

Чтобы добиться своего, мне пришлось просить об услугах всех, кого я знала. Фред Дейви, режиссер, давший мне самую первую работу, написал рекомендательное письмо в министерство юстиции. И я уверена, что две его премии БАФТА и номинация на «Оскар» помогли делу куда больше, чем написанный мной синопсис будущего фильма. Канал Ай-ти-ви уже выразил заинтересованность в покупке фильма после его выпуска, а Четвертый канал хвалил мою работу в другом письме — они уже показывали две мои короткометражки. Моя школа, конечно же, тоже меня поддержала. «Белый куб»[3] дал мне рекомендации, хотя вряд ли они много значили для министерства юстиции. Меня рекомендовали и другие компании, с которыми я работала как фрилансер, и «Креативная Англия»[4] тоже, что очень помогло мне в поисках финансирования и поддержки до текущего этапа.

А еще, конечно, у меня был Эдди Бишоп. Огромная удача, настоящая мечта того, кто снимает документальные фильмы. Именно благодаря интервью с ним я получила свое финансирование. Так что сегодняшний звонок крайне важен. Потому что сам Эдди крайне важен.

Вы, возможно, этого не знаете, но Эдди вошел в историю британской криминалистики. В возрасте восемнадцати лет он вступил в банду Ричардсонов, в то время находившуюся на пике своего расцвета — как раз перед крахом в 1966 году. В тот год Англия выиграла чемпионат мира, и в тот же год случилась стычка с бандой Креев.

Эдди был идеальным преступником. Надежный, прямолинейный, он всегда доводил дело до конца. Каким бы оно ни было. Без шума и пыли. Он быстро стал незаменимым для братьев Ричардсонов — настолько, что, когда Ричардсонов наконец арестовали летом 1966 года, Эдди Бишоп умело подхватил их бизнес, пока братья и остальные члены банды сидели за решеткой.

По слухам, Эдди перекроил весь преступный синдикат Южного Лондона и управлял им в течение сорока двух лет, а затем его арестовали за отмывание денег — семь лет назад. Четыре десятилетия Эдди управлял югом Лондона, убивал, пытал и пробивал себе путь через город, а в итоге ему сумели дать всего семь лет и только за отмывание денег.

Дзинь-дзинь.

Телефонный звонок разрушает тишину. Он пронзительный, настойчивый, и я тут же начинаю нервничать.

Дзинь-дзинь. Дзинь-дзинь.

Я говорю себе, что все хорошо. Я ведь уже делала это раньше с другими моими героями. Все нормально. Я судорожно вздыхаю и подношу трубку к лицу.

— Алло?

— Алло, это Эрин Локе? — Голос женский, резкий, ей явно за сорок. Не то, чего я ожидала. И точно не Эдди Бишоп.

— Да, это Эрин Локе.

— Я Диана Форд из тюрьмы Пентонвилль. С вами хочет поговорить мистер Эдди Бишоп. Могу я соединить вас, мисс Локе? — Голос у Дианы Форд скучающий. Ей плевать, кто я и кто он. Для нее это всего лишь один из сотен звонков.

— Э-э, да, благодарю вас, Диана. Спасибо.

И она отключается. Тихий щелчок, звук линии ожидания.

Эдди в жизни не давал никаких интервью. Он никогда и никому ни слова не говорил. Никогда. Я ни секунды не верю, что именно мне удастся взломать эту крепость. Я даже сомневаюсь, что хочу ее взламывать. Эдди был профессиональным преступником дольше, чем я живу на этом свете. Я понятия не имею, зачем он вдруг согласился стать героем моего документального фильма, но он согласился. Как мне показалось, Эдди из тех, кто ничего не делает без причины, и я подозреваю, что довольно скоро он эту причину озвучит.

Я еще раз судорожно вздыхаю. А затем нас соединяют.

— Это Эдди. — Голос у него глубокий и теплый. С богатыми гортанными интонациями, свойственными кокни. Странно наконец слышать его.

— Здравствуйте, мистер Бишоп. Рада, что мы можем пообщаться. Это Эрин Локе. Как вы сегодня поживаете?

Хорошее начало. Очень профессиональное. На другом конце линии раздается шорох, пока он устраивается.

— Здравствуй, милая. Рад, что ты позвонила. Локе, да? Значит, еще не Робертс? И когда же день свадьбы? — говорит он весело, по-дружески.

По его голосу чувствуется, что он улыбается. При других обстоятельствах это было бы замечательно, и я чуть сама не улыбнулась телефону, но тут же что-то заставило меня замереть. Эдди никак не мог узнать ни о моей приближающейся свадьбе, ни о смене фамилии, ни о Марке. Не мог, если только не наводил обо мне справки. А поскольку он сидит в тюрьме, он должен был поручить кому-то наводить эти справки. Что означало процесс куда более серьезный, чем обычный поиск в интернете. Меня нет в социальных сетях. Я избегаю «Фейсбука». Все хорошие документалисты знают, что можно сотворить, имея солидный пласт информации из соцсетей, так что мы держимся от них подальше. И вот, одной простой фразой Эдди Бишоп дал мне понять, что меня для него профессионально изучали. Что он меня изучил. Он здесь главный, и он знает обо мне все. И о Марке. И о нашей жизни.

Я не спешу с ответом. Он проверяет меня. И мне не хочется оступаться в самом начале игры.

— Как я понимаю, мы оба неплохо поработали с информацией, мистер Бишоп. Вы нашли что-нибудь интересное?

В моем прошлом нет ничего компрометирующего, никаких скелетов в шкафу. Я это знаю, но все равно ощущаю себя слишком на виду, ощущаю угрозу. Это его демонстрация силы, словесная черта на песке. Пусть Эдди и провел семь лет за решеткой, но он хочет, чтобы я знала: все ниточки до сих пор у него в руках. Не будь он настолько прямолинеен с самого начала, я уже пришла бы в ужас от этого.

— Весьма обнадеживает, я бы сказал. Прямо успокоило меня, милая. Осторожность ведь никогда не помешает, — говорит он.

Эдди Бишоп счел меня безопасной, но хочет, чтобы я знала: он следит за мной.

Я двигаюсь, встаю, пытаясь распутать телефонный шнур, и перехожу к делу.

— Спасибо, что согласились принять участие в фильме. Я очень ценю ваше согласие и хочу, чтобы вы знали: я собираюсь брать интервью как можно более прямо и непредвзято, насколько мне это удастся. У меня нет намерения снять что-то вроде «Соломенных псов»[5], я просто хочу рассказать вашу историю. Точнее, я хочу, чтобы вы рассказали свою историю. Так, как вы хотите ее рассказать.

Надеюсь, он понимает, что я говорю всерьез. Потому что в прошлом ему наверняка не раз пытались подсунуть кота в мешке.

— Я знаю, милая. Как думаешь, почему я сказал тебе «да»? Ты — редкость в наши дни. Только не подведи меня, хорошо? — Он держит секундную паузу, позволяя мне проникнуться сказанным, а затем стряхивает напряжение, переходя на более легкий тон: — Ладно, так когда все начнется?

Теперь его голос кажется деловитым и вполне довольным.

— Ну, наше личное интервью назначено на 24 сентября, до него еще примерно два с половиной месяца. Затем последует ваше освобождение в первых числах декабря. Так что мы можем определить дату ближе к этому времени, после вашего выхода на свободу. Вы не будете возражать, если мы снимем вас в сам день освобождения? — спрашиваю я.

Теперь я в своей стихии, там, где все мои планы срабатывают сами по себе. Если нам удастся заснять в формате скрытой камеры само освобождение Эдди, это будет конфетка.

Он отвечает голосом теплым, но жестким:

— По правде говоря, милая, мне не очень нравится эта идея. День будет довольно насыщенным, если ты понимаешь, о чем я. Может, через пару дней после, хорошо? Подойдет тебе такое?

Это переговоры. Он готов предлагать мне свои варианты — определенно хороший знак.

— Конечно. Мы все устроим по ходу дела. У вас есть мой номер, так что условимся ближе к дате. Не проблема.

Я смотрю, как кошка за домом пятится по забору, выгнув спину и низко опустив голову.

Эдди прочищает горло.

— Есть ли что-то еще насчет интервью или графиков, о чем вы хотели бы договориться уже сейчас, мистер Бишоп?

Он смеется.

— Нет, думаю, что на сегодня это все, милая, разве что я попрошу называть меня Эдди. Рад был наконец пообщаться, Эрин, после того как столько узнал о тебе.

— Взаимно, Эдди. Рада познакомиться.

— О, и передавай от меня привет Марку, дорогая. Он, похоже, хороший парень.

Эта фраза ничего не значит, но у меня перехватывает дыхание. Он присматривался и к Марку тоже. К моему Марку. Я не знаю, что ответить. Пауза в разговоре все тянется, превращаясь в тишину на линии. Он это чувствует.

— И как вы с ним познакомились? — Он оставляет этот вопрос висеть в воздухе. Черт! Вопросы тут должна задавать я.

— А вот это не твое дело, Эдди, разве нет? — говорю я с вымученной улыбкой в голосе. Слова звучат гладко, уверенно и, как ни странно, с ноткой сексуальности. Совершенно неприемлемо, но каким-то образом идеально уместно.

— Ха! Нет. Совершенно верно, милая. Совсем не мое дело. — Эдди разражается громким хохотом. Я слышу, как этот смех эхом отдается в тюремном коридоре на другом конце линии. — Очень хорошо, милая, очень хорошо.

Вот так. И мы возвращаемся к работе. Похоже, все складывается отлично. Мы находим общий язык. Я и Эдди Бишоп.

Я улыбаюсь телефонной трубке, на этот раз искренне. Улыбаюсь в своей пустой гостиной, в одиночестве, залитая солнечным светом.

4

Как мы познакомились

Марка я встретила в клубе «У Аннабель», частном заведении в Мэйфейре. Буду откровенной: «У Аннабель» — не того рода место, где каждый из нас стал бы бывать регулярно. Тогда я посетила этот клуб в первый и последний раз. Нет, причина не в каких-то ужасах, я хорошо провела там время — боже, я даже встретила там любовь своей жизни, — но и он, и я изначально оказались там совершенно случайно. Если вы никогда не слышали о клубе «У Аннабель», то я уточню: это странный клуб. Он расположен под ничем не примечательной лестницей на Беркли-сквер, и за пятьдесят лет его существования по ступеням клуба кто только не ходил, от президента Никсона до Леди Гаги. Клуб был основан в 1960-х годах Марком Берли[6] с подачи его близкого друга лорда Аспинолла и изначально представлял собой казино того типа, которое посещал бы Джеймс Бонд в исполнении Шона Коннери, а не того, где вас обманывают игральные автоматы. Бирли имел связи с королевской семьей, политиками и преступным миром, так что, как вы поняли, собирал у себя весьма сексуальную публику. Он создал тихий маленький клуб для ужинов и знакомств, который истеблишмент обустроил для истеблишмента. В ту ночь я пришла туда не как член клуба, а по приглашению.

С Каро я познакомилась на своей первой работе для Национальной школы кино и телевидения. Я снимала документальную программу о галерее «Белый куб». И была на седьмом небе от счастья, получив такое задание. Мой профессор замолвил за меня словечко перед продюсером и показал мою первую короткометражку, которая ей понравилась. Я стала помощницей телеоператора, Фреда Дейви, одного из моих кумиров. Этот человек впоследствии помог мне заняться первым сольным проектом в документалистике. К счастью, мы хорошо сработались — я умею сходиться со сложными личностями. Я появлялась рано и все устраивала — приносила кофе и улыбалась. Пыталась быть невидимой и незаменимой, балансируя на тонкой грани флирта и ответственности.

Каро в этой передаче являлась говорящей головой. Она была самой умной или, по крайней мере, самой образованной личностью из всех, которые мне только встречались. Каро стала последним обладателем грамоты «За выдающиеся успехи по истории» в Кембридже, то есть шла по стопам Саймона Шемы[7] и Алена де Ботона[8]. После выпуска, не испытывая ни малейшего недостатка в предложениях работы, она совершенно неожиданно для всех выбрала управление новой галереей, которую спонсировала ее подруга по начальной школе. Пять лет спустя эта галерея, по общему мнению, раскрыла миру новое поколение великих британских художников. По окончании первого дня съемок она пригласила меня выпить, и мы с ней быстро подружились.

С Каро было весело. У нее была привычка то и дело не к месту поминать свое происхождение, и сквозь туман ее аллюзий я улавливала образы надменных любителей перекатывать во рту сигары — невероятно крутых. Она была гламурной и очаровательной, а через несколько недель после знакомства пригласила меня в клуб «У Аннабель».

Марка я впервые увидела, возвращаясь из туалета. В нем я пряталась от одного зануды из хедж-фонда, который отчего-то вбил себе в голову, что если я иногда ему киваю, пусть и все время всматриваюсь в толпу, то, значит, мне с ним интересно.

Из достоверного источника — со слов вошедшей сюда испанки — мне стало известно, что парень из хедж-фонда все еще торчит у входа в женский туалет, со свежим напитком, за которым я его послала, и ждет моего возвращения. Так что я воспользовалась возможностью разобраться с текущими делами по телефону. На это ушло минут десять, а затем я выскользнула оттуда. Парень из хедж-фонда ушел. Наверняка отправился очаровывать другую счастливицу. А я по прямой устремилась обратно к бару, заметив в толпе спину Каро в тускло-золотом платье. Она с кем-то оживленно беседовала. А затем, когда она развернулась вправо, я увидела, с кем именно.

И я в буквальном смысле сбилась с шага. Мое тело решило — прежде чем мозг успел включиться, — что мое присутствие между ними явно будет лишним. Каро была восхитительной, высокой и уверенной в себе амазонкой. Крой ее платья из золотого ламе подчеркивал каждую линию тела. И было видно, что нижнего белья она не носит. Выглядела она как модель на глянцевой рекламе духов в журнале, и ее собеседник сошел с тех же страниц. Он был идеален. Высокий, крепкий, он выглядел мускулистым, но меж тем не казалось, что он не вылезает из спортзала. Возможно, он занимался греблей или играл в теннис. Или рубил деревья. О да, в этом он был бы чертовски хорош. Я помню свое — невероятной силы — желание посмотреть, как он это делает.

Его короткие каштановые волосы были небрежно растрепаны, но прическа все равно оставалась приемлемой для бизнесмена. Он широко улыбнулся словам, которые я не могла расслышать, и Каро рассмеялась. Не знаю почему, но я ускорила шаг. И мне нравится думать, что это мое тело, испытав потребность на клеточном уровне, приняло решение за меня. Так или иначе, я выпрямилась, понятия не имея, что скажу, когда окажусь рядом с ними, и не вполне контролируя собственные действия. Наши глаза встретились, когда нас разделяло еще не менее десяти шагов, и его взгляд буквально захватил меня в плен, принялся скользить по мне именно таким образом, к которому я позже привыкну, чего я буду хотеть до конца своих дней. Он изучал мое лицо, от глаз к губам, в поисках меня.

Я успела переодеться после съемок, выбрав винтажный брючный костюм пыльно-розового цвета и золотисто-розовые сетчатые босоножки. Стиль Фэй Данауэй из «Телесети»[9], исключительно для неожиданных выходов в свет. Он мне чертовски шел. Я знала это, потому что типов вроде того, из хедж-фонда, привлекают отнюдь не личные качества.

И вот Каро повернула ко мне голову, пытаясь понять, куда смотрит шатен, стоящий рядом с ней.

— Привет, милая! Где тебя носило? — Она сияла, откровенно наслаждаясь эффектом, который мы обе производили. Я почувствовала, что отчаянно краснею, но справляюсь с этим.

— Марк, это чудесное создание — моя подруга Эрин. Она мастер своего дела. Снимает документалистику. И она просто гений, — ворковала Каро, подхватывая меня под руку поразительно ревнивым жестом. Приятно было осознавать, что тобой дорожат. — Эрин, это Марк. Он работает в Сити и коллекционирует современное искусство. При этом уверяет, что вовсе не поклонник инсталляций с автоматами Калашникова и человеческими ногтями. Но во всем остальном предрассудков у него нет. Правда?

Он улыбнулся и протянул мне руку.

— Рад познакомиться, Эрин.

Его глаза не отпускали мой взгляд, словно пили меня до дна. Я сжала его ладонь, тщательно соизмеряя силу рукопожатия. И ощутила, как его теплая рука стиснула мои пальцы, все еще холодные после мытья.

Я тоже улыбнулась ему, не только уголками рта, но и глазами, приоткрываясь ему навстречу.

— Взаимно, — сказала я.

Мне хотелось знать, кому он принадлежит и можно ли его заполучить. И как мне заполучить его.

— Кто-нибудь хочет коктейль? — спросила я.

— Вообще-то, милая, я как раз собиралась сбежать к уборным. Попудрить носик. Вернусь через минуту, — пропела Каро и исчезла, оставив нам только шлейф своего насыщенного парфюма. Она отдала этого парня мне. Хотя, наверное, в мире Каро такие красавцы идут по пятачку за пучок.

Марк слегка ослабил галстук большим и указательным пальцами. На нем был темно-синий деловой костюм. Вот черт!

— Выпьем, Марк? — предложила я.

— О боже, нет, позволь мне тебя угостить.

Он заказал шампанское — кивком головы и взмахом руки, после чего жестом пригласил меня в уютный уголок, и мы сели там за низкий столик. Оказалось, что он буквально только что познакомился с Каро и что он здесь один. Точнее, пришел с другом по имени Ричард.

— Который разговаривает с той милой леди вон там. — Марк указал на женщину, которая явно была из эскорт-службы: латексные сапоги до колен и усталый оценивающий взгляд. Ричарду, похоже, не мешала ее слабая заинтересованность в разговоре, он болтал за двоих.

— Ого! Ну ладно. Интересно. — Такого я не ожидала. Действительно «ого».

Марк улыбнулся и кивнул, а мне не удалось сдержаться, и я фыркнула от смеха. Он тоже рассмеялся.

— Мы с Ричардом близкие друзья, — подчеркнул он с нарочитой торжественностью. — Он прилетел на сутки из швейцарского банка. А я, по сути дела, его куратор. Или нянька? Кто знает. Но я обязан идти с ним туда, куда ему захочется. То есть, как выяснилось… сюда. А какую документалистику ты снимаешь?

— На данный момент — почти никакой. Но я, по правде говоря, только начала. Я сняла короткометражку о норвежских рыбаках. Своего рода привет Мелвиллу: «Местный герой»[10] и «Старик и море» в одном флаконе, понимаешь?

Я проверила, не стало ли ему скучно. Он улыбнулся и кивком попросил продолжить. Мы говорили с ним два часа напролет, выпили две бутылки «Крюга» на двоих, которые, как я поняла, оплачивать собирался он, а этот счет был примерно равен месячной плате за мою квартиру. Разговор и шампанское текли легко. Когда он улыбался, у меня непроизвольно напрягались мышцы на бедрах.

Но волшебство было разрушено, когда друг Марка поймал его взгляд, стоя в другом конце комнаты, и жестом показал, что они с подружкой уходят. Видимо, пришли к какому-то соглашению, давшемуся им нелегко.

— На этой волшебной ноте, боюсь, я вынужден попрощаться. — Марк неохотно поднялся.

— Тебе придется ждать его возвращения? — поинтересовалась я. Я не хотела просить у него номер телефона, я хотела, чтобы он попросил мой.

— Господи, нет, это было бы… Нет, слава богу. Я посажу их в такси, и на этом моя работа закончится. А ты?

— Квартира Каро тут буквально за углом. Я, наверное, сегодня переночую у нее на диване.

Я уже поступала так раньше и не могла не признать, что ее диван куда удобнее моей кровати.

— Ты же в северной части города живешь, да? Обычно?

Теперь он тоже тянул время. Поверх его плеча я видела Ричарда, который с пассивно-агрессивным видом топтался у лестницы. Его спутница уже наверняка поднялась на улицу, и к ней приставали прохожие.

— Ага, да, в северной. Финсбурри-парк. — Я не очень понимала, куда ведет нас этот разговор. Мы в нем словно барахтались.

Но вот Марк резко кивнул головой, приняв решение.

— Отлично. Ладно, если вкратце: сестра подарила мне на Рождество кинопроектор, и я им, честно говоря, наслаждаюсь. Устроил экран на пустой стене своей квартиры. Штука получилась просто эпичная. Не хочешь сама убедиться? У меня есть документальные фильмы. Это надолго, но я собирался посмотреть четырехчасовой фильм о Николае Чаушеску.

Я взглянула на него. Он шутит? Чаушеску? Решиться сложно. Это было самое удивительное и странное приглашение из всех, которые я получала. Я все никак не отвечала, но он продолжал говорить, тянул время.

— Бывший диктатор Румынии. Пел «Интернационал» на собственной казни. Слишком мрачно? Возможно. Но как тебе вариант? Довольно крутой фильм. У него был даже собственный автобус — «чаушескобус».

Он сделал паузу. Он был идеален.

— Потрясающе. Просто потрясающе. Я и правда с удовольствием посмотрю этот фильм. Так что я в деле.

Я вынула из своего клатча свежеотпечатанную визитку и протянула ее Марку. Делала я это всего в третий раз с тех пор, как забрала визитки из типографии после выпускного в прошлом месяце. Но жест казался отработанным. Одну визитку получил Дейви, вторую — Каро, а теперь третья отправилась к Марку Робертсу.

— Я свободна на следующей неделе. Давай посмотрим это четырехчасовое кино про Чаушеску.

С этими словами я растворилась в самом сердце клуба.

И мне потребовался весь мой самоконтроль, для того чтобы не оглянуться через плечо, пока я не завернула за угол.

5

Среда, 20 июля

Первое интервью

Марк звонит мне с работы в 7: 23 утра. Что-то не так. В его голосе чувствуется паника. Он ее сдерживает, но я все равно ее улавливаю.

И напрягаюсь, сидя на стуле. Я никогда раньше не слышала даже намека на подобный тон в его голосе. Меня пробирает дрожь, хотя в комнате довольно тепло.

— Эрин, слушай, я в туалете. Они забрали мой «блэкберри», и мне приказано прямо сейчас покинуть здание. У выхода из туалета меня ждут два охранника, которые выведут меня на улицу. — Он слегка задыхается, но все еще держит себя в руках.

— Что происходит? — спрашиваю я, а в голове мелькают образы террористических атак и дрожащих кадров, снятых телефоном.

Однако тут что-то другое. Я знаю, что дело не в этом. Основа происходящего мне уже известна — такое случалось не раз.

— Лоуренс вызвал меня в свой кабинет в семь часов. Он сказал, что, по слухам, я подыскиваю себе другое место и он считает, что для всех вовлеченных сторон будет лучше, если я уйду с сегодняшнего дня. Он с радостью предоставит мне рекомендации, но мой стол уже освободили, и я должен отдать свой служебный телефон перед тем, как выйти из здания. — На линии на миг повисает тишина. — Он не упомянул, кто ему донес.

Снова тишина.

— Но все нормально, Эрин. Я в порядке. Ты же знаешь, после того как нас увольняют, нас тут же отправляют на встречу с эйчарами. Выводят из одной комнаты и заводят в другую, где тебя ждет инспектор по кадрам. Прикрывают свои чертовы задницы. Бога ради, полная же чушь! Инспектор спрашивает, «был ли я здесь всем доволен», потом я должен сказать: «Да, это было замечательно, и в итоге все сложилось к лучшему. Лоуренс оказал мне услугу. Открыл мне путь к следующей ступени, тра-та-та». — Марка несло. И он чувствовал мою тревогу даже по телефону. — Но все нормально, Эрин. Все будет хорошо. Я обещаю. Слушай, я должен сейчас идти с этими ребятами, но я буду дома через час или около того.

А вот я не дома.

Я на данный момент в тюрьме Холлоуэй, и вот-вот начнется мое первое интервью. Он же не мог об этом забыть, правда? Я в тюремной комнате для посещений. Черт! Марк, пожалуйста, пусть я тебе там не понадоблюсь. Пожалуйста, пусть у тебя все будет в порядке.

Но если я нужна ему, я поеду к нему.

Вот ведь черт! Эти постоянно разрывающие нас силы притяжения: твоя собственная жизнь и необходимость «быть там». Либо жизнь, либо отношения. Не важно, сколько сил ты вкладываешь, получить то и другое одновременно нельзя.

— Мне стоит приехать домой? — спрашиваю я.

Тишина.

— Нет, нет, все нормально, — говорит он наконец. — Мне нужно позвонить в сто тысяч мест и что-то с этим решить. Нужно найти новое место раньше, чем поднимется шум. Рэйфи и Эндрю должны были связаться со мной еще вчера…

Я слышу, как на том конце линии стучат в дверь.

— Черт возьми. Секунду, парни! Господи, отлить уже нельзя! — кричит он. — Милая, я должен идти. Время вышло. Позвони мне после интервью. Люблю тебя.

— И я тебя люблю. — Я имитирую звук поцелуя, но он уже бросил трубку.

Тишина. И я снова возвращаюсь к тихой комнате для тюремных свиданий. Охранник бросает на меня взгляд и хмурится, его темные глаза смотрят тепло, но строго.

— Не хотел говорить вам, но здесь нельзя пользоваться телефоном, — бормочет охранник, которому явно стыдно играть роль дежурного по коридору. Но это его работа, и он старается изо всех сил.

Я переключаю телефон в режим полета и кладу на стол перед собой. Снова воцаряется тишина.

Я смотрю на пустой стул, стоящий по другую сторону стола. Стул для интервьюируемого.

И на краткий миг ощущаю дрожь свободы. Я сейчас не в том туалете, вместе с Марком. Передо мной все еще открыт целый мир. Это не моя проблема.

За этой мыслью немедленно следует чувство вины. Что за ужасный эгоизм! Конечно же, это моя проблема. Это наша проблема. Мы же поженимся через несколько месяцев. Но я никак не могу по-настоящему это прочувствовать. Мне не кажется, что проблемы Марка как-то меня касаются. И что это значит? У меня нет ощущения, будто произошло нечто ужасное. Я весела, я на свободе.

«С ним все будет в порядке», — заверяю я себя. Может, поэтому я ничего и не чувствую. Потому что уже завтра снова все наладится. А сегодня я вернусь домой пораньше. Приготовлю ему обед. Открою бутылку вина. И все будет хорошо.

Внезапно раздавшийся резкий сигнал автоматических дверей рывком возвращает меня в настоящее. За ним следуют негромкие щелчки выдвигающихся засовов. Я поправляю свой блокнот. Заново перекладываю ручки. Охранник ловит мой взгляд.

— Если в какой-то момент почувствуете себя некомфортно, просто кивните, и мы прекратим, — говорит он. — Я останусь в комнате, вас наверняка об этом предупреждали.

— Да. Спасибо, Амал. — Я сверкаю своей самой профессиональной улыбкой и включаю на запись камеру, линза которой нацелена на дверь.

Амал нажимает на кнопку открытия дверей. Сигнал вновь оглушает меня. Ну все, поехали. Интервью первое.

В поле зрения, за забранным сеткой окном внутренних дверей, появляется невысокая светловолосая девушка. Она смотрит на меня, буквально сверлит меня взглядом, а затем отворачивается.

Я встаю прежде, чем сознательный импульс достигает той области моего мозга, которая отвечает за принятие решений. И опять в комнате звенит сигнал открытия дверей. Затем щелкают магнитные замки.

Она входит в комнату — первая из трех заключенных, у которых мне предстоит брать интервью. Холли Байфорд двадцать три года, ее рост — сто шестьдесят сантиметров, и она болезненно худа. Длинные волосы небрежно собраны на макушке, синий тюремный комбинезон мешком висит на ее тощем теле. Очень острые скулы. Она кажется совсем ребенком. Говорят, что свой возраст осознаешь, только когда все вокруг начинают казаться слишком юными. Мне всего тридцать. Холли Байфорд кажется мне шестнадцатилетней.

За ее спиной все с тем же сигналом закрывается дверь. Амал прочищает горло. Я рада, что Амал остался здесь. Из тюрьмы звонили вчера: Холли определенно делает успехи, но они пока не вполне готовы оставлять ее без присмотра с посторонними людьми. Холли стоит на месте, почти бессознательно держась в другом конце комнаты. Ее глаза лениво скользят по мебели и стенам камеры. Она мельком оглядывает меня. Особого внимания пока что на меня не обращает. Но затем ее взгляд впивается мне в лицо. Мое тело непроизвольно напрягается, но я беру себя в руки. Взгляд у нее тяжелый. Он ощущается как удар. И весьма уверенный. Он производит куда более впечатляющий эффект, чем ее субтильная фигурка.

— Так значит, ты Эрин? — спрашивает она.

Я киваю.

— Рада встретиться с тобой лично, Холли, — отвечаю я.

Наши телефонные разговоры в течение прошлых трех месяцев были краткими. Говорила в основном я, объясняла детали проекта, а тишина с ее стороны нарушалась лишь отстраненными «ага» и «нет». Но теперь, увидев ее наконец, я вдруг понимаю, что ее молчание, казавшееся по телефону пустым, на самом деле было полным. Просто раньше я не могла увидеть, чем именно оно наполнено.

— Не желаешь ли присесть? — предлагаю я.

— Не особо. — Она остается у двери.

Противостояние.

— Сядь, пожалуйста, Холли, иначе мы вернем тебя в камеру, — выпаливает Амал в тяжелую тишину.

Она медленно вытаскивает стул из-за стола, затем опускается напротив меня, чинно кладет узкие ладони на колени. Смотрит она в окно, расположенное высоко под потолком комнаты для допросов. Я быстро оглядываюсь на Амала. Он подбадривает меня кивком: «Давай».

— Итак, Холли, я начну задавать тебе вопросы, как предупреждала по телефону. Не думай о камере, просто говори со мной, как говорила бы без нее.

Она не удостаивает меня взглядом, ее глаза прикованы к прямоугольнику света под потолком. Я спрашиваю себя, думает ли она о том, что находится снаружи. О небе? О ветре? Мне вдруг представляется Марк — в такси, по дороге домой, с картонной коробкой личных вещей на коленях, застрявший в своей неудаче. О чем он сейчас размышляет, пока его везут по Сити, а ему некуда податься? Теперь и я смотрю на кусочек неба. По ясной синеве проскальзывают две чайки. Я глубоко вдыхаю хлорированный тюремный воздух и снова опускаю взгляд к своим пометкам. Мне нужно оставаться собранной. Марка я задвигаю в сознании подальше и смотрю на Холли, с ее резкими чертами лица.

— Договорились, Холли? Тебе все понятно?

Ее взгляд лениво переползает на меня.

— Что? — спрашивает она, словно я несу какую-то чушь.

Ладно. Мне необходимо вернуть все в нужное русло. План Б. Просто взять и сделать.

— Холли, назови мне, пожалуйста, свое имя, возраст, срок заключения и приговор. — Это инструкция, простая и понятная. Я едва не копирую тон Амала. У нас нет времени на игры.

Она слегка выпрямляется на стуле. Такую динамику, хорошо это или плохо, она понимает.

— Холли Байфорд, двадцать три, пять лет за поджог во время лондонских беспорядков, — быстро и привычно отвечает она.

Она стала одной из тысяч арестованных во время пяти дней беспорядков, случившихся в Лондоне в августе 2011 года. Беспорядки начались с мирного протеста по поводу незаконного убийства Марка Даггана[11], но протест быстро перерос в нечто весьма похожее на бунт. Оппортунисты, преисполнившись ощущением собственной праведности, тут же воспользовались возникшим переполохом, и Тоттенхем погрузился в хаос. За последующие несколько суток хаос распространился по всему Лондону. Участники беспорядков и мародеры, осознав, что они на шаг опережают полицию, начали координировать свои атаки через социальные сети. Мародеры собирались группами, объединялись и устраивали налеты на магазины, а затем выкладывали фото своих трофеев и налетов онлайн.

Я помню, как в то время смотрела зернистое видео, снятое телефоном: люди разносили «ДжейДи Спортс», отчаянно сгребая кроссовки и спортивные носки.

Не поймите меня неправильно, я не преуменьшаю важность случившегося. Дразнить людей вещами, которые они не могут получить, можно не вечно. И доводить людей получается лишь до определенного предела. Затем, к добру или к худу, они начинают реагировать.

В течение пяти дней августа 2011 года Лондон пребывал в свободном падении.

Из 4600 арестованных в те пять дней в суд отправились 2250 человек — рекордное количество. Приговоры выносились быстро и были суровыми. Власти боялись, что, если вовлеченных в беспорядки молодых людей не наказать примерно, прецедент окажется слишком опасным. Половине из тех, кого арестовали, допросили и приговорили, не исполнилось и двадцати одного года. Одной из них была Холли.

Она сидит напротив меня за столом, ее взгляд снова прикован к высокому окну.

— И что ты делала во время беспорядков, Холли? Расскажи нам о той ночи, насколько ты помнишь события.

Она явно сдерживает смешок, быстро косясь на Амала в поисках одобрения, затем ее взгляд медленно возвращается ко мне, лицо снова становится жестким.

— Насколько я помню, — она ухмыляется, — в те выходные пристрелили Марка Даггана. Я посмотрела в «Фейсбуке» — все творили, что хотели: вломились в торговый центр, набрали себе всего, типа одежды и вообще, а полиции было плевать, туда даже никто не поехал, чтобы их остановить. — Она поправила свой неопрятный пучок волос. Затянула его потуже. — Ну, и брат моего парня сказал, что отвезет нас туда прибарахлиться, но побоялся засветить номера машины, так что не отвез.

Она снова косится на Амала. Тот без всякого выражения смотрит прямо перед собой. Холли вольна говорить все, что пожелает.

— Ну, короче, в воскресенье уже все и везде врубилось серьезно. Мой парень Эш прислал сообщение, что они вот-вот пойдут в Уитгифт-центр. Это типа как главный торговый центр в Кройдоне. Эш сказал, что надо надеть толстовки, закрыть лица, чтобы на камеры не попасть. Ну, мы пошли туда, и нас было много. На улицах везде было битое стекло, и все просто стояли и смотрели. Так что Эш начал выбивать автоматические двери в Уитгифте. Тут же включилась сигнализация, и мы уже почти отвалили, потому что думали, типа, у нас мало времени до приезда полиции. Внутрь никто не входил, мы просто на улице стояли. А потом один парень протолкался через толпу и начал типа: «Чего вы ждете, дурачье?», и рванул прямо внутрь. Вот тогда и мы за ним. Я себе набрала одежды и всяких прикольных штук. Вы это хотели услышать? — Она замолкает. И снова смотрит прямо на меня своим мертвым взглядом.

— Да, Холли. Именно это мы хотим услышать. Продолжай, пожалуйста. — Я киваю ей, пытаясь оставаться бесстрастной, непредвзятой, я не хочу испортить съемку.

Она снова ухмыляется и ерзает на сиденье. Затем продолжает:

— Потом мы все проголодались и пошли назад, по главной улице. Люди швыряли всякое — автоматы для продажи газет, кирпичи, бутылки со смесью. Блокировали улицы большими контейнерами. Ну вот, Эш присоединился к ним, а потом, когда мы увидели, что к нам бежит полиция, Эш, я и его друг бегом вернулись на автобусную станцию. Там тихо, никакой полиции, а потом тот автобус остановился прямо посреди дороги, в нем свет горел, и какие-то люди были внутри. Мы хотели ненадолго спрятаться, так что попробовали тоже сесть в автобус, но водитель не открыл нам двери. У него типа истерика началась, он вопил и размахивал своими лапами. А потом кто-то открыл заднюю дверь, и люди из автобуса начали выходить с другой стороны, потому что боялись, мы типа нападем на них или что. Водитель обосрался, потому что, когда дверь открылась, храбрости у него поубавилось. Он тоже от нас сбежал, и автобус теперь был только наш.

Она откидывается на стуле, довольная, и снова смотрит на оконное стекло.

— Было круто. Мы пошли наверх, устроились там на задних сиденьях, курицу съели. Выпили. Вот там они все наши лица и срисовали. — Это она говорит уже задумчиво. — Ну, короче, я разлила немного «Джек Дэниэлса» на задних сиденьях и подожгла одной из бесплатных газет, типа пошутить хотела. Эш засмеялся, он не думал, что я это сделаю, а потом вся задница автобуса начала гореть. Ну, и мы все смеялись и бросали туда еще бумажки, потому что все равно же уже горело. А горело оно очень жарко и воняло, так что мы вышли наружу, чтоб смотреть. Эш всем рассказывал, что это я устроила. И вот уже все два этажа автобуса загорелись. Люди шли мимо, давали мне пятюни, кулаками стукались, потому что выглядело просто зашибись. Ну, и мы сделали классные фотки моим телефоном. И не смотри на меня так, — рычит она. — Я не умственно отсталая. Я не собиралась нигде их постить или типа того.

— Холли, как тебя задержали? — Мой тон совершенно нейтрален.

Она снова отводит от меня взгляд. Вызов не принят.

— Ну, я попалась кому-то другому на телефонное видео: типа автобус горит, а мы на это смотрим. И Эш там говорит, что это я сделала. А на следующее утро на первой странице местной газетки была фотка: я смотрю, как автобус горит. Ее потом использовали в суде. И видео с нами на фоне автобуса тоже.

Я видела тот ролик с горящим автобусом. Глаза у Холли сияли, как у ребенка при виде фейерверка, — радостные, живые. Ее друг Эш — грозная гора мускулов в спортивном костюме — стоял рядом с ней, ее защитник. Очень не по себе становится, когда смотришь на их радость, возбуждение, гордость. Даже жутко, с учетом нынешнего ее поведения, знать, что именно у нее вызывает улыбку.

— Ты рада, что скоро отправишься домой, Холли? — Я не надеюсь услышать честный ответ, но не спросить не могу.

Она снова быстро косится на Амала. Пауза.

— Ага, это будет здорово. Я скучаю по моей команде. И снова хочу надеть нормальные шмотки. — Она поводит плечами в своем слишком свободном свитере. — Поесть нормальной еды. Тут все такое отвратное, они почти что морят меня голодом.

— Как думаешь, ты когда-нибудь повторишь те же действия, когда окажешься на свободе, Холли? — спрашиваю я. Теперь с надеждой на ответ.

Она наконец улыбается. Выпрямляется на стуле.

— Определенно нет. Я больше не буду ничего такого делать.

Холли снова ухмыляется. И даже не пытается правдоподобно солгать. Совершенно очевидно, что она опять возьмется за прежнее. И тогда мне становится не по себе уже от этого разговора. Впервые за все время я задумываюсь, нет ли у Холли проблем с психикой. Мне очень хочется закончить это интервью.

— А какие у тебя планы на будущее?

Внезапно ее поведение меняется: ее лицо, поза, повадки. Она вдруг кажется меньше, уязвимее, чем раньше. И голос у нее вдруг становится обычным голосом двадцатитрехлетней женщины. Вежливым, открытым, дружелюбным. Перемена почти пугает. Я не сомневаюсь в том, что именно это лицо увидит комиссия по условно-досрочному освобождению.

— Я уже говорила с тюремным благотворительным фондом по поводу того, как сократить свой срок. Хочу вернуть свой долг обществу, доказать, что мне снова можно доверять. В фонде собираются дать мне работу и сотрудничать с моим инспектором, чтобы помочь мне вернуться на праведный путь, — говорит она нежным и искренним голосом.

Я продолжаю давить:

— Но чего хочешь ты, Холли? Какого будущего? Что ты будешь делать, когда выйдешь отсюда? — Я пытаюсь удержать ровный тон, но сама чувствую вкус своих слов.

Холли снова улыбается, совсем невинно. Она вывела меня из себя и наслаждается этим.

— Ну, мало ли. Для начала я просто хочу отсюда выбраться. А потом… не знаю. Вам придется подождать, чтобы увидеть, да? Но ждите… великих вещей, Эрин. Великих вещей. — Ее нервирующая ухмылка снова на месте.

Я смотрю на Амала. Он смотрит на меня.

Все приобрело совершенно жуткий характер.

— Спасибо, Холли. Это замечательное начало. На сегодня достаточно, — говорю я.

И выключаю камеру.

6

Пятница, 29 июля

Посаженный отец

Мы устраиваем званый обед. Я знаю, что это, возможно, не лучшее время для таких вечеринок, учитывая все, что сейчас происходит, но день свадьбы приближается быстро. До него всего пять недель, а мне еще нужно попросить кого-то об очень важной услуге.

Гости будут здесь через час. Я пока не переоделась и не умылась, не говоря уже о том, чтобы начать готовить. Мы подадим жаркое. Я не знаю почему. Наверное, потому, что это быстро и просто, и мы с Марком можем готовить его вместе. Он занимается мясом, а я нарезкой. Марку очень понравилась эта метафора наших отношений, когда я ее озвучила ему чуть ранее. Редкий момент легкости. Шутка, впрочем, быстро выветрилась, и вот теперь я стою одна на нашей ультрасовременной кухне и смотрю на мясистую холодную курицу, лежащую рядом с горой овощей.

С Марком не все ладно, поэтому я сегодня опаздываю. Я отправила его прочь с кухни — готовиться. Прошло уже больше недели с тех пор, как его уволили, и он все расхаживает взад-вперед — в гостиной, в спальне, в ванной, босиком, крича при этом в телефон на людей в Нью-Йорке, Германии, Копенгагене, Китае. Нам нужен вечер отдыха. Мне нужен вечер отдыха.

Я пригласила Фреда Дейви и его жену Нэнси к нам на ужин. Вообще-то мы запланировали этот обед месяц назад. Они для нас — почти члены семьи. Фред всегда находился рядом с поддержкой и советом, с тех самых пор, как я познакомилась с ним на первой моей работе, помогая ему снимать документальную передачу про «Белый куб». И я действительно считаю, что съемки моего фильма так и не начались бы, если бы не наши с Фредом мозговые штурмы и горы отправленных им писем с упоминанием премии БАФТА в заголовках. А милая Нэнси, одна из самых мягких и теплых женщин, которых я только знала, никогда не пропускает дней рождений, открытий или сборов. Мой суррогат семьи, маленькая самодельная система поддержки.

На кухне до сих пор нет Марка, поэтому я сама начинаю готовить еду. Он уже полчаса висит на телефоне, пытается поймать очередную наводку на новую работу. Как выяснилось, удочки, о которых он упоминал в утро нашей годовщины, ничего не выловили, а тот его «друг» в Нью-Йорке оказался именно тем, из-за кого Марк, да и я вместе с ним, вляпались в то, во что вляпались. К тому времени, как я добралась домой в тот день, когда он потерял работу, Марк уже выяснил, что во всем виноват Эндрю из Нью-Йорка. Эндрю позвонил Марку в офис и каким-то образом перепутал голос Грега с голосом Марка — понятия не имею, как такое возможно, потому что Грег из Глазго[12]. Так или иначе, Эндрю принял Грега за Марка и сказал ему, что чуть позже ему позвонят из нью-йоркского офиса по поводу возможной смены работы.

Грег, скотина такая, без сомнения засиял от радости, а потом направился прямиком к их начальнику и добросовестно уведомил его о состоявшемся разговоре.

Эндрю из Нью-Йорка плохо отреагировал на обвинение в этой путанице и тут же слил потенциальную вакансию. И все это только ради того, чтобы спастись от унижения и не извиняться за совершенную ошибку. Видите ли, в банковском мире извинения считаются признаком слабости. Слабость не внушает уверенности, а все мы знаем, что финансовый рынок строится на уверенности. Стань “быком”, и ты победишь, будь “медведем” — и ты проиграешь[13]. Вот почему безработный Марк стоит полуодетый в нашей гостиной и кричит в трубку домашнего телефона.

Он говорит мне, что не все потеряно. Что он общался с Рэйфи и другими друзьями с работы, и что наклевываются три, если не больше, новых возможности. Ему лишь нужно продержать руку на пульсе в течение нескольких недель. Больше ничего на этой стадии он сделать не может. Даже если он получит предложение, он не сможет приступить к работе до конца вынужденного отпуска, то есть до середины сентября. Вынужденный отпуск. В любое другое время я бы радовалась этому, но теперь, когда у меня начались съемки, я буду занята до самой свадьбы. Совершенно не вовремя.

В кухне он появляется, будто услышав меня, умытый и переодетый. Он улыбается мне и выглядит потрясающе. Белая рубашка, свежий одеколон; он берет меня за руку и закручивает в танце. Мы молча танцуем по кухне, пока он не отстраняет меня на расстояние вытянутой руки.

— Моя очередь. Марш наверх, сделай себя еще прекраснее. Я бросаю тебе вызов! — Он хватает кухонное полотенце и выгоняет меня из комнаты, и я, хихикая, отступаю.

Кому-то такая резкая перемена могла бы показаться тревожной, но я люблю в Марке именно это. Он может резко изменить курс, разделить происходящее на «было» и «стало». Он контролирует свои эмоции. Он знает, что сегодня нужен мне, и берет себя в руки.

Наверху я мучительно выбираю одежду. Мне хочется выглядеть так, словно я тщательно потрудилась над образом, но он дался мне без усилий. Тут сложно соблюсти баланс.

Сегодня я попрошу Фреда быть моим посаженным отцом на свадьбе. Это деликатный вопрос, потому что Фред мне не родственник. Но он для меня ближе всех к образу отца. Я уважаю его. Он мне дорог, и я льщу себе, думая, что и я ему тоже небезразлична. По крайней мере, я на это надеюсь. Так или иначе, я ненавижу говорить о своей семье. И мне кажется, что люди обращают слишком много внимания на то, откуда мы пришли, и недостаточно внимательны к тому, куда мы идем, но все равно… Кажется, мне нужно рассказать о своей семье, чтобы стало понятно.

Моя мать была молода, красива и умна. Она много работала, она управляла компанией, и я любила ее так сильно, что мне больно о ней даже думать. Вот я и не думаю. Однажды ночью, двадцать один год назад, ее машина слетела с дороги и попала на железнодорожные пути. На следующий день отец позвонил мне в интернат и рассказал об этом. Вечером он приехал, чтобы забрать меня. Меня на неделю освободили от занятий. Были похороны. После них отец уехал работать в Саудовскую Аравию. Я виделась с ним во время школьных каникул, когда ездила к нему в гости. В шестнадцать лет я перестала к нему ездить, решив проводить каникулы у друзей. Он снова женился. У него уже двое детей. Хлое шестнадцать, а Полу десять. Приехать на мою свадьбу он не может. И, честно говоря, я этому рада. В последнее время он мало зарабатывает. Несколько лет назад я решила его навестить. Спала в пустой гостевой комнате. Я знаю, что он видит маму, когда смотрит на меня, потому что и у меня перед глазами мама, когда я смотрю на него. Но, так или иначе, это и все. Больше мне нечего сказать о семье.

Когда я наконец спускаюсь вниз, воздух наполнен пьянящими ароматами ужина. Стол накрыт. Лучшие тарелки, лучшие бокалы, шампанское, а еще Марк где-то раздобыл тканые салфетки. Господи. Я даже не знала, что у нас есть салфетки. Он улыбается мне, когда я вхожу, и его глубокие карие глаза смотрят на меня, скользя по очертаниям моего тела. Я выбрала минималистское черное бархатное платье, мои темные волосы слегка забраны назад и открывают длинные золотые серьги, которые Марк подарил мне на день рождения.

— Восхитительно, — говорит он, снова оглядывая меня с головы до ног, пока зажигает последнюю свечу.

Я молча смотрю на него в ответ. Я нервничаю. Он стоит там, такой красивый, такой надежный. И он видит ее — мою тревогу. Поэтому откладывает все, чем занимался, и подходит ко мне.

— Все будет хорошо. Ему будет приятно, если ты попросишь. Все будет хорошо, — шепчет он мне на ухо, крепко прижимая к себе.

— Но что, если он спросит о них? — Я вскидываю на него глаза. Я не могу больше об этом говорить. Я не хочу больше о ней думать.

— Он знает тебя. Он знает, что у тебя есть причины, по которым ты об этом просишь. А если он станет интересоваться твоими родителями, мы справимся с этим вместе. Договорились? — Он отстраняется и смотрит мне прямо в глаза.

Я неохотно киваю.

— Ладно, — шепчу я.

— Ты мне веришь? — спрашивает он.

Я улыбаюсь.

— Безусловно.

Он тоже улыбается.

— Вот и хорошо. Давай наслаждаться нашим ужином от всей души.

И в этот момент раздается звонок в дверь.

7

Среда, 3 августа

Свадебное платье

Приветливая ирландка подшивает складки свадебного платья, склонившись к моим коленям. Ее зовут Мэри. Я стою там, в тончайшем эдвардианском крепдешине, и наблюдаю за происходящим — отстраненно и не зная, что и чувствовать. Каро, моя свадебная атташе, следит за процессом. Это она помогла мне найти платье. Она знакома с несколькими дизайнерами по костюмам, работавшими для кино. А дизайнеры по костюмам обычно держат у себя немало винтажных вещей: они покупают их на аукционах, копируют для съемок, а потом продают в интернете. Все в идеальном состоянии. И это платье — той же породы. Оно идеально.

К этой портнихе в подвальчик на Сэвил Роу[14] мы пришли ради небольших переделок. Много и не понадобится, платье сидит на мне как перчатка.

К этой портнихе ходил отец Каро, когда еще был жив. Я не знаю, как именно он умер, возможно, от инфаркта, он был уже стар. Каро — очень поздний ребенок, мне кажется, она появилась на свет, когда ему было лет шестьдесят. Мне мало что о нем известно — только осколки информации из разговоров, недостаточные, чтобы раскрыть тему. В туалете на первом этаже ее дома висит чек в рамочке. Чек на миллион фунтов, на его имя. В самом доме в Хэмпстеде, завещанном лично Каро, пять этажей, а еще сад размером с Рассел-сквер за этим домом. Ее отец был миллионером старой школы, по крайней мере, к такому выводу я пришла. В гостиной, небрежно прислоненный к стене, стоит оригинал Уорхола.

В общем, когда Каро дает мне советы, я стараюсь к ним прислушиваться, если могу себе это позволить. Платье мне подгоняют бесплатно. Не знаю почему, но я не отказываюсь.

— Отлично, все готово, милая. — Мэри стряхивает нитки с колен, поднимаясь.

Когда мы снова оказываемся на улице, Каро поворачивается ко мне.

— Поздний ланч?

Я умираю от голода. Я не ела со вчерашнего вечера. И, в крайне нерациональном порыве, я решила пропустить сегодня завтрак, чтобы не испортить мерки для платья. Знаю, знаю, в день свадьбы я все равно буду есть. По правде говоря, я очень даже предвкушаю это — банкет, который мы заказали, обещает быть просто чудесным. Все забронировано, депозит внесен. Проба меню на следующей неделе. Потрясающе. Боже, как я хочу есть!

— Было бы идеально.

Я смотрю на часы, они показывают три часа дня. Позже, чем мне казалось, но мне и вправду нужно поговорить с ней. Потому что звук нервных шагов босых ног Марка раздается в моей голове, словно на повторе. Мне нужно поговорить о работе Марка. Я не хочу этого, но я должна. Мне просто необходимо с кем-то потолковать. Пусть даже я почувствую себя предательницей оттого, что обсуждаю наши отношения с другими людьми. Обычно все совсем наоборот. Обычно мы с Марком обсуждаем других людей. Друг о друге мы практически ни с кем не говорим. Мы — отдельная ячейка общества. Непроницаемая.

Надежная. Есть мы, и есть весь остальной мир. Так было. До того, как все это началось.

Но дело не в Марке, проблема тут вовсе не в нем. Я просто не знаю, как поступить. Как исправить то, что происходит. Каро, кажется, читает это по моему лицу.

— Пошли. Мы отправляемся к Джорджу, — заявляет она.

Да, Джордж. У Джорджа в это время суток будет тихо. Это роскошный, «только для своих», ресторан со столами под навесом, выходящим на другую сторону улицы в самом сердце Мэйфейр. Галерея дает Каро доступ куда угодно. Она берет меня за руку и ведет глубже в Мэйфейр.

— Что случилось? — интересуется она, как только официант ставит перед нами два запотевших бокала воды со льдом и исчезает.

Я смотрю на нее, глотая воду, и долька лимона настойчиво тычется мне в губу.

Каро ухмыляется.

— Только не говори мне, что ничего не случилось, ты совершенно не умеешь врать, Эрин. И ты отчаянно хочешь мне что-то рассказать, это видно. Так говори. — Она подносит свой бокал к губам и делает глоток, выжидая.

А у меня заканчивается вода. И лед гремит в бокале.

— Если этот разговор и состоится, тебе придется сразу его забыть. Пообещай мне. — Я осторожно ставлю пустой бокал обратно на стол.

— Да черт возьми, крошка. Ладно, хорошо, обещаю. — Она откидывается на спинку стула и поднимает брови.

— Марк… Его уволили. — Мой голос чуть тише, чем раньше, я отлично вижу бизнесменов, сидящих через три столика от нашего. Мало ли что.

— Что? Уволили? — Она подается вперед и тоже понижает тон до моей громкости. Ну и парочка мы с ней, черт возьми.

— Нет, пока не уволили. Он в оплачиваемом отпуске, но финансового пакета не будет. Никаких единовременных выплат. Они заставили его уйти с должности в обмен на рекомендации. Если бы он отказался, они все равно его уволили бы, но без рекомендаций. Судя по всему, они так и хотели поступить, пока его босс не уговорил остальных начальников на уход по собственному желанию.

— Что?! Что за дерьмо! Это же… да это просто смешно! Черт возьми, он хоть в порядке? — Каро переключила октаву. Бизнесмен заерзал на стуле и повернулся в нашу сторону. Я шикнула на нее.

— Все в порядке. В смысле… он не в порядке, но это нормально. Но сложно, потому что я очень хочу быть рядом с ним и в то же время не хочу… ну, понимаешь, унижать его тем, что ему помогаю. Это очень деликатное дело. Мне нужно как-то помочь ему, но незаметно. И не пойми меня неправильно, это не потому, что с ним нужно носиться или что-то вроде того. Я хочу это сделать, потому что люблю его, Каро. Я хочу, чтобы он был счастлив. Но он не позволит мне сделать себя счастливым. Он словно думает, что тревога помогает ему сосредоточиться на чем-то, словно она поможет все исправить. Я никогда не видела, чтобы он так себя вел, понимаешь? У него всегда есть план, но нынешний план разваливается. Вся ситуация с ЕС, гребаный Брекзит, земля уходит из-под ног, стерлинг на рекордно низком уровне, правительство, новый премьер-министр, новый иностранный секретарь, боже мой. Дональд Трамп! Все через задницу. И самое неподходящее время для долбаного тотального шторма.

— Хм. — Каро сочувственно качает головой.

Я продолжаю:

— И я не хуже его понимаю, что все это сводит на нет его шансы на новую должность. И не только это. Даже если кто-то ищет сотрудника, сложно будет продать будущему нанимателю идею, что он ушел с должности без достойной вакансии на руках. Он говорит, все будут думать: «А зачем ему это понадобилось?» Как выяснилось, выглядит это странно. Ну, по крайней мере, он так считает. А я говорю: просто скажи людям, что тебе там не понравилось. Или скажи, что хотел устроить перерыв в работе перед свадьбой. В смысле, это же не преступление — просто взять отпуск. Но я все равно вижу, что он имеет в виду. Это выглядит как слабость. В смысле, для них. Как будто он не смог справиться с давлением и вынужден был «взять отвод». Вроде как у него был нервный срыв или нечто вроде того. Ах! Господи, как это бесит. Серьезно, Каро, это сводит меня с ума. Я не могу это исправить. Все, что я предлагаю, оказывается не в тему. Я не знаю, что делать. Поэтому просто сижу с ним, слушаю и киваю.

Я замолкаю. Она ерзает на стуле. Смотрит на улицу и мудро кивает, прежде чем ответить:

— Я не знаю, что сказать, милая. Понимаю, это чертовски бесит. Меня бы это свело с ума. Но Марк же умный парень, так ведь? В смысле — да ладно, он же может заняться чем угодно, да? Почему бы ему не сменить работу? С его опытом он запросто сможет найти себе дело в любой области. Почему он не ищет себе что-то другое?

Ответ на это очень прост. Я сама ответила бы точно так же, попроси меня Каро сменить направление карьеры. Я не хочу заниматься чем-то другим. И Марк не хочет искать себе совершенно другое дело.

— Он может, это правда. Но, знаешь, я очень надеюсь, что до этого не дойдет. Мы все еще ждем ответа на кое-какие вопросы. К тому же свадьба приближается, а мне кажется, что он немного отстранился от этого.

— От чего? От планирования свадьбы? Или от самих отношений?

— От… планирования? Я не знаю. Я не знаю, Каро. Но точно не от отношений. Нет. — Теперь мне уже почти стыдно.

— Он ведет себя как козел? — Ее тон становится непривычно искренним для нее. А я не могу не рассмеяться.

Каро тут же хмурится, наверное, потому что я сама сейчас веду себя несвойственным мне образом. И выгляжу, наверное, сумасшедшей.

— Прости! Нет. Нет, не ведет. Он отнюдь не козел.

Я смотрю на ее встревоженное лицо, на морщинки на ее лбу.

И внезапно я понимаю, что в этом разговоре нет смысла. Каро не знает, что мне делать. Понятия не имеет. Ей вообще мало что обо мне известно. В смысле, мы друзья, но мы мало знаем друг друга. Так что никаких ответов я тут не найду. Мне нужно поговорить с Марком. А этим разговором с ней я только все путаю. Мы с Каро должны были болтать о цветах, торте и девичнике. Я резко беру себя в руки.

— Знаешь, я, кажется, просто проголодалась! Не завтракала, — признаюсь я. — Все в порядке, я всего лишь нервничаю из-за свадьбы. И сахар в крови упал. Что мне нужно, что мне действительно нужно, так это роллы «Цезарь» и немного длинных чипсов. И вино.

Улыбка Каро немедленно возвращается к ней. Все, я прежняя. Все хорошо, и стресс позабыт. Признания стерты. Скрижали чисты. Я сменила курс, и теперь она в своей струе. Все как и раньше. Спасибо, Каро. И вот, леди и джентльмены, почему она будет подружкой невесты.

С Каро я расстаюсь поздно вечером, в час пик, когда работники офисов, нервные и усталые, устремляются к метро.

В самом метро по пути домой я думаю о том, что скажу ему. Нам нужно спокойно поговорить. Буквально обо всем.

Или, возможно, нам нужно просто потрахаться. Секс всегда нас словно перезапускает. Прошло уже четыре дня с тех пор, как мы спали друг с другом, и для нас это долгий срок. Как правило, мы занимаемся сексом как минимум раз в день. Знаю, знаю. Не поймите меня неправильно, я в курсе, что это довольно нестандартно. Да, после первого года отношений такая частота — нечто необычное. Потому что до знакомства с Марком секс был для меня событием «раз в месяц по приглашению». Переоцененным и постоянно разочаровывающим. Поверьте, я в полной мере хлебнула дерьмовых отношений. Но мы — Марк и я — никогда такими не были. Я хочу его. Я все время его хочу. Его запах, его лицо… Хочу обхватить его за шею, почувствовать его руки на себе. У себя между ног.

Боже, как я соскучилась по нему! Я чувствую, как ускоряется пульс. Женщина, сидящая напротив меня, поднимает взгляд от кроссворда. Она хмурится. Возможно, она прочла мои мысли.

Под платьем я ощущаю нежное прикосновение персикового шелка к коже. Нижнее белье у меня сочетается по цвету. С тех пор, как я начала встречаться с Марком, оно всегда сочетается. Он любит шелк.

Я медленно скрещиваю ноги, ощущая кожу кожей.

8

Суббота, 13 августа

Дегустация

После помолвки первым нашим делом, связанным со свадьбой, стал поиск ресторанов. Мы нырнули в него с головой. Посетили множество мест: причудливых, аскетичных, роскошных, футуристических, приземленных. Какое ни назови, мы обязательно видели нечто подобное. Но стоило нам шагнуть в обшитое деревянными панелями фойе «Кафе Ройял», как мы поняли, что именно этого и хотим. Чем бы «это» ни являлось.

Сегодня они предложат нам три варианта каждой смены блюд, чтобы мы могли продегустировать их лично в отдельных комнатах для гостей, вместе с подбором вин и шампанского. Мы очень долго предвкушали дегустацию, но теперь все это кажется почти обязанностью. И немного странно так праздновать, когда Марк проходит через трудный этап. Но мы же не можем поставить жизнь на паузу.

В метро по дороге туда Марк читает новости на своем телефоне. Я пытаюсь заняться тем же. На станции Ковент-Гарден он поворачивается ко мне.

— Эрин, слушай. Я знаю, как ты всему этому радуешься, но давай договоримся прямо сейчас, что закажем еду и напитки подешевле. В смысле, мы, конечно, все попробуем, и это будет замечательный день, но у нас с деньгами не слишком хорошо, так что давай в итоге выберем самые дешевые варианты. Это сам по себе пятизвездочный ресторан, так что в итоге все будет отлично, разве нет? Можем мы тут договориться? Ты не против?

Я понимаю, что он хочет сказать. И он, конечно, прав. Шутка ли, обед на восемьдесят персон — нам стоит об этом подумать. И, честно говоря, у них просто изумительное домашнее вино. Нам большее и не понадобится.

— Да, хорошо. Договорились. Но давай сделаем все, как полагается. Можем мы до самого конца издавать все положенные звуки? Я хочу всё попробовать, все блюда. Ведь почему бы и нет, правда? Такой случай выпадает раз в жизни. Мы все попробуем, а решение примем якобы в самом конце. Хорошо?

Он расслабляется.

— Хорошо. Отлично. Спасибо.

Я сжимаю его ладонь. Он сжимает мою. Что-то почти неуловимое мелькает в его глазах.

— Эрин. Спасибо, что ты… Ты поняла. На меня так много всего навалилось, и я знаю, что могу порой реагировать не самым лучшим образом. — Его взгляд скользит по ближайшим пассажирам. Они полностью поглощены своими телефонами и книгами. Марк наклоняется ко мне и понижает голос. — Я чаще всего замыкаюсь от стресса. А ты знаешь, что обычно у меня подобного стресса не бывает, поэтому мне так сложно со всем этим справиться. Так что спасибо.

Я сжимаю его руку еще сильнее и кладу голову ему на плечо.

— Я люблю тебя. Все в порядке, — шепчу я.

Он слегка ерзает, выпрямляясь на сиденье. Он еще не закончил. Скажет что-то еще. Я поднимаю голову.

— Эрин, на прошлой неделе я кое-что сделал… — Он замолкает.

И вглядывается мне в лицо. Мне становится нехорошо. Такие фразы всегда пробирают меня до печенок. Фразы, которые готовят к чему-то. Обычно к плохим новостям.

— Что ты сделал? — мягко спрашиваю я, потому что не хочу его отпугнуть. Не хочу, чтобы он замкнулся.

— Слушай, прости, что не сказал тебе этого раньше. Мне просто казалось, что такой разговор будет не ко времени, но нужное время все не наступало, и это начало превращаться в проблему. То есть уже превратилось. — Он замолкает. И глаза у него полны раскаяния. — Я отменил наше свадебное путешествие.

— Ты… что?

— Не все, не целиком. Я отменил только одну неделю. Мы поедем на Бора-Бора лишь на две недели. — Он продолжает изучать мое лицо, чтобы понять, как я отреагирую.

Он отменил наше свадебное путешествие. Нет, не отменил, просто сократил, вот и все. Но — не спросив меня? Ни слова мне не сказав? Не поговорив со своей будущей женой? Тайком? А теперь, после того как я согласилась сэкономить на угощении, он решил, что наконец может мне об этом сказать. Ага. Ладно.

Я отчаянно пытаюсь осознать его слова. Понять, что это значит. Но ничего не выходит. Это важно? Возможно, что нет. Я не могу всерьез беспокоиться об этом. Я не могу заставить себя обидеться. Нет ощущения, что это серьезный повод. Осмелюсь сказать: я не против. А должна быть против? Хотя, возможно, тут дело в том, что он солгал. Да. А он солгал? Это ведь не вполне ложь, не так ли? Он просто сделал что-то, не спросив меня. Но, по крайней мере, он рассказал об этом сейчас. Хотя… ведь рано или поздно он должен был признаться, так ведь? Какая у него была альтернатива? Не говорить мне, пока мы не окажемся в самолете? Нет, он обязательно рассказал бы мне. И это нормально. Я просто была занята. Я была слишком занята своей работой. К тому же две недели на тропическом острове — это хорошо. Не просто хорошо, а чертовски здорово. Некоторым людям за всю жизнь такого не выпадает. А мне эти недели сами по себе и не нужны. Мне нужен только он. Я лишь хочу стать его женой. Разве нет?

Мы проясним с ним все это позже. А прямо сейчас я не хочу его отпугнуть. Не стану усугублять ситуацию. Он совершил ошибку и сожалеет, на этом все.

Я поднимаю руку, наши пальцы все так же переплетены, и я целую его костяшки.

— Все нормально. Не беспокойся об этом. О деньгах мы поговорим позже. А пока давай просто наслаждаться этим днем. Ладно?

Он улыбается, но глаза его остаются печальными.

— Ладно. Давай просто наслаждаться этим днем.

И мы наслаждаемся.

В сверкающем бальном зале, украшенном зеркалами и дубовыми панелями, мы садимся за накрытый белой скатертью стол, одинокой льдиной дрейфующий в море полированного паркета. Дружелюбный официант приносит нам затейливые блюда, художественно украшенные сезонными закусками. Как только все варианты аперитивов оказываются на столе, метрдотель объясняет нам каждый и передает сдержанно оформленное меню с названиями и ценами. После чего исчезает за дверью, скрытой среди деревянных панелей, оставляя нас наедине.

Мы изучаем меню.

ЗАКУСКИ

Лобстер с кресс-салатом, яблоком и шафрановым соусом.

32 фунта / персона

Устрицы на льду с луковым соусом, лимоном, ржаным хлебом и маслом.

19 фунтов / персона

Аспарагус с перепелиными яйцами и свекольно-сельдерейным соусом.

22,50 фунта / персона

Умножить на восемьдесят человек. И это только закуски. Я смотрю на Марка, он жутко бледнеет. Я ничего не могу с собой поделать. Я хохочу. Он смотрит на меня, и облегчение явственно проступает у него на лице. Он улыбается и поднимает бокал, намекая на тост. Я поднимаю свой.

— За то, чтобы обойтись без закусок?

— За то, чтобы обойтись без закусок, — хихикаю я.

И мы принимаемся за вкуснейшие аперитивы. Они стоят своих денег до последнего пенни. Я лишь радуюсь, что платить за них нам не придется.

В качестве главного блюда мы выбираем «Домашний пирог “Кафе Ройял” с цыпленком и беконом, спаржевой фасолью и нежным картофельным пюре, 19,50 фунтов».

На десерт мы решаем взять «Черный шоколад с дикими ягодами: крем-мусс из черного шоколада и компот из дикой вишни, 13 фунтов».

Плюс тридцать бутылок домашнего красного вина, тридцать бутылок домашнего белого и двадцать бутылок игристого.

И нам кажется, что мы отлично со всем справились, пока метрдотель Жерар не присоединяется к нам после кофе. И выясняется, что минимальная сумма заказа составляет шесть тысяч фунтов. Нам наверняка сообщили об этом еще в прошлом году, когда мы бронировали заказ, но мы явно не слушали, а если и слушали, то нам — тогда — это не показалось важным. Жерар говорит, чтобы мы не волновались, мы можем получить нужную сумму, просто вписав в заказ послеобеденный кофе и сырную нарезку на восемьдесят персон. Что как раз добавит тысячу триста фунтов к нашему общему счету. Мы соглашаемся. А что еще нам остается делать? Свадьба ведь через три недели.

После чего, сытые и преисполненные сожаления о потраченном, мы спускаемся в метро на станции Пикадилли. Перед турникетами Марк хватает меня за предплечье и останавливает.

— Эрин, мы не можем этого сделать. Серьезно, это просто смешно. Слишком дорого, ты согласна? Нам нужно отменить все, как только приедем домой, пусть мы потеряем залог, черт с ним, но отменим сразу. Церемонию проведем в Церкви Всех Душ, а потом отправимся в местный ресторан, например. Или к моим родителям, они могут организовать банкет в загородном стиле, ведь так?

Я смотрю на его руку, крепко сжимающую мою. И совершенно не узнаю его.

— Марк, если честно, то сейчас ты меня немного пугаешь. Правда, пугаешь. Почему ты так себя ведешь? Это наша свадьба. У нас есть деньги, мы же не влезаем в кредиты, чтобы покрыть расходы. Такой день бывает раз в жизни, и лично я готова потратить свои сбережения на это. На нас. В смысле, не все мои деньги, конечно, но часть. Иначе зачем тогда вообще было все это начинать?

Он резко выдыхает через нос. И явно злится, но прекращает разговор, его рука отпускает мою, и мы идем в метро.

Остаток пути проходит в тишине. Я смотрю на других пассажиров в нашем вагоне. Думаю об их жизни. Сидя рядом с Марком, но не разговаривая с ним, я представляю, что мы незнакомы. Я могу быть просто девушкой в метро, которая едет куда-то одна, по своим делам. И мне не нужно волноваться о том, что случится дальше и что со мной будет, если уж на то пошло. Мысль успокаивающая, но совершенно пустая. Я хочу Марка. Очень. А еще я хочу заставить его избавиться от этого настроения. И очень хочу все исправить.

Марк набрасывается на меня, как только мы запираем за собой входную дверь. Он больше не шепчет, как это было на станции.

Он говорит мне, что я ничего не понимаю. Что я не слушаю. Я никогда не видела его таким, а теперь словно что-то рвется наружу из самых его глубин.

— Кажется, Эрин, ты не вполне соображаешь, что сейчас происходит, да? Что на самом деле происходит. У меня больше нет работы. У нас нет на все это денег. И я не могу найти новую работу, вакансий просто нет. Мой мир не похож на мир искусства и на твою киношколу тоже. Я не могу просто так соскочить и начать зарабатывать чем-то еще! Я инвестиционный банкир. Вот чем я занимаюсь. И я больше ничего не умею. А даже если бы и умел, не важно. Я не могу просто взять и открыть собственный банк, или, не знаю, начать совместный с кем-то проект о постмодернизме в банковском деле, или, мать его, что-то вроде того. Я не ты. И рос я не так, как росла ты. Я всю жизнь положил на то, чтобы добиться своего нынешнего положения. Всю свою жизнь. Знаешь, как это было сложно? Люди, которые ходили со мной в школу, работают на автозаправках, Эрин! Ты это понимаешь? Они живут в муниципальных квартирах и расставляют товар на полках в супермаркетах. Я к подобному не вернусь. Я не позволю этому случиться. Но у меня нет поддержки. У меня нет друзей в издательствах, журналистике и гребаном виноделии. У меня отец и мать на пенсии, в Ист-Райдинге, и очень скоро им обоим понадобится помощь сиделок. У меня в общем и целом восемьдесят тысяч на счету, а все остальное привязано к этому дому. И мы еще пытаемся завести ребенка. У меня была нормальная работа. Теперь я ее потерял, и мы в заднице. Потому что за меня никто не платит, как плачу за тебя я!

Я чувствую, как тошнота подкатывает к горлу. Хватит с меня. Хватит на сегодня этой дряни.

— Пошел ты, Марк! Вот сейчас ты ведешь себя как дерьмо. Когда это ты платил за меня? Когда? Я тебе что, шлюха какая-то?

Предполагалось, что это будет замечательный день.

— Нет, Эрин. Как ни печально, ты не шлюха. Будь ты шлюхой, ты уже давно заткнулась бы на хрен.

Мое сердце пропускает удар. Черт! Марк исчез в мгновение ока, и теперь в моей гостиной стоит незнакомец. Вот же черт! Мое дыхание становится поверхностным. Боже. Не плакать. Эрин, пожалуйста, не плачь. Просто дыши. Я чувствую, как слезы начинают жечь глаза.

Марк смотрит на меня.

Он бормочет что-то неслышное, а потом отворачивается к окну.

Я молча сажусь.

— Не могу поверить, что ты это сказал, Марк, — шепчу я.

Я знаю, что лучше бы оставить тему, — но нет, нет, я не собираюсь ее оставлять. К черту! Через три недели я выхожу замуж за этого человека. И если моя жизнь теперь будет вот такой, то я, мать его, хочу хотя бы знать — почему?

— Марк…

— Что, Эрин?! Что, по-твоему, мы будем делать после свадьбы? А если у нас будут дети? Что, по-твоему, случится? Моя работа обеспечивала все. Моя зарплата пошла на этот дом.

— Нет, Марк. Нет! Мы оба платим за дом! Я тоже вложила все свои накопления в этот взнос. Все, что у меня было, — выпаливаю я, и мой голос взлетает на уровень его громкости.

— Ладно, отлично, вот просто отлично, Эрин. Ты тоже вложила деньги. Но ты не сможешь оплачивать будущие взносы из своих доходов, так? Мы же с тобой живем не в однокомнатной квартирке в Пекхэме, правда? И в одиночку, с учетом твоих заработков, тебе никак не выплатить ипотеку. Не хочу тебя расстраивать, Эрин, но ты меня просто не слышишь. Нам придется продать этот дом. Без вариантов!

Продать? Господи! Ужас, наверное, отражается на моем лице, потому что Марк с удовлетворением кивает.

— Готов поспорить, что всерьез ты об этом не думала, так ведь? Ведь если бы думала, то, честно говоря, Эрин, ты беспокоилась бы не меньше меня. Потому что мы с тобой пойдем на дно.

Господи… Я молчу. Я была полной идиоткой. Теперь я это понимаю. И это больно. То, о чем он говорит, просто не приходило мне в голову. Я не думала о том, что все наши планы могут вот так рассыпаться. Что он может и не найти работу, вообще не найти.

Он прав. Неудивительно, что он так злится. Все это время он справлялся с этим в одиночку. А я порхала вокруг и вела себя так, словно… Но потом я вспоминаю. Дела не обязательно должны быть так плохи. Как и сказала Каро, он может заняться чем-то другим.

— Но, Марк, ты же можешь найти другую работу! Любую работу! У тебя отличное резюме, разве ты не сумееешь…

— Нет, Эрин, — устало перебивает он. — Так не выйдет. Каким еще хреном я могу заниматься? Я умею только оценивать и продавать бонды, больше ничего. Разве что ты предлагаешь мне устроиться в бар?

— Марк, пожалуйста! Я только пытаюсь помочь! Ладно. Я не знаю, как именно обстоят дела в твоей сфере. Но я хочу, чтобы мы справлялись с этим вместе, так что, пожалуйста, перестань говорить, что я ничего не понимаю, и просто объясни мне. Пожалуйста.

Я знаю, что мой голос сейчас такой, как у обиженного ребенка, но не представляю, что еще можно сказать.

Опустошенный, Марк падает на диван напротив меня. Его плечи опускаются. Тупик.

Мы сидим молча, и тишину нарушает только тихий гул транспорта и шум ветра в деревьях нашего сада.

Я встаю и подхожу, чтобы сесть рядом с ним. Тянусь к нему и аккуратно кладу ладонь ему на спину. Он не отдергивается, поэтому я начинаю тихонько поглаживать его, успокаивая, по теплой спине под накрахмаленной рубашкой. Он позволяет мне это.

— Марк, — осторожно говорю я, — это ничего, если нам придется продать этот дом. Печально, конечно, потому что мне тут нравится. Но мне не важно, где мы живем. Мне нужен только ты. Где угодно, но ты. Под мостом. В шалаше. Главное — ты. И нам не обязательно сразу же заводить детей, если сейчас не то время. И, слушай, я знаю, что тебе не нравится мысль о другой работе, но для меня не имеет значения, что ты делаешь, главное, чтобы ты был доволен. В смысле, я не начну по-другому к тебе относиться. Ты — это ты. Я никогда не любила твои деньги, ничего подобного. Да, приятно, что они есть, но я всего лишь хочу быть с тобой. Мы можем даже жить с твоими родителями в Ист-Райдинге, если хочешь.

Он поднимает на меня взгляд. И не может сдержать улыбку.

— Это отлично, Эрин, потому что я хотел сообщить тебе еще одну вещь: мама уже готовит нам матрас в свободной комнате. — Он ехидно смотрит на меня. Шутка. Слава богу. Мы смеемся, и напряжение испаряется. Все будет хорошо.

— Спорим, что это станет для твоей мамы событием года? — смеюсь я.

Он улыбается снова, лукаво, как мальчишка. Я люблю его.

— Прости. — Взгляд прямой. Он искренне сожалеет.

— Так ты позволишь мне снова быть с тобой? — спрашиваю я.

— Да, прости. Мне нужно было сразу сказать тебе, как мне тяжело. Но с этого дня я буду всем делиться, хорошо?

— Да, пожалуйста.

— Ладно. Эрин, я знаю, что это глупо, но… я не могу снова откатить все к началу. Я не могу откатиться к началу. Я не могу снова строить все с нуля.

— Я знаю, милый. Это нормально. Тебе и не придется. Мы вместе найдем способ с этим справиться. Потому что мы всегда находим.

Он берет меня за другую руку, руку с обручальным кольцом, и подносит ее к губам.

— Марк, мне стоит снова начать принимать таблетки? Нам стоит подождать?

— Знаешь, как говорят… — Он целует обручальное кольцо. — Идеального времени не будет.

Он все еще хочет этого. Слава богу.

Марк привлекает меня к себе. Мы забираемся с ногами на диван и вместе засыпаем, прижавшись друг к другу, в лучах вечернего солнца.

9

Понедельник, 15 августа

Второе интервью

Я снова в Холлоуэй — для встречи с Алексой, второй героиней моего фильма. Охранника Амала сегодня нет, вместо него — охранник по имени Найджел. Он намного старше Амала, ему за пятьдесят, и всю жизнь он проработал в тюрьме. Глядя на него, я могла бы сказать, что ничего нового для него тут не осталось, еще когда ему было двадцать, но он продолжил трудиться. Мы в той же комнате, что и в прошлый раз. Я думаю о том, как Холли пустыми глазами смотрела в прямоугольник неба, и ее лицо в моем воображении сменяется лицом Марка. Освобождение Холли и наше с ней следующее интервью состоятся через пять недель, это будет после свадьбы, а теперь, как выяснилось, и после нашего возвращения из свадебного путешествия.

День странный, сырой. Я пью растворимый кофе, который Найджел приготовил мне в комнате для персонала, и жду прибытия Алексы. Кофе горячий и крепкий, большего мне на данный момент не нужно. Мой кофе должен быть таким, как мужчина. Шучу, конечно. Хотя шучу ли? Прошлой ночью я плохо спала, прошло два дня после нашей ссоры. Но я думаю, что теперь у нас все хорошо. У нас с Марком. За выходные мы отменили банкет в ресторане и перетасовали множество мелочей, экономя время. Что оказалось довольно весело. Я с радостью обнаружила, что я не особенно нервная невеста, даже вовсе не нервная. Мы сократили расходы в одном, чтобы немного шикануть в другом. И теперь все готово. А Марк кажется куда более счастливым. Более надежным. Больше похожим на прежнего себя. Кажется, все это дело слегка пошатнуло его уверенность в себе. Но теперь он снова вернулся к стратегическому планированию.

Мне плевать на свадьбу, главное, чтобы он был счастлив.

Найджел громко прочищает горло и кивает мне. Я включаю стоящую рядом со мной камеру и неловко встаю, словно мне предстоит приветствовать совершенно незнакомого человека. Забавно то, что Алексу, после всех наших телефонных разговоров, я воспринимаю как хорошую знакомую, хотя мы с ней ни разу не встречались.

Я вижу ее сквозь усиленную стальную сетку на окне двери, ее глаза — теплые, спокойные, серьезные. Она входит, глядя на меня из-под мягких прядей светлой челки. Я вижу ее открытое лицо. Бледно-голубую футболку с названием тюрьмы, штаны и шлепанцы, которые выглядят на ней так, словно это последний писк скандинавского шика. Словно она примерила новый наряд с показов лондонской недели моды. Минималистская роскошь. Алексе сорок два. Она смотрит на Найджела и ждет его кивка, прежде чем сесть на стул напротив меня. Я протягиваю руку через белую пропасть стола. Она пожимает мою ладонь и сдержанно улыбается.

— Алекса Фуллер, — говорит она.

— Эрин. Рада видеть тебя, Алекса. Большое спасибо, что пришла.

— Да, чудесно наконец увидеть, кому принадлежит этот голос, — говорит она, улыбаясь чуть шире.

Мы устраиваемся на стульях.

Я хочу сразу перейти к делу, но Алекса смотрит на Найджела. Его присутствие явно будет помехой.

— Найджел, я уже включила камеру. Запись идет, поэтому не могли бы вы не присутствовать на интервью? Я дам вам просмотреть записанное. Но прошу вас побыть по ту сторону двери.

О том, чтобы попросить Амала выйти во время интервью с Холли, я бы даже не подумала, но Алекса — самая безобидная из героев моего фильма. Найджел пожимает плечами. Я уверена, он в курсе истории Алексы и ее преступления. Он знает, что наедине с ней мне ничто не угрожает. Насколько будет безопасно встречаться с Холли и Эдди Бишопом вне стен тюрьмы, я не представляю. И думаю о том, оставят ли власти этих двоих без надзора.

Эдди запросил еще одно телефонное интервью. В субботу мне пришло электронное письмо из Пентонвилля. Не знаю, что именно он хочет обсудить. Надеюсь только, что он не передумает насчет съемок в следующем месяце. И надеюсь, что это не окажется очередной его игрой.

Найджел выходит, замок двери щелкает за ним, и только после этого я говорю:

— Спасибо, Алекса. Я действительно ценю то, что ты захотела участвовать в этом проекте. Мы уже обсуждали это по телефону, просто напомню: сегодня я записываю все, что будет здесь сказано. Если выйдет какая-то накладка или тебе не понравится, как ты выразила какую-то мысль, дай мне знать, и я спрошу тебя снова или переформулирую вопрос. Тебе не нужно пытаться играть на камеру или делать что-то специально для съемок. Не обращай внимания на камеру и общайся со мной. Как во время обычного разговора.

Она улыбается. Я сказала что-то забавное.

— У меня уже очень давно не было «обычных разговоров», Эрин. Так что, боюсь, тебе придется проявить снисходительность. Но я постараюсь. — Она хихикает.

Голос у нее глубокий и теплый. Забавно слышать его здесь после долгих телефонных разговоров. С начала проекта у нас состоялись три телефонных беседы, все вполне продуктивные. Я сумела избежать главных тем интервью, поскольку хотела, чтобы в первый раз она изложила свою историю целиком и на камеру. Я стремилась сохранить новизну рассказа. Конечно, я видела ее фотографии в деле, а также статьи в газетах и ту историю, которую Марк всего месяц назад читал, заглядывая мне через плечо, но это совсем другое. Она такая спокойная, такая уравновешенная. Те фото, что я видела, сделали во время ареста, четырнадцать лет назад, когда ей было двадцать восемь лет. Сейчас она каким-то образом стала еще красивее; тогда она была просто привлекательной, но теперь ее красота расцвела. Ее мягкие русые волосы собраны в низкий хвост, лежащий на шее, от природы смуглая кожа на носу и на лбу усыпана веснушками.

Упоминая об «обычных разговорах», она шутит лишь отчасти. Я вижу это по ее глазам. И улыбаюсь. Я понимаю, почему она согласилась на этот проект. Культурная ностальгия. Мне сложно представить, сколько таких людей, как Алекса, находится в Холлоуэе, учитывая ее происхождение. Мы принадлежим к разным поколениям, но при этом определенно происходим из одного племени.

— Тогда, наверное, стоит начать? Есть ли у тебя какие-то предварительные вопросы? — интересуюсь я.

— Нет, я готова к экспромту. — Она поправляет и без того идеально сидящую футболку и убирает пряди с глаз.

— Отлично. Тогда просто предупрежу тебя, что мои вопросы будут короткими, я составила их скорее для того, чтобы помочь тебе сосредоточиться на рассказе, а не направлять его в какую-то сторону. Я могу даже убрать себя из видео или позже наложить свой голос или изображение. Ладно. Давай начнем. Назови мне, пожалуйста, свое имя, возраст и приговор.

Я чувствую, как в кармане беззвучно вибрирует телефон. Марк. Возможно, хорошие новости. Может быть, даже о вакансии. Господи, очень надеюсь, что так и есть. Это мгновенно решило бы все наши проблемы. Вибрация резко обрывается. Либо звонок перенаправился на голосовую почту, либо Марк вспомнил, где я сегодня нахожусь. Чем я должна заниматься в это время.

Я снова сосредоточиваюсь на работе. Смотрю, как Алекса тихо вздыхает, и прекращаю думать о Марке, глядя, как тюремная комната словно растворяется вокруг нее.

— Меня зовут Алекса Фуллер. Мне сорок два года, и я провела здесь, в тюрьме Холлоуэй, четырнадцать лет своей жизни. Я была осуждена за оказание помощи в самоубийстве моей матери, Дон Фуллер. Она была смертельно больна. Рак поджелудочной железы. Меня приговорили к максимально возможному наказанию. — Она делает паузу. — К… максимальному сроку, который когда-либо давали за оказание помощи в самоубийстве. В тот год в прессе было очень много шума по поводу слишком мягких наказаний, много публикаций о том, что суды не рассматривают дела о помощи при совершении самоубийств. Провели расследование, в результате которого приняли решение о том, что королевская прокурорская служба в будущем должна придерживаться более строгого курса. Я же оказалась первой, кого судили после изменения правил. Решили, что подобные дела будут рассматриваться как преднамеренные убийства, даже если совершенно очевидно, что они таковыми не являлись.

Она замолкает на секунду, глядя мимо меня.

— Изначально мама хотела поехать в «Дигнитас»[15], это в Швейцарии, но мы сказали, что все будет хорошо, она справится с болезнью. Ей было всего пятьдесят пять, и она проходила самую интенсивную из программ химиотерапии. Врачи были уверены, что в итоге болезнь удастся победить. Но у мамы случился инфаркт. После терапии ее состояние ухудшилось настолько, что она не перенесла бы перелет, но мне все равно не хотелось везти ее в Швейцарию. Мы с папой побывали в том центре, пока мама лежала в реанимации. Там было так холодно. Пусто и безлико, как в отельном номере на станции технического обслуживания. — Она прячет руки в рукавах футболки, прежде чем продолжить. — Я не могла представить ее там. Умирающей.

На долю секунды я задумываюсь о своей маме. Вижу ее в постели, в комнате, где-то далеко, одну. В ночь после аварии. После того как ее нашли, изломанную, промокшую от дождя. Я не знаю, где была та палата и оставалась ли мама одна. Я лишь надеюсь, что палата выглядела не так.

Алекса снова смотрит мне прямо в глаза.

— Никто из нас не хотел даже представлять ее там. Поэтому мы забрали ее домой. И ей стало хуже. А потом наступил день, когда она попросила меня оставить ей морфин. Я знала, что это значит… — Ее голос дрожит. — Я оставила его на ночном столике, но она не смогла взять бутылочку. Она все роняла и роняла ее на простыни. Я позвала папу, и мы обсудили это, все втроем. А потом я пошла наверх, принесла камеру, папа установил штатив, и мама рассказала на камеру, для суда, что она в здравом уме и хочет покончить с собой. Она продемонстрировала, как не может сама поднять бутылочку с лекарством, не говоря уже о том, чтобы сделать себе укол, и объяснила, что просит меня помочь ей. После видео мы пообедали. Я накрыла в гостиной стол со свечами. Мы пили шампанское. Потом я оставила их с папой. После разговора он вышел в коридор. И ничего не сказал. Я хорошо это помню. Он просто прошел мимо меня наверх, в спальню. Я подоткнула маме одеяло на диване, и мы немного поболтали, но потом она устала. Она проговорила бы со мной всю ночь, но была слишком истощена для этого.

У Алексы перехватывает дыхание. Она отворачивается. Я молча жду.

— Она устала. Так что я сделала то, о чем она просила, поцеловала ее перед сном, и она заснула. И довольно скоро перестала дышать. — Она снова останавливается и смотрит на меня. — Мы ведь никогда не лгали, знаете. Ни разу. Мы с самого начала говорили правду. Нам просто не повезло со временем. И ужесточением правил. Но такова жизнь, верно? Иногда ты собака, а иногда — фонарный столб.

Она сдержанно улыбается.

Я улыбаюсь ей в ответ. И не представляю, как она сумела остаться в здравом уме, проведя так много лет в этом месте после того, что совершила. За то, что совершила. Помогла человеку, которого любила. Смогла бы я сделать это для Марка? А он для меня? Я смотрю на Алексу. Четырнадцать лет — достаточный срок для «подумать».

— Чем ты занималась до тюрьмы, Алекса? — спрашиваю я. Я хочу вернуть ее к разговору.

— Я была партнером в фирме, занимавшейся корпоративным правом. И, судя по отзывам, отлично справлялась. Мама и папа мной гордились. Гордятся. Я бы не вернулась туда, даже если бы могла, чего, определенно, мне уже не удастся сделать. Но я и не стала бы.

— Почему нет? Почему ты не стала бы?

— Для начала потому, что не нуждаюсь в деньгах. Я много зарабатывала раньше. И хорошо вложила заработанное. У нас уже есть дом. Точнее, у моего отца. Я снова буду жить с ним, он законный владелец, кредит за дом выплачен. И я могла бы больше не работать, живя только на дивиденды от вложений. Я не стану, но я могла бы.

Она улыбается и подается вперед, кладет локти на стол и опирается на них.

— Я планирую… я планирую попытаться забеременеть. — Она понижает голос и внезапно кажется моложе, уязвимее. — Я знаю, конечно, что я уже в возрасте, но я говорила об этом с тюремным врачом, и он сказал, что доступное сейчас ЭКО на несколько световых лет обходит то, что существовало до моего заключения. Мне сорок два, и я выйду на свободу через месяц. Я уже связалась с клиникой. У меня назначена встреча с врачом на следующий день после моего выхода.

— Донорская сперма?

Я могу лишь предполагать. Она ни разу не упоминала о мужчинах во время наших телефонных разговоров. Да и мало кто способен ждать кого-то четырнадцать лет. Сомневаюсь, что я способна.

Она смеется.

— Да, донорская сперма. Я привыкла действовать быстро, но не настолько!

Она выглядит искренне счастливой. Радостной. Сотворить нового человека. Создать новую жизнь… Я чувствую, что и мое сердце начинает биться быстрее. От мысли о ребенке. Нашем с Марком ребенке. Теплое чувство… На мгновение мы обе погружаемся в него. Мы с Марком уже обсудили это. И решили попытаться. Месяц назад я перестала принимать таблетки. Мы попробуем завести ребенка, и если это произойдет в течение медового месяца, тем лучше. Странно, что мы с Алексой одновременно пришли к такому решению. При всей разнице наших с ней судеб.

Она подается вперед.

— Я собираюсь начать как можно скорее. С каждым годом шансы на успех падают, но верхней границей для ЭКО считают сорок пять лет, так что у меня есть еще три года. Три года шансов. Я здорова. Все должно пройти хорошо.

— Почему ты хочешь родить ребенка? — Звучит глупо, даже я это признаю. Но она воспринимает мой вопрос серьезно.

— А почему люди хотят завести детей? Полагаю, в моей жизни было слишком много окончаний, завершений и ожидания. Даже до тюрьмы: я ждала выходных, или более подходящего времени, или следующего года, или еще чего-нибудь. Я даже не знаю, чего я ждала. Но теперь я получила новое начало. И больше не хочу ничего ждать. Я покончила с ожиданием и теперь буду просто жить.

Она откидывается на спинку стула, ее лицо сияет, она явно потерялась в мире открывающихся возможностей.

А я использую этот шанс, чтобы взглянуть на телефон. Мы превысили свое время на десять минут. Пропущенный звонок отображается на экране. А за маленьким окошком двери я вижу плечо Найджела. Он не торопит нас, но я не хочу испытывать удачу.

— Благодарю, Алекса.

На сегодня мы закончили. Я встаю и нажимаю кнопку открытия дверей на стене. Украдкой смотрю на телефон и читаю уведомления. Звонок был от Каро, не от Марка. Разочарование так велико, что я буквально чувствую его вкус. Судя по всему, работу ему пока не предложили. А я на миг почти в это поверила. Но не важно. Слишком рано. Слишком рано.

Внезапно звучит сигнал, замки щелкают, и Найджел, слегка удивленный, входит в комнату.

Я выключаю камеру.

10

Воскресенье, 4 сентября

Свадебное путешествие

Слова сказаны. Он надевает тонкий золотой ободок на мой палец.

Его глаза, его лицо. Его руки на моих руках. И музыка. Ощущение холодного камня под тонкими подошвами туфель. Запах благовоний и цветов. Или просто лучших парфюмов всех восьмидесяти гостей. Счастье. Чистое и незамутненное.

Мы целуемся, за нами звучат знакомые голоса. А затем вступает орган с монументальным свадебным маршем Мендельсона, что пробирает до костей.

И лепестки, лепестки падают вокруг нас, когда мы выходим в осенний воздух Лондона. Муж и жена.

Меня будит тихий стук. Марк еще не проснулся, он крепко спит, устроившись рядом со мной на огромной кровати отеля. Мой муж. Мой спящий новобрачный. Тихий стук продолжается. Я скатываюсь с постели, набрасываю халат и на цыпочках выбираюсь в гостиную нашего номера.

Это принесли кофе. Два серебряных кофейника на покрытой белой скатертью тележке ждут меня в коридоре. Дежурный официант шепчет мне «доброе утро» и улыбается.

— Большое вам спасибо, — шепчу я в ответ, разворачиваю тележку и везу ее по неподатливому ковровому покрытию номера. Я подписываю и возвращаю счет, добавив к нему чертовски огромные чаевые. Сегодня я официально делюсь с людьми радостью.

Шесть часов воскресного утра. Кофе я заказала вчера, потому что надеялась сгладить им ранний подъем. Но, честно говоря, я в порядке. Я полностью проснулась и полна нетерпения. Я очень рада, что вчера вечером почти не пила. Мне и не хотелось. Мне хотелось сохранить ясное сознание, сосредоточиться. Запомнить каждый миг и дорожить им.

Я толкаю тележку мимо шикарной мебели в спальню, где оставляю ее, чтобы быстро заскочить в душ. Надеюсь, богатого аромата кофе хватит, чтобы Марк проснулся сам. Мне очень хочется сделать так, чтобы сегодня все для него было идеально. Он любит кофе. Я запрыгиваю под душ и намыливаюсь, стараясь не намочить волосы. Через полчаса нам нужно будет выйти из отеля и мчаться к аэропорту.

Строго говоря, сегодня будет самый длинный день в нашей жизни. Мы пересечем в обратном порядке одиннадцать часовых поясов и международную линию смены дат, так что через двадцать один час в воздухе и на воде мы окажемся на противоположной стороне планеты, а на часах будет всего десять. Я позволяю горячей мыльной воде омывать мои плечи, руки, новое золотое кольцо у меня на пальце.

Перед глазами проносятся образы вчерашнего дня: церковь, тост Фреда, тост Марка, разговор Каро с родителями Марка, первый танец. Последний танец. Вчерашняя ночь, когда мы наконец остались наедине. Отчаянно соскучившиеся друг по другу.

Я слышу тонкий звон фарфора. Он встал.

Выскакиваю из душа и в мгновение ока, вся мокрая, оказываюсь в его руках.

— Слишком рано, Эрин. Слишком рано, — сонно протестует он, наливая нам обоим горячий кофе. Я осыпаю его поцелуями и каплями воды.

Он протягивает мне чашку, и я стою, полностью обнаженная и совершенно мокрая, попивая кофе. Выгляжу я, если честно, замечательно. Я в форме. И стараюсь это показать сегодня. Не каждый же день девушка выходит замуж. Марк пьет кофе, устроившись на краешке кровати, его взгляд лениво скользит по моему телу, когда он делает глоток за глотком.

— Ты прекрасна, — говорит он, все еще не проснувшись.

— Спасибо, — улыбаюсь я.

Мы очень быстро одеваемся и покидаем отель. «Мерседес» скользит в сумерках воскресного утра. Водитель представляется Майклом, но почти не говорит с нами по дороге в Хитроу. Мы словно плывем по пустынным в такую рань улицам, надежно укутанные запахом кожаного салона. На улицах — лишь редкие полуночники, все еще не добравшиеся домой. Где-то там, в этих сумерках, но ближе к северной стороне Лондона, в запертых коридорах, в окружении множества спящих тел дремлют Алекса, Эдди и Холли, в камерах с голыми стенами, которые я никогда не видела, в преддверии дня, который я никогда не смогу осознать. Я с обновленной ясностью ощущаю собственную свободу.

В Хитроу Марк проводит меня мимо уже вьющихся очередей «Британских авиалиний» к пустым стойкам регистрации в конце зала. Первый класс. Я никогда раньше не путешествовала первым классом. И теперь испытываю странное смешанное чувство возбуждения и вины за саму мысль об этом. Я хочу роскоши, но знаю, что не должна хотеть ее. Марк летал первым классом с клиентами — и заверяет, что мне понравится. Нужно перестать так много думать об этом.

За стойкой женщина с ослепительной улыбкой приветствует нас так, словно мы ее давно потерянные друзья, наконец-то вернувшиеся домой. Фиона, наша помощница по регистрации, назвавшая только свое имя, безгранично приветлива и полезна. К такому определенно легко привыкнуть. Полагаю, деньги покупают тебе время, а время покупает внимание. И ощущается это чудесно. «Не стоит увлекаться анализом, — говорю я себе. — Просто наслаждайся. Довольно скоро ты снова станешь бедной».

Мы шествуем мимо охраны. Охранники выглядят так, словно им стыдно проверять наш багаж. Как только я снова надеваю туфли, Марк указывает мне на дальнюю правую стену за залом досмотра. В стене дверь. Самая обычная белая дверь. Без каких-либо вывесок. Выглядит она как дверь для персонала. Он улыбается.

— Это дверь миллионеров. — Он усмехается и вскидывает бровь. — Пройдем? — спрашивает он.

Я могу лишь следовать за ним. Марк целеустремленно пересекает зал, словно точно знает, куда нужно идти, а я в это время совершенно уверена, что нас вот-вот остановят. На пути к двери без малейших опознавательных знаков я почти ожидаю, что вот-вот на мое плечо опустится жесткая рука и нас проведут в какую-нибудь тесную камеру для долгих часов допроса о предполагаемой террористической атаке. Но ничего подобного не происходит. Мы незамеченными проходим через зал, затем через странный маленький коридор и оттуда в прохладный кондиционированный бизнес-зал «Конкорда».

Это — тайный короткий путь только для пассажиров первого класса. Сразу после быстрой проверки — к частному залу «Британских авиалиний».

Так вот как живет другая половина населения? Точнее, один его процент. Я ведь понятия об этом не имею.

«Британские авиалинии», как выяснилось, выплачивают аэропорту Хитроу миллион фунтов стерлингов компенсации в год, дабы гарантировать, что пассажирам первого класса не придется подвергаться унижению, проходя мимо магазинчиков дьюти-фри, набитых всяким хламом, который им совершенно не нужен. И который сегодня не нужен нам.

Внутри зал представляет собой настоящий рай. Я счастлива оказаться по эту сторону двери, о существовании которой пять минут назад даже не догадывалась. Странно, правда? Когда думаешь, будто знаешь, что такое «хорошо», и вдруг осознаешь, что за гранью твоего понимания находится совершенно новый уровень качества. Это даже немного пугает. Особенно скорость, с которой нечто хорошее может оказаться недостаточно хорошим в сравнении с чем-то другим. Может, лучше никогда не видеть такого качества. Может, лучше не знать, что всех остальных в аэропорту специально направляют к розничным магазинчикам, чтобы обобрать там до последней нитки, в то время как твоим карманам ничто не грозит.

«Эрин, ты слишком много размышляешь, прекрати, — думаю я. — Это нормально — радоваться хорошему».

Здесь все совершенно бесплатно. Мы устраиваемся на кожаных диванчиках в ресторане и заказываем легкий завтрак: свежие французские булочки с шоколадом и английский чай. Я смотрю на Марка. Мой потрясающий Марк читает газету. Он выглядит счастливым. Я оглядываюсь на других людей в этом зале. Первый класс каким-то образом наделил их таинственностью, загадочность сквозит в каждом движении, наполняя их своего рода величием. Или, возможно, это я приписываю им подобное, потому что чувствую себя так, словно забрела на поляну с единорогами.

Миллионеры на самом деле не похожи на миллионеров, правда? Илон Маск не похож даже на миллионера, хотя на самом деле он миллиардер.

Я смотрю на них, уткнувшихся в айфоны и попивающих эспрессо, и думаю. Думаю, всегда ли они путешествуют только первым классом. Или иногда смешиваются с другими людьми? В своей повседневной жизни? С пассажирами бизнес-класса? С людьми из эконом-класса? Я знаю, что такие люди работают на них, но общаются ли они друг с другом? И что они делают, чем занимаются? Как они получили столько денег? Каковы они в общении? Я вспоминаю Алексу, летавшую бизнес-классом по работе до того, как все случилось. Вот ее я каким-то образом могу представить здесь. Она влилась бы в этот круг даже в своей тускло-синей тюремной робе. И Эдди. Его я с легкостью могу представить здесь, призраком в тени одного из обитых кожей угловых столиков, с чашкой кофе в руке и взглядом, который без устали все сканирует, ничего не упуская. На его электронное письмо, полученное за день до свадьбы, я ответила звонком. И это был странный звонок. Я чувствовала, что он хочет что-то сказать, но на этот раз за ним, наверное, приглядывали. Его я определенно могу представить здесь. Но не Холли. Ее я здесь как-то не вижу, в отличие от Эдди и Алексы. Я думаю о том, выезжала ли она хоть раз из страны. Ощущала ли средиземноморское солнце? Не говоря уже о влажной жаре тропиков. Я сильно в этом сомневаюсь. Но, возможно, во мне говорят стереотипы, может, Холли все время путешествовала. И снова я испытываю чувство вины.

«Эрин, перестань так много думать, просто наслаждайся», — снова говорю я себе.

Впервые в жизни я поднимаюсь на борт самолета и поворачиваю налево, в то время как все остальные поворачивают направо. И, честно признаться, очень сложно не чувствовать себя особенной, пусть я и знаю, что заплатила гораздо больше денег, чем остальные, денег, которые у нас с Марком оказались лишь благодаря капризу судьбы и происхождения. Но я чувствую себя особенной.

— Это «Дримлайнер»[16], — шепчет Марк, наклоняясь ко мне.

Я понятия не имею, о чем он говорит.

— Самолет, — объясняет он.

— О, самолет у нас «Дримлайнер», — говорю я, лукаво щурясь и улыбаясь. — Не знала, что ты так увлекаешься самолетами.

Марк увлекается самолетами. Странно, что я никогда этого не замечала. Но я могу понять, отчего он скрывал это. Не самое сексуальное хобби для мужчины. Однако у него есть множество других чертовски сексуальных хобби, так что я ничего не имею против именно этого. Я делаю себе пометку в памяти: подарить ему на Рождество что-то связанное с самолетами. Может, иллюстрированное подарочное издание, из самых лучших. А еще я поищу для нас документальные фильмы о самолетах.

Наши с Марком места находятся в первом ряду по центру, и, господи, как же это не похоже на эконом-класс. В первом классе всего восемь сидений. Всего два ряда кресел на весь салон. И даже они не заполнены. В этом конце самолета очень тихо. Спокойно.

Разница такая же, как между натуральным и механизированным фермерством. Пассажирам эконом-класса предстоит провести одиннадцать часов в салоне, набитом битком, как клетка с курами на птицеферме. А мы, вскормленные чистым зерном цыплята свободного выгула, будем, счастливые, пастись в высокой траве. Хотя, может, это неподходящая метафора и мы на самом деле фермеры?

Я утопаю в своем кресле, в его мягкой коже, пахнущей новым салоном авто. Боковые стенки кресла окружают нас так, чтобы я не могла видеть других пассажиров, скосив глаза, но они не настолько большие, чтобы скрыть от меня проходящую мимо стюардессу. Она обходит пятерых пассажиров и предлагает нам шампанское в высоких охлажденных бокалах, пока люди занимают места и убирают ручную кладь.

Мы исследуем свои гнезда, наш дом на следующие одиннадцать часов; стена, разделяющая наши кресла, опущена, и теперь мы вместе разбираемся со множеством всяческих устройств. В спинку сиденья, расположенного передо мной, вмонтирован плоский экран телевизора, там же есть небольшой буфет и отсекающие шум наушники. А еще заботливо уложен комплект с умывальными принадлежностями и пометкой «первый», набор мелочей, которые странным образом напоминают мне о детской игрушечной кухне, которую мне когда-то подарили. Когда я еще играла в куклы. Над подлокотником я нахожу складной (и довольно объемный) обеденный столик на одну персону. И да, я в восторге от этого! Я пью шампанское в девять сорок утра, еще бы я не была в восторге. Я в восторге от всего! Отправляю свою сумочку в укромное отделение для ручной клади. Сумочка — подарок на свадьбу от Фреда. Он был счастлив принять участие в церемонии. Проводить меня к алтарю. И стоять там рядом со мной. Я знаю, что моя просьба много для него значила. Милый Фред. Фред и Нэнси. У них самих нет детей. Возможно, они станут и крестными, когда наступит время? Мне нравится эта идея. И я думаю, как отреагирует на нее Марк.

А потом мы поднимаемся в воздух.

Когда стюардесса выглядывает из-за ширмы и спрашивает, какого размера пижама мне нужна, мой рот полон шампанского. Я чувствую, как шея теплеет от стыда за то, что я пью сразу после завтрака.

— Маленькая. Спасибо большое, — выпаливаю я, проглотив.

Она улыбается и протягивает мне маленькую темно-синюю пижаму, обвязанную белыми лентами, с логотипом «Британских авиалиний» с левой стороны груди. Мягкая, уютная пижама.

— Когда захотите поспать, скажите мне, — щебечет она, — и я подготовлю для вас постель, хорошо?

После этого она скрывается из виду.

У меня всегда была проблема с бесплатным шампанским. Чудесным, чудесным бесплатным шампанским. Мне очень сложно от него отказаться. Если бокал наполняется, я его выпиваю. Это единственный случай, когда фраза «ты пожалеешь, если что-то оставишь» находит во мне отклик. Так что после трех бокалов и одного полнометражного фильма мне приходится сообщить стюардессе о том, что я хочу спать.

Я чищу зубы в огромной ванной комнате, где от ванны до унитаза — добрых три шага. Кровать выглядит чертовски привлекательно: толстое одеяло, пышная подушка, и все это на плоском ложе в салоне. Марк смеется надо мной за раздвижной стеной, пока я укладываюсь в постель.

— Просто не верится, что ты уже напилась. Мы с тобой женаты меньше суток.

— Я волновалась. А теперь тихо, я собираюсь выспаться, — говорю я, когда стена медленно скрывает от меня его улыбающееся лицо.

— Спокойной ночи, старая пьяница, — смеется он снова.

И я улыбаюсь себе. Уютно устроившись в своем уголке, я закрываю глаза.

И выдаю вполне впечатляющий результат — семь часов сна во время первого перелета. А когда мы приземляемся в аэропорту Лос-Анджелеса, я чувствую себя относительно хорошо отдохнувшей и, к счастью, совершенно трезвой. Я всегда плохо справлялась с алкоголем. Пара бокалов чего угодно, и я отключаюсь. Марк не спал в течение всего перелета, смотрел фильмы и читал.

В аэропорту Лос-Анджелеса мы проникаем в зал для пассажиров первого класса уже «Американских авиалиний». Он впечатляет чуть меньше, чем тот, что в Хитроу, но ждать посадки на самолет до Таити нужно всего полчаса. Это довольно сложная пересадка. Ключевая точка нашего путешествия. Одиннадцатичасовый перелет до Лос-Анджелеса позади. И вот-вот должен начаться восьмичасовой перелет до Таити, после чего нас ждет сорокапятиминутный полет до Бора-Бора, а затем путешествие на личной яхте вокруг атолла до отеля «Четыре сезона».

Мы получаем электронное письмо от родителей Марка. В нем семейные фото, которые они сделали вчера на свадьбе. Там мы все — по крайней мере, я думаю, что все, потому что лица очень смазанные и все поголовно с красными глазами, но в центре определенно мы. И я вдруг понимаю, что никогда еще не чувствовала себя счастливее, чем в этот конкретный момент.

Марк умудряется проспать шесть часов во время следующего полета. А я бодрствую, смотрю в иллюминатор на завораживающие розовые и пурпурные оттенки заката, отражающиеся в безбрежном Тихом океане под нами.

Облака: мили и мили белых пушистых гор становятся персиковыми в вечерних лучах. А затем остается только синева, глубокая, темная и бархатная. И звезды.

Волна горячего влажного тропического воздуха омывает нас, как только мы выходим из самолета на Таити. Первый намек на наш медовый месяц. Таити рассмотреть не получается, только переход, посадочные огни и почти пустой аэропорт, а затем посадка — и мы снова в воздухе.

На Бора-Бора мы летим на крохотном самолете с ярко одетыми стюардессами. Марк ухитряется поспать и во время этого короткого тряского перелета. А я заканчиваю читать журнал, который прихватила с собой из зала «Конкорда» в Хитроу; это нишевое ежеквартальное издание под названием «Пиаффе», посвященное выездке лошадей. Я мало что знаю про дрессаж — мой подростковый опыт верховой езды был самым базовым и далеким от высокого спорта, но журнал выглядел настолько не похожим на все, что мне доводилось ранее видеть, что я просто не могла его не взять. Как выяснилось, «пиаффе» — это когда лошадь стоит в центре арены и рысит на месте. Вот так. Вы наверняка рады это узнать. Мне, к слову, всегда нравилось читать все, что есть под рукой, и чем меньше я знаю о том, что читаю, тем лучше. Помнится, в киношколе посоветовали завести себе такую привычку: время от времени читать то, что не входит в нашу зону комфорта. Именно оттуда приходят сюжеты. Именно оттуда приходят идеи. В общем, я вполне могу рекомендовать «Пиаффе». В разделе о кормлении лошадей я немного потерялась, но в целом журнал был интересен. Если не своим наполнением как таковым, то уж точно мыслями о жизни и привычках его постоянных читателей.

Аэропорт в Бора-Бора очень маленький. По прибытии две сияющие улыбками женщины надевают на нас гирлянды. Белые цветы со сладким мускусным запахом ложатся на наши шеи, а проводник ведет нас к пристани, расположенной буквально сразу за терминалом.

Аэропорт и его взлетная полоса занимают весь остров в атолле Бора-Бора. Остров-аэропорт представляет собой одну длинную полосу асфальта, ограниченную пучками сухой травы и зданием терминала, который почти парит в синеве южной части Тихого океана. Наглядная демонстрация торжества человека над природой.

Скоростной катер, чудесное судно из неокрашенного мореного дерева, ждет нас в конце пристани, словно вьетнамское водное такси. Наш таксист берет меня за руку и помогает устроиться на сиденье. Он предлагает мне теплое покрывало, чтобы укрыть колени.

— Когда тронемся, станет очень ветрено, — улыбается он.

У него доброе лицо, как и у женщин в аэропорту. Полагаю, тут просто не о чем особенно беспокоиться, нет городской жизни, которая ожесточает людей.

Марк передает ему наши чемоданы и спрыгивает вниз, после чего мы отправляемся в путь. Бухты и заливы мы проплываем в темноте. Я мельком жалею, что мы не рассчитали наше прибытие так, чтобы рассмотреть их при дневном свете. Готова поспорить, от их вида захватывает дух, но сейчас, в темноте, я могу видеть только мерцающие огоньки вдоль береговой линии и огромную луну, зависшую над водой. Ослепительно-белую луну. Я просто уверена, что в Англии луна не такая яркая. Хотя должна быть такой. Возможно, дома мы не наблюдаем ее во всей красе из-за городских огней.

Англия кажется теперь очень далекой. Все эти живые изгороди вдоль улиц, покрытая инеем трава… Я чувствую укол ностальгии, тоски по туману и холоду, оставшимся в девяти тысячах миль от нас. Ароматный бриз треплет мои волосы, бросая их на лицо. Катер замедляет ход. Мы почти на месте. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на землю, береговую линию и огни отеля «Четыре сезона». И вижу их.

Вода в лагуне вокруг нас сияет, как изумруд. Мягкий желтый свет омывает тростниковые бунгало, общие зоны отдыха, рестораны и бары. Горящие факела мерцают вдоль полосы пляжа. Бунгало на сваях заливают оранжевым теплом глубокую тьму над южной частью Тихого океана. И эта луна! Эта луна, ослепительная, как фары дальнего света на загородной дороге, сияющая из-за остроконечного силуэта горы Отеману, потухшего вулкана в центре атолла Бора-Бора. Мы прибыли.

Вода безмятежно плещется вокруг нас, пока мы медленно причаливаем к пристани. Катер встречает целая команда, которая привязывает судно и помогает нам подняться. Еще гирлянды. Их сладко-пряный аромат. Вода. Прохладные полотенца. Долька апельсина. И багги для гольфа, который везет нас по дощатому настилу к новому дому.

У нас потрясающее бунгало, Марк это обеспечил. Лучшее из всех, которые у них были. Оно расположено в самом конце пирса и смотрит на воды лагуны.

Личный плавательный бассейн, личный доступ к лагуне, ванная со стеклянным полом. Нас подвозят к двери и встречают очередной приветственной речью, которые нас уже утомили. Я вижу в глазах Марка усталость, которая противоречит его улыбке, и персонал отеля тоже наверняка ее видит. Мы истощены. Но приветствие, к счастью, короткое.

Багги жужжит, уезжая прочь от нас, возвращаясь по дорожке и оставляя нас одних у входа в апартаменты. Как только шум багги стихает, Марк смотрит на меня. Он роняет свой чемодан и бросается ко мне, подхватывая одной рукой под талию, а другой под колени, и я оказываюсь в воздухе, в колыбели его рук. Я целую его в кончик носа. Он улыбается и переносит меня через порог.

11

Пятница, 9 сентября

Приближается шторм

Проходят четыре дня отдыха. Это мечта. Голубая мечта с теплым белым песком.

Завтраки привозят нам на каноэ, разрезающем зеленую воду лагуны. Спелые, сочные фрукты, названий которых я даже не знаю. Прогулки босиком по холодному кафелю пола и горячим доскам настила. Купание в прозрачной воде бассейна. Я впитываю солнце всей своей усталой английской кожей, до самых отсыревших британских костей.

Марк в солнечном свете. Блестящее тело Марка рассекает воду. Мои пальцы пробегают по его мокрым волосам, по его темнеющей коже. И влажный секс в спутанных простынях. И мягкое гудение кондиционера. Я превращаюсь в кинеограф, каждый день демонстрирующий новую модель красивого нижнего белья. Паутинно-тонкого кружевного с мерцающими кристаллами или цвета фуксии, цвета меди, простого белого, насыщенного кремового, шелкового, атласного. Долгие легкие беседы, пока мы сидим верхом на досках с веслами в руках, лежим на отмелях. Как мы и договорились, я перестала принимать противозачаточные семь недель назад. Мы строим планы.

Вертолетная экскурсия над окружающими нас островами. Глухой рев лопастей сквозь отсекающие шум наушники. И бесконечная голубизна во всех направлениях, как вверху, так и внизу. Леса, как кажется, здесь растут прямо из океана. Рай на земле.

Пилот говорит, что за этими рифами волны так высоки, что гидропланы не могут опускаться на воду. Это второй из наиболее отдаленных архипелагов в мире. Волны здесь — самые высокие на планете. Сквозь плексигласовый пол и иллюминаторы вертолета мы видим, как они разбиваются и перекатываются через камни. Мы в тысячах миль от материка, от ближайшего континента.

Из океана поднимаются пустынные острова, словно ожившие картинки из мультфильмов. Крошечные песчаные пятачки и неровные утесы, и на каждом как минимум одно пальмовое дерево. Почему на песчаных островах растут пальмы? Потому что кокосы плавают. Они плывут по океану, в одиночестве преодолевая тысячи миль, пока волной их не выбрасывает на берег, где они пускают корни в горячий песок. Корни уходят глубоко сквозь песок, в самую землю, пока не достигнут отфильтрованной камнями пресной воды. Словно пловцы, которые наконец добрались до берега.

День мы проводим, плавая с трубками в тихой воде лагуны. Я думаю об оставшейся дома холодной погоде, тихонько паря в окружении громадных скатов — мант, которые серыми призраками из плоти скользят в полнейшей тишине.

Марк бронирует нам бассейн, чтобы тренироваться в погружениях. Только для него и для меня. Терапевтическая сессия, которая должна помочь мне вернуться к этому занятию. Он обещает, что плохой опыт, тот, что был у меня до знакомства с ним, забудется. Мне исполнился двадцать один год, когда это случилось, и я помню все в мельчайших подробностях. Я запаниковала на глубине восемнадцати метров. Не знаю почему, но внезапно меня охватила уверенность в том, что я вот-вот умру. Я подумала о маме. Подумала о страхе, который она наверняка испытывала тогда, застряв в машине. Я позволила этим мыслям захватить контроль над собой и запаниковала. Я помню, как люди говорили, что мне повезло с тем, как выразилась моя реакция, потому что могло и не повезти. Я запросто могла наглотаться морской воды. Но в эти дни я не паникую. Я не позволяю мыслям полностью меня контролировать. По крайней мере, не позволяла с тех пор.

Я почти не сплю в ночь перед тренировкой — это не вполне страх, скорее слабое беспокойство. Но я обещала Марку, и, более того, я дала обещание самой себе. Всякий раз, как мой разум дрейфует к мысли о регуляторе подачи кислорода, я чувствую, как между бровей растет напряжение. Кого я обманываю? Я в полном ужасе.

Я не боюсь утонуть, не боюсь воды или чего-то в этом роде. Я боюсь той слепой паники. Слепой паники, которая загоняет кроликов в силки, затягивает петлю и топит их в собственной крови. Из-за слепой паники может случиться что угодно. И многие погибают.

Слушайте, я не сумасшедшая. Я знаю, что все будет хорошо. Потому что это всего лишь чертово погружение с аквалангом. Оно должно быть развлечением! Все это делают. Я знаю, что ничего не случится. Там будет красиво. Очень красиво. Потрясающий подводный мир южной части Тихого океана. То, что останется в памяти навсегда. Но мои мысли продолжают устраивать мне ловушки. Паника, дезориентация, клаустрофобия. Случайный глоток воды или ужас, заставляющий бешено биться в конвульсиях.

Но нет. Я взрослая женщина. Я могу контролировать свои страхи. Вот почему я это делаю, верно? Мы ведь должны бросать себе вызов, разве нет? Чтобы заглушить эти страхи. Чтобы засунуть их обратно в коробки. Я думаю об Алексе, запертой в камере на четырнадцать лет. Мы боремся с нашими страхами, так ведь? Конечно же, мы с ними боремся.

Добравшись до бассейна, мы с Марком соскальзываем в воду и начинаем проверять друг друга перед погружением. Марк направляет меня мягко и не торопясь. Я радуюсь прохладе воды в бассейне, потому что мою шею под волосами обжигает нервная дрожь. «Дыши, — вынуждена я напомнить себе. — Просто дыши».

— Ты отлично справляешься, — подбадривает меня Марк. — И отлично помнишь эту часть, а ведь она, откровенно говоря, довольно сложная. Я тебя страхую, поняла? Я тебя держу. Но слушай… — Он замолкает, и его взгляд становится серьезным, а руки ложатся мне на плечи. — Если в какой-то момент под водой ты почувствуешь, что начинаешь паниковать, просто продолжай дышать. Если тебе захочется рвануть на поверхность, просто продолжай дышать. Помни, что твой мозг просто-напросто пытается защитить тебя от того, что на деле не является проблемой. Там, внизу, ничуть не опаснее, чем здесь, я гарантирую. Ты веришь мне, дорогая? Все будет хорошо. — Он улыбается и похлопывает меня по плечам. Я киваю. Я всегда буду ему доверять.

Пловцов на поверхности удерживает кислород в легких. Когда легкие наполнены воздухом, они похожи на два мяча для регби, которые раздуваются в груди и удерживают на плаву. Поэтому, если лечь на спину в морской воде, можно расслабить все тело и дрейфовать так, чтобы над поверхностью оставалось только лицо. Ныряльщикам же важно научиться использовать эту плавучесть, чтобы регулировать глубину погружения. Вот для чего нам утяжелители: чтобы опустить нас на дно.

Мы опускаемся вместе, повисая в бледной голубизне. Крошечные пузырьки воздуха поднимаются вверх по мере того, как мы плавно, как на невидимом лифте, уходим вниз. Здесь так тихо, что невольно думаешь об околоплодных водах. Я понимаю, почему Марк любит погружения. Меня наполняет спокойствие, все мысли о панике растворяются. Марк смотрит на меня, почти божественный в плотной воде на расстоянии фута от меня. Мы словно разделены толстым стеклом. Он улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Здесь, внизу, мы как будто становимся ближе друг к другу, чем когда-либо на поверхности. Мы обмениваемся подводным сигналом «ОК». Вам наверняка знаком этот жест. Жест, которым ответил бы Фонзи[17], спроси вы его, как проходит свидание. Мы с Марком садимся друг напротив друга на шероховатую плитку дна в глубокой части бассейна и передаем друг другу кислородный регулятор, словно трубку мира формата двадцать первого века. И я все еще остаюсь спокойной. Подо мной не распахиваются ловушки. Сейчас, когда я вижу безмятежное лицо Марка, они кажутся невозможными. Мы в безопасности. Есть только мы и тишина. Хотя, конечно, это может быть просто расслабляющий эффект кислорода. Он ведь успокаивает, если я не ошибаюсь? Я уверена, что где-то читала об этом, в статье о кислородных масках в самолетах. Или, возможно, меня успокаивает цвет бассейна. Или глубокая подводная тишина. Или Марк. В данный момент мне важно только то, что я совершенно спокойна. Травмы больше нет. Марк меня исцелил.

Мы остаемся под водой очень долго.

Мечта продолжается. Теплый песок на закате. Звяканье льда о бокалы. Запах солнцезащитного лосьона. Отпечатки пальцев на обложке моей книги. Так много нужно увидеть. Так много сделать. До пятого дня.

На пятый день мы слышим, что приближается шторм.

Грозы здесь совершенно не похожи на грозы у нас дома. Это понятно. Тут недостаточно убрать садовую мебель и накрыть розы. Тут каждая гроза — это шторм, серьезное дело, а ближайшая больница находится в часе перелета отсюда, на Таити, и никто не летает в шторм. Грозы могут длиться несколько дней, поэтому к ним тщательно готовятся. Пляжи убирают, рестораны укрепляют досками, гостей уведомляют.

После завтрака дружелюбный менеджер стучит в дверь нашего бунгало. Он сообщает, что шторм ожидается в четыре часа дня и, скорее всего, продлится до завтрашнего утра. До шторма всего несколько часов. Он заверяет нас, что наш остров гроза заденет только боком, мы почувствуем шторм, но не примем на себя главный его удар, поэтому не стоит опасаться, что нас смоет в море, и вообще беспокоиться о подобных крайностях, такого здесь никогда не случалось. Менеджер смеется. Бунгало находятся в лагуне, защищенной от волн атоллом, так что, полагаю, нужна чертовски огромная волна, чтобы пересечь атолл и цепь островов, подхватить нас и унести в океан. Лагуна существовала здесь на протяжении тысяч лет, сегодня она точно никуда не денется.

Он говорит, что персонал всю ночь будет на посту и в том маловероятном случае, если шторм изменит свой курс, нас тут же уведомят и переместят в главное здание отеля. Но на протяжении всех лет его работы на этом острове ничего подобного не случалось, говорит он, и сегодняшний шторм, хоть и неприятный, не кажется ему поводом для излишних тревог.

После его ухода мы идем на нашу личную пристань и всматриваемся в горизонт за лагуной. Небо сапфирово-синее, и солнце заливает сиянием воду. Ни малейшего намека на приближение шторма. Мы смотрим друг на друга и оба думаем об одном и том же: «Где он?»

— Давай проверим другой пляж? — с внезапным энтузиазмом предлагает Марк.

Он читает мои мысли: возможно, мы увидим шторм в той стороне. Возможно, гроза приближается к нам сзади. Мы хватаем кроссовки и направляемся к грозовому фронту через аккуратно подстриженные джунгли отеля «Четыре сезона».

На другой стороне комплекса, той, что выходит на южную часть Тихого океана, раскинулся более длинный и прямой пляж. Здесь ветрено, слишком ветрено для гостей отеля. Океан бурный, волны шумные и мощные, совсем не похожие на тихую рябь лагуны, в которой прячется наше бунгало.

Дикая сторона острова. Я хочу увидеть шторм, его приближение. Солнце все еще ярко светит и греет, но ветер треплет наши футболки и волосы, когда мы на досках подгребаем к отмелям. А затем мы замечаем его. На горизонте.

Там — громадная колонна облаков, соединяющих океан и небо вдали. Я никогда не видела ничего подобного. Стена дождя и ветра. При взгляде на безбрежность неба над водой исчезает ощущение перспективы, и невозможно понять размер фронта, не с чем его сравнить, но, пока мы наблюдаем, он заполняет половину неба. По краям то появляются, то исчезают клочки небесной голубизны. Монолитная серая громада приближается к нам.

Большую часть дня мы проводим в спокойных водах лагуны, плаваем на досках с веслом и ныряем с масками и трубками. Нам посоветовали оставаться в бунгало, начиная с половины четвертого вечера, обслуживание номеров будет доступно, как всегда.

В бунгало мы устраиваемся примерно без пятнадцати пять, с закусками и пивом, планируя киномарафон. Вынужденная релаксация.

Мы успеваем досмотреть фильм «Близкие контакты третьего рода» до середины, когда шторм переключает передачу. Шум волн под бунгало и грохот дождя по крыше заставляют нас повысить громкость плазменного телевизора. Марк достает телефон и начинает меня снимать.

Я лежу, завернувшись в простыни, похожая на кита, выбросившегося на берег и решившего перекусить. Пряча фисташки под подушку, я принимаю более изящную и подходящую для камеры позу.

— Что ты смотришь, Эрин? — спрашивает он за кадром.

— Хороший вопрос, Марк! Я смотрю фильм о пришельцах, пока мы пережидаем конец света снаружи, — отвечаю я.

Звуки сирен и приглушенные крики с экрана.

— Пятый день медового месяца, — выразительно произносит Марк, — и мы отсиживаемся тут, прячась от настоящего тропического шторма. Взгляните на это. — Марк направляет камеру на залитую дождем стеклянную дверь.

Снаружи царит сплошная серость. Густой непроницаемый туман. Ветер треплет во все стороны растения, едва различимые, деревья гнутся. Идет сильный дождь — целые полотнища дождя. Марк направляет телефон на пол: дождь собирается в холодные лужи на крыльце и подбирается к дверям.

— Корабль-призрак, — говорит мне Марк, глядя в сторону океана.

Я вскакиваю с кровати и подбегаю к окнам. И он оказывается там.

Корабль-призрак. Яхту сорвало с якоря, и теперь, с тщательно убранными парусами и закрепленной мачтой, она подпрыгивает на волнах, полускрытая туманом.

— Жутко, — шепчу я.

Марк улыбается.

— Жутко.

Вершина горы Отеману исчезла, проглоченная серыми тучами, и теперь видно лишь ее поросшее деревьями основание. Марк включает увеличение и приближает яхту. Ему интересно, остались ли на ней люди. Мы оба смотрим на увеличенное изображение на экране его телефона.

И именно в этот момент его телефон пищит и на экране появляется текстовое сообщение. Оно показывается всего на долю секунды, но мой желудок подпрыгивает. Это от Рэйфи. Это важно — насчет возможной новой работы, с чем Рэйфи пытался помочь. Марк ждал этого сообщения.

Марк возится с телефоном, шагая прочь, к гостиной.

— Марк? — говорю я, следуя за ним.

Он быстро вскидывает руку. «Подожди».

Он читает, кивает, а затем аккуратно кладет телефон на столик, отвлеченный, погруженный в себя. Он сглатывает.

— Марк? — снова спрашиваю я.

Его рука снова взлетает вверх в раздражении. Подожди!

Он шагает, шагает. Останавливается. Идет к бару и сыплет лед в бокал для виски. Ох, черт! Это плохой признак.

Я медленно подхожу к столу и нагибаюсь к телефону. Осторожно и неторопливо, на случай, если он не хочет, чтобы я читала сообщение.

Но его мысли заняты чем-то другим. Я набираю код — дату его рождения. Нажимаю на сообщения. Выбираю «Рэйфи».

Бро, плохие новости. Только что узнал: они закрыли вакансию кем-то из своих. Чертов крученый мяч. Я-то думал, что все под контролем. Дам тебе знать, если услышу о чем-то новом. Р.

О боже!

Я аккуратно кладу телефон обратно на стеклянную столешницу. Марк потягивает виски на другом конце комнаты. Я щелкаю пультом от телевизора, шум сирен и движения исчезает. Теперь слышен только звон ледяных кубиков в его бокале и приглушенный рев шторма снаружи.

Марк наконец поднимает на меня глаза.

— Дерьмо случается. Эрин, ну и что теперь делать? — Он салютует мне бокалом.

А я внезапно думаю об Алексе. Иногда ты собака, иногда ты — фонарный столб.

Но он улыбается.

— Ладно, нормально, — говорит он. — Я в порядке. Честно.

Тон у него спокойный, обнадеживающий. И в этот раз я ему верю, он в порядке. Но… все это неправильно. То, что происходит с ним, неправильно. Просто нечестно.

— У меня есть идея, — выпаливаю я.

И подхожу к нему, забираю бокал с виски из его руки, отставляю в сторону. Марк выглядит удивленным, выбитым из колеи моей внезапной решительностью. Я беру его за руку.

— Доверяешь мне? — спрашиваю я, глядя ему в глаза.

Он широко улыбается, у глаз собираются морщинки. Он знает: я что-то задумала.

— Доверяю, — отвечает он. И сжимает мои пальцы.

Я веду его к выходу из бунгало и отпираю дверь. Но он тянет меня за руку назад, как только я пытаюсь нажать на ручку.

— Эрин? — Он останавливает меня. По ту сторону двери бушует шторм.

— Ты мне доверяешь, — повторяю я.

Он кивает.

Я нажимаю на ручку, и дверь тяжело распахивается, ветер за ней сильнее, чем я ожидала, гораздо сильнее, чем казалось при взгляде в окно.

Мы выходим на дорожку, и я каким-то образом умудряюсь все же закрыть за нами дверь. Марк стоит, глядя вдаль, на шторм, его футболка мгновенно промокает, ткань успевает потемнеть, пока я запираю дверь и снова беру его за руку. Мы срываемся на бег. Я веду его вдоль деревянных дорожек и перекрещивающихся мостков к главной части комплекса, а затем сквозь залитые лужами тропинки до самой ревущей волнами береговой линии.

По песку идти тяжелее, и ветер теперь врезается в нас со всех сторон. Наша одежда, темная и тяжелая от дождя, липнет к телу, а мы пробиваем себе путь к волнам. И останавливаемся на самом краю Тихого океана.

— Кричи! — кричу я.

— Что? — Он смотрит на меня. Он не слышит меня за ревом моря и ветра.

— Кричи!

На этот раз он меня слышит. И смеется.

— Что?! — переспрашивает он, словно не веря.

— Кричи, Марк! Кричи, мать твою!

Я разворачиваюсь к океану, к ветру, к ярящейся бездне, и кричу. Я кричу каждой клеточкой своего существа. Я кричу из-за того, что происходит сейчас с Марком, того, что случилось с Алексой; кричу за ее умершую мать, за свою маму, за будущее Марка, за наше с ним будущее, за себя. Я кричу, пока не заканчивается дыхание. Марк молча смотрит на меня сквозь грозу. Я не могу определить, о чем он думает. Он разворачивается, словно собираясь уйти, но затем резко возвращается назад и кричит — долго, громко, в хлещущий дождь и туман. Все его сухожилия и мышцы напряжены, он бросает боевой клич в лицо неизвестности. И ветер ревет в ответ.

12

Суббота, 10 сентября

Находка в воде

К рассвету шторм унялся.

Мы просыпаемся в своем номере от привычно тихого стука обслуги. Единственным доказательством вчерашнего шторма служат пальмовые ветви, тут и там проплывающие мимо нас по лагуне, и наши собственные сорванные голоса.

Я уже много лет так хорошо не высыпалась. После завтрака Марк отправляется переговорить с отельным координатором дайвинга. Они с этим координатором вчера, похоже, неплохо поладили, так что я поручаю переговоры Марку и остаюсь в номере.

Я обещаю Марку, что не буду заниматься работой, но как только за ним хлопает дверь, я тут же открываю ноутбук. Почти все прислали письма. В основном — поздравления со свадьбой. Но я ищу те, что касаются работы, новости о нашем проекте. И нахожу одно.

Тюрьма Холлоуэй написала мне насчет Холли.

В письме — новые подробности о дате ее освобождения. Ее перенесли на 12 сентября. То есть на послезавтра. Черт. Холли должна была выйти только после нашего возвращения.

Я быстро отправляю письма Филу, моему оператору, и Дункану, звукорежиссеру; нам придется отправиться в дом Холли, чтобы записать ее интервью, как только я вернусь. Не идеально, но нам нужно сделать запись как можно скорее после ее выхода. Заодно я напоминаю им о датах съемки Алексы. Она освобождается через несколько дней после моего возвращения, так что у нас будет чуть больше времени на подготовку.

Еще одно письмо привлекает мое внимание, на этот раз из тюрьмы Пентонвилль. Назначена дата освобождения Эдди. Интервью с ним значится в графике ровно через неделю после нашего возвращения.

И тут раздается стук в дверь. Странно. У Марка есть ключ, почему он стучит? Наверное, что-то задумал. Ухмыльнувшись, я направляюсь к двери и картинно ее распахиваю.

За дверью, улыбаясь, стоит крошечная полинезийка.

— Особый дар. Ты берешь! — сияет она, глядя на меня, и протягивает запотевшее ведерко со льдом, в котором торчит бутылка очень дорогого на вид шампанского.

— О нет, простите, мы не заказывали… — начинаю я, но она лукаво качает своей маленькой кудрявой головой.

— Нет. Особый дар. Дар от друга. Дар на свадьбу! Да! — Она улыбается.

Что ж, это, кажется вполне логичным. Подарок от Фреда и Нэнси? Или, может, от Каро?

Она кивает на ведерко, предлагая его забрать, и я отчего-то кланяюсь, прежде чем принять подарок. Какое-то подсознательное проявление уважения к ее культуре, полагаю. Иногда меня и вправду лучше не выпускать из дома. Она смеется, машет мне маленькой ладошкой и направляется обратно к отелю.

Я возвращаюсь в номер, осторожно ставлю ведерко на стеклянный столик. На боках его собираются и начинают соскальзывать вниз капли конденсата. В ведерке записка. Я разворачиваю толстый картон и читаю.

Миссис Эрин Робертс!

Поздравляю с бракосочетанием, милая. Взял на себя смелость отправить тебе маленький подарок. Неплохой «Дом Периньон» 2006 года. В прошлом — любимое шампанское моей жены. Бог свидетель, у нас с ней случилось множество размолвок за долгие годы, но вкус у нее был, этого не отнимешь. В конце концов, она же вышла за меня.

Так или иначе, я желаю вам обоим самого наилучшего, ныне и впредь. Только смотри, чтобы он хорошо себя вел. Наслаждайся, милая.

Да, и прими мои извинения за тот звонок на прошлой неделе, я не имел возможности свободно изъясняться. Но довольно скоро мы снова с тобой поговорим.

Я слышал, они сообщили тебе дату моего освобождения. Так что у нас все устроено. Жду встречи с тобой через две недели. А пока больше не стану отнимать у тебя время. Иди загорать под чудесным солнышком.

С наилучшими пожеланиями,

Эдди Бишоп

«Дом Периньон» 2006 года. Как, черт возьми, он это устроил? Ему точно известно, где я, на каком острове, в каком мы номере, он знает все. Хотя… Я ведь в курсе, что он присматривался ко мне, разве нет? Но — настолько пристально? Это уже пугает.

Если я буду рассуждать логически, к какому выводу приду? Что Эдди выяснил, где мы остановились, и позвонил в отель, чтобы заказать нам бутылку шампанского. Выяснить это он мог легко. Я ведь даже не пыталась держать в секрете место, куда мы отправились в свадебное путешествие. Кто угодно при желании мог разузнать о нем без особых затруднений. Его поступок в своем роде даже мил. Разве нет? Разве в нем есть угроза? Но, каковы бы ни были намерения Эдди, добрые или не очень, я решаю ничего не говорить Марку. Он только встревожится.

Я слышу шаги на дорожке снаружи и прячу открытку в карман. Избавлюсь от нее позже. Успеваю лишь подхватить ноутбук с дивана, где я его оставила, когда заходит Марк.

Он меня поймал. И улыбается этому.

— Ты работала, да?

Я уклончиво пожимаю плечами и прячу ноутбук в ящик.

— Не-а.

Марк заказал для нас катер и водолазное снаряжение на вторую половину дня. Все это будет ждать нас в доке после ланча. Шторм, как выяснилось, испортил видимость под водой вокруг острова, так что инструктор отеля, новый лучший друг Марка, сбросил ему GPS-координаты затонувшего корабля, расположенного чуть дальше в море. Там видимость должна быть очень хорошей. Это недалеко от другого острова, примерно в часе хода на катере. Марк получил шкиперскую лицензию в промежуточный год между школой и университетом, когда водил яхты в Средиземном море, так что проблем с тем, чтобы доставить нас на место, возникнуть не должно. Отель даже предложил нам устроить пикник на острове, бросив якорь после того, как поныряем. Остров необитаем, не нужно беспокоиться том, что мы можем кого-то там смутить.

Я, честно говоря, в восторге. Необитаемый остров только для нас!

Поездка туда слегка нервирует, в том смысле, что как только Бора-Бора исчезает из вида, взгляду зацепиться больше не за что. Во все стороны простирается лишь голубая вода. Теперь я понимаю, как моряки прошлого сходили с ума. Это похоже на снежную слепоту. Если бы не точка на навигаторе, размеренно движущаяся к месту нашего назначения, я могла бы поклясться, что мы бесконечно плывем по гигантскому кругу.

Через час вдали, на горизонте, мы видим остров, к которому направляемся, и волны, которые его огибают. А это значит, что до острова примерно три мили. Горизонт всегда примерно в трех милях от вас, когда вы смотрите на него с уровня моря. Приятно это знать, верно?

Затонувший корабль, который мы хотим сегодня осмотреть, находится к северо-западу от острова. Он лежит на глубине всего двадцать метров — с этим, по заверению Марка, я справлюсь.

— Вообще-то тебе пока нельзя спускаться глубже восемнадцати метров. Так что на этих выходных мы установим планку в районе двадцати, хорошо? Поверь, дорогая, ты не взорвешься тут же, если вдруг опустишься на два метра глубже установленного лимита, который предполагался скорее как рекомендация. Двадцать метров дадутся тебе очень легко. И я буду с тобой каждую минуту. Хорошо?

Он успокаивает меня. Я знаю, что у него есть сертификат дайвера, позволяющий спускаться на вдвое большую глубину.

Розовый, выгоревший на солнце буй покачивается на волнах над местом кораблекрушения. Мы бросаем якорь на безопасном расстоянии от него.

Когда мы начинаем одеваться, Марк оглядывает меня и на его лицо набегает тень.

— Эрин, милая, я должен тебя предупредить. Тут порой бывает очень много акул, дорогая.

Я в буквальном смысле забываю, как дышать.

Он смеется, видя выражение моего лица.

— Ничего страшного! Я просто хочу быть предельно честным. Я расскажу тебе, что именно нас там ждет, чтобы ты была готова. Договорились?

Я киваю. Ответить я не смогла бы, даже если бы хотела.

Он продолжает:

— Ты уже знаешь черноперых акул, которые водятся у нас в лагуне, да? Тех, что мы с тобой недавно видели.

Я киваю.

Он говорит дальше ровным ободряющим тоном:

— Рифовые черноперые акулы безопасны, ты их не боишься, они даже дружелюбны, так ведь? Они не кусают людей. И они относительно небольшие — примерно размером с человека, то есть… не самые крупные из акул, хоть и определенно больше обычной рыбы. Они безопасны. Ты меня слушаешь, Эрин?

Я снова киваю. Когда я впервые увидела в лагуне черноперую акулу, в этот понедельник, мы плавали с трубками и масками. У меня чуть не случилась аневризма. Выглядели они просто ужасно. Но Марк прав, после первого шока встречи дальше все было в порядке. Они нам совершенно не мешали.

— Так вот, здесь их будет много, — продолжает он.

Отлично…

— И может оказаться довольно много желтых акул. Желтые акулы длиной примерно три с половиной метра — это средняя длина автомобиля «комби». Они обычно не нападают на людей… но они три с половиной метра длиной. Просто будь готова к ним.

Ого. Ладно. Значит, они большие.

— Они безопасны, Эрин, поверь мне. Но просто на всякий случай… Они не любят блестящих вещей, таких как часы, украшения и все прочее, так что…

Я поспешно снимаю оба кольца и буквально сую их ему в руки.

— Что еще там водится, Марк? — Я собираюсь с духом.

Он берет у меня кольца.

— Есть вероятность, что там окажутся серые рифовые акулы… два метра длиной.

Нормально.

— Белоперые акулы, белоперые серые акулы… три метра.

Нормально.

— И… шипохвостые скаты. Возможно.

Тоже нормально. Они — как манты в нашей лагуне, только меньше размером.

— И черепахи.

Замечательно, я люблю черепах.

— И возможно, но не обязательно — и, знаешь, даже если мы увидим их, нет причин волноваться, они держатся на расстоянии, все будет нормально, — там могут быть тигровые акулы.

О. Мой. Бог.

Даже я о них знаю. Это настоящие акулы. Большие акулы. От четырех до пяти метров в длину.

И теперь мне не очень-то хочется спускаться. Я смотрю на Марка. Он смотрит на меня, и слышен только плеск волн о корпус нашей яхты. Он смеется.

— Эрин? Ты мне веришь?

— Да, — неохотно говорю я.

— Они могут подплыть к тебе, но не причинят тебе вреда, о’кей? — Он удерживает мой взгляд.

— О’кей, — киваю я. О’кей.

«Просто дыши. Это все, что тебе нужно делать, — говорю я себе. — Дыши. Это как в бассейне. Все будет точно так же, как в бассейне».

Мы заканчиваем экипироваться и соскальзываем в воду. Приятно снова проверять с Марком экипировку друг у друга. Безопасно. А еще на него очень приятно смотреть. Он ловит мой взгляд. Ты в порядке?

Я киваю. Я в порядке.

А затем мы уходим под воду. И медленно погружаемся. Мои глаза прикованы к Марку, я следую за каждым его сигналом, за каждым движением. Потом Марк указывает вперед, и я замечаю его.

Я могла рассмотреть затонувший корабль и сверху, сквозь воду, с нашего катера, но теперь мне не мешают волны, и я вижу его безупречно четко, прямо перед нами. Мы погружаемся. По мере того как мои глаза адаптируются к освещению, я начинаю замечать рыб, снующих мимо пузырьков воздуха, которые поднимаются от нас к поверхности. Я прослеживаю взглядом уплывающую от нас рыбу и вижу, как она присоединяется к косяку в тени нашей яхты, целой колонне мерцающего и кружащегося серебра. Я оглядываюсь на Марка. Он контролирует наше погружение, ведет его мягко и медленно. Без резких движений. Он проверяет, все ли со мной в порядке, потом смотрит на наручный компьютер, и взгляд его предельно сосредоточен. Мы погружаемся на пять метров и зависаем для взаимной проверки. Марк жестом спрашивает: «О’кей?»

«О’кей», — жестом отвечаю я. У нас все хорошо.

Он дает сигнал продолжать погружение. И делает все настолько идеально по инструкции, что я не могу сдержать улыбку, несмотря на загубник регулятора кислорода. Я в надежных руках.

Я смотрю вниз и вижу кораллы на скалистых выступах в добрых пяти метрах под нами. Снова смотрю вверх. Поверхность теперь в десяти метрах, ярко мерцает над головой.

Я смотрю на Марка. Зависнув в синеве. Вне времени. Он оглядывается на меня и улыбается.

Мы погружаемся. Периферийным зрением я замечаю движение. Не объект, лишь смену цвета на глубине, на самом краю видимости.

Я поворачиваю голову и сосредотачиваюсь на смутной синеве за нами. Изо всех сил напрягая зрение, я вглядываюсь в темную воду. И тогда я вижу их. Повсюду вокруг нас. Я вижу их одну за другой. И с каждой новой тенью мое сердце пропускает удар. Дозы адреналина выбрасываются в кровь. Они буквально кишат в этой воде. Они описывают широкие круги над обломками, ныряют за риф и появляются из-за него. Их вытянутые тела невесомо парят в сине-голубой атмосфере. Плавники, жабры, пасти, зубы. Скользят, как океанские лайнеры. Акулы. Огромное множество акул. И моей центральной нервной системе все равно, к какому виду они относятся, нервная система реагирует сама по себе.

Я не дышу. Мои мышцы застыли, как в кошмаре, когда не можешь закричать. Я смотрю на Марка. Его взгляд быстро оценивает их, оценивает угрозу.

Мне удается поднять руку, я в ужасе оттого, что движение может привлечь их внимание. Я жестом спрашиваю: «О’кей?» Рука бесконтрольно дрожит.

Марк вскидывает руку: «Подожди». Он окидывает взглядом воду вокруг нас.

Я смотрю вверх. Пятнадцать метров до поверхности. Дыши, Эрин! Дыши, чтоб тебя. Я втягиваю воздух. Прохладный чистый воздух из баллона. Выдыхаю медленно и спокойно. Я смотрю, как пузырьки моего выдоха убегают к поверхности.

Хорошо. Молодец, Эрин.

Марк оборачивается ко мне в воде: «О’кей».

Все хорошо.

Он улыбается.

Мое тело расслабляется. Они безопасны. Мы в безопасности.

Я оглядываюсь на них. Ощущение примерно такое, как на поле со стадом крупного рогатого скота. Они так огромны. Есть смутное беспокойство оттого, что они в любую минуту могут напасть на тебя. Нацелиться на тебя.

Потом я замечаю их плавники. Кончики плавников — не черные и не серебристые. Они серые. При такой перспективе сложно судить, я не могу понять, насколько они далеко. Но они большие. Они очень большие. Серые рифовые акулы.

Они знают, что мы здесь. Они нас видят. Но все будет хорошо. Они не причинят нам вреда. Они не нападут. Все нормально.

Мы возобновляем спуск.

Проплываем мимо большого косяка желтых и серебристых рыб в шесть футов высотой, очень плотного.

Когда мы достигаем дна, Марк дает сигнал следовать за ним к останкам корабля. Он не так уж далеко впереди, покоится на океанском дне. По мере того, как мы приближаемся, его очертания становятся все четче.

Я смотрю верх, на косяки рыб и акул над нами. Колонна рыб — буквально кафедральный собор из рыб — кружит в чистейшей воде. Вау!

Я оглядываюсь на Марка. Он тоже это видит. Нам не нужны слова, он тянется ко мне сквозь воду и пожимает мою обтянутую перчаткой руку.

После погружения мы обедаем на пустом острове, подведя катер так близко к берегу, как только возможно. Мы стаскиваем костюмы и плаваем голышом на отмелях, загораем на пустом пляже. Когда мы снова поднимаемся на борт и отправляемся к Бора-Бора, уже близится вечер.

Марк стоит за штурвалом, сосредоточившись на водной глади. В это время суток обратный путь до отеля может занять больше часа. Мне приходится то и дело закрывать глаза, потому что ветер бросает волосы мне в лицо, усталость пронизывает все тело, так что я едва не засыпаю. Светящийся зеленый кружок GPS еле ползет к красной отметке. Мои веки начинают закрываться.

Не знаю, заснула ли я, но, открыв глаза, понимаю, что звук мотора определенно изменился: мы замедляем ход. Я смотрю вверх, на Марка. Мы еще не вернулись к Бора-Бора. Вокруг ничего нет, только океан тянется на бесконечные мили во всех направлениях. А потом я вижу то же, что и он.

Бумага. В воде, вокруг нас. Листы белой бумаги.

Мы приближаемся к пятну из бумаги примерно в десять метров шириной: я не могу определить, что это: журналы, счета или документы, потому что со страниц смылись чернила, оставив темные нечитаемые пятна. Бумаги липнут к поверхности воды, как пленка к коже.

Марк смотрит на меня. Что это? Мы оба оглядываем горизонт. На нем нет ничего, кроме синевы.

Возможно, это просто мусор? Мы останавливаемся в центре пятна. Наш катер находится в середине гигантского круга плавающей бумаги. Марк выключает мотор. Это по-своему прекрасно. Мы — как инсталляция современного искусства посреди Тихого океана. Я тянусь через борт и вытаскиваю из воды мокрый лист. Надписи растворяются прямо у меня на глазах, как только я его поднимаю, чернила стекают по мокрой белизне. Кто знает, о чем тут было написано? Но вряд ли о чем-то важном, иначе бумага не оказалась бы здесь. Верно?

Возможно, ее принесло сюда штормом. Я изучаю черные потеки, сползающие по белым страницам. Даже если это и было важно, теперь уже нет.

Мы с Марком обмениваемся взглядами, и тишина сгущается вокруг нас. Это странно.

Внезапно у меня появляется безумная мысль о том, что мы умерли. Возможно, мы умерли, и это чистилище. Или сон.

Тишину нарушает громкий звук «бум!» по нашему борту. И еще один. Бум! Бум! Волны размеренно стучат чем-то о борт нашей яхты. Мы смотрим в сторону шума, но, что бы там ни было, мы не можем это увидеть. Бум! Бум! Марк хмурится, глядя на меня.

Я пожимаю плечами. Я тоже не знаю, что это такое.

Но что-то в его внешности — в напряженных плечах, в осанке — заставляет мою кровь заледенеть. Происходит что-то скверное. Марк считает: происходит что-то скверное.

Бум! Бум! Уже настойчивее. Бум! Бум! Марк движется в направлении шума. Бум! Бум! Он опирается на борт, широко расставив руки, затем резко вдыхает и наклоняется вперед.

Теперь он не двигается. Бум! Бум! Застыв на месте, он смотрит вниз, на то, что там стучит. Бум! Бум! А затем он наклоняется и очень осторожно опускает руку. Рука исчезает из виду. Бум. Бу… С напряженным выдохом Марк перетаскивает пропитанный водой предмет на палубу. Тот приземляется с глухим хлюпающим звуком. К нему прилипли несколько мокрых листов бумаги. Мы стоим и смотрим на него. Это черная спортивная сумка длиной почти метр. Она слишком большая для обычной сумки, с которой ходят в спортзал, но слишком маленькая для туристического рюкзака.

Она определенно хорошего качества, но при этом на ней нет ни лейблов, ни надписей. Марк наклоняется, чтобы рассмотреть ее. Ярлыка нет. Адреса владельца тоже. Он ищет застежку, черную на черном и почти незаметную, и находит ее. Застежка пристегнута к обвязке сумки матовым черным кодовым замком. Ха!

Ладно. Там явно нечто ценное. И явно не мусор, так ведь? Марк смотрит на меня. Стоит ли ее открывать?

Я киваю.

Он пытается вырвать змейку вместе с замком и всем прочим. Та не поддается. Он пробует снова.

Я пожимаю плечами. Я тоже хочу открыть сумку, но…

Он проверяет ткань вокруг застежки. Натягивает ее. Та не поддается. В результате Марк только вздергивает сумку вверх с фиберглассовой палубы, и мокрая ткань хлопает по ней.

В сумке явно лежат какие-то вещи. Я могу различить очертания жестких угловатых предметов, которые двигаются внутри, когда Марк пробует ткань на прочность. Затем он резко прекращает это занятие.

— Может, стоит подождать, — говорит он. Голос у него напряженный и встревоженный. — Тот, кому она принадлежит, судя по всему, не хочет, чтобы в нее заглядывали. Правильно?

Да, думаю, не хочет. Но в данный конкретный момент желание увидеть, что там, внутри, очень велико. Хотя Марк прав. Несомненно, прав. Она не наша, не нам ее открывать, так ведь?

— Можно мне? — Я жестом указываю на сумку.

Я просто хочу взять ее в руки, пощупать. Может, я сумею опознать предметы по весу или форме. Как рождественские подарки в упаковке.

— Конечно, давай. — Он отходит, пропуская меня. — Она тяжелее, чем кажется, — замечает он, как только я берусь за ручки.

И он прав. Вид обманчив, она тяжелая. Я медленно поднимаю ее, и сумка повисает на уровне моих лодыжек. Мокрая и тяжелая. Ощущается как… Как будто там…

Я тут же бросаю ее, и сумка падает на палубу со знакомым стуком. Марк смотрит на меня. И качает головой.

— Это не то, что ты думаешь. — Он знает, о чем я думаю. — Это не оно, Эрин. Акулы бы его съели. Унюхали и съели. Особенно серые. Это не оно, — настойчиво повторяет он, но все дело в тоне, которым он это произносит. Я знаю, что он подумал о том же.

Конечно, он прав, будь там тело, акулы давно расправились бы с ним. Внутри не органика, там какие-то вещи.

Возможно, чьи-то деловые счета или нечто подобное, судя по плавающим вокруг бумагам. Например, чья-то черная бухгалтерия. Или же отчетность за какой-то период. Я уверена, что это не так уж интересно. Ведь правда? Это обычные вещи в обычной сумке.

В закрытой на кодовый замок сумке, Эрин. Плавающей посреди Тихого океана. В окружении десяти квадратных метров нечитаемых бумаг.

— Что нам делать? — спрашиваю я. — Мы вообще должны что-то делать? Или просто бросим ее обратно в воду и забудем о ней?

Марк смотрит на часы. Вечереет, солнце сядет через полчаса или около того, а впереди у нас еще сорок пять минут обратного пути. Я не хочу оказаться посреди неизвестности, когда стемнеет. Марк тоже не хочет.

— Нам нужно двигаться. Я запишу координаты, сумку мы возьмем с собой. Передадим властям или что-нибудь придумаем. Договорились, Эрин? Сообщим кому-нибудь о том, что случилось. Что бы тут ни случилось.

Он находит блокнот и карандаш в ящике под сиденьем. Записывает координаты места с нашего GPS.

Я смотрю на воду и бумаги, пытаясь отыскать хоть какой-то намек на объяснение этой странной ситуации. Но вокруг только хорошо знакомая голубизна. И больше ничего не покачивается на воде. Ничто не подпрыгивает на волнах. Только бумага и вода. Я поворачиваюсь к Марку.

— Да, хорошо. Отдадим сумку персоналу отеля, и пусть они со всем разбираются. — Я снова сажусь.

Это ведь действительно не наше дело. Кто-то, наверное, просто все это выбросил.

Марк возвращается за штурвал, и мы снова отправляемся в путь. Спешим обратно к отелю и ужину. Я наблюдаю, как сумка скользит по палубе и забивается под скамью.

Я сворачиваюсь клубком на подушках сиденья позади Марка и натягиваю рукава свитера на замерзшие руки. Волосы снова хлещут по лицу, и я закрываю глаза.

13

Воскресенье, 11 сентября

Следующий день

Этим утром мы рано вскакиваем с постели. Вчерашние физические нагрузки и свежий воздух буквально выключили нас часов в десять, и чувствую я себя замечательно.

Вчера, пришвартовавшись у отеля, мы сразу передали сумку на ресепшен. Марк вручил ее портье, и мы объяснили, что нашли ее в воде. Марк решил, что бесполезно рассказывать парню с пристани о координатах или бумагах. Вместо этого лучше поговорить с инструктором по дайвингу — тот, похоже, больше разбирается в подобных вещах и сможет нам что-то подсказать.

Сегодня мы завтракаем в главном ресторане, по воскресеньям «Четыре сезона» предлагают фуршет. Настоящее безобразие разнообразия, здесь есть все, чего только можно пожелать: целые лобстеры, панкейки с сиропом, экзотические фрукты, полный английский завтрак, суши, радужный торт. Роскошь. И еще одно положительное следствие физических нагрузок: я могу есть все, что пожелаю, без угрозы для фигуры.

У нас на сегодня отличные планы: прогулка на джипе по бездорожью, в лесу главного острова, а затем подъем на гору Отеману к священной пещере, потом возвращение в отель для воскресного ужина, который состоится на пляже при свете факелов. Катер заберет нас с пристани сразу после завтрака. Инструктор по дайвингу так и не появился. А мне нужно заскочить в номер, чтобы забрать свои вещи и солнцезащитный лосьон, так что я оставляю Марка в ресторане и бегом возвращаюсь в бунгало.

Вначале я ее не замечаю.

А когда выхожу из ванной с зубной щеткой во рту, сбиваюсь с шага, потому что вижу ее там. Ту самую сумку. Аккуратно прислоненную к стене у края кровати. Кто-то вернул ее в нашу комнату. Теперь она сухая. На черной ткани проступают белые следы соли. Замок все так же надежно закреплен. Они, наверное, не поняли, что Марк сказал им вчера вечером. И принесли ее обратно.

Я вспоминаю, как она стучала о борт нашего катера. С такой настойчивостью. Никогда бы не подумала, что меня может напугать сумка, но эта пугает. Век живи, век учись.

Мне придется разобраться с ней позже. Сейчас нет времени. Я заканчиваю чистить зубы, хватаю свои вещи и мчусь к пристани. Марку я расскажу о ней позже.

После быстрой поездки на катере через лагуну мы загружаемся во внедорожник. Нас четверо в полноприводной машине с навигатором: мы и еще одна молодая пара, Салли и Дэниел. Мы отправляемся в путь. Фотографируем джунгли, в кадр попадает край бокового зеркала джипа, на снимках — размытые улыбающиеся лица; горячая черная кожа сидений липнет к бедрам; запах прогретых солнцем джунглей витает в воздухе; ветер шевелит волоски на моей руке; ухабистая дорога ведет нас через скалистые холмы; прохладные порывы смешиваются с теплыми.

Мы поднимаемся на гору, и ветер долетает к нам над верхушками деревьев, под ногами шуршат камни и взлетает пыль, мы негромко разговариваем, пот стекает по моей груди, я тяжело дышу. Передо мной — потемневшая от пота футболка Марка.

К концу нашего похода я совсем устала, но я довольна прогулкой. Ноги налились тяжестью и гудят.

Щеки Марка загорели на солнце, отчего он кажется неотразимо здоровым, свободным. Я уже очень давно не видела его таким счастливым. Прежний Марк. Я не могу не прикасаться к нему. К его темнеющей коже. Когда мы мчимся на катере обратно в отель, я кладу свое горячее бедро поверх его бедра. Отмечаю свою территорию.

Я рассказала ему о сумке, и ситуация показалась ему забавной. Забавной в стиле «Фолти Тауэрс»[18]. В стиле неприятностей в отеле. Мне, честно говоря, никогда не нравился сериал «Фолти Тауэрс», он казался мне слишком циничным. Неоправданно циничным. Но, возможно, именно это в нем и забавно. Я не знаю. «Монти Пайтон» мне нравится, а вот Клиза могло бы быть поменьше. Неразбавленный концентрат Клиза я не перевариваю.

Вернувшись, мы сразу ныряем в постель, лениво занимаемся любовью и спим до заката.

А потом принимаем душ и одеваемся, Марк ведет меня на террасу и открывает бутылку шампанского. Шампанского от Эдди. Или, как я сказала Марку, «шампанского от Фреда».

Он протягивает мне полный бокал, кипящий пузырьками. Качество шампанского можно определить по размеру пузырьков, вы это знали? Чем меньше пузырьки, тем лучше они раскрывают аромат и вкус. Пузырьки углекислого газа подхватывают и переносят молекулы вкуса, и чем их больше, тем более освежающим и тонким будет ощущаться во рту вкус шампанского. Мой бокал полон длинных нитей крошечных, стремящихся ввысь пузырьков. Мы чокаемся.

— Женитьба на тебе была лучшим решением в моей жизни. — Он улыбается. — Я очень хочу, чтобы ты знала, Эрин: я буду заботиться о тебе, и как только мы вернемся домой, я собираюсь найти другую работу, чтобы обеспечить нам достойную жизнь. Звучит неплохо?

— Да, звучит идеально, — отвечаю я.

Я делаю глоток, и пузырьки щекочут мне губы и нос. Это просто рай. Я улыбаюсь. Спасибо, Эдди.

— Что будем делать с…? — Я киваю в сторону номера.

Он улыбается.

— Завтра я отнесу ее в центр дайвинга и отдам инструктору вместе с координатами того места. Он с этим разберется. Ну или просто вернет ее обратно к нам в номер, конечно! Так или иначе. — Он смеется.

На другом берегу лагуны начинает играть музыка.

Вечером каждого воскресенья на берегу за ужином показывают традиционное полинезийское шоу. Как я сказала Марку, больше всего это похоже на «театр и ужин», традицию восьмидесятых. Но он напомнил мне, что мы в отеле «Четыре сезона», так что нас наверняка ждет пятизвездочная трапеза на освещенной факелами полосе пляжа, с тремя сменами блюд, под гром традиционных полинезийских водных барабанов и танцы с огнем.

— Ну да, как «театр и ужин», — говорю я. Ведь именно так проходили эти вечера с представлениями, разве нет?

Нас усадили за столик у самого края воды. Кроме нас, здесь только десять других пар — за столиками, освещенными свечами и пылающими факелами, расставленными вдоль всего пляжа. Мы машем руками паре, с которой познакомились во время сегодняшнего подъема. Дэниел и Салли. Они улыбаются и машут нам в ответ. Все расслаблены и счастливы. Воздух пропитан запахами таитянской гардении и огня.

Мы снова пьем шампанское и говорим о будущем. О том, что сделаем, как только вернемся домой. Я рассказываю Марку об Алексе, о том, как она планирует забеременеть, рассказываю о Холли, обо всем. Об Эдди, конечно, я много не говорю, как и о подарке от него. Марк с восхищением слушает. Кажется, он каким-то образом забыл, что я продолжала жить своей жизнью, пока он был полностью занят своими проблемами. Но теперь ему интересно. Он спрашивает, почему Холли вообще выпускают обратно в общество. Спрашивает, не кажется ли мне, что Алекса сожалеет о том, что сделала. Мы беседуем во время десерта, попивая кофе. А затем начинается шоу.

Полинезийские танцоры, мужчины и женщины, одетые в национальные костюмы, кувыркаются и крутят сальто на песке; они держат горящие факелы в загорелых бронзовых руках или сжимают их белыми зубами. Они взлетают в воздух, ныряют в воду. Другие, стоя по колено в волнах, бьют в плавучие барабаны, а открытыми ладонями — по воде.

Музыка нарастает, нарастает, а когда достигает крещендо, волны на миг вспыхивают пламенем, кругом белых огней, лижущих поверхность воды. А затем — тишина, аплодисменты и крики.

После этого мы направляемся в бар и пьем коктейли. Мы танцуем, мы разговариваем, мы целуемся, мы тискаемся и снова пьем — до тех пор, пока на ногах не остаемся только мы. Пожелав всем спокойной ночи, спотыкаясь, мы бредем обратно по настилу в наше бунгало.

Сумка там, и она ждет. Я приношу из ванной маникюрные ножницы, и мы открываем ее.

14

Понедельник, 12 сентября

Обломки крушения

Просыпаюсь я поздно.

Марк все еще крепко спит рядом, в комнате повис сильный запах алкоголя. Вчера мы забыли заказать завтрак и даже не включили кондиционер, сразу рухнув в постель после пляжа.

У меня гудит голова, и я очень хочу есть. Похоже, вчера вечером мы заказали обслуживание в номер. Я осторожно скатываюсь с кровати и бреду к оставленной здесь тележке.

В ведерке я нахожу растаявшее мороженое и перевернутую бутылку шампанского.

Сколько же мы выпили? Господи… Язык во рту кажется распухшим и пересохшим. И я просто умираю от голода. Я принимаю ответственное решение и иду за телефоном.

На полпути к нему мою ногу пронзает резкая боль, и я, потеряв равновесие, с размаху приземляюсь на плиточный пол.

Черт возьми, ой, ой, ой! Очень ой!

Яркая капля крови наливается на своде стопы. Черт. Я вижу ножницы, которые меня укололи и затем выскочили из-под ноги. Капля крови превращается в ручеек, который стекает по стопе и потом на пол. Голова пульсирует болью.

Ох, к черту это все. Я встаю, медленно, осторожно, и прыгаю к телефону на одной ноге. Трубку берут после второго гудка.

— Привет. Я хочу заказать обслуживание в номер… Да, в этот. Да. Два полных завтрака… да, вареные, и кофе для двоих, хлебную корзину… да, да, именно эту. Апельсиновый сок для двоих. И… у вас есть пластыри?.. Нет. Пластыри… для перевязки. Нет. Бинт?.. Как в аптечке или… О да, да! Да, отлично. Да, хорошо. Спасибо.

Я кладу трубку и падаю обратно на кровать, пачкая кровью простыни.

Рядом со мной потягивается Марк. Он стонет.

— Двадцать минут, — бормочу я и тут же засыпаю.

Просыпаюсь я, когда Марк тащит тележку с завтраком по комнате и дальше, на нашу пристань. Он в отельном халате, ярко-белом по контрасту с его загорелой кожей. Я беру аптечку, которую принесли вместе с завтраком, и хромаю следом. На мне футболка, которая мне велика, нижнее белье, на ноге запеклась корка крови.

Мы едим молча, зачаровано глядя куда-то в середину моря. Я прыгаю обратно в номер, за обезболивающим. А потом, наклеив пластырь на ранку, добираюсь до ближайшего шезлонга и почти сразу же засыпаю.

Когда я просыпаюсь, то обнаруживаю, что Марк расправил надо мной тент. Боже, как я его люблю. Я проверяю состояние головы, осторожно кивая, затем качая ею. Да, мне лучше. Гораздо лучше. Возможно, я уже готова к душу. Я хромаю обратно в номер, мимо Марка, который смотрит шоу Аттенборо[19] по кабельному, прямиком в ванную. Он посылает мне воздушный поцелуй, когда я прохожу мимо.

Холодная вода стекает по моему лицу и волосам. Я с силой втираю шампунь в кожу головы, и этот массаж кажется райским наслаждением. Вспоминаю прошлую ночь. Что мы делали, когда вернулись? Мороженого я не помню. Я помню ножницы, я принесла ножницы, чтобы открыть сумку. И все.

Я заворачиваюсь в свежее полотенце и бреду обратно к Марку.

— Мы ее открыли? — спрашиваю я. И очень надеюсь, что нет. Потому что, если мы испортили сумку, мы уже не сможем ее кому-то отдать.

Марк морщится и подтаскивает сумку к кровати.

В ней вполне определенно имеется дыра. Но особых успехов мы вчера не достигли. Господи, пьяные люди — просто идиоты. Я замечаю на руке Марка два пластыря. Кажется, ножницами вчера работал в основном он. Я сажусь на кровать и осматриваю сумку. Дыра бесполезна. Я не могу просунуть в нее даже палец, чтобы расширить отверстие, и через нее толком ничего не видно. Максимум усилий, минимум результата.

— А мы еще можем отдать ее? — спрашиваю я, глядя на Марка.

— Да, конечно. Мы просто скажем, что такой ее и нашли. Она же была в море, так ведь? — Его, похоже, это совсем не тревожит.

— Если эта дыра сойдет, то, может, сойдет и дыра побольше? — Я заглядываю ему в глаза.

Он пожимает плечами и бросает мне ножницы со столика, стоящего с его стороны кровати.

— Ни в чем себе не отказывай, — говорит он, снова сосредоточиваясь на Аттенборо.

Но я не могу. Я боюсь. Не знаю почему. Мне кажется неправильным открывать эту сумку.

Но с какой стати? Это ведь все равно что найти кошелек, разве нет? Нет ничего особенного в том, чтобы открыть найденный кошелек и посмотреть, что там внутри, узнать, кому он принадлежит. Нельзя только брать себе то, что в нем обнаружится. Я ведь просто хочу узнать, что внутри. И это абсолютно нормально. Может, это поможет нам вернуть сумку владельцам. Если мы узнаем, чья она.

Так что я снова подношу ножницы к сумке и начинаю резать. Через какое-то время я выхожу с сумкой на пристань. Там я чуть раньше видела острый нож на тележке с едой. Найдя его, просовываю лезвие в уже проделанную дыру и пытаюсь пилить. Мне слышно, как Марк в бунгало включает душ.

Я продолжаю пилить до тех пор, пока в дыру не проходит рука, затем тяну изо всех сил, разрывая прорезанную ткань. Она рвется с долгим и приятным низким звуком. Я разворачиваюсь, чтобы крикнуть об этом Марку, но он в дýше. Стоит ли мне его дождаться, чтобы взглянуть внутрь?

Нет.

Наклонив сумку над деревянным настилом, я рассматриваю ее содержимое.

И моргаю. Проходит довольно много времени.

Я думаю, что нужно позвать Марка. Но не зову. Просто смотрю.

Четыре предмета. Самый большой из них — тот, который я достаю первым. Он объемный, но куда легче, чем можно было бы предположить, глядя на его размер. Вот и выяснилось, что удерживало сумку на плаву. Бумага. Плотно упакованная бумага. А точнее, бумажные деньги. Прозрачная пластиковая вакуумная упаковка с деньгами. Американскими долларами. Они в пачках, на банковской ленте каждой из которых стоит маркировка «10 000$». Настоящие деньги. Настоящие, реальные деньги. Очень много.

Это впечатляет. На физическом уровне. Мой желудок подпрыгивает, и я бегу в ванную, но мне мешает резкая, пронзительная боль в ноге, поэтому выворачивает меня на середине пути через комнату. Я опускаюсь на четвереньки, опираюсь на пол, и рвота становится бесконтрольной. Меня рвет желчью, густой жгучей желчью. Страх становится видимым. Я со стоном пытаюсь перевести дыхание в перерывах между позывами.

Не стоило нам открывать эту сумку.

Я вытираю рот простыней и с трудом поднимаюсь на ноги. Хромаю обратно наружу и приседаю над сумкой на корточки. Смотрю на деньги, сохранившиеся в водонепроницаемой вакуумной упаковке. Думаю, что, если бы не она, мы не смогли бы найти эту сумку, хотя предназначалась упаковка совершенно для другого.

Следующий предмет — матовый пакет на молнии размером с мини-айпад. Он наполнен множеством мелких предметов. Чем-то разбитым, возможно, битым стеклом. В этот пакетик попала соленая вода, он запотел, и я не могу рассмотреть, что именно там находится. Я бегу обратно в номер и хватаю полотенце. Возвращаюсь, приседаю на корточки и пытаюсь протереть пластик, но он запотел и изнутри тоже. Поэтому я снова беру ножницы и аккуратно состригаю уголок. После чего вытряхиваю содержимое на полотенце.

И передо мной рассыпаются бриллианты. Чудесно ограненные и сверкающие в солнечном свете. Их так много. Я даже не могу представить количество. Сто? Двести? Они невинно перемигиваются в лучах солнца. В основном здесь представлены огранки «принцесса» и «маркиз», но есть камни и в форме сердца и груши. Я разбираюсь в огранках, цветах и размерах бриллиантов. Мы с Марком изучили все возможные варианты, прежде чем выбрали камень для моего обручального кольца. Я смотрю на свою руку, на мое собственное кольцо, искрящееся в лучах солнца. Все камни примерно одинаковые — такого же размера, как мой. А это значит, что в них примерно по два карата. О господи! Я смотрю на чудесную сверкающую кучку, и у меня перехватывает дыхание. Солнце играет радужными отблесками граней. Не исключено, что передо мной лежит больше миллиона фунтов в бриллиантовом эквиваленте. Ух ты! Ох, вау-вау! Офигеть.

— Марк! — зову я, и голос звучит необычно, чуть громче, чем нужно.

— Марк! Марк, Марк, Марк! — Голос кажется чужим и чуждым, я слышу, что издаю звуки, но не узнаю их. Я уже стою на ногах.

Он выскакивает из ванной с обнаженной грудью. Моя рука взлетает вверх и указывает на кучку передо мной. Его взгляд следит за моим пальцем. Но Марк не может ничего увидеть за брошенной мной перевернутой сумкой.

— Осторожно, меня там стошнило! — кричу я. Он огибает лужу, смотрит на меня, как на сумасшедшую, и наконец выходит ко мне, под солнце, совершенно сбитый с толку.

— Какого… — А затем он видит это. — О Господи Иисусе! Твою ж мать. Ого! Бл… ладно. Боже!

Он смотрит на меня. И выражение его лица я могу прочитать, как открытую книгу.

— Боже…

Он приседает на корточки, крутит пакет с деньгами в руках, переворачивая снова и снова. Потом поднимает взгляд на меня.

— Тут, наверное, миллион долларов. Это десятитысячные пачки, — говорит он, и его глаза ярко сияют. Он возбужден.

Потому что, если честно, это офигенно возбуждает.

— Я знаю. Я тоже так подумала. А что насчет остального? — поспешно спрашиваю я. И приседаю на корточки рядом с ним.

Он трогает пальцем бриллианты на полотенце. Облизывает губы и щурится от солнца, глядя на меня.

— Два карата, да? Как считаешь? — спрашивает он.

— Да. Сколько камней?

— Сложно сказать, не подсчитывая. Но я могу предположить, что здесь их сто пятьдесят или двести.

Я киваю.

— Да, я тоже так решила. И стоят они примерно миллион?

— Да, хотя могут и больше. Но, кажется, примерно так. Черт! — Он потирает щетину на подбородке. — Что там еще?

Я не знаю. Я пока не смотрела на остальное.

Он поднимает еще один запаянный пакет из прозрачного пластика, сквозь подсохшие следы соли в нем с трудом можно разглядеть USB-флешку. Надежно запаянную, защищенную от воды. Марк аккуратно кладет ее рядом с камнями и деньгами. И смотрит на меня, прежде чем достать последний предмет.

Это жесткий пластиковый кейс с ручкой. Марк кладет его перед нами. Я понимаю, что там лежит, раньше, чем он открывает пластиковые защелки.

Мы видим его — темный металл в гнезде из плотного поропласта. Автомат. Я не знаю, какой модели. Я не разбираюсь в оружии. Но, кажется, такие часто можно увидеть в фильмах. Современных фильмах. Именно такую модель. Только этот автомат — настоящий, и он лежит на настиле перед нами. Картонные коробки с запасными патронами вставлены в поропласт рядом с ним. Запечатанные. А еще в этом кейсе лежит айфон. Пластиковый кейс для оружия наверняка воздухонепроницаем, потому что внутри все сухое и, насколько я понимаю, до сих пор в рабочем состоянии.

— Так, ладно. — Марк закрывает кейс. — Давай-ка ненадолго зайдем внутрь, хорошо?

Он кладет деньги, флешку и кейс обратно в распоротую мной сумку и подталкивает меня к бунгало. Я осторожно несу полотенце с бриллиантами.

Он закрывает за нами стеклянную дверь и кладет сумку на кровать.

— Ладно, Эрин. Первым делом нам нужно убрать рвоту, правильно? Вымыть пол, сходить в душ. А потом мы с тобой поговорим, хорошо?

Он подбадривает меня взглядом. И говорит со мной тем же ровным, взвешенным тоном, которым вчера рассказывал об акулах. Когда надо, он может быть чертовски убедительным.

Да, я занимаюсь уборкой.

На это уходит совсем немного времени. Я протираю пол дезинфицирующим лосьоном из аптечки. Умываюсь, чищу зубы и беру себя в руки. Марк в это время заканчивает уборку. Тележка с едой исчезла. Как и постельное белье, и на кровати теперь только сумка. Бриллианты он высыпал в бокал для виски. Марк входит в комнату из гостиной, держа в руках мой ноутбук.

— Прежде всего, я не думаю, что стоит связываться с полицией, пока мы не узнаем, что, блин, происходит. Мне не улыбается провести остаток жизни в полинезийской тюрьме за кражу бриллиантов или еще что-нибудь в этом роде. Я считаю, нам нужно узнать, не хватился ли кто-нибудь этих вещей. Правильно? И может ли кто-то обнаружить, что они у нас, — говорит он.

Я беру ноутбук, который он мне протягивает.

Насколько я понимаю, нам предстоит кое-что выяснить. А в поиске я хороша. Марк садится на кровать, и я устраиваюсь рядом с ним.

— Итак, что мне искать в новостях, как думаешь? Кораблекрушения? Сообщения о пропавших людях? Или о неудачных ограблениях? Что будем искать? — спрашиваю я.

Я не уверена. Мои пальцы застывают над клавишами. Нужно с чего-то начать.

Он снова смотрит на сумку.

— Ну, у нас есть телефон. — Он позволяет фразе повиснуть в воздухе.

Да. Да, у нас есть телефон, а это значит, что у нас есть номер, а может быть, даже электронный адрес и письма, а то и настоящее имя владельца.

— Думаешь, стоит его проверить? Посмотреть, кому он принадлежит? — спрашиваю я.

— Пока нет. Подожди. Давай будем рассуждать логически и не спеша. Мы с тобой нарушаем сейчас закон? Нарушаем, Эрин? Мы сделали что-то плохое? Хоть что-то плохое до этого момента?

Откуда мне знать? Мой моральный компас, полагаю, всегда был точнее, чем компас Марка, но ненамного.

— Нет. Нет, не думаю, — говорю я. — Я разорвала сумку. Но я разорвала ее, потому что хотела узнать, что внутри: а вдруг это поможет найти владельца? Это правда, и этого должно быть достаточно.

— Почему мы не отдали ее полиции или охране отеля?

— Мы отдали. Мы сразу же передали сумку персоналу отеля, но ее нам вернули. А потом мы напились и решили, что сами сможем во всем разобраться. Это глупо, но не незаконно. — Я киваю. И решаю, что такое объяснение звучит вполне убедительно. — Но вот сейчас мы поступаем неправильно, — добавляю я. И я действительно говорю то, что думаю. — Мы должны прямо сейчас позвонить в полицию и рассказать об этом. Автомат и деньги явно намекают на то, что дело нечисто, — говорю я, снова кивая.

Я смотрю на распотрошенную сумку. Вижу угол пакета с деньгами сквозь дырку в ткани. Миллион долларов. Перевожу взгляд на Марка.

— Секундочку, — говорю я. — Я это помню. Это было в фильме о норвежских рыбаках. — Я быстро набираю запрос в «Гугле». — Грубо говоря, обломки крушения, морской мусор, спасенные грузы, — как хочешь, так их и назови, пусть будут «сокровища», — оговорены законодательно в международном морском праве. Вот… только послушай. — Я проматываю страницу и начинаю читать текст с сайта правительства Великобритании. — «Сброшенный балласт» — термин, используемый для описания товаров, выброшенных за борт для облегчения веса судна при угрозе кораблекрушения. «Затонувший груз» — это термин, используемый для описания товаров, случайно оказавшихся за бортом во время опасной ситуации. И так далее… Вот: «Лицо, спасшее груз и действовавшее в рамках закона, скорее всего, станет преемником права собственности в случае отсутствия заявления владельца». Ага. Нет, подожди. Черт! «Согласно закону о торговом мореходстве… С 1995 года этот закон распространяется на все найденные грузы в пределах территориальных вод Великобритании в радиусе двенадцати морских миль». Британские законы тут не имеют никакой силы. И я не знаю, под чьей мы юрисдикцией здесь, в Полинезии, под французской или американской.

Я снова ищу. Набираю запрос. Марк молча смотрит на сумку.

— Вот оно! Министерство торговли США. «“Сброшенный балласт” и “затонувший груз” — термины, описывающие два типа морского мусора, связанного с судоходством. Сброшенный балласт — это груз, целенаправленно сброшенный за борт командой судна в аварийной ситуации, чаще всего с целью облегчить судно. Затонувший груз — это найденный в воде мусор, который не был целенаправленно сброшен за борт и зачастую является результатом кораблекрушения или аварии». С точки зрения международного морского права, это разграничение очень важно. — Я поднимаю взгляд на Марка. — Затонувший груз может быть востребован изначальным владельцем, в то время как балласт является собственностью нашедшего. Если этот балласт представляет ценность, нашедший может стать получателем прибыли посредством продажи найденных предметов. — Я прекращаю читать.

Марк смотрит на окно, выходящее на лагуну, и хмурится.

Наконец он говорит:

— То есть, как я понял, вопрос в том, груз это или балласт.

— Ага, — киваю я, облизывая губы.

Нам нужно вернуться туда и выяснить это. Нам нужно вернуться обратно к бумажному кругу на воде, завтра же, и выяснить, случилось ли там кораблекрушение. Если владелец утонул во время шторма и потерял сумку, это одно. Если же он выбросил ее за борт и сбежал, то другое.

Если там, под водой, под всеми этими бумагами, ничего нет, то мы станемся богаче на два миллиона.

— А если увидим обломки, мы просто отправим сумку туда же. А потом сообщим о ней. Но если там ничего нет… Если от сумки избавились, то, думаю, все в порядке. У нас все будет в порядке, Марк. — Я направляюсь к холодильнику за холодной водой. Сделав глоток, я передаю бутылку ему. — Да? — спрашиваю я.

Он тоже делает глоток, ерошит пальцами свои волосы.

— Да, — соглашается он. — Завтра мы вернемся туда.

15

Вторник, 13 сентября

Точка в море

Марк загружает координаты в GPS, и мы отправляемся в путь. Погода снова идеальна, над нами и под нами раскинулось пространство глубокого бирюзового цвета, насколько хватает глаз.

Прошлой ночью я искала новостные статьи о шторме. В них не сообщалось о пропавших яхтах или людях. Ничего, кроме фотографий штормовых туч и согнутых ветром деревьев в Инстаграмах отдыхающих.

Пока волны проносятся мимо нас, я думаю о корабле-призраке, который мы видели во время вчерашнего шторма. Яхта все это время стояла на якоре, так ведь? Может, сумка принадлежит ее владельцам? Может, они вышли в море, когда разбушевался шторм? Но зачем им ставить мачту во время грозы? Никто не станет этого делать. У яхт есть названия, их движение регистрируется в журналах, и я уверена: если бы та яхта пропала, мы бы об этом узнали. Ведь узнали бы? Но в интернете ничего об этом нет. Ни одного упоминания о пропавшем корабле.

Но кого мы обманываем? Сумка явно свалилась в море не с маленькой прогулочной яхты. Круг бумаг на воде, бриллианты, деньги в вакуумной упаковке, телефон, автомат… Я чертовски уверена: кем бы ни были владельцы этой сумки, они вряд ли регистрировали свой маршрут. Кем бы они ни были, они вряд ли оставили подробный отчет о своих передвижениях, который позволил бы нам их найти.

Я чувствую, что подошла слишком близко к тому, к чему приближаться совсем не хочется. К чему-то опасному. Я пока не вполне понимаю, к чему именно, но я ощущаю эту опасность и ее близость. Ощущаю, как люки в моем сознании трещат от напора того, что рвется изнутри. Хотя, конечно, это могут быть просто случайные деньги, а кто не любит случайных денег? Возможно, кто-то совершил ошибку, и, если пострадавшей стороны нет… мы можем оставить их себе. Эти легкие деньги. Мы в них нуждаемся.

Сегодня у нас уходит всего пятьдесят минут на то, чтобы добраться до места, — благодаря скорости дрейфового течения, как объясняет Марк, но я его почти не слушаю. Когда мы оказываемся там, выясняется, что от бумажного круга не осталось и следа. Нет и намека на то, что здесь когда-нибудь находилось нечто подобное. На многие мили вокруг нет ничего, кроме воды. Если бы Марк не записал в субботу координаты, мы ни за что не отыскали бы это место снова.

С тех пор, как Марк предложил погрузиться и поискать обломки, из моего подсознания то и дело пытается всплыть нечто жуткое. Мне очень не хочется найти яхту. Очень, очень не хочется. Но дело не только в этом. Мысль, которую я сильнее всего пытаюсь затолкать обратно в подсознание, кричит о том, что мы найдем нечто другое. И даже не акул, тяжело зависших в воде, а нечто совсем иного рода. Нечто худшее.

Марк чувствует мое напряжение. Одеваемся мы в тишине, он лишь подбадривает меня взглядами.

Он думает, что здесь примерно сорок метров глубины. Иными словами, на два метра больше, чем высота статуи Христа Искупителя в Рио. Я могу опуститься только на двадцать метров, и он это знает. Но видимость здесь практически идеальная, так что мы рассмотрим дно, не особенно напрягаясь, нам и не понадобится спускаться на полную глубину.

Перед тем как мы соскальзываем в воду, Марк снова предупреждает меня об акулах. Сегодня это кажется мне не важным. Я смотрю в безоблачное небо, и его слова как будто обтекают меня. Я дышу. Я пытаюсь позволить его голосу успокоить меня. Нам обоим не по себе. И вовсе не из-за акул.

В воде, когда мы уже проверяем снаряжение друг друга перед погружением, я замечаю, что дрожу. Марк хватает меня за руку и на секунду крепко прижимает ее к груди. Частота моего пульса падает. Волны сегодня сильные и высокие. Здесь, наверху, крепкий ветер, но Марк обещает мне, что, как только мы спустимся, под водой будет спокойно. Когда мы заканчиваем, он снова берет меня за руку.

— Эрин, слушай, тебе ведь не обязательно это делать. Я могу спуститься один. Оставайся на катере, а я вернусь примерно через пятнадцать минут. Больше не потребуется, дорогая. — Он заправляет мокрую прядь волос мне за ухо.

— Нет, все нормально. Я в порядке. — Я улыбаюсь. — Я могу это сделать. Если не увижу собственными глазами, что там, внизу, я буду представлять самое худшее. — Мой голос снова кажется мне чужим и отстраненным.

Он кивает. Он слишком хорошо меня знает, чтобы возражать. Я все равно это сделаю.

Марк надевает маску, дает сигнал о погружении и уходит под поверхность воды. Я надеваю свою — медленно, тщательно, стараясь, чтобы она как можно плотнее прилипла к коже. Сегодня я не могу позволить себе никаких просчетов. Я делаю последний глоток чистого свежего воздуха и следую за Марком.

Внизу гораздо чище, чем было в последний раз. Кристально-прозрачная голубизна. Голубизна высокого разрешения. Марк ждет меня сразу под поверхностью, словно застывший кадр из программы о природе: живое существо, зависшее в океане пустоты. Он дает сигнал к погружению. И мы избавляемся от плавучести.

Погружение происходит постепенно. Я смотрю, как катятся над нами огромные волны; здесь, внизу, все поразительно спокойно. При взгляде снизу проходящие волны кажутся отлитыми из металла, особенно когда блестят на солнце. Огромные полотнища полированного алюминия.

Все хорошо. Все идет хорошо до тех пор, пока мы не погружаемся на десять метров.

Марк резко останавливается и сигналит мне, чтобы я оставалась на месте. Я застываю.

Что-то не так. Кровь внезапно устремляется по венам с бешеной скоростью, быстрее, чем когда бы то ни было. Почему мы остановились?

Там что-то в воде? Я стараюсь не шевелиться, но взгляд скользит по сторонам, пока я пытаюсь определить, в чем может быть дело. Я ничего не вижу. Стоит ли нам вернуться на катер? Или все в порядке?

Марк дает мне сигнал: «Все в порядке».

Да? Тогда в чем дело? Зачем ждать?

Он снова делает жест «остановись». Затем сигналит: «Сохраняй спокойствие». А «сохраняй спокойствие» всегда означает что-то плохое.

Затем он сигналит: «Посмотри вниз».

О господи!

О боже-боже-боже… Зачем смотреть вниз? Зачем? Я не хочу смотреть вниз. Я не хочу смотреть вниз, Марк. Я качаю головой.

Нет. Нет, я не собираюсь этого делать.

Он тянется ко мне и берет меня за руку. Снова сигналит: «Все в порядке».

Его взгляд. Все в порядке, Эрин.

Я киваю, я спокойна. Ладно. Я могу это сделать. Я могу это сделать.

Я втягиваю прохладный, химически очищенный воздух и смотрю вниз.

Это прекрасно. Бумаги, словно в замедленной съемке, танцуют в водяной невесомости вокруг нас. Полузатонувшие, дрейфующие, красивые.

Но затем, в прорехах между бумагами… я замечаю его. Самолет.

Примерно в тридцати метрах под нами, на дне океана. И не коммерческий лайнер. Маленький самолет. Скорее всего, частный. Я вижу его вполне отчетливо. Одно крыло оторвалось и застряло в песке под ним. В корпусе виднеется огромная зияющая прореха. А в ней — темнота. Я выдыхаю, неподвижно зависая в воде.

Потом вдыхаю, медленно и спокойно. Смотрю на дверь самолета. Она закрыта. Дверь закрыта. Ох! Ох, черт. Я чувствую, как нарастает паника. Чувствую, как она пузырьками разносится по венам, по мышцам, сквозь сердце.

Люк в подсознании распахивается, и волна паники захлестывает меня. В голове проносятся образы: я вижу ряды кресел, застывших в темноте и глубине под нами, вижу надежно пристегнутых к ним людей. Их лица. Рты, распахнутые в крике. «Прекрати! — командую я себе. — Ничего этого нет. Прекрати».

Но это ведь реально, не правда ли? Они там, внизу, я знаю, что они там. Они не могли спастись. И даже не пытались. Почему они даже не пытались?

Я вдруг понимаю, что перестала дышать.

Судорожно втягиваю в себя воздух короткими, быстрыми вдохами, отчаянно вдыхаю жизнь. Я в панике. Ох, черт, ох, черт, ох, черт. Бросаю взгляд вверх. Солнце танцует на серебристой поверхности. До нее — десять метров. Я должна выбраться из воды. Немедленно.

Я выворачиваюсь из рук Марка, работая ногами изо всех сил, и плыву вверх. Вверх и прочь от самолета. От смерти.

Рука хватает меня за лодыжку и останавливает, дергая обратно, вниз. Мне не вырваться. Это Марк. Марк держит меня под водой. Не позволяет слишком быстро подняться и тем самым навредить себе. Я знаю, что это для моего же блага, но я этого не хочу. Мне нужно выбраться из этой гребаной воды, прямо сейчас.

Поверхность в восьми метрах над нами. Я втягиваю воздух и яростно пытаюсь освободиться. Вырваться из его хватки. Он поднимается ко мне, чтобы поймать мой взгляд, сжимает мои плечи, сильный, надежный. Марк пытается унять мою панику. Прекратить ее. «Стой, Эрин, стой», — говорят его глаза.

Дыши.

Он держит меня. Все хорошо. Он меня держит. Я в безопасности. Я дышу. Я расслабляюсь в его руках. Тихо. Спокойно.

Со мной все в порядке.

Паника уползает обратно в свою нору, и крышка люка захлопывается за ней.

Неподвижная, я продолжаю дышать. Жестом говорю ему: «О’кей». Марк удовлетворенно кивает. И расслабляет руки.

Со мной все в порядке. Но я туда спускаться не собираюсь. Ни за что на свете я туда не спущусь.

Я сигналю: «Вверх». Я собираюсь подняться.

Марк долго смотрит на меня, прежде чем ответить. И тоже сигналит: «О’кей». А потом: «Ты, вверх». Он все еще собирается погружаться. Один.

Я сжимаю его руки, и он отпускает меня. Медленно поднимаясь, я смотрю, как он погружается. Теперь, когда паника улеглась, я полностью контролирую свой подъем. А Марк исчезает в смутной темноте подо мной.

Оказавшись на поверхности, я немедленно стягиваю баллон с воздухом и волоку его к катеру. Срываю с себя костюм и оставляю на палубе, как сброшенную змеиную кожу. Сама падаю рядом, дрожа, с трудом переводя дыхание, упираясь локтями в колени и чувствуя, как глаза начинают наполняться слезами.

За закрытыми веками снова мелькают образы. Их лица. Лица пассажиров. Искаженные, раздутые. Их ужас. Я с силой бью себя кулаками по ногам. Боль вспышкой обжигает тело. Что угодно, лишь бы остановить поток этих образов.

Я поднимаюсь и начинаю расхаживать по палубе. «Думай о чем-то другом. Что это значит, Эрин? Да, думай, сосредоточься. Что все это значит?»

А значит это, что сумка находилась в самолете, когда тот потерпел крушение. Шторм в Тихом океане. Что-то случилось, и им негде было приземлиться. Мы примерно в часе перелета от Таити. Добраться туда они, очевидно, не могли. Или просто не хотели приземляться на Таити. Это явно частный самолет. Частный реактивный самолет. У них были деньги — помимо денег в этой сумке. Возможно, они хотели держаться подальше от общественных аэропортов. Я думаю о бриллиантах, о купюрах, об автомате.

Возможно, они рассчитывали на то, что сумеют обогнать шторм. Но не сумели. Я смотрю на часы. Марк наверняка уже там. С ними. «Прекрати, Эрин».

Я продолжаю думать о маршруте полета. Куда они направлялись? Как только вернемся, нужно будет проверить кое-какую информацию. Я роюсь в ящичке катера, пока не нахожу необходимое. Блокнот и карандаш. Вот так, я знаю что делать и на чем мне нужно сосредоточиться. Не на самолете под нами. С самолетом разбирается Марк.

Я записываю: «Маршруты полетов над Французской Полинезией?» Господи, как жаль, что я не заметила бортовой номер или нечто подобное. Но, уверена, Марк его заметит.

Пишу дальше: «Тип самолета, бортовой номер, максимальная скорость и расстояние полета без приземления?»

Самолеты без дозаправки могут преодолеть лишь ограниченную дистанцию. Начав с этого, мы сумеем вычислить, куда они направлялись. Сомневаюсь, что полет был зарегистрирован, но можно поискать в сети, не пропал ли кто-то.

Зато теперь у нас есть ответ на наш вопрос. То, что мы нашли, — затонувший груз. Сумку явно не выбросили намеренно. Эта брезентовая сумка, вместе со всем ворохом бумаг, из прорехи в корпусе самолета выбралась под полинезийское солнышко. Но — и это очень большое «но» — фактически у нас на руках не балласт и не груз. Речь идет не о кораблекрушении, а о крушении самолета. Масса доказательств аварии в воздухе лежит на дне под катером. Я судорожно втягиваю в себя прохладный тропический воздух.

Наше свадебное путешествие вдруг оказывается далеко-далеко, за миллион миль, и в то же время на расстоянии вытянутой руки, если бы мы только смогли…

Марк выныривает из волн по правому борту. Бьет ластами, двигаясь к катеру с бесстрастным лицом. И я впервые до конца понимаю, насколько важно для меня его умение скрывать свои эмоции. Потому что, если бы я хоть раз увидела его искренне напуганным, это стало бы концом наших отношений.

Он подтягивается по лестнице на палубу, весь истощенный.

— Воды, пожалуйста, — говорит он, стягивая баллон с плеч.

Костюм он снимает и сбрасывает, как я сбросила свой, и тяжело опускается на тиковое сидение. Я достаю бутылку воды из переносного холодильника и передаю ему. Майкл сильно щурится от солнца, брови его напряжены и нахмурены.

— Ты в порядке? — спрашивает он. И смотрит на меня, явно встревоженный.

— Да, да, я в порядке. Извини. Я просто… — Я не знаю, как закончить эту фразу, поэтому замолкаю. — Нет, все в порядке. Боже! Хорошо, что ты уже здесь.

Он надолго присасывается к бутылке и смотрит на волны, вода медленно стекает с его волос на голые плечи.

— Гребаная хрень, — говорит он.

Я жду, но он не продолжает.

— Там есть люди? — спрашиваю я. Не могу не спросить. Я должна знать.

— Да, — говорит он.

И снова долго пьет воду.

— Два пилота в кабине, три пассажира. Это я рассмотрел. Из них одна женщина, остальные мужчины.

Он снова смотрит на волны, стискивая зубы.

— Гребаная хрень. — Я с опозданием понимаю, что повторила его слова. Но я не знаю, что еще сказать.

— Это были плохие люди, Эрин, — говорит он, переводя на меня взгляд.

Какого черта, что это значит?

Я хочу узнать больше, узнать обо всем, что он видел, но мне кажется, что не стоит спрашивать об этом. Он переваривает увиденное. Я жду, когда он сам мне все расскажет.

Но он молчит. Только пьет воду.

Его слова повисают в воздухе. Я пытаюсь поймать их, прежде чем они исчезнут.

— Плохие люди… Что ты имеешь в виду, Марк?

— Я видел их вещи… Внизу. Они были плохими людьми. Не стоит слишком о них горевать, вот что я имею в виду. — С этими словами он встает, берет полотенце и вытирает лицо, сушит волосы.

Я понимаю, что большего, пожалуй, сейчас от него не добьюсь, и я не хочу слишком зацикливаться на мыслях о людях, оставшихся на дне. Я изо всех сил пытаюсь оставаться сосредоточенной. И меняю тему. Ну, почти.

— Марк, это затонувший груз.

В первый миг он смотрит на меня пустым взглядом. Я думаю о том, что он наверняка уже и забыл о сумке. Я продолжаю:

— Точнее, очень своеобразный груз, потерянный в аварийной ситуации, и он может быть востребован владельцами. Но с владельцами ты только что познакомился, и я не думаю, что в ближайшее время они будут чего-то требовать. Ведь так? — Во мне просыпается черный юмор. И я не уверена, что это звучит нормально.

— Нет, не будут, — без выражения говорит он.

Я быстро продолжаю:

— Марк, ты записал серийный номер самолета? Что угодно, что могло бы их идентифицировать? Понять, кем они были? Хоть что-то полезное?

Он снимает дайверский планшет с лямки баллона и протягивает его мне. Вид, модель, серийный номер самолета. Конечно же, он записал!

— Они русские, — говорит он, когда я переписываю информацию с планшета в свой блокнот. Я поднимаю взгляд.

— Откуда ты знаешь?

— Там были упаковки продуктов с русскими надписями.

— Ага, — медленно киваю я.

— Эрин, слушай, ты сказала, что никто не востребует эту сумку. То есть ты предлагаешь о ней никому не сообщать? Мы не будем сообщать о разбившемся самолете? — Он щурится на меня.

Черт. Да. Я думала, что мы с ним предполагаем одно и то же. Разве нет? Оставить себе чудесные сверкающие бриллианты и свалившиеся на голову деньги. Чтобы выплатить кредит за дом и создать семью. Или я сошла с ума? Возможно, я сошла с ума. Мои мысли устремляются к людям под нами. К мертвым людям, которые разлагаются в воде. Плохим людям. Стоит ли нам оставить себе деньги плохих людей?

— Да. Да, именно это я и предлагаю, — говорю я Марку. Он медленно кивает, обдумывая то, что это будет значить. Я осторожно продолжаю: — Я предлагаю вернуться обратно в отель, выяснить, не ищут ли этих людей, и, если ищут, мы обо всем забудем. Бросим сумку здесь. Но если нет, если они просто растворились в воздухе, тогда да, я хочу оставить себе эту сумку. Мы нашли ее в открытом море, Марк. Мы оставим ее и используем для целей получше, чем предполагались.

Он смотрит на меня. Я не вполне могу прочитать выражение его лица, потому что меня ослепляет солнце.

— Ладно, — говорит он. — Давай выясним, кто они.

16

Вторник, 13 сентября

Маршруты полетов

Оказывается, существует онлайн-трансляция, в режиме реального времени, передвижения всех зарегистрированных воздушных судов в мире. Я смотрю на то, как пурпурные треугольники всевозможных размеров мерцают на черно-желтой карте. Живая версия игры «Астероиды».

Если задержать стрелку курсора над каждым из крупных треугольников, можно увидеть серийный номер, происхождение лайнера и пункт назначения. Треугольники поменьше — частные самолеты, реактивные самолеты — показывают только модель воздушного судна: «Гольфстрим G550», «Фалькон 5X», «Глобал 6000».

Наш самолет был и, полагаю, остается «Гольфстримом G650». Я ищу в интернете его характеристики. «G650» способен преодолеть без дозаправки восемьдесят тысяч миль. То есть фактически расстояние от Лондона до Австралии. А это очень долгий путь для маленького самолета бизнес-класса. Максимальная скорость этой модели — 0,925 Маха, трансзвуковая. Это значит, что он летит практически со скоростью звука. Со скоростью звука. Они быстро добрались бы до нужного места, где бы оно ни находилось, если бы добрались. Но я уверена, что они пытались обогнать шторм. Я ищу самые распространенные причины крушений небольших самолетов. «Википедия» сообщает мне: на трансзвуковых скоростях может возникнуть сильная неустойчивость. Ударные волны движутся в воздухе со скоростью звука. Когда объект — к примеру, самолет — также движется со скоростью, приближенной к скорости звука, эти ударные волны могут накапливаться перед носом самолета в виде единой, очень мощной ударной волны. Во время трансзвукового полета самолет должен пройти сквозь эту большую ударную волну, справиться с турбулентностью и неустойчивостью, обусловленной тем, что воздух движется быстрее звука над его крыльями и медленнее в других частях.

Вполне возможно, в этом и было дело. Могло же так случиться? Они попали в шторм, и на такой скорости ветер просто сбил их с неба. Думаю, мы никогда этого не узнаем. Мне нужно отыскать серийный номер R-RWOA. Надеюсь, система такая же, как и с автомобильными номерами, и я очень рассчитываю найти в сети базу данных по ним. После нескольких запросов становится ясно, что «R-R» в начале номера — это индекс страны. Самолет зарегистрирован в России. Марк был прав. В том, что касается перекусов, люди очень привязаны к национальной кухне, это правда. Я проверяю национальную базу данных для авиации России и каким-то чудом нападаю на след. Вот так-то. Появляются детали. Ничего серьезного, конечно. Номер зарегистрирован в 2015 году компанией под названием «Корпорация взаимного консультирования “Эгида”». Менее гламурного названия компании я в жизни не слышала. Звучит как «Рекрутинговое агентство в Базилдоне»[20]. Вот только маленькие конторы в Базилдоне обычно не могут позволить себе самолеты за 60 миллионов. Да. Да, именно столько стоит этот самолет. Чуть больше 60 миллионов долларов. Наш дом, самая дорогая наша собственность, стоит всего полтора миллиона. А мы еще не выплатили за него кредит. Я начинаю думать: действительно ли кто-либо хватится содержимого сумки? Совершенно очевидно, что это не главный актив их бизнеса и едва ли второстепенный. Но о чем я задумываюсь всерьез, так это о том, что самолет и его пассажиров ищут. Наверняка кто-то прямо сейчас их ищет. Самолеты за шестьдесят миллионов долларов, их команды и пассажиры не исчезают просто так. После них остается огромная дыра, верно? Эта их взаимная «Эгида» является корпорацией, зарегистрированной в Люксембурге, что, полагаю, имеет свои основания. Я мало что знаю о Люксембурге, но мне известно, что именно там находится налоговый рай. Я вполне уверена, что «Взаимная Эгида» — подставная компания. Марк как-то объяснил мне, что это такое: подставные компании, компании-призраки создаются для проведения транзакций, но при этом у них самих нет ни активов, ни возможности предоставлять какие-либо услуги — это просто пустые оболочки. Я заново открываю трансляцию передвижений всех самолетов и двигаю карту к нашему воздушному пространству, пустой черной секции экрана над Французской Полинезией: на данный момент она полностью свободна, никаких самолетов над ней не наблюдается. Так далеко от материка самолеты-разведчики не летают, и, как сказал нам пилот вертолета, вертолеты перемещаются здесь разве что с острова на остров. У вертолетов маленькие топливные баки, этого недостаточно, чтобы вернуться на материк, если только их не заправят на каком-то авианосце. Если кто-то и ищет этот самолет, то искать он будет между Америкой и Азией, а это довольно большая территория для охвата. Имея хоть какой-то намек на то, куда они направлялись или откуда вылетели, мы могли бы вычислить, кто они такие. Треугольник, ближайший к нашему острову на карте полетов, в данный момент парит ровно на середине пути от Гавайев к нам. Клик мышкой показывает, что это пассажирский реактивный самолет, направляющийся из Лос-Анджелеса в Австралию. При взгляде на прямую трансляцию становится ясно, что самолеты действительно пересекают огромный промежуток между северной и южной частями Тихого океана. А я всегда считала, что самолеты пытаются его избежать, потому что там негде приземлиться в случае опасной ситуации, — разве не лучше находиться над сушей, если что-то пойдет не так? Над сушей хотя бы есть шанс совершить посадку, поэтому лучше облететь бескрайнюю воду, чем мчаться над ней. Но, как выяснилось, в небе над нами все же пролегает несколько трансатлантических воздушных путей. Людей перевозят туда и обратно, хотя, конечно, не так часто, как над Атлантикой. Та же в данный момент пестрит цветами: пурпурные треугольники самолетов кишат над ней на экране, как муравьи в муравейнике. А вот над нами не так уж их и много. Над нами — в основном лайнеры коммерческих авиалиний, которые из Лос-Анджелеса или Сан-Франциско стремятся в Сидней, Японию и Новую Зеландию. А затем я замечаю еще один треугольник, выше на карте, чем все остальные. Судя по всему, летит он к нам из России. Я подвожу к нему курсор. Да. «Гольфстрим G550», частный самолет. Еще один. И направляется он в сторону, противоположную почти всем рейсам над Тихим океаном, — он летит слева направо, к Центральной или Северной Америке, я пока не могу это точно определить.

Сложно даже представить, с чего начинать поиск этих людей. Этих призрачных людей. Гугл не дает никакой информации об исчезнувших за последние несколько дней самолетах, кроме разве что пропавшего в Вайоминге планера. Я считаю, что можно с уверенностью заключить: это не наши ребята. Это какого-то авиалюбителя немного занесло по пути, или фермер с инсектицидами на борту совершил фатальную ошибку. Я уверена, что та ситуация вскоре разрешится. Так или иначе, в сети о нашем пропавшем самолете я точно ничего не найду.

Я ищу частные аэропорты в России. Их, конечно, огромное количество, и я полагаю, что при наличии денег авиационно-диспетчерская служба может, когда нужно, закрыть глаза на твои передвижения. Возможно, это верно для любой страны.

Внезапно я вспоминаю о людях, которых мы видели в лаунже первого класса в Хитроу. О миллионерах, которые не выглядели как миллионеры. Почему они не путешествовали в собственных самолетах? Или чартером? Быстрый поиск показывает, что аренда частного самолета от Лондона до Лос-Анджелеса стоит примерно четыре тысячи фунтов на человека и тридцать тысяч за весь самолет. Цена стандартного билета первого класса, без скидок — примерно девять тысяч фунтов за полет туда и обратно. Если вы достаточно богаты, чтобы путешествовать первым классом, почему бы вам не нанять самолет? Черт возьми, почему не купить себе самолет?

Возможно, им не хватает на это сообразительности. Или у них недостаточно денег.

А может, те люди в лаунже не сами платили за свой билет.

Так или иначе, теперь мне все кажется совершенно другим. И первый класс отчего-то уже не так впечатляет. Он кажется немного… смешным: все познается в сравнении.

Те призрачные люди жили в мире, о существовании которого я до сих пор даже не подозревала. И я все еще не представляю, как можно попасть в этот мир.

Я не уверена, что нам удастся хоть что-то выяснить об этих людях, которые не хотели, чтобы о них знали. Потому что, честно говоря, я не шпион, у меня нет доступа к базам данных. К ресурсам…

Хотя… у меня возникает идея.

Возможно, Марк сумеет их вычислить. Он же, в конце концов, их видел, он видел их лица. Пусть и в крайне неестественной обстановке. Я пытаюсь представить, что он мог там разглядеть: раздувшиеся трупы, покачивающиеся в воде, как водоросли. «Не думай об этом, Эрин».

— Марк, если я покажу тебе фотографии, ты сможешь кого-то из них опознать? Пилотов? Или пассажиров? Двух мужчин и женщину?

Он не спешит с ответом.

— А что? Ты что-то нашла?

— Я пока не уверена. — Я не отрываюсь от клавиатуры, пытаясь отыскать то, что мне нужно.

— Да. Да, смогу. Думаю, я никогда не сумею забыть, как они выглядели.

Марк впервые говорит о них так, словно его преследуют их призраки. Я иногда забываю, что у него тоже есть чувства. Звучит странно, правда? Но я имею в виду не все чувства, а то, что и у него есть страхи и слабости. Я так тщательно пытаюсь подавить свои, что забываю о том, что и Марк наверняка занят тем же самым. Он садится рядом со мной на край кровати, чтобы тоже видеть экран. Я открываю сайт Интерпола и кликаю на вкладку «Разыскиваются» в правом верхнем углу. На данный момент там список из 182 человек, то есть Марку нужно просмотреть 182 фотографии. Я думаю, уже вполне очевидно, с кем мы имеем дело. Я знаю, что два миллиона долларов — это ерунда для людей, способных позволить себе самолет за шестьдесят, но у меня такое ощущение, что эта сумка важна для них не только из-за денег.

Марк недоверчиво смотрит на меня.

— Ты серьезно?

— Ну не повредит же, правда? Пролистай их. Посмотри. — Я отдаю ему ноутбук и оставляю Марка изучать фото.

А сама беру свой телефон и выхожу на настил. Я хочу, чтобы после первого списка Марк проверил еще и список разыскиваемых ФБР, а потом список Британского национального агентства по борьбе с преступностью. Я быстро нахожу эти списки, спасибо гугл-поиску в моем телефоне. Целые ряды снимков преступников выстраиваются на экране, как и на сайте Интерпола.

Все они выглядят довольно подозрительно. Хотя, честно говоря, я полагаю, что можно вставить даже фотографию мамы Марка в базу разыскиваемых ФБР преступников, и она тоже станет выглядеть подозрительно. Я оглядываюсь на Марка и вижу его лицо, освещенное монитором, сквозь стеклянную дверь бунгало. Ну не помешает же проверить, правда? Даже если он ничего не отыщет, по крайней мере, мы попытаемся. И рано или поздно что-то найдем, иначе Марку придется опять спускаться на дно. Нам нужно найти хоть какую-то подсказку, понять, кто они, или же снова погрузиться, оставить деньги в самолете и забыть обо всем, что случилось.

Я внезапно вспоминаю об айфоне. Тот все еще лежит в кейсе с оружием, который я спрятала на верхней полке шкафа, за запасными подушками отеля. У самой дальней стены. Марк уже наложил вето на использование телефона, запретил даже включать его. Он говорит, что телефон должен остаться «мертвым». Но ведь он сэкономил бы нам столько времени, если бы мы хоть раз его включили. Хоть раз!

Аккумулятор сел. Я знаю, потому что уже пыталась его включить. Пробовала, пока Марк был сегодня в душе. Заряда нет.

Если б я хотя бы зарядила телефон, мы тут же выяснили бы, кем были те люди. Мы могли бы прекратить поиски.

Я снова смотрю на него сквозь стекло: лицо у Марка сосредоточенное, серьезное. Он беспокоится об ответственности, конечно, я знаю, что беспокоится. Он думает наперед и рассуждает логически: если что-то случится, придется ли нам отвечать перед судом. Если мы включим айфон, это станет прямым доказательством того, что сумка у нас. Телефон поймает сигнал, и учетная запись покажет, где и когда он включался. Даже если мы вернем его потом под воду, в самолет, на дно моря. На сервере все равно останутся данные о том, что сигнал от этого телефона поступал уже после авиакатастрофы. Это докажет, что кто-то нашел обломки, нашел трупы, нашел все — и никому не сказал. Скрыл улики.

А с другой стороны, вдруг обойдется? Я могу включить телефон, выяснить, чей он, и на этом все. В смысле, я включу его в режиме полета, тогда он не станет ловить сигнал и все будет хорошо. Никаких записей на сервере. Никаких улик. Я определенно могу это сделать. Могу все исправить. Я знаю, что могу.

И сегодня я собираюсь его зарядить.

17

Среда, 14 сентября

Телефон

Случилось нечто скверное.

Вчера вечером Марк отправился на частный урок сквоша в главном комплексе отеля. Ему нужно было развеяться — стресс все сильнее давил на него, и я предложила ему взять урок, чтобы отвлечься. К тому же он любит сквош, это ведь мужской аналог возможности прокричаться, разве нет?

Пока его не было, я отключила пресс для брюк в его шкафу и подсоединила к той же розетке айфон из сумки, воспользовавшись нашей запасной зарядкой. Я убедилась в том, что он на беззвучном режиме, и спрятала его за краем пресса — на случай, если Марк заглянет в шкаф.

Сегодня утром я проснулась раньше обычного; предвкушение того, что я собиралась сделать, подстегивало меня. Но мне пришлось ждать, пока Марк закончит завтракать и направится в душ, прежде чем я смогла подобраться к шкафу и отсоединить телефон от зарядного устройства. Сам по себе он не включился. Я не знала, должно было это произойти автоматически или нет, — а вдруг телефон сломан? И что тогда делать? Я спрятала телефон в карман, а запасную зарядку положила обратно в чемодан, после чего вернула вилку пресса на место.

Теперь мне нужно уединиться, всего на полчаса или около того, чтобы проверить телефон. Вот только сложно придумать причину для того, чтобы побыть одной во время медового месяца, вы не находите? Все кажется недостаточно важным, чтобы потребовать уединения. Я думаю о Холли, которая вышла на свободу два дня назад. Вполне логично, что мне нужно связаться по «Скайпу» с Филом и обсудить детали съемки после моего возвращения, раз уж мы пропустили сам день ее освобождения. Вот это явно веская причина, чтобы выйти из комнаты и немного побыть в одиночестве.

Я говорю Марку, что мне необходимо пообщаться в «Скайпе» со своей командой. И говорю, что мне понадобится локальная сеть для выхода в интернет — сигнал будет сильнее, а качество картинки лучше. И для этого мне придется отправиться в бизнес-центр отеля.

Он предлагает пойти со мной, но я говорю, что ему там будет скучно, а Филу и Дункану его присутствие покажется странным, к тому же я очень быстро вернусь. Обещаю, что он и не заметит моего отсутствия. Судя по его лицу, такой ответ его устраивает. Я предлагаю ему просмотреть сегодня еще и список пропавших людей на сайте Интерпола. Просто на всякий случай. Мало ли что. Хотя я знаю, что их там не будет. О пропаже этих людей не станут сообщать.

Бизнес-центр — это маленькая комната с огромным компьютером кремового цвета и лазерным принтером. В центре комнаты, занимая практически все ее пространство, стоит огромный стол для совещаний. Мне сложно представить, что эту комнату хоть раз использовали для настоящих деловых встреч. Наверняка тут совещается персонал.

Я мельком оглядываю стены и потолок. Камер нет. Это хорошо. То, что я собираюсь делать, будет выглядеть странно, и я не хочу, чтобы мои странные действия кто-то записал на видео, которое потом может стать уликой. Просто на всякий случай, если все пойдет не так, как надо.

Я залогиниваюсь в компьютере и выхожу на страницу поиска. Я готова. Все утро читала о том, что нужно делать.

Я вынимаю айфон из кармана и нажимаю кнопку включения. Экран заливает белым светом, затем появляется крошечный логотип. Мне нужно переключить его в авиарежим, как только появится экран блокировки. Я жду, затаив дыхание, пока телефон медленно грузится. Как долго он пробыл выключенным? Может, загрузка длится тем дольше, чем дольше его не включали? Впрочем, вряд ли.

Затем экран оживает. И это не экран блокировки. Блокировки тут вообще нет. Как и пароля. Только приложения. Сразу же возникают иконки приложений. Господи боже! Без пароля? Это же просто смешно, ну кто так делает в наши дни и в нашем возрасте? Я провожу пальцем по экрану, чтобы вызвать панель настроек, и нажимаю на маленький значок самолета. Все, я в безопасности.

С заблокированного экрана тоже можно войти в авиарежим, что я, собственно, и собиралась сделать изначально. Мой план заключался в том, чтобы обойти экран блокировки. Как выяснилось, это довольно просто, если верить информации в интернете. Но теперь мне не придется этого делать. Владелец определенно не беспокоился о том, что кто-то может воспользоваться его телефоном. Наверное, поместив телефон в кейс с автоматом, он счел это достаточной гарантией безопасности.

Стук моего сердца эхом отдается в ушах.

Я получила доступ ко всему. Иконок приложений немного, некоторые я узнаю, некоторые кажутся иностранными, но в основном это приложения по умолчанию, никаких «Кэнди Краш». Я касаюсь значка почты. На экран выпрыгивает почтовый клиент. Но все письма на русском. Черт! Я предполагала нечто подобное. И точно так же предполагаю, что это русский язык. По крайней мере, прочитать этот алфавит я не могу. Ладно. Самый простой способ разобраться с этим — скопировать текст и вставить его в «Гугл Транслейт». Едва ли элегантно, но, позвольте снова подчеркнуть: я не шпион.

Напрямую копировать и вставлять письма с этого телефона в «Гугл Транслейт» я не могу, для этого нужно выйти в сеть, зато я могу переслать их на свой почтовый ящик и уж потом перевести.

Я поворачиваюсь к компьютеру отеля и загружаю «Гугл-Россия», после чего ввожу имя провайдера, который предоставил почтовый ящик для получения тех писем. Это российский почтовый провайдер «Яндекс». Заглавная страница ни о чем мне не говорит: буквы на ней кажутся угловатой бессмыслицей, совершенно непонятной, зато в верхнем правом углу есть знакомые ячейки для ввода адреса и пароля. Я набираю адрес почты в первом окошке и кликаю на нечитаемые буквы под окошком пароля. Сбросить пароль. Я заполняю окошки и жду, глядя в телефон.

Ох, черт!

Ясно же, что я не смогу перезапустить этот электронный ящик! Ну я и идиотка! Я же не в сети. Сменить пароль не выйдет. Какого черта я об этом не подумала? Идиотка.

Ладно.

Ладно.

Подождите-ка… я могу включить вай-фай, не выходя из авиарежима. Ну конечно! Марк показал мне, как это делать, еще в самолете, чтобы мы могли воспользоваться салонным вай-фаем. И я все так же не попаду на радары сети. Телефон нельзя будет отследить. Я могу подключиться к вай-фаю отеля с этого телефона, сбросить пароль, а затем сменить его. Да!

Я быстро все это проворачиваю, подключаю телефон к беспроводной сети отеля, жду прибытия письма со сбросом пароля. Загружается пакет из тридцати одного сообщения, письмо со сменой пароля приходит последним. Никто пока не хватился этих людей. Несколько дней никто не заходил в этот аккаунт.

Я перехожу по пришедшей в письме ссылке и набираю пароль G650. Это кажется уместным. Затаив дыхание, я жду подтверждения. И все получается. Теперь только у меня есть доступ к их письмам.

Я прокручиваю письма вниз, и баннер «Гугла» вверху страницы говорит мне: «Эта страница на русском языке. Вы хотели бы перевести ее?» Кликаю на «перевести».

И читаю. Большая часть писем — это оповещения или какие-то счета. Некоторые содержат детали встреч. Места, даты, имена. Некоторые письма — спам. Забавно, что и преступникам он приходит. Но ни одно письмо не похоже на личное. Ни в одном письме нет имен отправителя или получателя. Несколько раз упоминается «Корпорация взаимного консультирования “Эгида”». И еще одна корпорация — «Карнвеннан холдингс». Транзакции между ними. И еще компания — «Темис файненшнл менеджмент». Я прекращаю читать. Мне нужно что-то большее, имя с фамилией, хоть что-нибудь. Я запоминаю несколько названий фирм, чтобы позже поискать о них информацию.

Я удаляю письма о смене пароля и выхожу из учетной записи, очищаю историю браузера на компьютере отеля, выхожу из гостевой странички. Теперь надо заняться сообщениями на телефоне. Я уверена, что сумею в них хоть что-то найти. Зеленая иконка сообщений показывает сорок два непрочитанных. Не думаю, что у меня за всю жизнь хоть раз накапливалось больше десятка непрочитанных сообщений, но жизнь этих ребят уже оборвалась, не так ли? Это объясняет, почему их так много. Я касаюсь соответствующей иконки сообщений. Сохраненных контактов в телефоне нет, так что все сообщения озаглавлены номерами телефонов. Я ищу их в интернете. «+1» в коде означает, что номер из США, «+44» — из Великобритании, «+7» — из России, «+352» — из Люксембурга, а «+507» — из Панамы. Владелец номера из Люксембурга писал в основном на французском и немецком языках. Сообщения из Панамы на испанском, с редкими вкраплениями английских слов. Американцы и русские вели переписку только на английском. Кому бы ни принадлежал телефон, этот человек говорил на множестве языков и жонглировал множеством дел. Пока сам не упал. Я нажимаю на первое сообщение, самое свежее, от владельца американского номера. И читаю цепочку:

ОНИ СОГЛАСИЛИСЬ. ОНИ БУДУТ СОПРОВОЖДАТЬ ТРАНЗАКЦИЮ. СЧАСТЛИВОГО ПОЛЕТА

ИНФОРМАЦИЯ НЕ ПОЛУЧЕНА, КАК ОГОВОРЕНО. ВОЗНИКЛИ ПРОБЛЕМЫ?

ГДЕ ВЫ?

СВЯЖИТЕСЬ СО МНОЙ

Я возвращаюсь к меню. Выбираю следующую цепочку. Сообщения с российского номера:

МЕСТО ВСТРЕЧИ ОПРЕДЕЛЕНО СЕГОДНЯ

22: 30 В ХЕЛИПОРТЕ

МАРШРУТ ИЗМЕНИЛСЯ? ГДЕ ВЫ СЕЙЧАС НАХОДИТЕСЬ? ВОЗНИКЛИ ПРОБЛЕМЫ? МЫ МОЖЕМ ПОМОЧЬ?

ОНИ НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИЛИ. ГДЕ ВЫ?

ГДЕ ВЫ?

НУЖНО ПОГОВОРИТЬ, ОТВЕТЬТЕ, КАК ТОЛЬКО ПОЛУЧИТЕ ЭТО

ОТВЕТЬТЕ

Внезапно внизу появляется иконка с набором текста. Вот же черт! Дерьмо!

Я забыла о подключении к вай-фаю. И теперь передо мной мигают три серые точки. Кто-то печатает. Только теперь я вспоминаю, что айфоны отсылают отправителю отчеты о прочтении, если специально не изменить это в настройках. Так что все просмотренные сообщения были помечены как прочитанные.

Я отчаянно пытаюсь выключить телефон. Что, если уже отследили все мои действия? Что, если они узнали, кто я?

Но они не могли. Здесь нет камеры. Для чтения почты я использовала общий компьютер. Кто угодно на этом курорте мог им воспользоваться. Так что они — кто бы они ни были — никак не могут узнать, что телефон у меня. Но что, если они решат сюда приехать? Что, если они приедут, просмотрят записи скрытого видеонаблюдения и увидят меня, выходящую из лобби в это время? Я знаю, что в лобби видеокамеры есть, и в коридоре тоже. Черт.

«Хорошо, Эрин, но будь ближе к реальности». Даже если они узнают, откуда заходили в этот почтовый ящик, понадобится как минимум день, чтобы добраться до Бора-Бора практически откуда угодно. Целый день. А затем им придется взломать охранную систему отеля и просмотреть видео, потом выяснить, кто я такая, исходя от этого видео. Станут они это делать? Они даже не знают, что я читала почту, верно? Они знают только, что прочитали их сообщения в телефоне.

Мне нужно узнать, что они пишут.

Я делаю глубокий вдох и снова нажимаю на кнопку включения.

Белый экран, логотип «Эппл», домашний экран, одно непрочитанное сообщение.

Я нажимаю на него.

КУДА ВЫ ПРОПАЛИ?

Они, кем бы они ни были, не знают, что телефон у меня. Стоит ли написать им что-нибудь? Стоит ли? Возможно, мне лучше рассказать им о сумке?

Нет, я не думаю, что это хорошая идея. Нет.

Или мне следует притвориться законным владельцем телефона? Следует ли? Они же перестанут после этого меня искать, правда? Я могу направить их по ложному следу. О боже! Жаль, что я не продумала все это раньше. Сейчас у меня просто не работает мозг. Ладно, думай. Думай.

Три серых точки появляются снова. Черт! Я должна что-то ответить. Нажимаю на окошко ответа. Текстовый курсор в нем начинает мигать.

Теперь три серых точки появятся на его экране. И он поймет, что на том конце линии кто-то есть. Я набираю:

СМЕНА МАРШРУТА. НЕДОСТУПНЫ ДЛЯ ТРАНЗАКЦИЙ

Вроде бы нормально, правда? Вполне обтекаемо. Это даст нам достаточно времени, чтобы выбраться отсюда прежде, чем кто-то явится нас искать. Я нажимаю «отправить». Все. Сообщение ушло в эфир.

Да. Они могут подумать, что люди с самолета где-то залегли на дно, в переносном смысле, верно?

А затем на меня обрушивается реальность.

Залегли на дно? Какого хрена, Эрин? Что за идиотскую херню ты творишь? «Залечь на дно» не пройдет. Тут у нас не «Третий человек»[21]. Ты совершенно не имеешь понятия, что делаешь. Ты выпускница киношколы, и у тебя медовый месяц. Они найдут тебя и убьют. Ты умрешь, Эрин.

И тут происходит нечто очень, очень скверное.

КТО ЭТО?

Серые точки мерцают.

Мерцают. Мерцают. Мерцают.

О нет!

Я зажимаю кнопку выключения телефона.

О боже…

На пути обратно в номер я пытаюсь найти хоть что-то хорошее в том, что натворила. И придумать способ объяснить все Марку, чтобы не выглядеть при этом лгуньей или идиоткой, но, честно говоря, на данный момент меня вполне можно назвать и так, и эдак. Но мне очень нужна его помощь. Я боюсь. Мне нужно, чтобы он помог мне все исправить.

18

Среда, 14 сентября

Последствия

— Что ты сделала?

Я смотрю на него. А что я могу сказать?

— Ты совсем свихнулась? Какого дьявола ты это сделала? Почему ты соврала? Я не… Это настоящие люди, Эрин. Это реальные мертвецы и реальные живые люди. Ты понятия не имеешь, кто они или какими ресурсами они располагают. Я просто не верю, что ты могла такое выкинуть! Зачем? Зачем ты это сделала?

Я молчу. Просто стою молча. Я знаю! Я идиотка, он совершенно прав, но нам нужно исправить содеянное как можно скорее. Все остальное для меня не важно. Я только хочу это исправить. Я не хочу здесь умирать.

Он оседает обратно на диван. Мы в гостиной. Я позвала его, как только открыла дверь, и сразу все рассказала. О компаниях, о письмах, о сообщениях — обо всем. Он сидит на диване и думает, хмурится, его мозг работает на полную катушку.

— Ладно, — говорит он наконец. — Ладно, Эрин, что ему известно?

Я пожимаю плечами и качаю головой. Я не знаю. Это никак не выяснить наверняка.

— Нет. Подумай об этом, милая. Сосредоточься и хорошо подумай. Что ему известно? — Он произносит это медленно, с нажимом.

Я шумно сглатываю. Делаю глубокий вдох.

— Он знает, что телефон не у тех, кто летел в самолете. — Хотя бы в этом я уверена.

— Отлично, и какой вывод он может из этого сделать? — спрашивает он.

— Что мы украли телефон, наверное. Что мы либо убили его владельцев, либо ограбили. Эти два объяснения кажутся самыми вероятными. — Я смотрю на него.

Он кивает.

— То есть ему захочется нас найти, верно? — говорит он, размышляя вслух. — Как он может нас найти?

— По сигналу телефона. Или по точке входа в почтовый ящик. Это единственные ниточки, ведущие к нам, — говорю я.

— Ладно. Значит, компьютер отеля. Компьютерная комната отеля. И как он поймет, что именно ты пользовалась компьютером? А не любой другой посетитель?

Я понимаю, к чему ведет Марк.

— Запись с камер видеонаблюдения в лобби и коридоре. Временные маркеры: я вхожу в комнату, я выхожу из комнаты. До и после момента входа в аккаунт.

Я вздрагиваю. Черт! Даже если в самом бизнес-центре не было камер, меня записали другие, и кто угодно может это увидеть. Нам нужно уничтожить эти записи.

Я отмечаю, как внезапно изменился ход моих мыслей. От исправления ошибки к активному планированию преступления. По щелчку. И думаю, не так ли все начинается для многих преступников, не так ли все началось для Эдди. Ошибка, сокрытие этой ошибки, а затем медленное, но неотвратимое развитие событий. Ничего подобного не приходило мне в голову раньше, не возникало нужды избавляться от улик. Я понятия не имею, как вообще человек решает, что необходимо избавиться от видеозаписей. Но это никогда не приходило мне в голову, конечно, лишь потому, что я женщина в свадебном путешествии, и раньше, если не считать превышения скорости на дороге, я никогда и не думала нарушать закон. Возможно, в мечтах, но никогда в реальности.

— То есть это единственное, что указывает лично на тебя, я правильно понял? Запись с камер видеонаблюдения? Если убрать эту запись, то получится, что в той комнате с телефоном и компьютером мог быть кто угодно? — Марк улыбается мне, подбадривая, не слишком энергично, но этого достаточно.

— Да, это единственная связь, — заверяю я его.

Мы отправляемся на прогулку. Разумеется, мы понятия не имеем о том, где тут могут стоять мониторы видеонаблюдения и записывающее оборудование, но идем на ресепшн. Вполне логично предположить, что все это окажется в комнате за регистрационной стойкой. Если нет, нам придется проследить за охранником.

Наш план прост. Еще бы он не был прост, мы же не гении криминальной мысли. Если за столом никого не окажется, я проскользну в комнату за ресепшеном, найду видеосистему и удалю записи, захватив как можно больше времени. Наверняка это не займет много времени. Если я смогу удалить записи за целый месяц, тем лучше. Полностью замету наши следы, почему бы и нет? Если на ресепшене кто-то будет, мы перейдем к плану Б.

Когда мы прибываем в главное здание отеля, за стойкой ресепшена сидят две женщины. Марк берет меня за руку, пока мы приближаемся к лобби. Он крепко держит меня и уверенно ведет в сторону библиотеки. Значит, план Б.

План Б заключается в том, что у меня пищевое отравление и Марк хочет на это пожаловаться. Надеюсь, нас пригласят в заднюю комнату, чтобы мы могли проверить, там ли находится система видеонаблюдения. Если она там, мы на минутку избавимся от ресепшионистки и разберемся с записями. План не слишком изысканный, это верно, но я — выпускница киношколы, а Марк — безработный банкир, будьте к нам снисходительны.

— Притворись больной, — шепчет он.

Я запрокидываю голову и громко втягиваю воздух через нос. Потом прижимаю руку ко лбу и медленно выдыхаю через рот. Как человек, который отчаянно пытается устоять на ногах и удержать пищу в себе. Я ищу место, где бы присесть. Марк изображает встревоженного мужа. Куда я хочу пойти? Что мне нужно? Я молчалива и бледна. Очевидно, мне очень плохо. Я неловко опускаюсь на стул возле библиотеки. Одна из ресепшионисток поднимает на нас глаза. Просчитывает ситуацию. Обменивается взглядом со своей коллегой, которая немного старше по возрасту и, наверное, по должности. Старшая женщина кивает: «Займись этим» и снова ныряет в свою бумажную работу. Ресепшионистка помоложе направляется к нам.

И мы начинаем свою игру. Моя роль проста, мне нужно выглядеть отстраненной и глубоко дышать. Вся тяжелая работа достается Марку.

Он поднимает голос еще до того, как она подходит к нам.

— Прошу прощения, нам не помешала бы помощь. Вы там не слишком заняты? — Тон у него резкий, напряженный. С ним будет сложно. Сложный клиент.

Ресепшионистка переходит на осторожную трусцу, чтобы быстрей до нас добраться. За ее спиной старшая женщина видит, что явно назревает скандал, поэтому собирает свои бумаги и тихонько исчезает в противоположном коридоре. Готова поспорить, у них часто бывают неприятные клиенты.

— Простите, сэр, что-нибудь случилось? — Тон у нее мягкий, она говорит с американским акцентом.

Марк выглядит раздраженным.

— Вообще-то да, случилось, если честно… — он щурится на ее бейдж, — Лейла.

Я вижу, как она внутренне вздыхает и готовится к худшему. Нужно отдать ей должное, она продолжает улыбаться.

— Мы с женой собирались провести здесь медовый месяц на все ваши пять звезд, но оказались на два дня заперты в номере, спасибо пищевому отравлению, которым вы решили нас наградить. Я не знаю, что у вас тут за порядки и качество, но с нас этого уже достаточно. — Марк совершенно отвратителен.

— Простите, сэр! Я не знала об этой ситуации. Меня не поставили в известность о проблеме, но я гарантирую вам, что все исправлю, и мы обязательно примем все необходимые меры.

— Я ценю это, Лейла, и знаю, что тут нет вашей личной вины, но, по правде говоря, вас должны были поставить в известность, разве нет? Я говорил об этом еще вчера, и никакой реакции не последовало. Ничего не случилось. Ваш отель позиционирует себя как роскошный пятизвездочный курорт, но я искренне не понимаю, как вы умудрились получить эти звезды, если вы не общаетесь друг с другом и игнорируете жалобы клиентов, когда вам эти жалобы не нравятся. Это отвратительно! Посмотрите на мою жену, Лейла. Взгляните на нее.

Он повышает голос и теперь говорит очень громко. Кажется, на этой стадии мы уже можем официально назвать происходящее сценой. Лейла смотрит на меня. Я отчего-то начинаю потеть, видимо, сказывается стресс, но, думаю, в результате выгляжу чертовски убедительно. Я поднимаю на нее мутный взгляд. И она принимает решение.

— Сэр, если вы не возражаете, давайте я провожу вас в более тихое место и, возможно, принесу стакан воды для миссис…? — Лейла отлично справляется. Предельно профессионально. Боже, это и правда хороший отель.

— Серьезно? Бога ради, Лейла. Робертс. Мистер и миссис Робертс. Бунгало номер шесть. Господи гребаный боже.

Марк громко выдыхает через нос. Как человек, который борется с собой, оставаясь по эту сторону скандала. Марк хорош. Если с банковским делом не выгорит, он сможет стать актером.

— Мистер Робертс, конечно! Я прошу вас пройти сейчас со мной, я сделаю все для того, чтобы вам помочь. Давайте я принесу вам воды, миссис Робертс.

Лейла приглашает нас следовать за ней. Марк осторожно поднимает меня со стула, поддерживает на весу, обняв за плечи. Мы идем за Лейлой.

Комната за ресепшеном больше, чем я ожидала. Без перегородок. В нее ведет одна дверь, через которую Лейла нас и проводит. В зал для совещаний, отлично обставленный плюшевой мебелью. Или это специальный зал для жалоб? Скорее уж для приветствия VIP-клиентов. Для самых важных гостей, тех, на кого другие люди могут начать глазеть. Я уже постепенно привыкаю к этому миру и тому, как тут все происходит.

Мы садимся. Лейла медленно опускает шторы, закрывая окна, выходящие из этой комнаты в следующую. Когда они опускаются, я мельком замечаю за ними черно-белый монитор системы видеонаблюдения.

Она усаживается перед нами.

— Прежде всего, миссис Робертс, что вам принести? Воды со льдом? Чего-нибудь сладкого? Чего угодно еще?

Я пытаюсь заговорить, но у меня не получается. Я прочищаю горло: уж очень давно мне не удавалось издать ни звука. Накаляю атмосферу. И киваю.

— Спасибо, Лейла. Было бы неплохо, — хрипло выговариваю я. Я хороший коп, а Марк плохой. Бедная миссис Робертс! — Можно мне горячего чая, Лейла? С сахаром, и побольше молока. Если вас это не затруднит. Это возможно? — Я смотрю на нее с виноватым видом. Извиняюсь за то, что стала причиной проблемы.

Лейла, похоже, обрадовалась. У нее появился друг, союзник. И возможность того, что ситуация разрешится хорошо. Не исключено, что позже она получит хороший отзыв. Письмо с благодарностями. Станет работником месяца. Она улыбается.

— Совершенно не затруднит, миссис Робертс. Я сама вам его принесу. Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее, я очень скоро вернусь.

Она смотрит на Марка, заручаясь его одобрением, и выскальзывает из зала для VIP-клиентов обратно в лобби. Дверь за ней захлопывается. Я вскакиваю и бросаюсь к мониторам видеонаблюдения в соседней комнате. Марк остается у двери зала, он присматривает за мной. У мониторов я оказываюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лейла заворачивает за угол коридора и направляется в бар. Я сворачиваю окошки на экране компьютера и пытаюсь найти архивы по датам. Здесь хранятся записи за шестьдесят дней. Стоит ли мне удалить все? Нет. Только за время нашего отпуска? Нет. Лучше за месяц. Я выбираю даты с середины августа по середину сентября и кликаю на «удалить». «Уверена ли я, что хочу стереть эти файлы?» — спрашивает меня программа. Да. Да, я уверена. Я кликаю снова. А затем захожу в опции и очищаю «корзину». Готово. Ну, и как у нас дела? Я щелкаю по свернутым окошкам наблюдения. Лейлы и близко не видно. Сердце громко стучит у меня в груди. Я возвращаюсь в программу. Просматриваю опции. Вот оно. Настройки. Хранение файлов до шестидесяти дней. Я изменяю настройку на шесть дней. Это должно замутить за нами воду. Если кто-то начнет искать заархивированные данные, он подумает, что это программный сбой. Никто не просматривает записи систем видеонаблюдения, если только не ищет что-то конкретное. Я проверяю мониторы. В этой комнате нет камер. Все в порядке. Я возвращаю экран в исходное состояние. Лейлы все еще нет. Я хочу сделать еще кое-что. Оглядываю комнату.

— Эрин? — нетерпеливо шепчет Марк. — Ты сделала это?

— Да, но нужно еще кое-что. Еще одна вещь…

И тут я его вижу. Шкаф с документами в противоположном конце комнаты. Я сверяюсь с экраном. Лейла выходит из бара ресторана, в руке у нее чашка с блюдцем. У меня осталось меньше минуты. Я бегу через комнату, огибая стулья. Рывком открываю ящик с буквой «Р» и листаю файлы. Робертс. Вот он. Я выхватываю из ящика ксерокопии наших паспортов. Формы с адресами. Слышу громкое цоканье каблучков по мрамору лобби. Черт! Я задвигаю ящик и мчусь обратно в комнату для VIP-персон, чтобы рухнуть на стул. Бумаги я заталкиваю за пояс шорт, а Марк садится рядом со мной — как раз в тот момент, когда Лейла открывает дверь. Она входит с теплой улыбкой.

— Вот, прошу. Чудесный горячий чай. — Она с тревогой смотрит на меня.

Я судорожно пытаюсь отдышаться после пробежки. Выгляжу я до ужаса испуганной, вся в поту. То есть в данном случае я выгляжу идеально.

Пошатываясь, я поднимаюсь на ноги.

— Лейла, простите, но мне очень нужно воспользоваться туалетом. Где тут ближайший? — спрашиваю я, задыхаясь.

Она ставит на столик чашку примиряющего чая и тут же отвечает мне понимающей улыбкой. Полагаю, всем нам знакомо это чувство.

— Сразу за библиотекой, справа. Мы подождем вас здесь, миссис Робертс, если не возражаете.

Какая милая леди! Я обязательно оставлю о ней отзыв.

Ковыляя прочь, прижав руку к шортам, я слышу, как они с Марком продолжают пикировку по поводу наших воображаемых бед. Молодец, Марк. Действуй в том же духе.

В туалете я провожу добрых десять минут, сначала размачивая бумаги, а затем превращая их в комки. По дороге обратно в бунгало я собираюсь разложить их по разным мусорным корзинам.

19

Среда, 14 сентября

Ниточки

Через некоторое время Марк врывается обратно в наш номер, кипя энергией.

— Готово.

Он падает рядом со мной на диван. Я кладу голову ему на плечо, напряжение и ожидание истощили меня. И, думаю, мы снова друзья. Эндорфины стрессовой ситуации — «бей или беги» — залатали ту брешь в отношениях, которую я создала, воспользовавшись айфоном. Мы снова одна команда. Мы — Робертсы против мира.

— Отличная работа, — выдыхаю я ему в плечо. И мягко целую его сквозь футболку. — Как все прошло? — спрашиваю я.

На самом деле, это не важно, мне просто хочется услышать звук его голоса, вибрацию в его груди. Я уже знаю, что справился он безупречно.

— Неплохо, спасибо. Мы с Лейлой расстались лучшими друзьями. Она дала нам сертификат на две бесплатных ночи в любом отеле «Четыре сезона» по нашему выбору. А я сказал ей, что она делает честь этому отелю и что мы обязательно передадим свое мнение их менеджеру. В итоге она выглядела очень довольной. — Он целует меня в висок. — Эрин, и ты отлично справилась, — говорит он, заставляя меня поднять голову, чтобы посмотреть на него. — Как ты разобралась… с этими видеозаписями… Я никогда тебя такой не видел. Поверить не могу, что нам это удалось. Ты забрала и наши документы, да? Я об этом даже не подумал. Ты молодец. Просто молодец. — Он наклоняется, чтобы поцеловать меня.

Это были единственные ниточки, указывавшие на наше пребывание здесь. Для тех, кто придет. Если вообще кто-то попытается искать нас. Важно то, что у отеля больше нет копий наших паспортов и лондонских адресов. Если нас будут искать, то никак не смогут найти наши данные. Они исчезли, как и запись, показывающая, кто пользовался компьютером сегодня утром. Призрак забрал телефон, и не осталось ни единого способа определить, кто останавливался в нашем номере, кроме… И тут меня внезапно озаряет. Ужасная вспышка из ниоткуда.

Я вскидываю взгляд на Марка.

— Я забыла о компьютерах! О компьютерной системе отеля. Мы забыли! Они наверняка уже ввели наши данные в свою систему, Марк. И не важно, забрали ли мы ксерокопии, у них все равно осталась информация о нас.

Он отводит взгляд, отстраняясь от меня. Мы должны вернуться. Черт! Он это знает. Марк поднимается и начинает расхаживать по комнате. Мы должны вернуться и каким-то образом стереть те файлы. Черт, черт, черт! А я-то думала, мы с ним так здорово со всем справились. Я считала себя такой умной. А на самом деле мы лишь выставили себя напоказ. Подчеркнули, кто мы и кто все это совершил. Для того, кто придет нас искать, если придет. А это, скорее всего, случится. Они не найдут наших документов, но прочтут о нас в базе данных отеля и поймут, что мы пытались замести следы. Мы пометили себя, ничего более. Если только… Если только мы не вернемся в тот кабинет прямо сейчас и не сотрем свои имена из системы. Если только один из нас не сделает этого.

Марк снова смотрит на меня. У него созрело решение. Он должен идти, и на этот раз один. Я не могу вернуться на ресепшен, поскольку лежу в постели, больная, согласно нашей с ним легенде. Я упомянула об этом, и теперь должна в ней лежать.

Марк медленно шагает по комнате, размышляя. Несколько минут спустя он направляется в ванную и возвращается оттуда с сережкой. Моей сережкой с изумрудами, много лет назад мне подарили их на день рождения. Он показывает ее мне.

— Ты потеряла серьгу. Вот что случилось. А я пойду ее искать, логично? — Он кивает. Решение принято. — Да, я пойду.

Сорок три минуты спустя он возвращается в номер.

— Готово. Я изменил наши имена, номера телефонов, почтовые и обычные адреса. Все. Сделано. — Он выглядит измученным, но довольным.

Одному Богу известно, как он это сделал, но я знала, что он справится. Слава тебе, Господи. Я улыбаюсь.

— Нам надо обсудить проблему парня-из-телефона, Марк. — Пора перестать поздравлять себя и вернуться к нашей текущей ситуации. Пока его не было, я тщательно все обдумала.

Он кивает и садится рядом со мной на диван. Облизывает губы.

— Хорошо. Что нам известно? Давай начнем с этого. Что мы знаем о нем? Или о ней? — спрашивает он. Нам нужно тщательно проработать детали.

— Его телефонный номер зарегистрирован в России, но текстовые сообщения написаны на английском. Все электронные письма пассажиров самолета были на русском. Они тоже наверняка русские. Но они писали парню-из-телефона на английском, и он отвечал на английском. Так что рискну предположить, что он либо американец, либо англичанин. Мы не знаем, тот ли это человек, которому принадлежит американский номер. Он хотел, чтобы сделка состоялась. Он знает, что мы — не пассажиры самолета и знает, что мы притворились ими… — Марк вскидывает бровь. Я запинаюсь и замолкаю. — Ладно, хорошо. Он знает, что я притворилась… — поправляюсь я.

Марк кивает.

Я продолжаю:

— …пассажиром самолета. Он придет к выводу, что мы просматривали все, что есть в телефоне. И решит, что мы либо убили тех пассажиров по какой-то неведомой причине и оставили себе сумку, либо нашли их и увидели вещи, которые не должны были видеть. Так или иначе, мы для него — угроза. Или для них. И он попытается нас найти.

Марк подается вперед, упираясь локтями в колени, и хмурится.

— Они могут отследить сигнал телефона? Ну, не сигнал — ты же не использовала сеть, правда? Вай-фай. Могут они его как-то отследить? — Он просто думает вслух, но я отвечаю:

— Нет. Нет, не могут! Этот айфон не привязан к облачному хранилищу. А найти телефон через вай-фай можно только через специальное приложение или через облачное хранилище. В смысле, можно отследить последнее место, откуда был получен сигнал, но это, скорее всего, будут координаты, с которых сигнал был получен до посадки в самолет, или из самолета. В любом случае, до катастрофы. Телефон был упакован и выключен, когда самолет падал. Они выяснят, что это где-то в районе Тихого океана, но не более того. — Я вполне уверена, что это правда. Марк кивает, он согласен.

— Так что единственная ниточка, ведущая сюда, к этому отелю, — это вход в электронный ящик из бизнес-центра? — Я вижу, что он уже составляет какой-то план.

— Да, айпи-адрес где-то записан. Он покажет, откуда зашли в почтовый ящик. Я думаю, те люди наверняка найдут способ это выяснить. Они уж точно способны нанять того, кто сумеет разобраться, — говорю я.

И они придут. На самом деле это лишь вопрос времени. Айпи-адрес они могли уже и выяснить. И не исключено, что они находятся на пути сюда, приближаясь к нам в эту самую минуту.

— Так они явятся сюда? — говорит он, читая это по моему лицу.

— Да, — отвечаю я.

Он задумчиво кивает.

— В таком случае, мы уезжаем. — Он поднимается и шагает к ноутбуку.

— Марк?..

— Все нормально, — говорит он мне. — У нас есть отличная причина. Ты заболела, у тебя пищевое отравление, так что мы сокращаем отпуск, чтобы отвезти тебя домой, к доктору.

Я улыбаюсь. Да, это решит массу проблем.

— Я поменяю рейс. Я забронировал билеты с открытой датой, так что должно получиться. Попытаюсь добыть нам места на завтра. Как тебе такой план? — спрашивает он.

— Идеально.

Я встаю и направляюсь в спальню. Пора собирать вещи, насколько я поняла. Жаль уезжать, но если — точнее, когда — те люди окажутся в отеле, я предпочту быть где угодно, но не здесь, а в идеале — в своем собственном доме.

Я вытаскиваю наши чемоданы и вытряхиваю содержимое ящиков шкафов на диван.

Потом смотрю на верхнюю полку.

— Марк? — Я возвращаюсь в гостиную.

— Что? — Он вскидывает взгляд от экрана.

— Мы все это оставим? — Всего лишь вопрос. Я больше ничего не знаю. Я не знаю, что мы делаем. Я не знаю, бежим ли мы от тех людей или же мы их грабим.

— Ну, мы же не можем просто оставить все в комнате, верно? — спрашивает он. — Если не хотим, чтобы нас арестовали по дороге домой. Если оставить все тут, нужно, наверное спрятать… Под бунгало, например. Или под «оставить» ты имеешь в виду «взять с собой»? Эрин, как только мы улетим, отследить нас будет невозможно. — Он изучает мое лицо. Вопрос без ответа.

Два миллиона фунтов.

Мне в этой жизни нужно немного. Только собственный дом, мой муж и иногда отпуск — эконом-класс вполне подойдет. Тихая, спокойная жизнь. Наша жизнь.

Два миллиона позволят полностью выплатить ипотеку за дом. Создать стартовый фонд на случай, если Марк решит начать свой бизнес, или подушку безопасности на то время, пока он не найдет новую работу. Или эти деньги пойдут на высшее образование для нашего ребенка, который, возможно, уже растет внутри меня.

Я помню, как меня стошнило вчера утром. Почему бы и нет? Я уже восемь недель не принимала противозачаточные. Нет, нет, еще слишком рано для симптомов. Я совершенно уверена, что вчерашняя тошнота вызвана «пинаколадами» и страхом. Полагаю, время покажет.

А как только мы улетим, способов отследить нас не останется.

— Марк, ты уверен? Может, они сумеют вычислить нас по полетам?

Мы удалили записи в системе отеля, но вдруг они сумеют как-то проверить все рейсы на острове? Просмотреть списки имен прибывших и найти те два, которых не окажется в списках остановившихся в местных отелях?

Марк смотрит сквозь французские двери на блекнущий над лагуной свет. Волны плещутся под бунгало с приглушенным и размеренным звуком.

Отвечает он не торопясь.

— На этом острове примерно тридцать шесть отелей, приближается пик сезона, так что давай предположим, что они заполнены наполовину. В этом отеле сто номеров, на двести человек, а половинная наполненность — сто человек. Сто человек умножить на тридцать шесть отелей: плюс-минус триста шестьдесят человек. Пять рейсов сюда и пять рейсов отсюда до Таити ежедневно. Это множество разных людей. Множество имен для проверки. Три тысячи шестьсот постоянно меняющихся имен. Им понадобится что-то еще, помимо поиска по рейсам, поверь мне. — Он прав, слишком много переменных.

Мы можем забрать сокровища из сумки, и никто никогда об этом не узнает.

— Да. Да, мы оставим ее себе. Я упакую, — говорю я твердо и четко, чтобы, если в будущем возникнет вопрос о том, чья это была идея, он вспомнил, что идея была моя. Я беру на себя ответственность за нас обоих.

Марк кивает и мягко улыбается.

Мы оставляем содержимое сумки себе.

20

Четверг, 15 сентября

Таможня

Билеты на самолет забронированы — первый класс до Хитроу. Наш последний всплеск роскоши. Последний в течение свадебного путешествия.

Вчера вечером я уложила наши вещи. Разорвала пакет с затянутыми в вакуумную пленку деньгами, отпорола маникюрными ножницами подкладку своего чемодана, аккуратно двигаясь по шву. Под подкладку моего чемодана легла половина денег, вторая — под подкладку чемодана Марка, айфон и флешка тоже отправились в мой чемодан. Я расстелила полотенце поверх слоя денег, чтобы это напоминало обычную набивку; пачки я уложила так плотно, что они не выпали бы, как бы носильщики не швыряли наш багаж. Затем я снова пришила подкладки, воспользовавшись швейным мини-набором отеля. Для чемодана Марка пришлось заказывать второй набор.

Бриллианты я упаковала в два отдельных пакетика, в которых нам доставили шапочки для душа. Затем я разрезала пять гигиенических прокладок, вынула наполнитель и поместила пакетики внутрь, на абсорбирующее покрытие, после чего снова запаковала их в пурпурные конвертики и спрятала обратно в коробку. Таможенникам придется проявить крайнюю дотошность, чтобы найти их, особенно с учетом того, что багаж первого класса обычно не открывают. Печально, но это правда — не открывают.

Однако даже если наш откроют, я думаю, все будет в порядке.

Главная проблема — автомат. И хотя в глубине души мне хочется забрать его с собой — просто на случай, если что-то пойдет не так, — нам ни за что не пронести его через таможню, и мы определенно не хотим привлекать к себе никакого внимания, учитывая, что еще мы с собой везем. Так что вчера ночью мы сунули автомат в наволочку с камнями и выбросили в неспокойные океанские волны по другую сторону отеля. В непроглядную темноту.

Утром Лейла приходит, чтобы забрать наш багаж и проводить нас до пристани. Она лучится улыбкой, желая мне скорейшего выздоровления. Марк передает ей два конверта. На одном из них ее имя, в этом конверте пятьсот американских долларов. Не слишком большие чаевые для отелей такого класса, я уверена, что тут видали и побольше. Но сумма достаточно велика, чтобы Лейла осталась довольна, и при этом достаточно мала, чтобы не запомниться.

И мы отбываем. Сначала до Таити, затем летим в Лос-Анджелес, затем в Лондон. Потом на машине доберемся до дома. Я соскучилась по нашему дому.

Когда наши чемоданы проверяют на Таити, в какой-то момент я встречаюсь глазами с таможенницей, и она удерживает мой взгляд. Всего на долю секунды, но я думаю: «Она догадалась». Она догадалась — по тому, как я смотрела на чемодан и на нее, и я знаю, что она знает. Но потом она как бы стряхивает с себя это знание. Просто мотнув головой. Она, наверное, думает, что ей просто мерещится. Или мне самой показалось? В конце концов, что можно утащить с Бора-Бора после медового месяца? Отельные полотенца? Я придаю своему лицу должное выражение, и таможенница с улыбкой возвращает на стойку наши паспорта.

В Хитроу мы снова забираем чемоданы. Еще один чудесный полет — и мы почти свободны. Уже почти дома. Осталось только пройти таможню. Я заскакиваю в туалет, прежде чем направиться к ней. Проверяю подкладку своего чемодана: она все еще безупречно держится. Отлично. Я застегиваю молнию и направляюсь обратно к Марку, стоящему у багажной карусели. И тут чувствую, как у бедра начинает вибрировать телефон. Я останавливаюсь на полпути от дамской комнаты. Что-то случилось. Я застываю, затем пытаюсь незаметно вернуться обратно в туалет. Закрываю за собой кабинку и выхватываю телефон из кармана.

Но это не Марк звонит сказать мне, чтобы я срочно смывала бриллианты в унитаз или бежала прочь. Это всего лишь жизнь потоком возвращается в свое русло. Реальная жизнь. Наша настоящая жизнь. Поздравления друзей со свадьбой, письма с работы, два пропущенных звонка от Фила. Ничего срочного, просто жизнь как она есть.

Марк чувствует мое настроение, когда я к нему возвращаюсь. И поддерживает его разговором. Я знаю, что он делает, и это помогает. И к счастью, к тому времени, как я поднимаю взгляд, мы минуем проход для тех, кому нечего декларировать, и оказываемся в вестибюле аэропорта.

Мы справились, и это оказалось не так уж сложно.

Я оглядываюсь на ярко одетых, загорелых людей, которые возвращаются в британскую серость. Там, за огромными стеклянными панелями пятого терминала сырая Англия ждет их появления. Нашего появления. Боже, как я рада вернуться! Снаружи в воздухе витает запах дождя.

21

Пятница, 16 сентября

Дома

Мы вернулись. Дом идеально чист, каким мы его и оставили. Подготовлен к нашей новой семейной жизни. Нэнси заскочила сюда незадолго до нашего приезда и наполнила холодильник самым необходимым. Она оставила запасные ключи и короткую приветственную записку. Это так мило. Нужно не забыть позвонить ей и поблагодарить за это. Надо сделать себе пометку, иначе я забуду, а важно не забыть. Мне важно вернуться к своей настоящей жизни и никак не менять свои привычки. Всем нам нужна организованность.

Прошлой ночью я спала как бревно, чего совершенно от себя не ожидала. Забавно, как тело время от времени словно начинает жить по собственному разумению, правда? Мне полагалось бы всю ночь вертеться без сна, в ожидании, что все вокруг нас начнет рушиться. Но ничего подобного. Я скользнула под свежайшие простыни, ощущая мягкость нашего матраса, и заснула сном праведницы. Как и Марк. Мне кажется, мы за всю ночь ни разу даже не пошевелились.

Он приготовил завтрак. Яичница с помидорами на тостах с теплым маслом, высокий кофейник, над которым поднимается парок. Кофе, как мы его любим. Все точно так, как мы любим, все такое знакомое, такое уютное. Солнечные лучи падают через окна прямо на Марка, который накрывает на стол. Он выглядит спокойным и собранным, разгуливая по дому в одних боксерских трусах и халате. Наконец, он садится напротив меня, и мы молча едим, наполняя желудки совсем не экзотической, но такой приятной британской едой.

Пока мы едим, Марк подсознательным жестом тянется к моей руке через стол. Мы мягко сжимаем пальцы друг друга, нашим телам нужно за что-то держаться в этом странном, но знакомом новом мире.

Когда мы заканчиваем завтракать, я выглядываю из окна на деревья, смотрю на кроны, на ветки, уходящие в чистое синее небо. До прозрачности ясный день. Марк снова сжимает мою руку. И улыбается мне.

— Полагаю, нам стоит начать, ты согласна? — говорит он.

Я улыбаюсь. Нам обоим не хочется. Я имею в виду — начинать. Мы пока еще не хотим реальности. Мы бы лучше посидели здесь, держась за руки. Но мы сделаем это вместе. И получим удовольствие. Мы с Марком.

— Давай, — заявляю я и поднимаюсь из-за стола. — Давай сделаем это.

Сперва нужно разобрать чемоданы, и я имею в виду вовсе не стирку одежды. Мы берем ножницы, отпарываем подкладку и вынимаем пачки банкнот. Марк достает из своего шкафа старую походную сумку, и я укладываю в нее пачки. Той, первой сумки уже, естественно, нет. Возможно, она еще лежит в мусорном баке в подвале отеля «Четыре сезона» на Бора-Бора, порванная и пустая, лишенная всего содержимого.

Затем я достаю бриллианты из прокладок. Мы высыпаем их в плотный пластиковый пакет. Они блестят даже сквозь толстый слой пластика. Марк кладет телефон и флешку в другой пакет, и я отношу их оба на чердак. Я прячу их под отслоившейся изоляцией в дальнем углу ската крыши. Там они будут в безопасности. Я помню, сколько забытых вещей мы нашли на чердаке, когда купили этот дом. На чердаках вещи могут лежать десятки лет, и никто никогда не прячет тут то, что ему действительно необходимо, так ведь? Поэтому никто их там не найдет. Когда я спускаюсь по лестнице, на меня накатывает волна тошноты. Не знаю отчего, возможно, эта идея все время плавала на грани сознания, но инстинктивно я понимаю, в чем дело.

Я иду в ванную и нахожу то, что мне нужно, у задней стенки шкафчика. Тест на беременность. Я на всякий случай держала пачку наготове. Мне никогда не нравилась мысль о том, что придется мчаться в ближайший магазин и тайком покупать тест в случае экстренной ситуации. Мне нравится быть готовой ко всему, и я полагаю, что вы уже это поняли. У меня есть три теста. Я разворачиваю первый, мочусь на него. Кладу его на край раковины и жду. Шестьдесят секунд. Я думаю о нашем плане. О том, что будет потом.

Сложнее всего будет с бриллиантами — сбыть их с рук. Превратить их из чудесных искрящихся возможностей в холодную надежную наличку. На это уйдет время и понадобятся кое-какие ухищрения. И, конечно, долгий поиск в интернете.

Я понятия не имею, как продавать бриллианты или кому продавать их, но до этого мы еще доберемся. Вначале нам нужно справиться с деньгами. Разберемся с ними, и оттуда уже будем двигаться дальше. Но даже деньги представляют собой совсем не простую задачу.

К сожалению, нельзя просто так войти в банк и передать кассиру один миллион американских долларов наличными. Это вызовет подозрения. Вопросы о том, откуда взялись эти деньги, станут проблемой. И налоги станут проблемой. Черт, даже обмен валюты в таком количестве — это проблема.

К счастью для нас, Марк знает банковскую систему.

Проходит шестьдесят секунд. Я смотрю на тест. Крестик на нем синий.

Ха!

Я мочусь еще на один. Кладу его на край раковины и жду.

Тест, наверное, просрочен. Возможно, просрочен. Лучше не слишком верить первому результату. И думать о плане. Да. О плане.

По словам Марка, вот что нам нужно сделать: открыть банковский счет там, где люди не задают вопросов, где это главная политика банка — не задавать вопросов. Такие банки существуют, и Марк нам такой отыщет.

Угадайте с одного раза, каким людям обычно не задают вопросов? Правильно. Богатым. Очень богатым людям. Вы, наверное, заметили эту тенденцию. Я начинаю понимать, что богатство на самом деле означает не наличие средств на покупку хороших вещей: это означает наличие средств на исключение себя из правил. Правила существуют для других, для бедных, для тех, кто водит машины богатых, управляет их самолетами, готовит им еду. Правила можно обойти, имея деньги, или даже благодаря таинственности, окружающей деньги. Самолеты исчезают, кто-то кого-то находит, кто-то живет или умирает без хлопот с полицией, врачами или бюрократией.

Но лишь в том случае, если у вас есть деньги, чтобы устроить себе столь беззаботную жизнь. А у нас, благодаря найденной сумке, уже появилась такая возможность.

И снова прошло шестьдесят секунд. Я проверяю тест. И этот крест определенно посинел. Черт! Но как такое может быть? Разве на то, чтобы забеременеть, не уходит много времени? Я думала, что нам понадобятся месяца два постоянных попыток. Нет, этого не может быть. Наверняка это какая-то ошибка. Я читаю текст на упаковке. Да, я все правильно помню: синий крест означает беременность. Бесцветный — ее отсутствие. Ага.

Остался один тест. И не так уж много мочи.

Еще шестьдесят секунд.

Синий крест.

Черт! Я беременна.

Когда я наконец выбираюсь из ванной, Марк сидит в кабинете, бронирует нам два билета на самолет в Швейцарию. Несколько минут я стою за его плечом, пока он не оборачивается.

— Ты в порядке? — Он ухмыляется.

Я стою и молчу. Кажется, он считает, что я уклоняюсь от своих обязанностей, пока он трудится за двоих.

Я пытаюсь заговорить, но не могу произнести эти слова. Не могу ему сказать. Я испорчу все наши планы.

— Да, я в порядке, прости, — говорю я. — Совершенно выпала из реальности.

Он смеется, когда я направлюсь обратно в коридор, чтобы разобрать оставшиеся вещи.

22

Суббота, 17 сентября

Красотка

Пятый терминал аэропорта Хитроу, восемь утра. Мы прибыли рано: наш самолет, направляющийся в Швейцарию, взлетит только через два часа.

Марк говорит по телефону с человеком по имени Танги. Ричард, бывший коллега Марка из швейцарского банка, связал их друг с другом. Вы помните Ричарда? Того, что был с Марком в ночь нашей первой встречи и ушел со шлюхой? Как оказалось, все те часы, в течение которых Марк нянчился с Ричардом и его эскортом, наконец окупились. Теперь Ричард сводит Марка с людьми.

Танги работает в «Приватном банке Швейцарии». Сегодня я заведу в нем банковский счет. Наш собственный подставной счет. Простой, состоящий лишь из номера — ни имени, ни вопросов. Безопасный. Таким образом, я смогу переводить деньги прямо на наш британский бизнес-счет с этого подставного, швейцарского. Ежемесячно. Я буду платить с этих доходов единый налог как частный предприниматель. Так я узаконю эти деньги. Как только они попадут на мой счет, они тут же превратятся в старый добрый налогооблагаемый доход. И будут при этом обладать положенным бумажным следом, все будет совершенно законно, хоть и не вполне этично. Мы сможем выплатить долг за дом, инвестировать, строить планы на будущее, для того маленького существа, которое медленно растет сейчас во мне. Наполовину Марк и наполовину я. И на Марка больше не будет давить необходимость как можно скорее найти работу, любую, какую угодно. Он не торопясь будет искать ту, что ему подойдет. Мы вернемся к прежней жизни. У нас появятся деньги и на нашу новую совместную жизнь. Которая теперь кажется мне еще важнее, чем раньше.

Но вначале мне нужно купить одежду, подходящую для предстоящей встречи. Я должна выглядеть как человек, который в состоянии открывать такие счета, как человек, который может иметь миллион долларов наличными. Нам надо пройтись по магазинам, чтобы купить мне костюм, и Марк заверил меня, что мы обязательно найдем что-нибудь в дизайнерских бутиках пятого терминала. Вот почему мы пришли сюда так рано.

Я оглядываю вывески магазинов, пока Марк заканчивает разговор. Чистое, свежее, блестящее стекло фасадов бутиков «Шанель», «Гермес», «Прада», «Диор», «Гуччи», «Барберри», «Луи Виттон», «Боттега Венета», опоясывающих весь огромный вестибюль. Их витрины заполнены красивыми дорогими вещами. Глаза разбегаются при виде всей этой обуви, жакетов, платьев и сумок. Потребительский рай. Марк нажимает на отбой и поворачивается ко мне, вскинув бровь.

— Готово. Сделано. Пошли по магазинам. — Он улыбается и берет меня за руку. — Куда первым делом, миссис Робертс?

Я снова изучаю взглядом вестибюль. И внезапно начинаю нервничать. Сегодня мы будем тратить наши собственные деньги, хотя в конечном итоге потратим найденные. Я думаю о самолете, лежащем глубоко под водой, о его пассажирах, и вспоминаю слова Марка: «Они были плохими людьми». А мы ведь не плохие люди, верно? Нет. Нет, мы хорошие. Я избавляюсь от этих мыслей.

— «Шанель»? — предлагаю я. Этот магазин кажется самым большим и потому самым впечатляющим.

— Значит, «Шанель». — Он замечает мою неловкость и подбадривает меня взглядом. — Помни, тебе незачем беспокоиться. Особенно о ценах. Это инвестиция: тебе нужно правильно выглядеть, иначе ничего не выйдет. Мы можем потратить столько, сколько понадобится. Хорошо? — Он вытаскивает из своего кожаного кошелька платиновую карту «Американ экспресс». — Давай шиканем.

Я не могу не улыбнуться. Где-то глубоко во мне девочка-подросток пищит от счастья.

Я уверена, вы смотрели этот фильм, вы знаете, как это происходит. Мой муж «Ричард Гир» ведет меня через вестибюль пятого терминала Хитроу, мимо дизайнерских бутиков в сторону мерцающих огней «Шанель». Мне нравится льстить себе, будто я всегда была стильной и в одежде среднего класса. Я обычно с радостью тратила до пяти сотен фунтов ради особого случая. Платье для определенного события, кожаная куртка, туфли от «Джимми Чу», но я ни за что не заплатила бы, скажем, две тысячи фунтов за вышитый бюстгальтер. Я знаю, что трачу больше, чем стоило бы, но даже я не хожу за одеждой в магазины, где подают шампанское на подносе в примерочную с ковровой дорожкой. Но сегодня — буду. И это неплохо.

Когда мы входим туда, в магазине никого нет, за исключением двух продавщиц, одна из которых полирует стекло ювелирной витрины, а вторая сметает пыль с сумочек на высоких подставках. Обе оборачиваются на нас. И обе окидывают взглядом меня и Марка, быстро оценивая, подсчитывая. Сегодня утром я думала, что, выходя из дома, выглядела вполне прилично, но теперь, когда мы шагаем к ним, я чувствую себя откровенно никчемной. Чувствую, как испаряется моя уверенность. Продавщица снова переводит взгляд с меня на Марка. Все ее внимание теперь сосредоточено на Марке: роскошном Марке, на котором изысканный кашемировый свитер, джинсы и куртка. В свете магазинных ламп поблескивает его «Ролекс». Нас оценили и постановили, что альфа здесь — мой спутник и джентльмен, потому что у спутника-джентльмена есть деньги.

Марк наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

— Иди, присмотрись. Я разберусь тут. — Он целует меня в щеку и шагает к уже улыбающимся продавщицам.

Я отхожу к вешалкам и рассматриваю розовую шелковую блузу, ярлычок на которой мне отлично виден: 2470 фунтов. Платиновой карте Марка сегодня придется туго.

На противоположной стене я вижу огромный плазменный экран, который показывает дефиле осенне-зимней коллекции «Шанель». Батальоны тоненьких девушек, одетых в твид, кожу и кружева, армия безупречного вкуса на марше. Я оглядываюсь на Марка: он уже оперся о стойку кассы и беседует с продавщицами, которые краснеют и хихикают. Ох, Марк! Они смотрят на меня и сияют. Он сказал им, что мы новобрачные, я вижу это по их лицам. Я улыбаюсь в ответ, слегка машу им рукой, и безупречно одетая делегация устремляется мне навстречу.

Светловолосая продавщица, которая явно выше статусом, заговаривает со мной первая.

— Доброе утро, мадам. Примите наши поздравления! — Она с улыбкой оглядывается на Марка.

Рыжеволосая понимает намек и кивает, поддерживая блондинку, которая продолжает:

— Мы пообщались с вашим мужем и поняли, что вы ищете три разных дневных комплекта. Это так? — В ее голосе звенит радость.

Я с удивлением оглядываюсь на Марка. Три комплекта. Он улыбается и пожимает плечами. Ладно, я понимаю, что мы делаем: развлекаемся. Вот что мы делаем. Никаких подводных камней: мы действительно этим занимаемся. Я делаю глубокий вдох.

— Да. Да, хорошо бы подобрать три дневных наряда, — отвечаю я так, словно для меня это в порядке вещей.

— Чудесно, тогда позвольте мне принести вам каталог осенне-зимней коллекции, чтобы вы его посмотрели. Новую коллекцию доставили в эти выходные, и у нас есть практически все из нее. О, какой размер вы носите? Мы можем снять мерки, просто чтобы лучше ориентироваться.

— Французский тридцать четвертый, — говорю я. Пусть у меня и нет вещей от «Шанель», но я отлично разбираюсь во французских размерах.

Каталог нашли и принесли. Подали искрящееся шампанское.

Мне нужно найти что-то подходящее ситуации, то, что мог бы надеть человек, который носит в сумочке миллион долларов. Нужно выглядеть изысканной и собранной. Выглядеть как женщина, которой не задают вопросов, с которой не станут играть в игры.

Мы начинаем с фирменной юбки-карандаша из букле и розовой шелковой блузы. Но мы с Марком быстро приходим к заключению, что это чересчур формально для наших требований. В конце концов, я не хочу выглядеть так, словно работаю в банке.

Затем мы рассматриваем шелковое платье карамельных тонов из весенне-летней коллекции. В Женеве будет довольно тепло, и в сочетании с курткой оно подойдет идеально. Платье сидит на мне так, как никогда не сидела ни одна вещь, мягко драпируя меня сверху донизу, начиная от тонких, как паутинки, бретелек, демонстрируя столько тихоокеанского загара в моем декольте, сколько нужно, а затем плавно ниспадая между грудей. Продавщица подбирает к нему широкие золотые серьги-кольца и кремовые эспадрильи. В зеркале я вижу себя совершенно преобразившейся, там словно отражается кто-то другой, я вижу иную версию себя. Греческую наследницу сахарного папочки, готовую к отдыху на Санторини.

Один наряд готов. Осталось еще два. Рыженькая продавщица приносит еще шампанского в высоких запотевших бокалах-флейтах. Я думаю о вчерашнем тесте и отпиваю лишь чуть-чуть.

Второй наряд мы компонуем из облегающих черных кожаных брюк и тоненькой черной кашемировой водолазки, завершая ансамбль ниткой бижутерии от «Шанель» на шее, черными сапожками до лодыжек и черной накидкой. Сексуальный минимализм.

Финальный комплект мы все решаем составить из топа в стиле 1960-х, с воротником-«скафандром», из черной и серой шерсти с люрексом, а также идеально сидящих черных кюлотов, полусапожек и классического пальто от «Шанель» из той же ткани, что и топ. Стопроцентная принцесса из Эмиратов. Идеальный лоск.

Я допиваю шампанское, пока Марк расплачивается — не хочу даже представлять себе эту сумму, — и мы прощаемся, оставив за собой двух совершенно счастливых продавщиц.

Следующий по курсу — бутик «Боттега Венета». Нам нужна сумка для денег, я же не могу прийти в банк со старой туристической сумкой Марка. Мне необходимо нечто менее подозрительное, более подходящее, то, что я могла бы нести в руках. И мы находим вещь идеального размера и формы: устрично-серую сумку-мешок из плетеной кожи. Мы нагрузим ее деньгами, и я переоденусь, как только мы благополучно доберемся до нашего номера в женевском отеле. Покупки мы завершаем как раз к началу посадки на рейс.

23

Суббота, 17 сентября

Деньги

И вот я сижу на краю кровати в отеле «Четыре сезона де Берже» в Женеве. Сертификат, который Лейла выдала нам на Бора-Бора, очень скоро пригодился. Сердце так и стучит у меня в груди.

Марк снова общается по телефону с Танги из «Приватного банка Швейцарии».

Я уже одета для назначенной встречи. Воздух здесь холодный, так что я выбрала второй наряд — облегающие брюки и мягкий кашемир. Утонченная, строгая, сексуальная женщина себе на уме. Я выгляжу как человек, который может себе позволить такие затраты, а рядом со мной сумка от «Боттега Венета», сумка, в которой спрятано целое состояние. Я оглядываю себя в ростовом зеркале, пока голос Марка доносится до меня из гостиной нашего номера. Женщина в зеркале богата, она уверена в себе. Я определенно выгляжу так, пусть и не вполне чувствую себя такой.

Марк заканчивает разговор и присоединяется ко мне.

Сегодня мне достанется самая тяжелая работа. Сегодня мне придется в одиночку войти в банк и передать его сотрудникам один миллион долларов в сумке от «Боттега Венета». И я чувствую, как от одной мысли об этом мое сердце начинает биться о ребра в глубине моей грудной клетки.

— Не думай об этом так, — говорит Марк, — словно ты стоишь с огромной подозрительной сумкой посреди швейцарского банка. Потому что они будут воспринимать это совершенно иначе. Серьезно, Эрин. Если бы ты видела хоть половину того, на что я насмотрелся в банке… Слушай, я однажды гулял по Мэйфейр с нефтяниками, которые таскали с собой тысячу фунтов наличными — в спортивной сумке. Тысячу фунтов на одну ночь. Я знаю, что нам это кажется не вполне реальным и что деньги в таких сумках кажутся незаконными, но на самом деле ни один закон не запрещает носить деньги в сумках. Ведь не запрещает? В дамской сумочке много не унесешь, так что логично положить их в сумку-мешок. Правильно?

Я стою и смотрю на него. А вдруг меня снова стошнит? Раньше уже тошнило.

Тошнота — это нервное. Вот такой я тепличный цветочек. Всего лишь глубинные волны колик, первые настоящие признаки беременности. Тянущие боли внизу живота. Я читала о них сегодня утром в интернете. Гормоны. По первому дню моих последних месячных я вычислила, что сейчас я на шестой неделе беременности. Как выяснилось, на этой стадии такие спазмы совершенно нормальны. Полагаю, мое тело готовится к тому, чтобы создать нового человека. И я пытаюсь не слишком много об этом думать. Марк пока ничего не знает. Потому что время неподходящее, правда ведь?

Тошнота накатывает снова. Волны тошноты, а затем божественное спокойствие.

— А что, если меня спросят, откуда я взяла деньги? — спрашиваю я.

— Не спросят, Эрин. Они не спросят. Если это незаконно, они определенно не захотят ничего об этом знать, ведь так? Подумай об этом. Есть правило: если ты знаешь, что деньги нелегальны, ты должен уведомить об этом власти. Если бы в швейцарских банках спрашивали у каждого подозрительного человека, который хочет открыть у них счет, где тот взял деньги, швейцарская экономика рухнула бы к чертям. Никто не открывает в Швейцарии счет с деньгами, подаренными на день рождения, Эрин, очнись!

Он прав, конечно.

— Просто мне кажется, они могут решить, что я шлюха из эскорта или вроде того. Следовательно, деньги… — говорю я.

— С большей вероятностью они решат, что ты потрошишь счета мужа перед разводом. Уверен, у них часто такое бывает. По крайней мере, я бы подумал именно об этом, увидев тебя.

Он улыбается. Вау! В такие моменты задаешься вопросом: «А за кого я вышла замуж?» Судя по его лицу, Марк считает, что сделал мне комплимент.

Еще одна волна тошноты. Я молчу, пока она не проходит.

— Так он точно меня ждет? — Я медленно поднимаюсь с кровати, стараясь не делать резких движений.

— Да, он не знает, что мы женаты, я сказал ему, что ты новая клиентка. Он в курсе, что это будет большой депозит наличными. И что дело деликатное, и прочее. — Он берет яблоко из доставленной нам фруктовой корзины и надкусывает его.

Я знаю, что Марк не может отправиться в банк сам, потому что имеет прямую связь с ним, но я не могу не заметить, как тщательно он старается не оставить никаких следов за собой. В банке увидят мое лицо, запомнят меня и при случае опишут. Хотя, опять же, прелесть швейцарских банков в том, что как только открывается счет, вся информация о нем становится защищенной. А по паспорту я все еще Локе. Я еще не сменила фамилию на Робертс. Учитывая профессию Марка, никакой личной связи с ним у меня нет. Эрин Локе откроет сегодня счет, но мое имя никак не привяжут к нему. Счет будет исключительно номерным. Выследить меня по нему невозможно. Найти нас обоих с его помощью нельзя.

Я стою и в последний раз изучаю себя в зеркале. Прическа и макияж мне удались. Я выгляжу как надо. И, если подумать, теперь я выгляжу как человек того типа, который я ожидала увидеть в лаунже первого класса две недели назад. Человек, который и должен был находиться в том зале. Если бы мир был устроен иначе. Если бы факты в нем соответствовали твоим представлениям. Но, думаю, тут как в кино: некоторые вещи кажутся более настоящими, когда они ненастоящие.

На секунду я вижу в отражении свою маму, молодую красивую маму, но это лишь краткий миг, рябь на воде, и она исчезает, надежно скрытая в подсознании.

Тошнота стихает. Все будет хорошо.

— Значит, я пошла, — говорю я.

Он энергично кивает и протягивает мне сумку.

— Машина должна ждать внизу, — говорит он, когда я хватаюсь за ручки.

И после этого я остаюсь одна.

Я вхожу в лифт, бесконечно отражаясь в зеркальной коробке, подавленная тишиной. Двери бесшумно закрываются, отрезая меня от коридора.

Что, если я больше никогда не увижу этот ковер насыщенного красного цвета? Что, если меня арестуют в банке, как только я пройду по мраморному лобби? Что тогда случится с маленьким синим крестиком внутри меня?

Или, хуже того, вдруг человек, отправивший сообщение, будет поджидать меня там? Я помню те три мерцающие серые точки.

Вдруг он откуда-то узнал, что мы делаем?

В моем представлении этот человек — «он». Конечно, на самом деле это может оказаться «она» или «они». Они уже могут знать и о наших передвижениях, и о планах. Почему нет? Ведь вполне вероятно, что я пропустила нечто важное. Или, точнее, мы что-то пропустили. Что мы уже совершили ошибку, и теперь для нас все потеряно. В конце концов, мы с Марком самые обычные люди из северной части Лондона, нормальные люди, которых легко найти.

Но теперь я четче представляю себе, как работает их мир и насколько он шире всего, что я раньше знала и видела. На меня снизошло внезапное озарение. Кем я была раньше, в свете того, насколько широка общая картина, и кем я стала теперь.

Мы, человеческие существа, просто поражаем своими способностями к адаптации, правда? Как растения, которые занимают объем своих горшков. Но, более того, иногда мы можем сами выбирать горшки, иногда у нас появляется такая возможность. И, думаю, все зависит лишь от того, насколько далеко мы хотим зайти, вы согласны? Я никогда в полной мере не понимала этого раньше. Я думаю об Алексе, о ее матери, об их решении и прощании. Иногда в сделанном выборе есть своя особая красота.

Что до нынешней ситуации, то я уже адаптировалась. Я стала совсем другой личностью. И я вижу эту личность в отражениях вокруг себя. Цельную. Бескомпромиссную.

По крайней мере внешне. Внутри все иначе. Внутри у меня только дыхание и тишина. Потому что мне страшно. Вот так, ясно и просто: страшно, как с акулами в воде. Но я дышу, несмотря на это, я не буду паниковать, я не буду думать о том, чего не могу контролировать. Опасно слишком много об этом думать. Я не могу сейчас доверять собственному мозгу, и не смогу, пока не окажусь снова в этом лифте, но несколько часов спустя. Тогда я опять начну думать.

Но одна мысль все же прорывается ко мне.

И у нее очень знакомое эхо.

Мысль такая: мне ведь вовсе не нужно снова возвращаться в этот лифт, разве нет? Мне не нужно вообще возвращаться в этот отель. Я могу просто уйти. Я могу создать этот банковский счет и уйти. Уйти от своей жизни. Что, если я исчезну? Оставлю Марка в номере женевского отеля. Я могу прямо сейчас ускользнуть отсюда, с сумкой в руке, испариться. Даже не заходить в этот банк. Никто ведь на самом деле не будет по мне скучать, правда? Правда же? Жизнь пойдет своим чередом. Жизнь всегда продолжается. И я уверена, что неплохо устроилась бы где-нибудь в другом месте. Меня никогда не найдут — ни Марк, ни наши друзья, ни они, ни полиция. Никогда не найдут меня, и деньги, и нашего нерожденного ребенка.

В этом-то и дело. Марк. И наше будущее. Только в этом. В том, как слабеет мое тело, когда я думаю о нем, словно согреваясь в лучах солнца. Марк. Единственная ниточка, соединяющая меня с прошлым. С прошлым, которое, как я только что поняла, я могу сбросить, как змея сбрасывает старую кожу.

Марк и наше будущее. И наш ребенок. Наш нерожденный ребенок. Мы можем измениться вместе, верно? Мы вместе будем двигаться вперед.

Матери не сбегают. Жены не сбегают. Если только они не бегут от чего-то.

Марк — это все, что у меня есть. Зачем мне сбегать от него? Если мы решим бежать, то только вместе. Втроем. Моя рука опускается, ложится на живот, над маткой. Там, в безопасности, скрыто все, ради чего стоит сражаться. Я крепко зажмуриваю глаза; это все ради нашего будущего, ради нас, ради нашей семьи, ради этой семьи. Я создаю кровь, плоть и кости внутри себя. И скоро скажу об этом Марку. Скажу. Но пока мне нравится эта связь. Когда нас только двое, я и мой пассажир, и я хочу продлить эту связь чуть подольше. Когда все будет сделано, вот тогда я и поделюсь нашим секретом. Когда это будет безопасно. Я сжимаю пальцы на ручках сумки-мешка, костяшки белеют и розовеют, дверь открывается, и я шагаю через огромный вестибюль в прохладный сентябрьский воздух.

Все оказывается гораздо проще, чем я могла предположить.

Танги встречает меня на ступенях банка. Меня представляют Матильде, миниатюрной брюнетке с собранными в идеальный пучок волосами, которая сегодня должна заняться моим счетом. Она вежливо и профессионально объясняет мне все детали размещения депозита в их банке.

Я чувствую слабый укол вины, когда передаю ей сумку с деньгами, хотя мы уже удалились в отдельную комнату для клиентов и никто, кроме нее, этого не видит. Матильда берет ее, не моргнув глазом. Мне не следует ничего стыдиться. С тем же успехом я могла передать ей вещи для химчистки — реакция отсутствовала как таковая.

Ее правое плечо чуть опускается под весом сумки. Обычное дело, я полагаю.

— Одну минутку. — Она вежливо кивает и выходит из комнаты.

Она понесла деньги на пересчет. Разве не забавно, что в мире электронных банков и постоянно развивающихся технологий бумажные деньги все еще требуют физического пересчета? Ну, с помощью машинки, конечно, но вы меня поняли.

Они будут загружать свеженькие пачки банкнот в машину, одну за другой, пока не получат финальное число: миллион долларов. Возможно, у них там есть специальный клерк, чья работа заключается только в том, чтобы загружать бумажные деньги в маленькие машинки.

Я сижу в одиночестве. Жду. Мысли разбредаются в разные стороны.

Мелькает слабое подозрение о том, что банкноты помечены, что их можно проследить до той незаконной деятельности, которая их породила. Полиция, государственные органы, да кто угодно на самом деле мог пометить банкноты, либо промаркировав их краской или штампами, либо записав последовательность их номеров. Я читала об этом в интернете, естественно. И проверяла серийные номера на последовательность.

Однако я знаю, что эти банкноты не помечены. Потому что пассажиры самолета ни за что не взяли бы с собой помеченные полицией деньги. Они определенно знали, что делали. В полетах они явно не разбирались, а вот во всем остальном, что касалось бизнеса, были молодцами.

Нет, конечно, они могли бы пометить собственные деньги. Если хотели сами их отследить. Но зачем им это делать? Они же не знали, что мы их найдем. Они не знали, что мы их заберем.

Иногда мне приходится останавливаться и напоминать себе, что пассажиры самолета не были всеведущими. Они не предполагали подобного развития событий. То, что произошло с ними и впоследствии с нами, — совершенно случайно. Они не знали, что разобьются, а мы найдем сумку. Такое невозможно предвидеть и угадать. Деньги определенно не помечены. Никто за ними не придет. Никто не будет искать Марка и меня.

Матильда возвращается с пустой сумкой, аккуратно сложенной, и кладет ее рядом со все еще теплыми после принтера листами договора. Выписки с суммой депозита. Она предлагает мне ручку. Число, которое я ищу, находится в крайней слева колонке: $1000000 USD — вклад наличными деньгами.

Я подписываю договор.

Мы устанавливаем ежемесячный платеж, который будет поступать на мой бизнес-счет в Великобритании. Швейцарский банк будет каждый месяц перечислять мне фиксированную сумму от имени подставной компании. В налоговой декларации я обозначу это как доход от частных консультаций по видеосъемкам. Затем нам потребуются более серьезные суммы для выплаты ипотеки и прочего. Мы будем переводить их частями и назовем комиссионными за проект. Мы состряпаем какие-нибудь счета от подставной компании — например, арабской. И все будет выглядеть так, словно кто-то и правда переводит большие суммы денег через швейцарский счет, чтобы оплатить британской документалистке проекты короткометражек. Не беспокойтесь, я заплачу все положенные налоги. Я сохраню все записи. Я буду очень, очень аккуратной, честно. Вся корреспонденция будет направляться в частный почтовый ящик, оформленный здесь же, в банке. Матильда вручает мне два маленьких ключа от этого ящика.

Я ставлю куда меньше подписей, чем можно было бы вообразить, учитывая количество наличных, и меня отпускают. Матильда кладет шариковую ручку «Монблан» обратно в держатель и улыбается. Все кончено.

Мы деловито и серьезно пожимаем друг другу руки.

Я миллионер. Деньги в безопасности, как говорится, «словно в швейцарском банке».

Я выбираюсь наружу, к ожидающей меня машине, сияя от успеха и чувствуя физическое облегчение после того, как освободилась от содержимого сумки. Информация о номерном счете, SWIFT-код, номер IBAN, пароль и ключи надежно спрятаны в моем клатче.

Когда я выхожу из двери банка и спускаюсь по каменным ступеням к «мерседесу», та мысль снова появляется в голове, как бабочка, порхающая на краю зрения: «Не возвращайся. Не садись в машину. Не возвращайся в отель. Никогда».

Я не знаю, откуда берутся такие мысли. Откуда-то глубоко изнутри. С уровня рептилии. Из лимбической системы, той части мозга, которая умеет только хотеть, эгоистичной части, не желающей делиться. Наши инстинкты, наши базовые реакции, все подсознательные процессы предлагают нам свою мудрость. Первобытную мудрость. Рептилии — не стайные животные. Люди по своей природе — стадные. И все же я ощущаю мощный порыв бросить все и сбежать. Забрать то, что не принадлежит мне.

Я представляю, как Марк ждет меня в нашем номере, расхаживая взад-вперед, посматривая на часы, подходя к окну, выглядывая вниз, на улицы Женевы, пока солнечный свет понемногу блекнет, уступает ночи и зажигаются фонари, а меня нет. Что, если я не вернусь?

С такими деньгами я могу отправиться куда угодно, я могу заняться чем угодно. Я останавливаюсь на ступенях банка. На свежем воздухе. Я могу стать кем угодно. У меня есть средства. Я зашла уже так далеко, так зачем мне останавливаться? Тысячи возможных вариантов будущего заполоняют мой мозг. Прекрасная жизнь где-то в новом месте.

Новизна. Приключения. Безграничные возможности. Пугающая свобода. А машина стоит там, на противоположной стороне улицы, и ждет меня.

Я делаю выбор. Хочу ли я иметь эту семью? Правда? Или я хочу чего-то другого?

Я продолжаю шагать к машине, дергаю за ручку, забираюсь на кожаное сиденье и захлопываю за собой дверцу. Двадцать минут спустя я снова оказываюсь в номере, и Марк обнимает меня.

24

Воскресенье, 18 сентября

Мы уже мертвы?

Мы уже два дня как дома. Не стану лгать, ощущается это странно. Погода. Свет. То, что мы вернулись. Вернулись к тому, с чего начинали. Наш план заключается в том, чтобы продолжать обычное существование. Исполнять свои обязанности, видеться с друзьями, говорить о свадьбе и, конечно, возвращаться к работе. По крайней мере, мне пора возвращаться к работе. Завтра утром мы будем снимать интервью с Холли у нее дома — вообще-то это дом ее матери, — и мне сегодня нужно многое наверстать. Мне нужно вернуться обратно в игру. Очень важно, чтобы ничто не казалось другим и новым.

Марк начинает процесс создания собственной компании по финансовому консультированию. Это отличная идея, у него есть необходимые навыки, у него определенно есть профессиональный опыт для ведения фирмы, нацеленной на помощь тем, кто, уже имея много денег, хочет увеличить капиталы при помощи инвестирования. Идея возникла после сообщения Рэйфи. Если Марк не может найти работу, он ее создаст! И теперь у нас есть стартовый фонд для его дела. Ему не придется бездельничать, он выйдет в мир и заставит его вертеться. Марк планирует со временем стать партнером с Гектором, который остался работать в хедж-фонде, когда Марка уволили, нужно лишь создать и раскрутить новую компанию. Они встречаются на выходных, чтобы обсудить списки потенциальных клиентов. Упрощая дело, мы говорим, что этот стартовый фонд состоит из денег, выплаченных Марку после увольнения. Никто, кроме Каро, не знает, что Марк ничего не получил. Ну и хрен с ними, почему нет? Мир оставил Марка позади, так почему бы Марку не попытаться все наверстать?

Мне нужно перечитать свои пометки, прежде чем ехать с Филом к Холли. Странно думать о том, что пока мы нежились в лазурных волнах под солнышком, Холли впервые за пять лет вышла в промозглую серость северного Лондона. Дункан, мой звукорежиссер, не сможет завтра поехать с нами, так что Филу придется заняться еще и звуком. Он и в этом крут.

До утра предстоит сделать много работы. Но сосредоточиться сложно. Мой мозг продолжает метаться между двумя мирами. Моей прежней жизнью и новой.

Я поглядываю на Марка, который просматривает стопки старых визиток. Сотни, тысячи визиток, полученных за двенадцать лет встреч, обедов, услуг, корпоративных пьянок, — и за каждой визиткой стоит человек. Человек, который потенциально может нам сейчас помочь. Марк хранит все визитки, которые ему вручили. Я помню, как первый раз заглянула в ящик, где он их держал, и пришла в ужас. А теперь он изучает их заново, вспоминая место и время получения каждой, каждое рукопожатие, разговор, улыбку.

Марк за эти годы познакомился со множеством людей, и теперь мы, возможно, сумеем использовать эти его старые контакты, чтобы найти того, кто купит наши камни. Он уже проверял, насколько законна продажа бриллиантов: просто поразительно, как много можно узнать из интернета. Не представляю, как люди без него обходились. Честно говоря, я не смогла бы без него работать. И мы определенно не смогли бы провернуть то, чем заняты сейчас.

Сидя в зале ожидания аэропорта по пути домой из Женевы, я вбила в поисковую строку браузера «Хаттон-Гарден» — это лондонский бриллиантовый район. Я совершила это почти машинально, в поиске мест, где можно продать бриллианты. Выглядело это как совершенно безобидный запрос в «Гугл». Не особенно подозрительный. Я всегда могу заявить, что после свадьбы с Марком согласилась продать свое обручальное кольцо, чтобы выплатить часть кредита за дом. Словом, оказалось, что можно продать бриллианты лично, но это наверняка вызовет подозрения, и гораздо лучше сбыть камни частному дилеру, посреднику.

Марк пытается подстраховаться во всем — точнее, где только возможно. Как выяснилось, продавать бриллианты сложно, но незаконным это не является. Это лишь очень сложно. Ему придется действовать крайне осторожно и сделать множество предварительных запросов. А когда мы со всем этим покончим, нам придется всерьез задуматься о форматировании жестких дисков.

Я думаю о компьютере, оставшемся в бизнес-центре отеля на Бора-Бора. Думаю о том, обнаружили ли они, откуда получили доступ к их электронным письмам. Выяснили ли они, кто мы такие. И разыскивали ли нас вообще. Или мы просто испарились? Я искала в интернете названия компаний, которые смогла запомнить по переведенным письмам, но не нашла ничего. Эти люди — тени. Призраки.

Уже темнеет, когда звонит домашний телефон. Сейчас примерно шесть, и лондонский свет уже меркнет вокруг нас, погружая в темноту, нарушаемую только синеватым свечением экранов наших ноутбуков. Я вскакиваю, звук рывком возвращает меня к реальности, но Марк меня опережает. Он как раз ждет звонка от кого-то насчет бриллиантов.

И его поведение меняется в тот же миг, когда он слышит голос на другой стороне линии. Он расслабляется.

— О, привет-привет.

Это его мать. Сьюзен. Я точно это определяю по словам «привет-привет», игривым и легким. Они всегда так мило общаются.

Я пытаюсь вернуться к поискам, пока он рассказывает Сьюзен о нашем свадебном путешествии. Она знает, что мы вернулись чуть раньше из-за «пищевого отравления», но это их первый настоящий разговор о нашей поездке. До меня долетают его обрывки. Акулы, огромные скаты, пустые пляжи, вертолет, загар и отдых. Я не знаю, как долго они говорили, прежде чем мое внимание привлекла резкая смена тона.

— Они — что? — Марк напрягается, замирает в тишине, лицо у него каменеет, а ее приглушенный голос что-то повторяет в трубке. Он смотрит на меня. Что-то случилось. Что-то не так.

Марк машет мне, чтобы я подошла, и я тоже оказываюсь у телефона.

— Мам, тут Эрин. Я дам ей трубку, расскажешь ей то, что рассказала мне. Нет, просто повтори ей, что рассказала. Мама, пожалуйста, просто…

Он протягивает мне трубку. Я беру ее, сбитая с толку, и подношу к уху.

— Сьюзен?

— О, привет, милая. — Тон у нее мягкий, и, похоже, она тоже слегка смущена происходящим. — Я не знаю, почему Марк так занервничал. Я просто говорила о вашем свадебном путешествии…

— Да? — Я оглядываюсь на Марка, который уже прислонился к дивану, и он кивком советует мне продолжать.

— Да, я говорила, как вам на самом деле повезло, что ты заболела, из-за вчерашних новостей.

Она замолкает, словно я должна быть в курсе, о чем она говорит.

— Каких новостей, Сьюзен?

— В газете. О том, что случилось. — Она намеками пытается заставить меня понять то, о чем я не имею ни малейшего представления.

Черт. Каких новостей? Я смотрю на Марка. Самолет упал? Или самолет нашли? И это попало в газеты?

— Сьюзен, извини, но что там, в газете? — Я пытаюсь сохранять ровный тон.

— Несчастный случай. Та молодая пара, бедняжки… Я говорила, как тебе повезло, что вы там не остались, потому что, насколько мне известно, с тобой однажды тоже случилась беда под водой, да и сам этот спорт очень опасен. Хорошо, что вас там не было.

Господи. Пара. С ними все в порядке?

— Сьюзен, что именно произошло? — Я сигналю Марку, чтобы он поискал эту новость в интернете.

— О, дай вспомнить. Это произошло в субботу. Кажется, я читала сегодня утром «Мэйл» или «Санди»… Где-то у меня есть этот номер. Не думала, что вам будет так интересно. В смысле, это печально, конечно. Ужасно. Сейчас я ее поищу. — Я слышу, как она шелестит бумагами на кухонном столе, и смотрю на Марка, взгляд которого прикован к ноутбуку.

Он смотрит на меня — и я понимаю, что он нашел статью. Он жестом велит мне закругляться со Сьюзен. Я слышу, как она что-то бормочет себе под нос на том конце линии. А потом приглушенное: «Грэхем, ты нигде тут не видел “Мэйл”?»

Я не могу больше ждать.

— Сьюзен, Сьюзен? Не стоит беспокоиться. Я могу и потом об этом почитать.

— Да? Хорошо, милая. Извини за это. Но жуткое дело, правда? Я забыла, что вы могли быть с ними знакомы. Я не помню имена, но это была молодая пара. Очень красивая. Я видела фотографию. Такое горе для семьи. Да, я говорила Марку, как вам повезло, что вы уехали. Очень печальная история. Но я не хочу портить вам воспоминания, вы, похоже, чудесно провели там время. Покажете фотографии нам на Рождество, хорошо? Я с удовольствием их посмотрю.

— Да, конечно. Покажем. — Наступает естественная пауза в разговоре, за которую я и хватаюсь. — Сьюзен, мне пора идти. Извини, но я готовлю пасту, а Марк вышел из кухни. Может, Марк завтра тебе перезвонит.

Марк вскидывает бровь при упоминании пасты. Я пожимаю плечами: «А что еще я могу сказать?»

— Конечно, милая, не буду тебя задерживать. Да, скажи ему, что завтра я буду дома вечером. Утром у меня бридж, так что я вернусь во второй половине дня. Чудесно. Пока-пока, милая.

— Пока.

Я вешаю трубку и взрываюсь: «Твою мать!»

— Иди сюда и читай.

Я плюхаюсь рядом с ним на диван, и мы с ужасом просматриваем статьи.

«БРИТАНСКАЯ ПАРА ПОГИБЛА, НЫРЯЯ С АКВАЛАНГОМ НА БОРА-БОРА», — пишет «Гардиан», «СМЕРТЬ В РАЮ», — пишет «Мэйл», «БРИТАНСКАЯ ТРАГЕДИЯ ПОД ВОДОЙ», — пишет «Сан».

Материал не на первых страницах, но это попало в большинство газет.

БРИТАНСКАЯ ТРАГЕДИЯ ПОД ВОДОЙ

Молодожены из Британии утонули во время совместного погружения с аквалангами на Бора-Бора, запаниковав под водой и сбросив дыхательное оборудование.

Британская пара погибла на этой неделе в трагическом инциденте во время погружения с воздушными баллонами, отдыхая на острове Бора-Бора во Французской Полинезии.

Дэниел (35 лет) и Салли (32 года) Шарп погибли во время несчастного случая на роскошном курортном острове Бора-Бора. Пара погружалась вместе с инструктором по дайвингу из отеля, в котором остановилась, и выбрала для погружения всемирно известную точку в южной части Тихого океана.

По словам очевидцев, пара стала паниковать на глубине восемнадцати метров у знаменитой точки погружения недалеко от отеля «Четыре сезона», и в результате этого они сняли дыхательное снаряжение. Представитель полиции острова сообщил, что молодые люди наглотались воды, позднейшее вскрытие показало, что их легкие также наполнены водой. Никаких признаков злого умысла не обнаружено, как сообщает местный сайт новостей. Отдел судмедэкспертизы изучил снаряжение пары, и эксперты пришли к выводу, что все оборудование работало без сбоев, однако оба первых воздушных баллона британцев оказались пусты. В запасных баллонах оставался воздух, однако в состоянии паники, как объяснили эксперты, Шарпы просто не сумели ими воспользоваться. Инцидент произошел во второй половине дня в воскресенье, 17 сентября, на девятый день двухнедельного отпуска трагически погибших молодоженов. Проблемы начались на десятой минуте получасового погружения, когда Салли, фондовый менеджер инвестиционного рынка, заметила, что показатель кислорода сместился в красную зону, и просигналила лидеру погружения, что у нее заканчивается воздух. На этом этапе Конрадо Тенаглия (31), инструктор по дайвингу, попытался вмешаться. Но вскоре стало очевидно, что у мужа Салли, Дэниела Шарпа, также возникли проблемы. Инструктор не мог помочь обоим ныряльщикам одновременно, и пару быстро охватила паника. Осознав, что находятся в отчаянной ситуации, они начали избавляться от снаряжения. Очевидцы из группы сопровождавших погружение утверждают, что «все происходило очень быстро». По словам еще одной ныряльщицы, Казии Весели (29), в определенный момент маски обоих супругов оказались сорваны, потому что «они бились в воде», и это лишь усугубило панику. Инструктор пытался им помочь, но ситуация полностью вышла из-под контроля.

— Мы все, остальные нырявшие, тоже начали паниковать, потому что совершенно не понимали, что делать. Мы не знали, что происходит. Решили, что с нашими баллонами тоже может быть что-то не так, поэтому прервали погружение и начали подниматься, чтобы вызвать помощь с яхты. Инструктор дал сигнал подниматься медленно, потому что все мы были на грани паники. Все это было очень страшно, — рассказала Казия местным агентствам новостей.

Экстренно прибывшие медики не сумели спасти двух туристов. Смерть обоих наступила по прибытии в медицинский центр Вайтапе.

Британское посольство в столице Французской Полинезии Папеэте сообщает о том, что семьям погибших будет оказана всяческая поддержка.

Бора-Бора является популярным объектом международного туризма, известным своими роскошными курортами на воде.

Это излюбленное место отдыха новобрачных и элиты, в роскошные отели слетаются звездные пары, здесь бывали Дженнифер Энистон и Джаспер Теро, Бенедикт Камбербетч и Софи Хантер, Николь Кидман и Кит Урбан, а также весь клан Кардашьян.

Курорт привлекает также и дайверов со всего света, маня роскошной тропической подводной жизнью острова.

Точка погружения, в которой нашла свой трагический конец британская пара, заявлена в Международном справочнике погружений как подходящая для дайверов любого уровня подготовки и опыта.

В том же справочнике указано, что в том месте «практически отсутствует течение», а максимальная глубина — 18 метров, предел, на который можно погружаться без лицензии базового курса дайвинга или аналогичной лицензии.

Мы с Марком сидим в тишине, оглушенные.

Господи гребаный боже! Те молодожены, с которыми мы встретились в походе. Симпатичная молодая пара, с которой мы поднимались на гору, — они оба мертвы. И как они умерли… Совершенно ужасно. Я ловлю эхо паники, которую они должны были ощущать. Черт! Я убираю эту мысль поглубже. Прочь.

Но вопрос повисает в воздухе. Даже два вопроса. Мы оба о них думаем. Были ли они убиты? Испортил ли кто-то их снаряжение?

— Что думаешь? — нарушаю я наконец густую тишину. Мы сидим в темноте, слабый отблеск экрана подсвечивает наши бледные лица.

— Может быть, это несчастный случай, — говорит он. И я не уверена, спрашивает он или утверждает.

Молодые люди, которым слегка за тридцать, погибают на нашем курорте через три дня после того, как я вошла в почтовый ящик пассажиров самолета. Через два дня после того, как мы покинули остров.

— Правда, Марк? Я очень хочу, чтобы так и было. Скажи мне, что это несчастный случай, пожалуйста.

Он смотрит на меня. В его глазах сомнение, но он явно продумывает ситуацию.

— Смотри, несчастные случаи при погружении — не редкость. Конечно, совпадение кажется невероятным, учитывая время и место, но это еще не значит, что их определенно убили. Полиция говорит, что смерть не насильственная, так?

— Марк, вся экономика острова построена на туризме! Они не заявят прессе, что туристов там убивают.

— Нет, не заявят… но подумай, это не самый простой способ кого-то убить, верно? Выпустить воздух из баллонов? Я хочу сказать, кто угодно из участников той экскурсии мог взять какие угодно баллоны. К тому же, если бы они не запаниковали и воспользовались дополнительными баллонами, все обошлось бы. Что, если бы они это сделали? Они бы тогда не погибли, правда? Так что мне это не кажется спланированным и целенаправленным нападением, а тебе? — Он начинает верить самому себе. Верить в свое объяснение.

И он не так уж неправ. Пустой кислородный баллон — едва ли надежное орудие убийства.

— Но они, владельцы самолета, если они были там, то наверняка следили за ними, Марк. Они наверняка знали, что Шарпы не умеют нырять, могли подсмотреть за их тренировками в бассейне. Не исключено, что они проделывали такое раньше. Представляли убийства как несчастные случаи.

Мне очень странно произносить фамилию Шарпов вслух. Мне жаль, что приходится это делать. Она повисает в атмосфере нашего дома, странной и тягостной. Мы не были близко знакомы, мы плохо их знали. Мысль о них кажется неподъемной: мысль о двух погибших, с которыми у нас были общие воспоминания. Мысль о незнакомцах, очень похожих на нас, молодых британцах, проводящих на острове медовый месяц. Как будто они — наши клоны. Такие же, как мы, только мертвые.

Я вспоминаю их на курорте. Мы разве что кивали друг другу. Мельком говорили о ерунде. Хотя они пробыли рядом три дня, мы тогда уже нашли сумку. И мало на что еще обращали внимание.

Марк нарушает тишину:

— Эрин, не думаю, что кто-то специально это сделал. Нет, не думаю. То, что случилось, более чем странно, с этим я не спорю, но почему тогда просто не убить их? Если уж кто-то хотел их убить. Это чересчур закрученный способ, тебе не кажется? Почему не убить их во сне, не отравить, или… Я не знаю! Если те люди настолько богаты и обладают такой властью, какую мы им приписываем, зачем им поступать именно так? И почему Шарпы? Господи, они на нас даже не похожи! — Теперь его голос звучит абсолютно уверенно.

Но одна мелочь продолжает меня пугать.

— Марк, откуда они могли узнать, что сумку нашла пара? — И тут меня озаряет еще одна мысль: — Откуда они могли узнать, что нужно искать британскую пару, Марк?!

Страх нарастает внутри. Ведь откуда им знать? Если только мы не наследили за собой. Я что-то пропустила? Я оставила что-то критически важное в качестве улики?

Марк медленно закрывает глаза. Он понял, откуда они узнали. О господи! Он чего-то мне не сказал.

— Марк, в чем дело? Скажи мне! — Я больше не играю в игры, я вскакиваю, хлопаю по выключателю, и комнату заливает свет.

Он щурится на меня, на мгновение ослепленный.

— Эрин, сядь. Это… ничего. Пожалуйста, милая.

Он устало похлопывает по подушке рядом с собой. Предстоит разговор, которого он явно не хотел. Я сердито смотрю на него, прежде чем сесть рядом. Ему лучше найти хорошее объяснение.

Марк трет лицо ладонями и откидывается на спинку дивана, вздыхая.

— Ох, черт. Ладно, вот в чем дело. Когда я возвращался в отель на Бора-Бора, в тот раз, когда шел стирать нашу информацию из их системы и якобы искать твою серьгу, я… — Он шумно выдыхает через рот. — Дерьмо. Я наткнулся на одного из водных аниматоров.

Он смотрит на меня.

— Пако? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Да. Он спросил, получили ли мы назад свою сумку.

Дерьмо.

— Он сказал: один из портье упоминал, что мы оставили свою сумку у катера. И Пако хотел узнать, добралась ли она до нас. Кажется, портье, которому мы ее оставили, совершенно неправильно нас понял.

— Марк, что ты сделал? — требовательно спрашиваю я. Хотя на самом деле не хочу слышать ответ. Потому что, если я его услышу, все это станет настоящим.

— Мне нужно было что-то сказать ему. И, ну, не знаю, я сочинял на ходу. Не задумывался о последствиях и прочем, я просто… Просто выпалил это.

Я молча жду.

— Я спросил Пако, о чем он говорит, и вел себя так, словно ничего не понимаю, а потом якобы вспомнил, что другая британская пара, по фамилии, кажется, Шарп, что-то говорила о сумке во время прогулки. О том, как они нашли сумку или вроде того. А портье, наверное, нас перепутал, сказал я ему. И добавил, что это забавно, нас уже не в первый раз путают, и дело, наверное, в нашем акценте. А он засмеялся. На этом мы и разошлись.

Марк замолкает, и тишина снова затапливает комнату. Мы погружены в нее.

— А теперь они мертвы, — говорю я.

— А теперь они мертвы, — повторяет Марк.

Мы даем себе время осмыслить последствия.

Либо Шарпы действительно погибли в результате несчастного случая, либо их убили, потому что кто-то принял их за нас. Мы могли убить двух человек.

— Почему ты это сказал? — спрашиваю я почти без нажима, потому что знаю: он никак не мог предугадать, что такое случится, верно ведь? Я сама сделала бы то же самое, окажись я на его месте.

Он качает головой.

— Не знаю… Просто сказал. — Он снова трет лицо и стонет.

— Ты думаешь, это были они? Думаешь, это они их убили?

Он роняет руку на диван и смотрит на меня. Мрачно, сосредоточенно.

— Честно? Честно говоря, Эрин, мы не можем знать наверняка. Но это довольно замысловатый способ убийства. Так что вполне мог быть просто несчастный случай. Однако — и я знаю, что это ужасно, — однако, если они были убиты, при всем ужасе случившегося, нас больше никто не будет искать. Как бы отвратительно это ни звучало. Если это совершили намеренно — если они искали нас, а затем убили «пару, которая нашла сумку», тогда все кончилось. Разве нет? Пара мертва. Сумку они найти не смогли. Все кончилось. Мы в безопасности. Я совершил ошибку, признаю, но я всем сердцем радуюсь, что это случилось не с нами, Эрин. Я рад, что за нами никто не придет. — В его словах окончательная решимость. Он берет меня за руку, и я смотрю на наши плотно переплетенные пальцы. Он прав. И я тоже рада, что это были не мы.

Мы мертвы. Они считают нас мертвыми. И — странно, но всего на секунду — от этого я ощущаю себя в безопасности. Я почти уверена, что мы не оставили следов, но в таких вещах всегда можно оступиться, и никогда не знаешь, не забыл ли ты о какой-то мелочи. Я слышу, что говорит Марк, но в глубине души я знаю, я просто знаю, что они до сих пор нас разыскивают. Может, стоит позвонить в полицию?

Но я не говорю этого вслух. Марк уже принял решение: никто за нами не придет. Он может повторить это мне миллион раз, разными словами, сказать, что все кончено, но я его не услышу. Потому что я знаю: нас ищут, за нами идут.

Я не зацикливаюсь на этой мысли. Я отпускаю ее. Мне нужно самой прийти к тому же решению, что и Марк, или не прийти никогда.

Я киваю.

— Ты прав, — говорю я.

Он крепко обнимает меня и прижимает к груди в тишине нашего дома.

25

Понедельник, 19 сентября

Холли на свободе

Я нажимаю на кнопку звонка.

Мы с Филом стоим у входной двери муниципального дома, где живет Холли Байфорд. Или, точнее, муниципального дома, где находится квартира матери Холли. Идет дождь, мелкая настойчивая морось пропитывает нашу одежду и волосы. Недостаточно сильная для того, чтобы доставать зонт, но достаточно противная, чтобы я замерзла до костей. Я все еще в том деликатном периоде после отпуска, когда легко могу слечь с тем или другим последствием акклиматизации, это только вопрос времени. Промокнув насквозь, я как раз ускорю события.

Я следую нашему плану. Который заключается в том, чтобы продолжать жить, как обычно. И вот я здесь. Живу, как обычно.

Я оглядываюсь на пустынный газон, окружающий муниципальное здание. Его, осмелюсь предположить, называют «коммунальным садом».

Сегодня утром я проснулась, думая о Шарпах. Я пыталась о них не думать, но они все равно пробирались в сознание, держась на самом его краю. Вспышки паники, пузыри в воде. Два бледных, раздутых от воды трупа на нержавеющей стали столов. Наша вина.

Я ощущаю себя так, словно за мной наблюдают. Ощущение слежки не исчезает с того момента, как мы покинули остров. Но после вчерашних новостей оно усилилось. Я всматриваюсь в серые дома и пустынное пространство вокруг них, ища источник этого чувства, но мы, похоже, не вызываем у местных жителей ни малейшего интереса. Никто на нас не смотрит. Если тот, кто убил Шарпов, каким-то образом нас выследил, если за нами действительно следят, то ничем пока себя не выдают. Конечно, это чувство может быть обусловлено и чем-то совершенно другим. Я думаю о холодном шампанском, которое мы пили на Бора-Бора, — неужели это было всего неделю назад? Шампанское, отправленное нам с другой стороны света. Эдди ведь тоже мной интересуется. Разве не мог он послать кого-то следить за мной после моего возвращения? И теперь он проверяет меня, наблюдает. Я охватываю взглядом весь жилой комплекс. Вон молодой белый парень шагает у парковки, прижав телефон к уху. Чернокожий мужчина сидит в рабочем фургоне, готовясь уезжать. Старая леди входит в дом напротив, волоча на буксире сумку на колесиках. Ничего подозрительного. Никто не выглядит как убийца. Никто меня не ищет, я лишь промокшая женщина, ждущая, пока кто-то ответит на звонок в дверь. Я смотрю вверх, на сотни окон, в которых отражается серое небо. Так много окон. Куда больше, чем в самолете на дне южной части Тихого океана.

Я снова нажимаю на кнопку звонка. Долго, неторопливо.

Фил вздыхает. Камера чертовски тяжелая. Я его не виню.

Сейчас девять утра. Они наверняка уже проснулись. Я не сплю с рассвета, и со всей возможной искренностью утверждаю, что это не лучшая идея для плавного возвращения к работе. Сегодня мне предстоит каторжный труд. Я мало знаю Холли, но этого достаточно, чтобы понять: сегодняшняя работа будет изматывающей. Но, как говорил Мураками, мастер каторжного труда: «Боль неизбежна. Страдание — личный выбор каждого».

Я снова нажимаю на кнопку звонка.

— ЧТО?! Какого хрена вам надо? Что? — раздается резкий и агрессивный голос за металлической решеткой входа. Это женщина, и явно старше Холли, голос более грубый и хриплый. Я рискую предположить, что мы разбудили миссис Байфорд.

Я нажимаю на кнопку связи и говорю:

— Здравствуйте, вы Мишель Байфорд? Это Эрин. Эрин Робертс. Я здесь, чтобы увидеть Холли. Мы должны были встретиться с ней сегодня в девять. Для съемок.

При звуке своего голоса я внутренне вздрагиваю. Я знаю, что слышат люди в моем голосе: привилегированность, снисходительность, слезливый либерализм.

Господи, я сегодня совершенно не в форме. Дэниел и Салли Шарп заняли все мои мысли. «Соберись, Эрин».

Тишина. Фил снова вздыхает.

— А, да. — Тон ее изменился, в нем появилось смирение с неизбежным. — Тогда вам, наверное, лучше подняться, — раздраженно бормочет она.

Дверь жужжит, клацает, мы входим.

Я рассказала Филу, чего можно тут ожидать, но без конкретики, ее у меня не было: только общее ощущение, которое создавала Холли своим взглядом и своей улыбкой. Фил видел первое интервью, так что, уверена, он тоже это уловил. Так или иначе, он предупрежден: не позволять ни во что себя втягивать.

Квартира Байфордов находится на шестом этаже, а лифт, ясное дело, не работает. Я бы удивилась, если бы у Фила остались силы во что-то ввязываться после подъема на шестой этаж по лестнице с тяжелой камерой в руках.

Мишель, хмурясь, стоит в общем коридоре, в пушистых тапочках, махровом голубом халате и пижаме с надписью «Сначала налейте мне кофе». Она явно только что встала с постели. Холли не видно. Возможно, она все еще спит?

Мишель выглядит изможденной. В моих заметках сказано, что она работает на полную смену в супермаркете. Пятнадцать лет, с тех пор, как ушел отец Холли. Не хочу быть грубой, но разве ей сейчас не нужно быть на работе?

— Здравствуйте, Мишель. Рада с вами познакомиться. Простите, что так рано, — говорю я, и к моему удивлению, она пожимает мне руку.

Отстраненная улыбка. Она, похоже, о чем-то беспокоится.

— Вам, наверное, стоит сразу начать и включить эту штуку. — Она жестом указывает на камеру Фила.

Мы с Филом переглядываемся, и камера взлетает ему на плечо. Красный огонек горит.

— Я просто не хочу повторять это дважды. — Мишель смотрит на меня и хмурится собственным мыслям. — Вам лучше войти. Я поставлю чайник. — Она шуршит тапочками по линолеуму пола. Мы следуем за ней. Я начинаю понимать, что Холли нет дома.

Мишель хлопочет в узком пространстве кухни.

— Во-первых, мне велено звонить в полицию, как только кто-то придет и станет задавать вопросы. Вы не против, если я сейчас быстренько им позвоню? — Похоже, ей стыдно. Этой женщине стыдно жить по правилам, на которые она не подписывалась.

Я качаю головой, я не против. Но слово «полиция» грохочет у меня в голове. Полиция — это вовсе не то слово, которое я рассчитывала услышать сегодня.

— Простите, Мишель, но я действительно не имею ни малейшего понятия о том, что происходит. Что-то случилось? — Я оглядываюсь на Фила, вдруг он понял. Я что-то пропустила?

На долю секунды мне кажется, что на самом деле она будет звонить в полицию из-за меня. Из-за самолета. Из-за Шарпов. Но это, конечно, абсурд. Мишель ничего не знает. Она со мной даже не знакома. И вчерашний мимолетный порыв позвонить в полицию, который возник у меня после того, как мы узнали о Шарпах, давно испарился. Вовлекать полицию на этом этапе — определенно не лучшая идея. Мишель поднимает палец и подносит телефон к уху: «Подождите».

— Здравствуйте, это Мишель Байфорд. Могу я поговорить с Энди? — Снова пауза, и мы ждем, напряжение копится в воздухе, как застоявшийся запах сигаретного дыма на кухне. — Спасибо. Алло, привет, Энди, да, спасибо. Нет, нет, пока нет, нет, ничего такого, просто тут у меня в квартире люди, спрашивают насчет Холли. Нет, нет, ничего такого. Да, да, я знаю. — Она нервно смеется. — Нет, они из благотворительного тюремного фонда. Они в тюрьме брали интервью у Холли, для фильма. Да. Эрин, да…

При упоминании моего имени я бросаю взгляд на Фила. Этот полицейский, с которым она говорит, знает меня. Он знает обо мне. Какого черта тут происходит? Мишель снова поднимает палец: «Подождите».

— Да, и мужчина… — Она не знает имени Фила. Эту формальность мы пропустили.

— Фил, — подсказывает тот. — Оператор.

Краток, как всегда.

— Фил, оператор. Да, да, я скажу им, секундочку, да… тут, через десять, пятнадцать, хорошо, одну секунду. — Она отодвигает телефон от лица и обращается к нам. — Энди спрашивает, не подождете ли вы его десять-пятнадцать минут. Он хочет задать вам несколько вопросов, если можно.

Я смотрю на Фила, он пожимает плечами.

— Конечно, — отвечаю я.

А что еще я могу сказать? Ответить «нет»? «Нет, боюсь, я не могу остаться и поговорить с полицией, Мишель, потому что я только что украла два миллиона долларов и, возможно, стала причиной смерти двух ни в чем не повинных людей». Думаю, единственный вариант для меня — остаться. Остаться и попытаться вести себя как обычно. «Конечно» именно это и выражает.

Первый день на работе, а меня уже допрашивает полиция. Желудок скручивается узлом.

Мишель снова подносит телефон к уху и обращается к Энди. А я вдруг понимаю, что тут происходит, за что себя и хвалю. Скорее всего, Холли нарушила правила досрочного освобождения. Вот в чем дело, в чем-то подобном, но отчего-то ладони у меня потеют.

Мишель продолжает говорить по телефону.

— Энди, да, да, все хорошо. Они будут ждать тут. Нет, нет, я так не думаю. Конечно. Конечно, я сделаю. Да. Хорошо. Скоро увидимся. Хорошо. Пока. — Она вешает трубку и улыбается безжизненному телефону. Точнее, полагаю, улыбается Энди, сидящему где-то в офисе.

Мы с Филом ждем. Наконец она поднимает глаза.

— Простите. Извините за это. Кофе? — Она включает чайник, и тот ревет, поскольку недавно кипел. — Ладно, хорошо, извините. Вы, наверное, уже догадались, что Холли здесь нет. — Мишель с деловым видом переводит взгляд с меня на Фила. Мы догадались.

Она кивает.

— Да. Она вчера сбежала. Просто исчезла. Я принесла ей утром тосты в постель, но ее уже не было. С тех пор мы ее ищем и понятия не имеем, где она в данный момент. Полиция над этим работает. Энди возглавляет поиски. Он… — Осекшись, она смотрит в мрачное окно с двойной рамой, расположенное над раковиной. Чайник щелкает и понемногу затихает рядом с ней. Мишель приходит в себя и улыбается. — Давайте присядем, хорошо?

Она церемонно расставляет кофейные чашки на складном сосновом столике, и мы садимся.

Фил продолжает снимать ее, пока Мишель отпивает кофе из исходящей паром кружки. Судя по надписи на этой кружке, «Кофе делает мой день лучше». Очень на это надеюсь, потому что всем нам не помешает чуть-чуть исправить сегодняшний день.

Я смотрю на серо-коричневую бурду в своей чашке, на крупинки кофе, не растворившиеся и отчаянно цепляющиеся за белую керамику.

Черт. Ситуация определенно скверная. И я бы с удовольствием без нее обошлась. Я думаю о мешочке, спрятанном на чердаке. И ошибка за ошибкой начинают опрокидываться, как костяшки домино. Мне нужно сосредоточиться. Мне нужно справиться с этим чувством, пока сюда не добрался полицейский Энди.

И где, черт возьми, Холли?

Мишель аккуратно, обеими руками, отставляет кружку и начинает объяснять.

— Ладно. Вот что нам известно.

Она смотрит с уверенностью человека, придерживающегося официальной линии. Наверняка она проходила через это уже десятки раз, не спала всю ночь. Я это вижу. По ее взгляду. За эти годы я брала интервью у множества разных людей, и она явно не впервые перемывает те же кости. А теперь делает это снова, для нас.

— Итак, я встретила Холли, забрала ее, как вы поняли, с черного хода тюрьмы примерно в восемь утра двенадцатого сентября. Это было семь дней назад. Прошлую неделю она в основном провела в квартире. Смотрела телевизор, спала. Не думаю, что в тюрьме ей удавалось как следует поспать. Она была истощена. Затем, позавчера, в субботу, мы договорились заскочить домой к Шинед — это ее подруга с работы, раньше была парикмахершей, — чтобы та привела в порядок волосы Холли. Она, Холли, все печалилась по поводу того, что стало с ее мелированием в тюрьме, и Шинед сказала, что покрасит ее бесплатно. Вот мы и поехали. Я купила ей новую одежду — «Адидас», знаете, они его сейчас любят. — Она улыбается, как мать, которая знает своего ребенка. — И Холли переоделась. А потом мы отправились в «Нандо», поесть курицы. Ей ужасно хотелось в «Нандо». Она твердила об этом не умолкая. Ну, понимаете, в тюрьме с едой особого выбора не было. Она была худой как спичка, когда приехала домой. Вы же ее видели, сами знаете. В общем, она любила бывать в «Нандо». В этот раз заказала себе половину цыпленка и по одному виду каждого гарнира. Счастья было до небес. Потом мы приехали домой, и она сказала, что хочет сделать несколько звонков с ноутбука, поэтому пошла в свою комнату, и довольно долго ее не было, а потом мы посмотрели несколько старых серий шоу Кардашьян на повторе. Она очень устала и отправилась спать около девяти. Все было, как обычно. Она казалась счастливой. Словно снова стала прежней. А когда вчера утром я зашла в ее комнату, ее там не оказалось. Она взяла с собой только несколько вещей. Не оставила ни записки, ничего. Но я сказала Энди, одно она взяла: нашу фотографию, где мы с ней вместе. Ту, которая была у нее в тюрьме. Она всегда держала эту фотографию возле кровати. Ей нравилось это фото. Она говорила, что смотрит на нее и радуется каждый раз, когда скучает по мне. А такие вещи она говорила очень редко, так что я запомнила. — Мишель смотрит на нас. Больше ей сказать нечего. Таков ее взгляд на историю.

— Вы знаете, куда она могла пойти? — спрашиваю я.

Она смотрит себе в кружку и хмыкает.

— Нет, ничего конкретного. Есть только догадка. Полиция ее рассматривает, и, честно говоря, я не знаю, сколько они мне об этом расскажут. Энди работает в СО-15[22], а из них очень сложно что-то вытянуть. Вы знаете об этих отделах? Борьба с терроризмом, все такое.

Это так неожиданно, что я едва удерживаюсь от смеха. С большим трудом. Фил оглядывается на меня. СО-15. Черт возьми! Я всматриваюсь в лицо Мишель, но оно ничего не выражает — только отстраненность и усталость. Она не шутит. Я качаю головой. Нет. Я ничего не знаю о контртерроризме, естественно.

— Я просто… Мне очень сложно поверить, что моя Холли в чем-то подобном замешана. Она никогда ни во что не ввязывалась, никогда даже не упоминала Бога или любого рода религию. Энди милый, но тут он ошибается. Я верю ему, но… Я не знаю, пусть он просто ее вернет, это самое главное. Только это имеет значение.

Мишель выхватывает мятую пачку из кармана, выуживает из нее сигарету. Я мельком вспоминаю о тесте на беременность, о синем кресте, когда зажигалка щелкает и крошечную комнату наполняет свежая волна дыма. Мишель смотрит через стол на нас обоих, подается вперед на локтях.

— Холли не особенно умная девочка, понимаете. Очень норовистая, это да, но она легко поддается влиянию. Так всегда было. Это из-за соперничества. Боевитость такая. «Я круче тебя, я могу это сделать лучше, чем ты». Понимаете? А «это» может быть чем угодно. Хоть действие на спор, хоть поджог автобуса, что угодно. Ей нравится драма. Она просто рисуется. Вот и все. Она всегда такой была. Только в последнее время все стало опасней. Чем старше она становится, тем дальше готова зайти. Я знаю, что это, наверное, моя вина. Ее отец был не лучшим примером, а потом она связалась с Эшем… простите, с Ашаром и его бандой. Это странно; Ашар в школе был таким хорошим мальчиком. Милая турецкая семья. Я как-то встретила его маму. И просто не понимаю… Возможно, мне стоило уделять ей больше времени. Но кому-то нужно было работать, а ее папаша определенно не собирался. — Она замолкает, понимая, что разговор ушел не туда. Она потерялась в собственных катакомбах и тянет нас за собой. Ее нужно вывести обратно к свету.

— Холли ушла одна? — спрашиваю я. — Или с кем-то? — Это следующий вопрос, по логике вещей. Но мне кажется, что я уже знаю ответ.

— С Эшем… Ашаром, — быстро поправляется она.

Я киваю. Теперь все начинает складываться. Эш был тем самым приятелем Холли, который тоже отличился в истории с автобусом. И в голосе Мишель сейчас звучит не вина, а самооправдание. Она ни в чем не виновата. Что она могла сделать, чтобы остановить их? Это все Холли и Эш. С ее точки зрения, вина разделена пополам. Дети просто балуются… Угроза, с ее точки зрения, нереальна. Хотя двое детей на этот раз могли слегка заиграться.

Конечно же, невозможно не вмешаться в то, что происходит. Кусочки мозаики складываются в картину, как детали в «Тетрисе». Я уверена, что Энди из СО-15 посвятит нас в них, когда приедет. Но, без сомнения, не позволит нам его снимать. Нам нужно заснять как можно больше, пока он не приехал, и это тоже очевидно. Пока нас не попросили прекратить съемку.

Я встаю и начинаю деловито распоряжаться, меняя атмосферу в захламленной квартире.

— Мишель, сейчас нам нужно осмотреть ее комнату. Поснимать там. — Это не вопрос. Я не спрашиваю ее разрешения.

Мой режиссерский мозг включился, а для фильма нам нужно больше, как можно больше всего, что я только сумею уловить и схватить. Поверьте, я не хочу пользоваться ее состоянием, но Мишель уже показала, что верит авторитету и повинуется властям. Если она решит, что это к лучшему, мы получим то, что нам нужно. А нужно нам заснять комнату Холли, и это видео у нас будет. Я намеренно удерживаю ее взгляд чуть дольше необходимого. Она отводит глаза.

И это срабатывает. Она послушно поднимается.

— Да, да, конечно. Полиция там уже все обыскала, и они забрали все ее фотографии, так что, думаю, вам вполне можно туда заходить и делать, что нужно. — Она смотрит на меня, ища одобрения, поддержки.

Она хочет знать, что полезна. Что она не создает проблем, как Холли.

Мишель ведет нас из кухни по коридору. Фил бросает на меня взгляд, который, как я понимаю, должен быть обвиняющим. Ему это не нравится. То, что я сейчас сделала. Это на меня не похоже. Это жестоко.

Ну и к черту. Я не уверена, что сегодня меня волнуют подобные вещи. Я не чувствую себя собой. Чтобы это ни значило. Я даже больше не уверена в том, кто я такая. Возможно, я умерла в Тихом океане вместе с Салли Шарп.

Комната у Холли маленькая. Подростковая. Простая. Фил медленно обводит ее камерой. Журнальные постеры расклеены по стенам. Модели с жесткими взглядами сжимают флаконы духов. Сексуальность. Деньги. Блестящие стикеры. Дохлые мухи на подоконнике. Томный взгляд Гарри Стайлза[23] с постера. Плакаты с Канье[24]. Плакаты с «Ву-Танг Клан»[25]. Показуха. Опасность. Всё — отголоски старого сумрачного Кройдона, всё дотюремного периода, и лица на плакатах выгорели, почти пять лет глядя в пустую комнату.

Но я ищу тут другие вещи. И чувствую, что и Фил тоже. Пусть даже он не одобряет мои методы, но я знаю, что он думает о том же, что и я: есть ли в этой комнате что-нибудь религиозное? Хоть что-нибудь? Я высматриваю такие детали, но не вижу их. Стопка книг у кровати. Книга о моде авторства Виктории Бекхэм, ушастая книга о Гарфилде, «Сила Настоящего», «Маленькая книжечка спокойствия»[26]. Последнюю я меньше всего ожидала увидеть среди книг Холли. Хотя почему бы и нет? Проблеск самопознания? Или подарок желающей добра матери? Это уже не важно. Похоже, она даже не открывала эти книги о самопомощи. Хотя кто я такая, чтобы судить? Я тоже их не читала. И, как бы то ни было, происходящее вовсе не связанно с этими книгами. Потому что это не учебники по терроризму.

И тут я понимаю: мы ничего здесь не найдем. Холли было всего восемнадцать, когда она жила в этой комнате. Здесь только реликвии того, какой она была. Но сейчас ей двадцать три. Она выросла и изменилась. Пять лет, проведенных в тюрьме, меняют человека. Кто знает, что могло произойти с ней за это время?

Вот посмотрите на меня: моя жизнь изменилась всего за девять дней. Я стала воровкой и лгуньей. И бог знает, кем я стану через пять лет. Надеюсь только, что не заключенной.

Снова звонят в дверь, и мы с Филом смотрим на Мишель. Она кивает и выходит, чтобы открыть дверь Энди.

Фил опускает камеру.

— Ты что-нибудь видишь? — шепчет он.

Теперь в его глазах та же настойчивость. Для него этот документальный фильм внезапно стал очень интересным. Он уже чует награды в будущем.

— Нет. И не думаю, что мы здесь что-нибудь найдем, Фил. Она вернулась всего на неделю, потом ушла. Нам нужно искать в других местах. «Фейсбук», «Твиттер», все такое. Но Холли не идиотка — по крайней мере, больше не идиотка. Если здесь что-то и есть, это будет непросто найти.

Я снова оглядываю комнату, но на этот раз я оказываюсь права, никаких зацепок в ней нет.

Выйдя в коридор, мы видим у входной двери Мишель, которая тихо разговаривает с коренастым мужчиной. Энди. Он меньше ростом, чем я представляла, но привлекательный. В том, как он поворачивается к нам навстречу, сквозит харизма, он блещет триумфальной улыбкой: наверное, поэтому он и получил свою работу. Энди умеет нравиться людям. Мишель права, он вызывает доверие. По моим прикидкам, ему чуть за пятьдесят. Полностью сохранившаяся шевелюра. Почти неуловимый аромат дорогого мыла. Мне придется быть предельно осторожной. Он, похоже, очень хорош в своем деле: с Мишель он играет как опытный профи. Осмелюсь предположить, что этот Энди — один из победителей по жизни. Для Энди, наверное, все пути усыпаны розами. Ну что ж, давай, Энди. Давай сделаем это. Я не отправлюсь в тюрьму. Я не проиграю эту битву. Я провожу рукой по своему пальто, чтобы мягко коснуться живота. «Все хорошо. Мамочка о тебе позаботится».

Я надеваю свою игровую личину, когда он шагает к нам, улыбаясь.

— Эрин, Фил, я детектив, старший инспектор Фостер. Зовите меня Энди. Рад с вами обоими познакомиться и благодарю за то, что подождали. — Он крепко пожимает наши руки. Мы проходим в гостиную Мишель, оставив камеру в коридоре. Фил больше не снимает.

Фил, Мишель и я садимся на диван, а старший инспектор Энди устраивается лицом к нам на низком кожаном пуфе по другую сторону захламленного кофейного столика.

— Итак, я не знаю, сколько вам рассказала Мишель, но Холли находилась на испытательном сроке после освобождения. Она нарушила правила, уйдя из дома. И еще больше нарушила их, покинув страну, — спокойно заявляет он.

Дерьмо. Это чуть более серьезно, чем я надеялась. Я не думала, что все зайдет так далеко. Холли сбежала из страны?

Он продолжает:

— Это первое. Нарушение испытательного срока, впрочем, отдельная проблема. Главная же проблема, с которой мы столкнулись на данный момент и которая больше всего нас заботит, это то, что Холли сейчас, возможно, пытается пробраться в Сирию в компании Ашара Фарука. Судя по всему, таков ее план. Ее и этого Эша. Мы знаем, что четырнадцать часов назад в аэропорту Станстед она села в самолет до Стамбула. У нас есть запись с камер видеонаблюдения, на которой они оба выходят из аэропорта в Стамбуле и садятся в автобус. Могу смело сказать, что мы обеспокоены. Так что вот как обстоят дела. — Его тон становится серьезным, деловым.

Сирия. Это не шутки. И жуткая правда заключается в том, что происходящее — это влажная мечта любого документалиста. События меняют запланированную структуру повествования. Рай для того, кто снимает.

Но я определенно не чувствую этого, сидя здесь. Я вижу, насколько хороша может быть история. Я вижу это, но чувствую только ужас. Огромная волна ужаса несется на меня с жуткой скоростью. Все это реально. Холли сделала нечто очень плохое. И спровоцировала полноценное расследование. В которое я вовлечена. Мы все в него вовлечены. А у меня на чердаке, под изоляцией, спрятан пакет с бриллиантами. Который будет выглядеть весьма компрометирующее, если полиция решит обыскать наш дом. Очень компрометирующее.

И каждой клеточкой своего тела я хочу, чтобы Холли вбежала в эту дверь, вот прямо сейчас, злая и недовольная, и была с нами самую малость груба.

— Наша работа проста, — продолжает старший инспектор Фостер. — Вначале нам нужно выяснить, где Холли, убедиться, что она в безопасности, и по возможности вернуть ее домой. Затем выяснить, с кем она связалась, когда она присоединилась к радикалам в тюрьме и как ей удалось покинуть Соединенное Королевство. Такова информация, в которой я на данный момент заинтересован.

Ну и каким образом, по его мнению, мы можем с этим помочь?

— А теперь я хочу быть откровенным: что касается самой Холли, до нынешнего момента она не сделала ничего плохого. Нарушение правил испытательного срока — это весьма мелкий проступок по сравнению с другими вещами, которые сейчас на кону. Мы не заинтересованы в том, чтобы наказывать Холли за побег. Куда важнее доставить ее домой и поговорить с ней о том, что происходит. О том, как она сумела получить свои документы, свои контакты. Мы пытаемся ей помочь, ей и другим девушкам, попавшим в похожую ситуацию. Поверьте мне на слово: то место разительно отличается от их представлений о нем. Там нацелены на молодых девушек, проблемных девушек, им обещают золотые горы, а когда девушки добираются туда, уже слишком поздно менять решение, они в ловушке. Холли довольно скоро это выяснит, если уже не выяснила. Им наплевать на девушек, они лишь трофеи. Расходный материал. — Энди смотрит на Мишель, удерживает ее взгляд. — Именно поэтому мы должны вернуть ее домой как можно скорее.

Мишель заметно бледнеет. Ее рука сама тянется к карману с сигаретами; она забыла, что оставила пачку на кухонном столе, и отчего-то при мысли об этом мне становится невероятно грустно.

— А теперь, Эрин… — Старший инспектор поворачивает свой дальний свет в мою сторону. — Мы не знали, что вы будете снимать сегодня утром. Полагаю, Холли не сообщила об этом своей матери. Мы разговаривали с ребятами из тюрьмы Холлоуэй насчет вашего интервью с Холли. Его, понятное дело, никто пока не видел, но нам было бы очень интересно с ним ознакомиться. Я думаю, у вас может оказаться единственная актуальная запись с Холли. Не считая записей с камер видеонаблюдения, что, если быть честным, мало чем может нам помочь. У нас уйма отделов, которым не терпится увидеть, что у вас есть. Запись ведь все еще у вас?

Я киваю.

— Ее не редактировали. На данный момент у нас только сырой материал. Я даже сама его не пересматривала, так что не могу сказать, есть ли там что-то интересное с вашей точки зрения…

— Это не проблема, — прерывает меня он. И протягивает мне визитную карточку. Старший инспектор Эндрю Фостер. Номер телефона и электронный адрес. — Перешлите мне то, что у вас есть, как можно скорее.

— Без проблем.

Я беру визитку и демонстративно кладу ее в карман. Полицейские меня нервируют. Всегда нервировали. Я вижу, как он всматривается в мое лицо, ищет что-то, хоть что-нибудь, в чем можно углядеть вину. Я отчаянно пытаюсь казаться равнодушной.

Энди оборачивается к Филу:

— Вы не присутствовали на интервью в Холлоуэе, верно? Вы никогда лично не встречали Холли?

— Нет, никогда не видел Холли. Завтра я встречаюсь с Алексой, — совершенно спокойно отвечает Фил.

Впрочем, он-то не связан с авиакатастрофой, двумя убийствами, кражей, обманом и сокрытием ценностей. По-моему, худшее, что сделал Фил в своей жизни, — это выкурил пару косячков. Или загрузил что-нибудь нелегально из интернета.

Взгляд старшего инспектора снова смещается на меня.

— Ах да, ваш документальный фильм. — Он улыбается. Я не вполне понимаю, что означает его улыбка. — Напомните, кто в нем еще задействован?

Он знает. И почти наверняка проверяет меня. Я выдерживаю его взгляд.

— Эдди Бишоп из Пентонвилля, Алекса Фуллер из Холлоуэя и Холли, — перечисляю я. Все это записано, и у меня есть бумаги, способные это доказать.

Энди чуть заметно кивает. Хорошая выборка. И я знаю, что выборка хороша.

Он снова поворачивается к Филу.

— Вы, Фил, в общем-то, можете быть свободны, если хотите. Мне нужна только Эрин. Я не хочу задерживать вас дольше необходимого. Так что можете спокойно убегать.

Фил смотрит на меня. Я киваю: «Все будет хорошо». Уходя, он оглядывается, вскинув брови. Это было странное утро.

Наш документальный фильм может оказаться чем-то большим, чем мы представляли изначально. Я это знаю. И Фил тоже знает. Поэтому он примется тралить все социальные сети и медиаплатформы, где могла отметиться Холли, со своего «Макбука», как только отыщет ближайшее кафе с вай-фаем.

Энди отправляет прочь и Мишель, якобы пожелав выпить еще чашку ее отвратительного кофе. Как только она выходит, он подается ко мне, опираясь локтями в колени, и становится еще более серьезным.

— Итак, Эрин, во время интервью с Холли вы что-нибудь заметили? Что угодно, что показалось вам необычным, странным? Она хоть что-нибудь при вас упоминала?

Без своей улыбки он кажется старше. Кажется более потрепанным, уставшим, больше похожим на детектива, какими я их себе представляла.

Я мысленно возвращаюсь к интервью, взятому два месяца назад. С тем же успехом мог пройти и год, учитывая, сколько всего с тех пор случилось. Заметила ли я то, что могло бы намекнуть на ее побег на Ближний Восток? Заметила или нет?

В моем сознании мелькает образ Амала, тюремного охранника. Амал с Ближнего Востока. Амал в переводе с арабского означает «надежда». Амал с добрыми глазами…

Я тут же ощущаю стыд.

И прогоняю эту мысль. Нет, я не такой человек. Я отказываюсь быть таким человеком. Амал — самый обычный житель Лондона, который выполняет свою работу. Просто так вышло, что у него арабское имя. «Эрин, прекрати».

Энди сидит и ждет моего ответа.

— Я не заметила ничего конкретного, нет. Холли была… Знаете, она меня слегка нервировала. Это я признаю. Не могу указать на что-то конкретное, но в целом у меня сложилось о ней именно такое впечатление.

Я замолкаю. Черт! Прокручиваю в голове собственные слова. Стоило, наверное, просто сказать «нет, ничего» и на этом остановиться. Идиотка. Меньше всего мне сейчас нужно ввязываться в полицейское расследование. Недолго им придется копаться в нашем прошлом, прежде чем дерьмо попадет на вентилятор. Первый гонорар от подставной компании в Саудовской Аравии будет переведен на мой счет через восемь дней. Деньги с Ближнего Востока, полученные после того, как там же пропала девушка, покажутся крайне подозрительными для человека вроде старшего инспектора Энди Фостера.

— Нервировала? В каком смысле? — Теперь он выглядит взволнованным. Я заставила его беспокоиться. Да, похоже, я все же споткнулась о невидимую леску ловушки. Черт!

— Дело в ее поведении, понимаете, в свете ее предыдущего преступления. И тот видеоролик, в котором она смотрит на пожар… И как она вела себя во время интервью. Она… — И снова слова меня подводят. Что — она? — Простите, Энди. Другого способа сказать это просто нет. Она очень неприятная девушка. Простите, но это все.

Коготок увяз, всей птичке пропасть. И знаете что? Если я предвзятый свидетель, то, по крайней мере, меня не вызовут в суд.

Он смеется.

Слава богу.

Его лицо снова светлеет. Я всего лишь девушка, снимающая документальный фильм.

— Да. Я видел ролик с автобусом. — Он кивает, и мы возвращаемся к прежнему разговору. — «Неприятная» — подходящее слово, Эрин. Неприятная, но не плохая, я не считаю ее плохой, просто она легко поддается влиянию. И я надеюсь, она передумает, прежде чем шагнет за черту, потому что некоторые шаги безвозвратны. После этого мы просто не сможем ей помочь. Мы не станем искать способ ее вернуть, если вы понимаете, о чем я. — Он говорит почти шепотом. Я слышу, как Мишель возится на кухне, до нас долетает сигаретный дым. Он вздыхает. Мы обмениваемся взглядами. — Будет сделано все возможное, Эрин. Но некоторые люди сами не хотят себе помогать.

Мне кажется, мы понимаем друг друга. Я думаю, мы сойдемся.

— Честно говоря, Мишель понятия не имеет, кем стала ее дочь. Она не могла подобного предвидеть. Визиты раз в неделю в течение пяти лет не способствуют должному исполнению материнских обязанностей.

Он смотрит в сторону кухни. Я пользуюсь возможностью сглотнуть слюну. Желание выглядеть нормальным человеком под такой проверкой усложнило работу самых базовых телесных функций. Он продолжает:

— Холли изменилась за пять месяцев до своего освобождения. У нас есть показания тюремных охранников и консультантов. В то время произошли сразу два события. Она записалась в тюремный благотворительный проект, а также согласилась сниматься в вашем документальном фильме. Я могу со всей уверенностью сказать, что вы — не глава лондонской ячейки «Аль-Каиды», Эрин, но я потерял бы работу, если бы немного в этом не покопался. — Тишина. Он смотрит на меня. Намек на улыбку прячется в уголках его рта.

Черт, так они ко мне уже присматривались! Насколько пристально?

— Я подозреваемая?

Я знаю, что о таком не спрашивают, но хочу знать, подозревают ли меня.

Чувствую, как краснеют щеки, как на коже шеи возникает жжение. Я определенно теряю контроль над своим телом.

Он хихикает с довольным видом.

— Нет. Нет, Эрин, вы уж точно не подозреваемая. Вы никогда не встречались с Ашаром Фаруком, ваша единственная встреча с Холли снята на видео, ваши телефонные звонки в тюрьму были записаны и в свое время прослушаны. Я сам их прослушал.

Дерьмо.

— Вы ни в чем не виноваты. Но вы должны как можно скорее переслать мне копию вашей записи, сегодня — и тогда мы от вас отстанем. Мы не интересуемся лично вами. На данном этапе. — Еще одна тень улыбки. С этими словами он встает и отряхивает брюки. А затем поднимает взгляд. — О, и это само собой разумеется, но пока что не делитесь этой записью больше ни с кем. Ни с агентствами новостей, ни с прессой. Вы не сможете использовать эту запись для своего фильма, пока не закончится расследование. И, знаете что, прежде чем ее использовать, сделайте мне одолжение, уведомьте меня заранее. Появляйтесь. Не пропадайте.

Он улыбается. И это действительно улыбка победителя. Он неплохо выглядит, как ни посмотри.

И я не знаю, почему говорю это, но слова срываются с губ сами:

— Энди, когда все закончится, я хочу эксклюзив на эту историю. Прежде чем в игру вступят все остальные. Было бы замечательно, если бы мы взяли у вас интервью. — Вот. Я сделала свое заявление.

Его улыбка становится шире — удивленная, веселая.

— Не вижу причин не согласиться. Как только это станет доступно общественности. Не повредит. Вы, Эрин, похоже, снимаете неплохой фильм. Интересный. Позвоните мне.

С этими словами он уходит.

Добравшись домой, я первым делом мчусь на чердак. К счастью, Марка пока нет дома. Он сегодня встречается с бывшими коллегами, ищет контакты, с помощью которых можно продать бриллианты. Но пока что бриллианты все еще у нас на чердаке, и я о них беспокоюсь. О нашем тайнике. Если решат обыскать дом, тайник непременно найдут. Я сдвигаю старую швейную машинку, прикрывая ею оторванную изоляцию. Сажусь, скрестив ноги, на занозистый пол, и отчаянно пытаюсь понять, не делает ли швейная машинка тайник более очевидным. Если специальный отдел обыщет наш дом, привлечет ли швейная машинка их внимание или скроет от взглядов оторванную изоляцию? Я искала в интернете информацию об отделе СО-15 по пути домой. Это отдел специальных операций службы столичной полиции, команда по борьбе с терроризмом, департамент, созданный путем слияния прежнего отдела спецопераций и антитеррористического отдела. Они серьезные ребята.

Я снова сдвигаю швейную машинку.

В этом доме просто нет места, которое полиция не отыщет, если меня сочтут подозреваемой. И зарыть бриллианты в саду я тоже не могу. Земля не осядет, а полиция любит копаться во дворах, разве нет? Я видела достаточно детективных сериалов, чтобы это знать. Слетать в Швейцарию и поместить их в банковскую ячейку я тоже уже не смогу, потому что стала фигурантом расследования, которое ведет Энди. Такие действия прежде всего заставят их насторожиться. Нам просто нужно как можно скорее убрать камни из нашего дома. Это единственный вариант. Нам нужно избавиться от бриллиантов.

Я думаю о самолете. О людях, которые все еще находятся в нем, надежно пристегнутые ремнями к своим сиденьям. В темноте вечной подводной ночи. Я не могу перестать думать о них. Кем они были? Правда ли они были плохими людьми, как сказал Марк? А они выглядели как плохие люди? Я рада, что не видела их; не думаю, что мне удалось бы потом стереть из памяти нечто подобное. А мне и без того сложно держать в узде свои мысли. Мое воображение рисует раздутые серые лица утопленников.

Хотелось бы мне найти способ выяснить, кем они были. Мы перепробовали все, что только могли придумать, мы просмотрели списки Интерпола и базы пропавших людей на Бора-Бора. Марк — единственный, кто может опознать их по фото. И он пытался. Наверное, нужно попросить его снова взглянуть на списки. Или мне стоит поискать на российских новостных сайтах информацию о пропавших людях?

26

Вторник, 20 сентября

Камни

Марк нашел способ сбыть камни. Коллега по работе, с которым он встречался вчера, пока я была в квартире Холли, предложил возможное решение. Как раз вовремя. Как только бриллианты будут проданы, мы отправим деньги прямиком в Швейцарию, и на этом все кончится. Наше гнездо будет в безопасности. Я не рассказала Марку о Холли и старшем инспекторе Фостере. Хочу вначале разобраться с сегодняшними проблемами, а не заставлять его нервничать из-за полиции, пока сделка не состоялась. Я уверена, что ко мне еще не присматриваются, и, если с бриллиантами мы разберемся сегодня, все кончится. И о ребенке я Марку тоже еще не рассказала. Я не намеренно храню от него секреты, я просто хочу выбрать нужное время. Это важная новость, не стоит портить ее тревогами. Я хочу, чтобы она стала особенной. Чистой.

Я расскажу ему, как только мы со всем покончим. После того как мы сегодня продадим бриллианты, все следы от сумки к нам будут стерты, все ниточки от нас к самолету исчезнут. Бриллианты — наш последний неучтенный момент. С нужным человеком Марк контактирует через какую-то девушку по имени Виктория — она одновременно с Марком проходила тренинговую программу в хедж-фонде «Дж. П. Морган». Виктория завершила ее довольно рано, получила специализацию, и теперь она квантовый трейдер подразделения алгоритмической торговли в финансовом конгломерате «Эйч-эс-би-си». Она персиянка, и у нее есть сводный брат, который занимается консультациями и специализируется на продаже материальных активов: произведений искусства, предметов роскоши, драгоценностей, ваз эпохи Мин, шляп Наполеона и прочего. Шучу-шучу, шляпами Наполеона он не торгует. Хотя у Наполеона и правда были шляпы, так что, возможно, он и их продавал, кто знает? Материальные активы супербогатых людей могут иметь любой вид. У сводного брата Виктории есть сайт: «Нейман Сарди, консультант по искусству и активам». Моя любимая страничка на этом сайте называется «Произведения искусства как залоговое имущество». Я думаю о том, что сказали бы Моне, де Кунинг, Поллок, Бэкон и Сезанн, художники, которые создали самые «ликвидные» из активов, по поводу превращения их в залог.

На сайте написано: «Вследствие международного финансового кризиса инвесторы стали понимать преимущества материальных активов, таких как произведения искусства, яхты, драгоценности и другие предметы коллекционирования, и добавлять их в свои общие инвестиционные портфели. Однако эти материальные активы требуют экспертного внимания и деликатного менеджмента не только в плане хранения, экспозиции и страховки, но прежде всего как товарные активы существенной ценности. Они предполагают тот же уровень оверсайта, что и финансовые портфельные инвестиции. “Нейман Сарди” гарантирует вам поддержку сбалансированного портфеля путем консультаций по поводу их текущей рыночной стоимости и того, когда покупать, продавать или придерживать активы. Мы предоставляем помощь на каждом этапе покупки или продажи».

Вот так. Заначка в виде предметов искусства. Как сигареты в тюрьме.

Я вдруг вспоминаю второе значение слова «оверсайт» — ошибка. Они предполагают тот же уровень ошибок, что и финансовые портфельные инвестиции. Жизненная ирония, полагаю.

Боюсь, те, кто пользуется услугами «Нейман Сарди», первыми встанут к стенке, случись революция, это тоже гарантировано.

Как бы то ни было, Марк попросил Викторию связаться с ее братом Чарльзом ради его «клиента». Марк и Виктория — друзья в сети «Линкедин», так что после короткой встречи за кофе Марк перешел сразу к делу. Будет ли ее брату интересен потенциальный новый клиент, который желает обналичить некоторые активы в течение следующих нескольких месяцев? Идея, судя по всему, ей понравилась. Марк сказал, что она выпрямилась на стуле, явно наслаждаясь ролью посредника. По бизнесу ее брата тоже прошелся катком кризис, так что Чарльзу сейчас не помешали бы дополнительные проценты. Виктория дала Марку визитку Чарльза и сказала, чтобы Марк передал ее «своему клиенту». Даже благодарила Марка за то, что он первым делом подумал о Чарльзе.

Марк позвонил и устроил нам встречу. Идти должна была я, не как клиент, а как личный помощник клиента — Сара. Все по стандарту, с которым я знакома благодаря рассказам Каро о том, что чаще всего продажи в ее галерее происходят либо по телефону, либо через личных помощников, которые покупают картины на открытиях. Зачем самому идти и покупать активы, если для этого есть помощник?

С Чарльзом я встречаюсь этим утром. Оставляю Марка в «Патиссери Валери» в Грин-парке и в одиночестве двигаюсь по Пэлл-Мэлл.

Экспозиционный зал на Пэлл-Мэл выглядит скромно. С первого взгляда он кажется роскошным частным аукционом, а не чем-то другим. Невысокие строгие пьедесталы расставлены по всему залу, и на них демонстрируются сокровища, полагаю, не для продажи. Это просто тотемы, размещенные здесь, чтобы заверить клиентов в том, что те попали в нужное место. Своеобразные собачьи свистки, ленты и медали, рассчитанные на определенный класс. Но, по правде говоря, я уверена, что все здесь можно купить, вопрос только в цене.

В одной витрине под добрым дюймом толстого стекла тепло мерцает посмертная маска инков, отражая точечную подсветку.

В другой витрине — японские доспехи.

В третьей — ожерелье со сверкающим бриллиантом грушевидной формы, свисающим, как сочный крупный плод, с цепочки бриллиантов поменьше и рассыпающим искры по выставочному залу.

Чарльз встречает меня. Он розовощекий, пышет здоровьем, носит красные брюки[27] и щеголяет намеком на загар из южной Франции.

И он, похоже, единственный человек в помещении. Возможно, потому, что этот магазин открывают только для встреч с клиентами. Не думаю, что к ним часто заходят с улицы, пусть даже и с Пэлл-Мэлл.

Мы устраиваемся в конце зала за огромным столом из красного дерева. Это не Чиппендейл, но определенно стиль Томаса Чиппендейла[28]. Полагаю, тут положено замечать такие вещи. В этом весь смысл, и только поэтому, вероятно, их здесь разместили.

Мы садимся в глубине выстланного толстыми коврами зала и начинаем со светской беседы. Чарльз угощает меня кофе, и я понимаю, что тем самым он только что предоставил мне честь перейти к делу. Уверена, Чарльз может развлекать меня светской чепухой целый день, если я не заговорю о важном. Он явно не из тех, кто с места в карьер обсуждает бизнес, — в его сфере торговли, судя по всему, такое поведение не окупается.

Даже торгующие с лотков в Ист-Энде любят поболтать, разве нет? Чарльз, конечно, не рыночный лоточник, будем честны. Он выпускник Оксфорда до мозга костей: целеустремленный, умный, но испорченный собственноручно взращенным чувством вины за то, что не может полностью раскрыть свой потенциал. Это, похоже, один из побочных эффектов того, что в твоей жизни с самого начала открыты все пути: ты никогда не можешь допрыгнуть до планки ожиданий. Ты всегда плетешься позади собственного потенциала. Любое достижение будет ожидаемым от тебя минимумом, учитывая обстоятельства, а любая ошибка будет считаться следствием исключительно твоей слабости.

Честно говоря, лично я считаю, что Чарльз отлично справляется. У него тут замечательное местечко. И работа, судя по всему, интересная. Будь я его матерью, я бы им гордилась. И это еще одна особенность парней из частных школ: они трогают нас до глубины души. Проходят мимо сексуального инстинкта и сразу же включают материнский. Они никогда не взрослеют.

Я вытаскиваю кошелек с бриллиантами из кармана своего пальто и кладу его на стол. Камни надежно скрыты мягкой кремовой кожей сумочки-кошелька, которую мы с Марком купили специально для этой цели. Пластиковый пакет был бы неуместен, и хотя пафосный кошель обошелся нам в 150 фунтов, он сразу же задал совершенно иной тон нынешнему разговору.

Чарльз переключается на дело. Это, в конце концов, причина, по которой он находится здесь, а у него был неудачный год.

Я объясняю, что семья, на которую я работаю, желает ликвидировать некоторые ценности в течение следующих нескольких месяцев. Бриллианты будут первой продажей, способом прощупать почву, посмотреть, насколько в данный момент активен рынок.

Конечно, на самом деле других активов у нас нет. И я жалею, что их нет. Жаль, что мы не нашли несколько сумок. Но я считаю, что перспектива новых продаж, с которыми я затем якобы приду к Чарльзу: а) даст нам сегодня наилучшую цену на камни, б) скроет подозрительную природу одиночной продажи.

Мне явно удалось пробудить интерес Чарльза. Я знала, что кожаный кошелек себя окупит.

Он достает поднос для оценки камней. Я передаю ему кошелек. Хочу, чтобы он сам их высыпал на поднос. Чтобы почувствовал это — то же, что и я, когда увидела сотни бриллиантов, которые хлынули наружу, преломляя свет.

Он мягко встряхивает кошель, и они льются на зеленый бархат подноса.

О да, он чувствует.

Волоски у меня на руках становятся дыбом. Я тоже чувствую это. Возможности. Шансы.

Чарльз облизывает губы, прежде чем поднять на меня взгляд.

— Очень хорошо, чудесно. — Намек на радость бурлит под деланно равнодушным выражением лица. В покер ему лучше не играть, это ясно.

Мы договариваемся о десяти процентах комиссионных. Он начнет, как только я покину зал, и получит несколько предложений уже ко второй половине дня. На рынке бриллиантов дела делаются быстро. К концу дня он, скорее всего, уже договорится о продаже, если семья, на которую я работаю, готова к такому поспешному решению.

Я ухожу с написанным от руки счетом вместо камней, и направляюсь обратно в кафе, где меня ждет Марк. И тогда я чувствую это: взгляд, упершийся мне в спину. Я останавливаюсь на углу Пэлл-Мэлл и Сент-Джеймс и с натянутыми нервами притворяюсь, будто ищу в сумочке телефон. Двое мужчин, шагавших за мной, проходят мимо. Они не полицейские, они за мной не следят, это просто два хорошо одетых джентльмена, которые направляются на длинный ланч.

Я оглядываюсь через плечо, изучаю всю Пэлл-Мэлл до Трафальгарской площади, выискивая взглядом коренастую фигуру старшего инспектора Фостера среди немногочисленных прохожих. Из примерно двадцати человек никто не оправдывает ожиданий. Инспектора Фостера здесь нет. Он за мной не следит.

«Эрин, прекрати. Не впадай в паранойю».

Сердце трепещет в груди. Ошибка интуиции, не более. Я направляюсь вверх по Сент-Джеймс, чтобы встретиться с Марком.

Он весь начинает сиять, увидев меня у двери. И хочет знать, как все прошло с Чарльзом.

— Очень, очень хорошо, — заверяю я его. — Пока мы тут разговариваем, он ищет покупателей. Был очень рад. Пытался это скрыть, конечно, но я видела. Все можно провернуть за несколько часов! Он позвонит мне сегодня после обеда по поводу предложений.

Мои руки слегка, но дрожат. Рука Марка скользит по кофейному столику и накрывает мои ладони.

— Ты отлично справляешься, милая. Я впечатлен.

Он портит момент ухмылкой. И я улыбаюсь ему в ответ. Что мы делаем? Это страшно, но в то же время невероятно захватывающе. Я, конечно, не могу говорить за Марка, но до сих пор я получала разве что штрафы за неправильную парковку. Я не преступница. И меня просто поражает, как легко мы со всем этим справляемся. Я утешаю себя тем, что вполне нормально время от времени впадать в паранойю, было бы безумием не бояться, учитывая, что мы делаем. Мы привезли с собой огромную опасность — домой, в Англию.

— Эрин, милая, слушай, почему бы нам не остаться тут, в центре, и вместе не подождать звонка Чарльза? И, если предложение поступит, мы его сразу примем, хорошо? Ты сможешь заскочить туда и завершить сделку, так что уже к вечеру мы со всем покончим. Избавимся от бриллиантов. Сможем вернуться к нормальной жизни. Ну, почти нормальной. — Снова эта ухмылка.

Мой мобильный звонит примерно в половине второго. Это Чарльз, он уже перезванивает. Я узнаю последние три цифры номера, с которым Марк говорил сегодня утром. Марк кивает мне, и я отвечаю после четвертого звонка. Не должно показаться, что мы спешим.

— Алло? — резко говорю я. Сара, воображаемая личная помощница клиента, явно занята более важными вещами, чем ожидание звонка Чарльза.

— Добрый день, Сара, это Чарльз из «Нейман Сарди». — Он робок.

— О, чудесно. Здравствуйте, Чарльз, чем я могу быть полезна? — Я говорю чуть запыхавшись, холодно, профессионально. Марк ловит мой взгляд и улыбается. Ему нравится мой персонаж. Очень сексуальная дама.

Чарльз снова немного медлит, но я понимаю почему. После едва заметной заминки он выпаливает:

— Сара, мне очень жаль, но, к несчастью, я не смогу вам помочь. Как бы мне ни хотелось заключить эту сделку, мне, боюсь, придется от нее отказаться.

Мой желудок сжимается, я бросаю взгляд на Марка. Он уже все понял по моей реакции и теперь незаметно вглядывается в лица посетителей кафе. Нас раскрыли? Нам конец?

Я слишком долго не отвечаю Чарльзу. Но затем сосредоточиваюсь и спокойно продолжаю:

— Возникли какие-то проблемы, Чарльз? — Мне удается произнести это пассивно-агрессивным тоном. Сара не понимает, почему Чарльз тратит ее драгоценное время, раз он неспособен продать бриллианты.

Марк снова смотрит на меня.

— Сара, я ужасно сожалею. Возникла небольшая проблема с происхождением камней, вот и все. Я уверен, вы понимаете. Мне на самом деле стыдно об этом упоминать. Я уверен, ваши клиенты не знали, что владеют… Ну, думаю, не стоит говорить, что с происхождением бриллиантов может быть всего несколько точек преткновения, способных вызвать проблемы с дальнейшей продажей. Так что я с сожалением вынужден откланяться на этом этапе. Уверен, вы понимаете, — повторяет он и замолкает, предлагая мне говорить.

Я качаю головой, глядя на Марка. Продажи не будет. Происхождение. Я хмурюсь. А потом вдруг понимаю. Чарльз намекает мне, что считает, будто мы имеем дело с кровавыми алмазами[29]. Что наши камни родом из той или иной этической пропасти в Африке. Конечно, у нас нет ни бумаг на них, ни других следов. Что еще можно подумать? И я предпочту, чтобы Чарльз продолжал считать наши камни кровавыми, чем объяснил отсутствие документов об их происхождении тем, что мы их просто украли. Конечно, он должен был что-то заподозрить, когда я ему их отдала. Но готова поспорить, его тревоги больше связаны с возможным арестом, чем с этикой. Если бы он мог слить камни буквально кому угодно за минувшие несколько часов, он точно это сделал бы. И я вовсе не виню его за отказ. На месте Чарльза я сбежала бы куда глаза глядят, особенно будь у меня плохой год позади. Люди вроде Чарльза в тюрьмах не выживают.

— Понятно. Что ж, благодарю, Чарльз, это очень полезная информация. Я уверена, что моим клиентам будет интересно об этом узнать. Вы правы, мои клиенты совершенно не в курсе затруднений подобного рода. Поэтому благодарю за осторожность. — Да, я ему льщу. Я знаю, что он никому ничего не расскажет, но стоит его утешить, чтобы сделать его жизнь хоть немного легче.

— Не за что, Сара. — Я слышу улыбку облегчения в его голосе. — Но я хотел бы попросить, чтобы вы уведомили своих клиентов, что я радостью взгляну на любые другие активы, которые они хотят ликвидировать. Я с удовольствием помогу, если понадоблюсь вам зачем-то еще. У вас есть мои координаты, верно? — Он хочет денег, но не желает марать руки. В очередь, Чарльз, в очередь.

— Да, конечно, и я знаю, что они оценят вашу осторожность в ведении дел, — говорю я.

Марк качает головой. Да, я поглаживаю эго человека, который только что сказал нам, что мы преступники, и от этого есть толк. Люди странные, правда?

— Отлично, большое спасибо. О, Сара… и вас не слишком затруднит забрать их из моего офиса прямо сейчас? Я их уже упаковал. Так, наверное, будет лучше.

Я нажимаю на отбой и роняю голову на кофейный столик. Боже, быть преступником так утомительно. Марк ерошит мне волосы, и я медленно поднимаю на него глаза.

— Не продал. — Я говорю почти шепотом. — Он думает, что это кровавые бриллианты. Но проблем с ним не будет. Он не собирается никому о них говорить. А теперь мне нужно вернуться туда и забрать камни.

— Проклятье! — Марк хотел услышать совсем не это. Он так много сил вложил в то, чтобы подготовить эту сделку. — А предполагалось же, что это будет проще всего. Он не знает, что именно мы продаем камни, верно?

— Нет, — поспешно отвечаю я. — Он никак не мог это узнать. А если догадался, то он не такой человек, чтобы упоминать об этом. Уверена, люди что только к нему не носят. Кровавые бриллианты — наверняка самое безобидное из его дел. Если он боится продавать наши камни, то еще больше он побоится о них трепаться. Он ведь не может знать, кто мои клиенты. Неизвестно, на что они окажутся способны. — О том, что Чарльз нас выдаст, я беспокоюсь меньше всего.

Марк перестает хмуриться и улыбается мне.

— Ну, и какого черта нам теперь делать? — У него легкомысленный тон, признающий абсурдность ситуации. Ведь и правда, что нам теперь делать? Мы больше никого не знаем. И мы не умеем продавать бриллианты.

Я хихикаю. Он улыбается в ответ, от уголков его глаз разбегаются морщинки. Господи, он прекрасен.

— Я правда думала, что Чарльз решит наши проблемы. Я почти ожидала, что он с ходу сделает мне предложение, — говорю я. — Боже, ну почему все не может быть так просто?

— Я тоже примерно так и думал. Швейцария, похоже, нас испортила, там все прошло слишком гладко. Но теперь придется искать другие пути. Мы еще не закончили. Теперь я займусь делом сам. А ты забери наши камни. — Он кивает в сторону двери.

Я отставляю Марка заниматься мозговым штурмом и направляюсь обратно в офис Чарльза, за бриллиантами. И внезапно все снова кажется мне забавным. Я могу заниматься этим вечность, быть Дэйзи для Марка-Гэтсби[30].

Когда я возвращаюсь в галерею, Чарльза там нет. На мой звонок отвечает охранник, и он же отдает мне злосчастный кошелек в обмен на выписанный Чарльзом счет. Чарльз, похоже, прикрывает тылы, дистанцируется от ситуации. Марку придется изображать полное неведение по этому поводу, если он когда-нибудь снова столкнется с Викторией. Притворяться шокированным и огорченным тем, что его знакомый пытался сбыть кровавые бриллианты. Кто бы мог подумать! Это вполне правдоподобно. Марк был достаточно далек от происходящего, чтобы притвориться, будто ничего не знал, а в мире полным-полно плохих богатых людей. Если не считать того, что Марк мой муж, у него нет ни малейшей связи с происходящим. Хотя, впрочем, меня тут тоже не было. Тут была Сара.

Тихий голос в голове напоминает мне, что, с точки зрения возможной слежки, если все пойдет не так, именно я непосредственно связана со всем происходящим. Именно я осталась на видео с камер наблюдения в Швейцарии. Именно я — на видео с Пэлл-Мэлл. Не мое имя, но мое лицо. Шагая обратно к Марку с камнями в кармане, я думаю: а хотелось ли мне настолько вовлекаться в дело? Или я просто слишком вошла в роль? Во мне больше смелости, больше способностей, чем у Марка? Или я просто глупее, чем он? Почему всегда и всем занимаюсь я?

Хотя, с другой стороны, у Марка есть связи, поэтому он не может заниматься транзакциями, так ведь? Это логично. И, по правде говоря, мне не нравится сидеть и ждать. Мы с ним идеальная команда.

Когда я возвращаюсь, оказывается, что Марк так ничего и не придумал насчет бриллиантов, поэтому мы решаем на сегодня закончить. Его мозг, похоже, полностью переключился на бизнес. Сегодня после обеда ему нужно встретиться с еще одним коллегой, для частной консультации по вопросам финансового регулирования; чтобы организовать новый бизнес, необходимо проделать немало кульбитов на арене. Я говорю ему, чтобы шел на встречу. Нам все равно понадобится больше времени, чтобы продумать следующий шаг с алмазами. Я целую его на прощание и иду домой, холодной рукой сжимая в кармане надежный кокон, в котором лежат наши бриллианты.

А когда я шагаю обратно к метро, у меня возникает идея.

Если неторопливый и осторожный Чарльз умеет продавать бриллианты, почему мы не можем сделать этого сами? Чарльз — только посредник, он берет вещи, которые больше не нужны очень богатым людям, и находит других богатых людей, которые хотят эти вещи купить. Он торгует за чужие деньги. Если Чарльз сумел вникнуть в основы торговли активами, получив диплом по истории искусств, то я вполне уверена, что это дело попроще ракетостроения. Марк занимался своим бизнесом в Сити, а Чарльз — примерно тем же, только в меньшем формате. И мы определенно покупали бриллианты раньше, мы знаем четыре необходимых признака качественных бриллиантов: мы вместе искали их после нашего обручения. Мы знаем, сколько примерно стоят эти камни, нам нужно просто найти того, кто захочет их купить. И, представьте себе, в Лондоне есть целая улица, где продают и покупают бриллианты. Нужен лишь тот, кого не заботит происхождение камней и кто проявит к ним интерес. Кто-то чуть более, как говорится, проактивный, чем Чарльз. И мы можем хотя бы прощупать почву.

Я сворачиваю с Пикадилли на боковую улочку, вытряхиваю один толстенький бриллиант на ладонь и кладу остальные обратно.

Выхожу я на станции Фаррингдон и по пустынным переулкам направляюсь на запруженную людьми Хаттон-Гарден. Сегодня холодно, дует сильный пронизывающий ветер. По пути я встречаю множество евреев-хасидов, придерживающих свои широкополые шляпы, чтобы их не снесло ветром, а также нашпигованных деньгами торговцев-кокни, закутанных по подбородок в кашемировые пальто. Все куда-то спешат.

Идея прийти сюда, возможно, и глупая, но я ведь и не выгляжу как воровка бриллиантов, верно? Разве хорошо одетая женщина чуть за тридцать способна привлечь излишнее внимание, если придет оценить свой единственный бриллиант в Хаттон-Гарден? Люди каждый день сюда за этим ходят.

Я опускаю взгляд на свое обручальное кольцо: оно прекрасно. Марку оно очень дорого обошлось. Сейчас я это понимаю. А в то время я могла думать лишь о том, как сильно он меня любит. Скольким он пожертвовал, чтобы купить кольцо. Сколько часов ради этого работал. И как оно чудесно. Как оно искрится.

Для меня оно — своего рода трофей. Или символ. Тяжелый труд Марка сейчас сияет у меня на пальце. Если бы нам понадобились деньги, я продала бы камень, не моргнув глазом. Ради нашего дома. Ради нашего ребенка. Тоненький золотой ободок под сверкающим бриллиантом значит для меня гораздо больше самого камня. Но после того, как мы нашли сумку, нам вряд ли это понадобится. И, полагаю, если я справлюсь с продажей камней, нам больше никогда в жизни не придется ничего продавать.

Вначале я испытываю удачу на открытом рынке обмена бриллиантов. Это огромное пространство, заполненное множеством магазинчиков, где разные торговцы специализируются на разных камнях и металлах. Ортодоксальные евреи сидят, склонившись над конторками, рядом с одетыми с иголочки кокни: сборная солянка семейного бизнеса во всей красе.

Я не успеваю уйти далеко, прежде чем меня подзывает торговец. И хотя никто, кажется, на меня не смотрит, я знаю, что я — лиса, только что застигнутая на охотничьей тропе.

— Что ищете, дорогая? — спрашивает типичный лысый кокни: рубашка, галстук, флис. Человек, который практично одевается по погоде. У него довольно дружелюбная улыбка. Он мне подойдет.

— Я ищу возможность продать, а не купить. У меня есть камень в два карата. Раньше он был в обручальном кольце.

По-моему, это вполне надежная история. Никто не станет спрашивать, в чьем обручальном кольце, правда? Логично же, что владелец либо мертв, либо больше не в браке. Людям не нравятся такие разговоры: они отнюдь не смазывают шестеренки коммерции. И тот факт, что камень больше не в кольце, сам по себе является мрачным знаком, достаточно мрачным, чтобы не вызвать неуместных вопросов. По крайней мере, я надеюсь на это. Но в метро я придумала свою историю, и считаю, что она неплоха.

— Два карата? Чудесно. Давайте на него посмотрим.

Он искренне рад. Думаю, при такой работе, как у него, никогда не знаешь, что можно ожидать от сегодняшнего или завтрашнего дня. Что-то в выражении его лица, когда я выуживаю камень из кармана, напоминает мне тот знаменитый эпизод из «Дуракам везет»[31]. Знаете, тот, где Дел и Родни нашли часы и наконец стали миллионерами? Он поверил моему рассказу.

Я кладу камень на фетровый поднос на его конторке. И не успевает бриллиант коснуться фетра, как он хватает его пальцами. Достает линзу, изучает подношение. Его оценивающий взгляд то и дело возвращается ко мне. Я обычная женщина из среднего класса, хорошо одета, мне далеко за двадцать или чуть за тридцать. Что бы его ни тревожило, моя внешность его успокаивает: он снова щурится на камень.

И подзывает своего коллегу, Мартина. Мартин дружелюбно машет мне. Он моложе парня во флисе, который теперь передает ему камень. Возможно, это его сын? Племянник? Мартин вынимает собственную линзу и изучает камень со всех сторон. И тоже поглядывает на меня. Оценивает меня.

— Сколько вы за него хотите? — Голос Мартина кажется более холодным, чем его приветствие, он перешел на деловой тон. Полагаю, это значит, что они заинтересовались. И мы в игре.

— Честно говоря, я не уверена. Я знаю, что в нем два карата. Огранка и цвет практически безупречны. Так что, наверное, около… пяти тысяч? — Я целюсь низко-низко. Пробую почву. Притворяюсь, что не знаю, чем владею. А я знаю. Чарльз подтвердил все, о чем я догадывалась, пока не соскочил с дела.

Этот бриллиант, как и остальные в кошельке, цвета D (прозрачный), чистоты IF (чистый) или VVS1 (едва заметные включения). Чарльз с предельной точностью все записал в счете, который отдал мне. Простой необработанный камень такого качества идет до восьми тысяч за штуку при опте, девять с половиной с учетом налога. Но камень, который они сейчас держат в руках, — в безупречной огранке «радиант», прямоугольный, с гранями, которые повышают его яркость и искристость. Такие камни встречаются реже, они ярче. Оптом они могут стоить до двадцати тысяч без налога.

Эти ребята просто не верят своей удаче.

Парень во флисе выпячивает нижнюю губу, словно говоря, что пять тысяч кажутся ему подходящей ценой. Косится на Мартина.

— Как думаешь, Мартин? Можем мы раскошелиться? Это неплохой камень. — Он отлично играет — не знай я правды, я решила бы, что они оказывают мне услугу.

Мартин снова смотрит на камень и громко выдыхает. Он поднимает взгляд на меня, поджав губы, взвешивая решение.

— Да, думаю, можем. Почему бы нет? Давайте сделаем это. Я выпишу счет. — Он кивает флисовому.

Флисовый широко улыбается мне.

— Вас устроит, милая? — спрашивает он.

Я рада, что добилась здесь того, чего хотела. Эти камни можно продать. Есть люди, которые закроют глаза на их происхождение, если смогут поторговаться. Даже если уступить камни по пять тысяч за штуку, мы все равно получим за них миллион. Можем получить и больше, я знаю, что можем, но миллион тоже неплохо. Давайте не будем жадничать.

Я задумчиво киваю головой, словно размышляю, и даю им пару минут помариноваться.

— Звучит отлично, ребята. Замечательно. Я поговорю сегодня об этом с мужем, посмотрим, что он скажет, и, скорее всего, заскочу завтра. — Я мило им улыбаюсь — мы же теперь друзья — и прячу камень обратно.

Конечно, у меня нет ни малейшего намерения возвращаться. Я не собираюсь продавать две сотни бриллиантов по одному, на разных алмазных рынках. Насколько мы поняли, высококлассные торговцы не прикоснутся к этим камням даже палкой и издали. Я размышляю об историях, которые рассказывал мне Марк за эти годы, о людях, с которыми он работал, о людях, на которых он работал. О том, чем они занимаются и что они делали. Я уверена, что мы сможем кого-то найти.

Когда я добираюсь домой, полная обновленного рвения, Марк сидит в гостиной. По всей видимости, его деловая встреча прошла хорошо. К счастью, законы в его области в основном поддерживают и поощряют новый бизнес: люди открывают свои предприятия так часто, как никогда раньше, и в нынешней обстановке их услуги весьма востребованы. Он тоже работал над списком потенциальных клиентов. Тот выглядит довольно перспективным, как с улыбкой сказал Марк. Удача, похоже, наконец-то повернулась к нему лицом. В воздухе висит густой аромат кофе. Он протягивает чашечку и мне, в качестве приветствия.

— С чем-нибудь повезло? — спрашивает он. Марк откидывается на подлокотник дивана, его руки скрещены на груди, и весь он окутан слабым светом заходящего солнца. Скоро придется включать лампы.

Забавно, насколько нам обоим это нравится. Это становится игрой: иногда игрой навыка, иногда игрой случая. Возможно, нам это нравится, потому что сейчас мы выигрываем.

— Когда я ушла, у меня появилась идея, — робко говорю я. — Наберись терпения. Я отправилась в Хаттон-Гарден. Не волнуйся, я не совершила ничего безумного. Просто хотела прощупать почву. Проверить, есть ли люди, которые не станут обращать внимания на происхождение камней. И, Марк, они есть! Они определенно есть. — Я улыбаюсь ему, чувствуя, что краснею. Он не улыбается в ответ.

Я настаиваю:

— Что нам нужно, так это найти кого-то по ту сторону закона, кто купил бы у нас все камни. Кого-то, кто хочет денег и не слишком беспокоится о том, откуда они пришли. — Я снова робко ему улыбаюсь, но Марк отвечает пустым взглядом. Почему он мне не подыгрывает?

Он поднимается и начинает мерить шагами комнату, погрузившись в свои мысли. Что-то тут не так. Я прикусываю нижнюю губу и жду.

Минуту спустя он оборачивается и смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.

— Марк, в чем дело? Что тебя беспокоит? — Слова звучат чуть резче, чем я ожидала.

Он отворачивается. Думаю, мне до взрыва не хватает последней капли. Во мне сейчас слишком много секретов, давление в моей голове нарастает. Нам нужно продать бриллианты как можно быстрее, чтобы мы могли вернуться к своей настоящей жизни. И я не понимаю, почему он этого не видит. Мы же сегодня так хорошо проводили время. Я не понимаю его внезапной отстраненности.

Он снова поворачивается ко мне.

— Я просто не могу поверить, насколько глу… Ладно, ничего. Все нормально. Нет. Ты просто продолжай, Эрин.

Он замолкает и возвращается к своему столу, сосредоточиваясь на рабочих бумагах.

— Насколько глупо что, Марк? Что? Прости, что я не понимаю, но… Просто скажи мне, что хотел, пожалуйста. Сегодня был сложный день, и я считаю, что справилась хорошо, так что если у тебя проблемы с тем, что я делаю, не мог бы ты, пожалуйста, их озвучить? Или, еще лучше, почему бы тебе не поделиться своими идеями, Марк? — требую я.

Он бросает свое занятие и смотрит на меня.

— Эрин, в кармане твоего второго пальто я нашел визитку старшего инспектора Фостера. — Марк говорит очень тихо, он не злится, он разочарован, что куда хуже. Он не думал, что мы будем так поступать — что-то скрывать друг от друга. — Прежде чем ты спросишь, отвечу: я искал ключи. Когда ты собиралась рассказать мне о нем, Эрин? Ты меня до смерти напугала! Когда ты перестала мне все рассказывать? — Марк смотрит на меня, и в его глазах боль. — Первым делом я подумал, что ты общалась с полицией по поводу сумки. Я думал, ты во всем призналась. Мне пришлось искать в интернете информацию об этом парне. Тогда я узнал, что дело в борьбе с терроризмом, и окончательно запутался в том, что происходит. Я даже начал воображать, что у тебя с ним роман или вроде того. Зачем тебе его визитка? А потом, как последний жалкий идиот, я полез проверять твою почту — и слава богу! Слава богу, что я увидел твое письмо Филу по поводу вчерашнего. По поводу Холли. Так что теперь я хотя бы знаю, что ты прячешь от меня свою работу. Это нормально, Эрин, но не отгораживайся от меня вот так, хорошо? У меня есть право знать, что происходит. Хранить секреты, особенно о полиции, в такое время, как сейчас… Именно так все и разваливается. — Он с обвиняющим видом хмурится на меня. — Я не собирался об этом говорить, я думал, ты расскажешь мне сама, в свое время, но, наверное, нам лучше разобраться со всем сейчас, да? — Он говорит спокойно, но его слова как будто грохочут у меня в голове. — Если начнут к тебе присматриваться, то, что увидят, будет выглядеть очень плохо. А если инспектор Фостер получит видеозаписи твоих передвижений, станет еще хуже.

Он прав, конечно. А я веду себя как идиотка. Если все пойдет не так, я окажусь по уши в дерьме.

— Просто скажи мне, что мы во всем этом вместе, Эрин. Ты больше ничего от меня не скрываешь, правда?

Это серьезный вопрос, который требует серьезного ответа. Я чувствую важность момента. Марк выдвигает ультиматум: либо я принимаю его, либо нет, но полумер он не признает.

Я все еще не рассказала ему о беременности, о том, что Эдди знает, где мы живем, знает о нас все, но я не могу сейчас ему в этом признаться. Я и без того стою на зыбкой почве. Я ведь вела себя безответственно, бегала по городу, рискуя всем, лгала. Представьте, что будет, когда он узнает, что я творила все это, нося в себе нашего ребенка. Если я расскажу ему об этом сейчас, я могу разбить ту хрупкую вещь, которую мы с ним так долго создавали.

Он ждет моего ответа. Он искренне обеспокоен. А мне плохо. Очень плохо.

— Марк, прости. Мне очень жаль. Я собиралась рассказать тебе после того, как мы продадим бриллианты. Я всего лишь не хотела, чтобы ты волновался. И если бы я считала, что Энди… прости, старший инспектор Фостер пустил за мной слежку, я ни за что не пошла бы в Хаттон-Гарден, клянусь. Нам правда нужно избавиться от бриллиантов, ты ведь это понимаешь? Особенно сейчас.

Он уязвлен. Я это вижу, хоть он явно не желает мне этого показывать. Но миг спустя он кивает. Он знает, что мы должны избавиться от камней.

Я киваю ему в ответ.

— Так что мы с тобой согласны: нам нужно продать камни как можно скорее. Нужно убрать их из дома, положить деньги в банк так быстро, как только сумеем управиться, да? — Это вопрос. Если он хочет, чтобы я бросила все сейчас, я брошу. Я слишком люблю его, чтобы давить на больные мозоли.

Он на миг замирает, потом снова кивает.

— Согласен.

— Я должна была рассказать тебе об инспекторе Фостере. Марк, прости меня. — Я надеюсь, что он мне хотя бы слегка улыбнется, и он меня не разочаровывает. Боже, как я его люблю!

Я пересекаю комнату и обнимаю его.

— Только не заводите себе подобных привычек, миссис Робертс. — Он привлекает меня к себе. — Давай продадим эти чертовы бриллианты.

Я прижимаюсь к нему, чувствуя облегчение.

— Знаешь кого-нибудь, кто мог бы нам с этим помочь? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня сверху вниз.

— А ты?

27

Среда, 21 сентября

Освобождение Алексы

Ее вещи выкладывают на стойку. Сувениры из прошлой жизни. Мы стоим сзади и позволяем ей все просмотреть. Она расписывается в получении.

Мы наводим фокус камеры на стойку. «Нокиа 6100», один из первых мобильных телефонов, у которого появилось соединение с интернетом. В 2002 году о нем мечтали все, Алекса была одной из первых, воплотивших эту мечту. Но зарядки к нему нет. Одному богу известно, сумеет ли она найти такую сейчас.

Коричневая кожаная сумка от «Малберри». Алекса открывает ее. Просроченные карты «Американ Экспресс», банкноты, монеты. Я задумываюсь о том, не вышли ли такие банкноты из обращения. Пятифунтовые, например, снова менялись в прошлом сентябре, они всегда меняются. Я думаю обо всех кошельках, лежащих там, на тюремном складе, и о пятифунтовых банкнотах, которые уже стали или вскоре станут совершенно бесполезны.

Черный складной зонт. Полпачки жевательной резинки «Ригли Экстра». Поблекший проездной для зон 1–2. И все. Жизнь Алексы.

— Спасибо большое. — Алекса тепло улыбается охраннику из Тринидада. Они, похоже, неплохо ладят.

— На здоровье, дорогая. И хорошего тебе дня. Я очень надеюсь никогда больше тебя не увидеть, если ты понимаешь, о чем я.

Он гортанно смеется и улыбается стоящей перед ним красивой женщине. Алекса собирает свои вещи в маленькую кремовую холщовую сумку и направляется в сторону выхода. У дверей она останавливается, пока последний охранник не пропускает ее. Фил, Дункан и я стоим за ее спиной. Это единственное настоящее освобождение из тюрьмы, которое нам удастся записать. Алекса — единственная заключенная, которая позволила нам это сделать. И мы чувствуем интимность подобного жеста доброй воли. Мы выскальзываем вслед за ней под дождь, камера направлена ей в спину от двери, когда Алекса выходит на влажный осенний воздух и дверь за ней захлопывается. Она снаружи. Она смотрит вверх, дождь падает ей на лицо, ветер играет с ее волосами. Алекса дышит, ее грудь мягко поднимается и опускается. Приглушенный звук транспорта доносится от Камден-роуд. Ветер в кронах деревьев. Когда она снова опускает взгляд, ее глаза полны слез. Она молчит. Мы все молчим, шагая цепочкой в сторону дороги, снимая ее. Когда мы доходим до шоссе, на лице Алексы расцветает яркая улыбка, а по щекам ее катятся слезы. Она запрокидывает голову и смеется. И этот смех заразителен. Теперь мы все улыбаемся.

В огромном пространстве новой свободы наш план должен стать для Алексы приветственной путеводной тропой. Мы направляемся к станции Ватерлоо-Ист, где Алекса сядет на поезд до Фолкстона в Кенте. До своего нового дома. Дома ее семьи. Мы поедем туда вместе и будем снимать ее на протяжении следующих двух дней. Меня радует возможность вырваться из Лондона на сутки. Я все жду, что в любой момент в дверь может ворваться Энди. Это невероятно изматывает, бриллианты, кажется, уже прожгли дыру на нашем чердаке, как сердце-обличитель Эдгара По. Эта поездка позволит мне отвлечься. Позволит собраться.

Я заказала машину, которая отвезет нас к станции, но вначале Алекса хочет немного пройтись. Поэтому мы шагаем под слабым дождем.

Она останавливается возле кафе, чтобы купить свежевыжатый апельсиновый сок. Мы все стоим и смотрим, как апельсиновые полумесяцы ложатся в соковыжималку и попадают под пресс. Алекса пьет сок через соломинку.

И кивает.

— Вкусно, — говорит она.

И покупает еще три, по стакану для каждого из нас, расплачиваясь деньгами четырнадцатилетней давности, после чего мы шагаем дальше.

Останавливаемся у Каледонского парка, где она находит мокрую скамейку и садится, а мы сдаем назад, чтобы не мешать ей смотреть на деревья, на горизонт, на собачников и любителей пробежек. Она буквально впитывает все, что видит.

Наконец она нарушает тишину. Поворачивается к нам.

— Ребята, можем мы остановиться на минуту? Посидите со мной. — Она хлопает по потемневшей от дождя скамейке.

Мы вчетвером представляем собой странное зрелище, сидя бок о бок на парковой скамейке: изящная Алекса, коренастый звукорежиссер Дункан из Глазго, видеооператор Фил и я. Все мы смотрим прямо перед собой, на мокнущий под дождем парк; Фил снимает этот вид, уложив камеру на колени.

— Спасибо вам, что вы здесь, со мной, — говорит Алекса, пока мы смотрим на серый Лондон. — Это лучший день моей жизни.

И да, звук мы тоже записываем.

К счастью, наш поезд не слишком переполнен. У нас получается заснять определенные вехи путешествия: первая газета Алексы, первый джин-тоник, первая шоколадка.

Мы прибываем в тихую деревеньку Хокиндж, где семидесятилетний отец Алексы Дэвид ждет нас на подъездной дорожке. Она лихорадочно ищет дверную ручку в такси, находит и выскакивает наружу. Отец и дочь бегут друг к другу. Краснолицый Дэвид заключает дочь в медвежьи объятия, и они на миг застывают.

— Теперь домой, — говорит он, и это звучит как обещание. — Сразу домой. — Он сжимает ее руку.

Дэвид наконец поворачивается к нам, голова Алексы идеально ложится в сгиб обнимающей ее руки. Оба сияют.

— И вы, ребята, заходите. Вам не помешает горячий чай. — Он жестом приглашает нас в дом и провожает к нему. Фил, все еще снимая, завершает процессию.

Мы оставляем их одних, как только начинает меркнуть свет, и возвращаемся к гламурным фонарям Фолкстона, в отель «Премьер», где остановились на сегодняшнюю ночь.

Кроме цен, ничего премьерского в этом отеле нет. Вместо мыла — антибактериальная пена в диспенсере на стене. Я звоню Марку, почти неохотно. Мне плохо оттого, что я вчера причинила ему боль, но он наверняка будет волноваться, поэтому я заставляю себя позвонить. Марк говорит, что у него появились какие-то чудесные новости о его деле. Сегодня на связь вышел потенциальный клиент; он услышал о фирме Марка от коллеги и сказал, что воспользуется его услугами, как только Марк запустит дело. Плюс Гектор подтвердил, что точно уйдет из компании и с радостью присоединится к Марку. Для них обоих это станет новым началом. Я так рада, что он решил взять судьбу в собственные руки. По поводу бриллиантов каких-то идей у него не возникло, сегодня он был слишком занят. Я убеждаю его, что мы что-нибудь придумаем, мы всегда что-нибудь придумываем. А пока нужно просто держаться. Закончив снимать здесь Алексу, я перейду к съемкам Эдди в субботу. После чего у меня появится время заняться камнями.

Для Марка его новая компания стала настоящим спасательным тросом. Рынок труда на данный момент мертв, и я не представляю, что Марк делал бы без наших денег. Я посылаю ему по телефону поцелуй на ночь и ложусь спать на каменно-твердый матрас, улыбаясь, как идиотка.

Визит Алексы в репродуктивный центр назначен на 10: 35 следующего утра, снова в Лондоне. Забавно, что со дня нашего прошлого разговора о рождении ребенка я успела забеременеть. Мой тайный пассажир вместе с нами отправится на эту встречу.

Утром Алекса ведет себя тихо, она нервничает. Она крепко сцепляет руки в замок, пока мы сидим в комнате ожидания клиники «Листер». У нас есть разрешение на съемку сегодняшнего визита к доктору. Я прочитала кое-что о фертильности, но на самом деле понятия не имею, чего ожидать.

Потолкавшись какое-то время, нам удается втиснуть и себя, и съемочное оборудование в маленькую комнату для консультаций.

Доктор Прахани, лощеная женщина чуть за сорок с успокаивающе-серьезной улыбкой, предлагает Алексе присесть.

Она аккуратно кладет руки с идеальным маникюром поверх документов Алексы, разложенных на ее столе.

— Итак, главная цель нашей сегодняшней консультации заключается в том, чтобы определить, понадобится ли вам ЭКО, или мы можем продолжить с менее инвазивными методами оплодотворения, для краткости ВМИ. ВМИ гораздо проще ЭКО, это процесс подбора лучшей спермы от выбранного вами донорского образца в лаборатории, а затем помещение образца непосредственно в вашу матку посредством катетера. Вмешательство в организм будет минимальным и неинвазивным, займет всего пять минут. Иными словами, это наиболее предпочтительный и наш любимый метод.

Алекса с надеждой поднимает брови и кивает, давая гипотетическое согласие.

Анализы просты и сдаются на удивление быстро. Кровь набирают в пробирку. Затем перед кушеткой задергивают занавеску, и мы с Филом и Дунканом смотрим на монитор, показывающий зернистое черно-белое изображение матки Алексы.

Забавно, как мало мы знаем о фертильности и беременности. Это самая важная тема всего человечества, и все равно я чувствую себя так, словно разговор идет на китайском.

Количество яйцеклеток у нее достаточное. Алекса расслабляется от облегчения. Для полной гарантии нужно будет еще установить уровень антимюллерова гормона во взятом образце крови, но пока что все выглядит весьма многообещающе.

Мы обнимаемся на выходе из клиники. С Алексой я каким-то образом выпала из профессионального модуса в личный. Эти два дня были эмоционально насыщенными. Алекса шутит, что хотела бы оставить себе Дункана в качестве домашнего животного для эмоциональной поддержки. Я смеюсь. Она забавная. Дункан все эти дни щеголял с довольно буйной бородой. Я — не под запись — договариваюсь с ней пообщаться завтра вечером по «Скайпу», когда она вернется в Кент. Хочу узнать, как у нее дела.

Это странно: мне кажется, что мы с ней давно знакомы. Близко знакомы. И что она точно так же чувствует близость ко мне. Алекса стоит в промежутке между моей прежней жизнью и новой, которую я сейчас создаю. Она кажется мне более живой, чем кто бы то ни было из знакомых. И я вдруг понимаю, насколько мне небезразлично ее будущее.

28

Пятница, 23 сентября, утро

Странные вещи

Когда я вчера добралась домой, Марк работал в своем кабинете. Он закончил, как только я вошла, и мы отправились вместе посидеть на кухне. В качестве свадебного подарка от «Фортнум и Мейсон»[32] мы получили чайные пакетики и печенье, так что я заварила нам чай. Марк успел сделать только несколько глотков и надкусить апельсиновое печенье. Не знаю почему, но проведенная вдали от него, пусть и единственная ночь заставила меня жутко его хотеть. Я повела его наверх, и мы занялись любовью, пока гас дневной свет. Возможно, дело в новых гормонах, в них и в том факте, что мы не спали вместе со времен поездки в Женеву, точнее, в последний раз за пять дней до нее. Как я уже говорила раньше, для нас это очень долгий перерыв. Марк нужен мне. Я и не знала, что он настолько мне нужен. Потом, когда мы лежим на простынях с переплетенными конечностями, я думаю о том, не рассказать ли ему сейчас о нашем ребенке. Но я не могу верно сформулировать мысль. И не хочу портить момент. Я не хочу, чтобы он пытался помешать мне сделать то, что нужно. Срок еще очень маленький. Беременность может и сорваться. Так или иначе, я даю себе обещание: я отправлюсь к врачу и расскажу обо всем Марку, как только бриллианты покинут дом и мы с ним окажемся в безопасности.

Пока я готовлюсь к завтрашнему интервью с Эдди, мне звонят из тюрьмы Пентонвилль, чтобы пригласить на семь сорок пять утра. У меня явно выдалась неделя ранних подъемов.

Мне сказали, что, поскольку Пентонвилль — мужская тюрьма, есть несколько особенностей, которые нужно учесть, и теперь я в них разбираюсь. К примеру, мне велели надеть сегодня брюки и так далее. Лучше не анализировать это.

Я долго слушаю инструкции, кивая, и подписываю бумаги, после чего наконец выхожу из последней двери для охранников в ледяной ветер над Роман-роуд. Я кутаюсь в пальто, поплотнее наматываю на шею шарф и пытаюсь вспомнить, куда нужно идти, когда голос из-за спины окликает меня.

— Извините, можно вас на минутку?

Я разворачиваюсь обратно к двери и вижу вполне дружелюбного человека в форме, который трусцой приближается ко мне.

— Простите, одну секунду, извините, что задерживаю вас, — отдувается он, раскрасневшись от холода, и протягивает мне руку. — Патрик.

Я пожимаю ему руку. Кажется, мы с ним раньше не встречались.

— Эрин Робертс, — говорю я.

Патрик сияет, рукопожатие у него крепкое, а пальцы очень холодные.

— Да, да. Мисс Робертс. Конечно, — говорит он, переводя дыхание. И жестом указывает назад, на здание тюрьмы.

— Я что-то забыла? — спрашиваю я.

— Простите… да. Я лишь хотел узнать, что именно вы сегодня тут делаете, мисс Робертс. Я видел ваше имя в журнале, но, думаю, произошла некоторая путаница в администрации, и меня отчего-то не поставили в известность. — Выглядит он смущенным.

— О боже, простите. Да, у меня была встреча с начальницей тюрьмы, Элисон Батлер, по поводу завтрашнего интервью с Эдди Бишопом.

В его глазах вспыхивает понимание.

— Да, ну конечно! Интервью. А вы, я так понимаю, репортер? — Теперь он смотрит на меня с подозрением.

Отлично. Меньше всего на свете мне сейчас нужно, чтобы отозвали разрешение на съемку. Люди предупреждали меня, что Пентонвилль окажется занозой в заднице. Но до этого момента все шло удивительно гладко.

— Нет, нет. Это для документального фильма. Документалистика о заключенных. Нам выдали разрешения в конце прошлого года. Мне отправить их и вам, Патрик? У Элисон они уже есть.

По своему голосу я слышу, что мне сложно поверить в ситуацию. То есть я не хочу его злить, но здешнее начальство ведь в курсе происходящего. Это же тюрьма, бога ради, тут должны чертовски хорошо знать, кто к ним входит и выходит. Серьезно. Думаю, Холли, неожиданно нарушившая правила освобождения, вовсе не единственная.

Он замечает мой тон, но не обижается. Скорее, ему хочется извиниться.

— Ах, понятно. Да, конечно, тогда нет вопросов. В моем отделе возникли некоторые проблемы с именами посетителей, в этом, наверное, и дело. Прошу прощения, мисс Робертс. Я прослежу, чтобы на следующей неделе не возникло недоразумений. В какой день, вы говорите, будет съемка? — Он щурится от сентябрьского холода.

— Завтра. Не на следующей неделе. В субботу, двадцать четвертого. Эдди Бишоп. — Я произношу эти слова медленно и четко.

Патрик улыбается и кивает.

— Отлично. Думаю, тогда мы и встретимся. Простите за недоразумение, Эрин. — Он снова пожимает мне руку и направляется обратно к тюрьме.

Я разворачиваюсь и шагаю прочь. Нужно ли мне послать ему разрешения по почте, как только доберусь домой? Просто на всякий случай, чтобы подстраховаться? Останется бумажный след. А потом я понимаю, что не знаю его фамилии. Я пытаюсь догнать его, но его уже не видно, он пропал в глубинах Пентонвилля. Черт!

Патрик — кто? Я прокручиваю в голове наш разговор. Он не назвал своей фамилии, так ведь? А затем внезапно у меня появляются сомнения. Я вспоминаю, какой холодной была его рука. В моей — теплой. Он не выходил из тюрьмы? Если бы он вышел из здания, его руки были бы теплыми, как у меня.

Но зачем ему притворяться, что он вышел из тюрьмы? И тут до меня доходит. Он знает мое имя и знает, где я буду завтра. Кто он, черт возьми, такой?

Я возвращаюсь к тюремным воротам и нажимаю на звонок. Из интеркома доносится громкий голос:

— Да?

— Здравствуйте. Патрик уже вернулся?

— Кто?

— Патрик.

— Какой Патрик?

— Э… я не знаю. Патрик… э… я не знаю его фамилии, — запинаюсь я. Лучше быть честной.

— Хм. Да. Простите, кто это?

— Я Эрин Робертс, я только что была у вас. — Я стараюсь, чтобы голос не звучал отчаянно, но понимаю, что уже кажусь им психопаткой.

— Ах да, вы только что вышли. Простите. В чем проблема? — Голос охранника веселеет. Он вспомнил меня, и я уже не кажусь ему такой сумасшедшей, как минуту назад.

— О нет, нет, никаких проблем. Я просто… Кто-нибудь заходил после того, как я вышла?

Следует секундная пауза. Полагаю, он размышляет, не сумасшедшая ли я все-таки. Или он думает, стоит ли мне соврать?

— Нет, мэм, только вы. Мне отправить кого-нибудь вам на помощь? — осторожно спрашивает он. И он перешел на «мэм», черт. Ко мне присматриваются. Нужно уходить, пока ситуация не ухудшилась.

— Нет, нет, все в порядке. Спасибо. — С этими словами я ухожу.

Патрик вовсе не работает в тюрьме. А если нет, то на кого, черт возьми, он работает? Он хотел узнать мое имя и выяснить, что я здесь делаю. Холодная жуткая мысль возникает в голове: Патрик хочет вернуть свою сумку?

Явившись домой, я чувствую: что-то не так. Дом пуст, и когда я вхожу на кухню, ледяной ветер влетает в слегка приоткрытую заднюю дверь. Марк никогда не оставил бы эту дверь незапертой. Значит, кто-то другой не закрыл ее за собой. Кто-то чужой был в нашем доме. И он может все еще находиться внутри.

Я застываю на секунду, не в силах поверить в происходящее, не желая принимать последствия того, что случилось. Я чувствую, как в углу комнаты за моей спиной что-то движется. Резко оборачиваюсь, но, конечно, там пусто, только холодильник пощелкивает в моем тихом доме.

Я проверяю комнату за комнатой. Пинками открываю двери и врываюсь внутрь с крикетным молотком Марка в руках, словно этот молоток может мне чем-то помочь. Адреналин зашкаливает, пульсируя в венах вместо крови. Я ищу доказательства того, что здесь были чужие. Я смотрю, не пропало ли что-то, не сменило ли место, но ничто не бросается мне в глаза.

Наконец, убедившись, что весь дом пуст, я добираюсь до лестницы на чердак и опускаю ее. Мне нужно проверить тайник под изоляцией. Когда я поднимаюсь, в голове звучит на повторе только одна мысль: «Пожалуйста, будьте там, пожалуйста, будьте там». Потому что если бриллианты пропали, то кто бы ни вошел через заднюю дверь, причин возвращаться у него уже не будет. Если только он не захочет вернуть себе еще и деньги, что и пугает.

Под изоляцией все осталось, как было. Бриллианты поблескивают в своей сумочке, телефон и флешка все еще надежно упакованы. Нас не ограбили. Кто бы ни пробрался в дом, он приходил узнать о нас что-то, а не красть.

Но зерно сомнения уже принялось в моем сознании. Возможно, я что-то упускаю. Я снова обыскиваю весь дом, каждую комнату. На этот раз я ищу внимательнее, высматриваю любой намек на чужие действия, любой намек на то, кто мог здесь быть. А потом я это вижу.

В нашей спальне, на полке нашего георгианского камина, рядом с билетами на концерт и антикварными часами возникло пустое место. Пустой темный прямоугольник на запыленной полке. Наше фото исчезло. Фото, снятое в день помолвки, где мы улыбаемся в объектив. Марк и я. Кто-то украл эту фотографию.

И больше не взяли ничего. В гостиной на автоответчике горит красный огонек. Пять сообщений. Я молча сажусь и слушаю их. Самое свежее — от Алексы. Ей дали добро на ВМИ. Это хорошие новости. Новый визит в клинику назначен на следующую неделю. Автоответчик переходит к следующему сообщению. Вначале я думаю, что это случайный, «карманный» звонок. Я слышу звуки из какого-то неизвестного места. Приглушенные фоновые шумы, с редкими вкраплениями еле слышного разговора. Низкий гул большого шумного пространства. Возможно, метро. Или аэропорт. Звонящий движется. Наверное, мой телефон сам набрал номер домашнего телефона на станции Ватерлоо. Этот звонок поступил в среду, в день, когда мы уезжали в Фолкстон. Я вслушиваюсь в наши голоса. Призраки прошлого. Но затем я уже нас не слышу. Я прослушиваю целое сообщение: две с половиной минуты приглушенной жизни где-то в другом месте. Смотрю на автоответчик. В таких звонках на самом-то деле нет ничего странного, правда? Постоянно происходит подобное. Ведь происходит? Но даже в хорошие времена они оставляют жутковатое впечатление, как будто возвращая нас в прошлое. Или, возможно, я лишь сама себя пугаю. Начинается следующее сообщение, и вот тут все кажется очень странным. Потому что оно такое же. Ну, почти. Я знаю, что вы думаете. Это в порядке вещей. Кто бы ни связался с вами случайным образом в первый раз, он продолжил нажимать на ту же кнопку. Вот только это сообщение датировано следующим днем. И точно таким же временем, 11: 03. В это время я была в клинике, с Алексой и командой. Мой телефон был выключен. Так что я определенно не могла случайно позвонить сама себе. И этот звонок другой, звуки явно доносятся с улицы. Может, из парка. Мягкий свист ветра в микрофоне. Время от времени раздаются детские крики с игровой площадки. Звонящий шагает. Через минуту я слышу грохот наземного поезда метро. Или просто поезда. Ничто не намекает на то, что звонок был сделан из Лондона, я просто так решила. Идущий добирается до дороги. Звук проезжающих машин. А затем снова щелчок отключающейся линии. Зачем кому-то два дня подряд звонить мне ровно в 11: 03 и ничего не говорить? И правда, зачем? Это могли быть «карманные» звонки, конечно, но это определенно не они. Кто-то проверял, дома ли мы.

Начинается следующее сообщение. Оставленное сегодня утром, в 8: 42, когда я была на встрече с Элисон Батлер, начальницей Пентонвилля. Этот звонок тише. Из помещения. Возможно, из кафе. Мне кажется, я могу различить звон приборов о тарелки и бормотание голосов на этом фоне. Кто-то завтракает. Я напрягаюсь, чтобы расслышать, чтобы поймать контекст, а потом раздается голос. Не звонящего, но того, кто с ним говорит. Такой тихий, что я не различила бы его, если бы не напрягала слух.

— Вы все еще ждете? Мне подойти через минуту?

Звонящий что-то тихо бормочет в ответ, и остаток записи — только фоновый шум. Итак, я знаю, что сегодня утром этот неизвестный, звонивший сюда, ждал кого-то, чтобы с ним встретиться. Примерно в 8: 45, в ресторане. Где-то в Лондоне, судя по акценту официанта.

Но больше всего меня пугает последнее сообщение, записанное сегодня в 9: 45.

Снова звуки из помещения. Низкое гудение чего-то электрического. Промышленного холодильника на складе — чего-то подобного. И опять неразборчивые разговоры на этом фоне. И нерегулярное электрическое попискивание. Люди ходят вокруг. А затем внезапно раздается звук, который я узнаю. Звук, который я знаю очень хорошо. Он перекрывает все остальные фоновые шумы: автоматический двухтональный бип-блип, который издает дверца газетного киоска, открываясь. Этот звонок поступил из газетного киоска, который расположен буквально через улицу от нашего дома. По спине начинают ползти мурашки, мне приходится резко сесть на ближайший стул.

Я зашла домой через пятнадцать минут после того, как было записано это сообщение. Кто бы его ни оставил, он находился здесь. Я думаю, не позвонить ли Марку. Не позвонить ли в полицию? Но что, бога ради, я им расскажу? Всё? Нет, я не могу этого сделать.

Марк определенно понятия не имеет об этих сообщениях: он никогда не проверяет домашний телефон и никому не дает его номер. Зато это практически мой рабочий номер.

Я думаю о холодном рукопожатии Патрика. Номер неопознан. Мог Патрик прийти сюда после того, как расстался со мной? Или он приходил сюда до того, как отправиться в Пентонвилль? И именно так он узнал, как я выгляжу? Но зачем ему возвращаться после встречи со мной? Или, может, Патрик хотел только задержать меня, пока тот, кто был в доме, заканчивал свои дела? Я сижу в меркнущем свете дня и снова прослушиваю сообщения. Отчаянно пытаюсь поймать хоть намек на что-то, что я могла пропустить.

Я пытаюсь вспомнить лицо Патрика. Его волосы, его одежду. О господи! Забавно, как мало мы запоминаем, правда? Мне не за что ухватиться. Среднего возраста, в костюме, с крепким рукопожатием. Говорит как британец, но с намеком на акцент. Француз? Европеец? Мне хочется расплакаться. Я такая идиотка. Почему я не была внимательнее? Наверное, ситуация меня отвлекла, я хотела избавиться от осложнений, поэтому не смотрела на собеседника. Чего он хотел? Показать себя? Напугать меня? Или, может, выяснить, как я связана с этой тюрьмой? Узнать, не навещаю ли я кого-то из заключенных? А может, дело в Эдди? Не исключено. Возможно, это не имеет ни малейшего отношения к сумке. Или это связано с Холли — Холли и СО-15.

Когда Марк придет домой, мне придется все ему рассказать.

29

Пятница, 23 сентября

Странные люди

Марку я рассказываю почти все. И он воспринимает это спокойно, кивками побуждая мне продолжать. Я рассказываю ему о Патрике, о звонках. Он проверяет мой личный телефон на предмет случайных звонков из кармана. Я говорю ему об открытой двери, о пропавшей фотографии. Но придерживаю свои подозрения насчет Эдди — я знаю, что Марк не позволит мне завтра брать у него интервью, если я расскажу о том, что Эдди, сидя за решеткой, знал, где нас искать на другой стороне глобуса. О том, что он в состоянии следить за каждым моим шагом. Я не хочу, чтобы Марк запретил мне брать интервью.

И о беременности я ему тоже ничего не говорю. Как только я расскажу ему новости, мне придется прекратить заниматься всем — документальным фильмом, продажей бриллиантов, всем. Он захочет, чтобы я покончила с этим.

Когда я умолкаю, он откидывается на спинку дивана, скрестив руки на груди. И отвечает лишь после долгой паузы:

— Ладно, хорошо, вот как я это вижу. Прежде всего — то фото в кабинете. Я сканировал его вчера для мамы. И это все объясняет.

— О господи, Марк! Так никто не забирал фото?!

Он весело мне улыбается, и я чувствую, как мои щеки заливает краска. Господи, как же стыдно. Я роняю голову на руки. Что я за параноидальная идиотка! И внезапно я начинаю сомневаться в том, что в этой ситуации вообще реально, а что достроено воображением, хлебнувшим адреналина.

Марк коротко смеется, прежде чем продолжить:

— Да, фотография в безопасности! Во-вторых, я не уверен, что нам стоит слишком уж реагировать на то, что мы забыли закрыть заднюю дверь. Знаешь, наш мозг иногда, в моменты стресса, выдает странные вещи. Но при этом я считаю, что парень, которого ты сегодня встретила, действительно может создать нам проблемы. Думаю, ты правильно беспокоишься об этом. Первым делом, что логично, в голову приходит связь этого Патрика со старшим инспектором Фостером и расследованием дела Холли. Тебе так не кажется? Это же самое разумное объяснение. Он следовал за тобой, увидел тебя в тюрьме Пентонвилль за день до твоего большого интервью, вот и решил вмешаться, задать тебе пару вопросов. Это логично. Он не мог знать, что Пентонвилль вызвал тебя на день раньше той встречи, ты сама узнала об этом только вчера вечером. Я бы сказал, что дело в этом.

Да, это звучит рационально, все, что он говорит. Но я никак не могу стряхнуть ощущение, что в действительности происходит нечто совсем другое.

— Но для чего ему представляться полицейским, Марк? И что насчет сообщений на автоответчике? Разве полиция оставляет такие странные сообщения?

— Слушай, я знаю, о чем ты думаешь. О владельцах самолета, но, рассуждая здраво, Эрин: если бы они знали, где ты находишься, как думаешь, мы все еще были бы живы? Ты думаешь, что вещи на чердаке остались бы на своем месте? — Он оставляет эти вопросы висеть в неподвижном воздухе.

Я качаю головой.

— Нет, я не думаю, что мы это пережили бы, — медленно отвечаю я, понимая, что это правда, признавая это вслух.

Он поспешно продолжает:

— Я не знаю, почему он не представился. Думаю, он надеялся, что ты поверишь его словам о работе в тюрьме, он же под прикрытием, верно? А сообщения… это, наверное, просто розыгрыш. Или «карманные» звонки. Ты же не можешь знать наверняка, что это наш газетный киоск, правда? В большинстве подобных магазинчиков Лондона двери издают такой звук. И я правда не думаю, что кто-то угрожает нам посредством сигналящей двери. Может, это как-то связано с теми, у кого ты берешь интервью? Есть ведь такая вероятность, да?

Я снова думаю об Эдди и шампанском. Да, такая вероятность определенно существует. Может, Эдди хотел поговорить со мной? Но как он мог звонить мне с незнакомого номера из тюрьмы? Ему бы не позволили иметь свой телефон в камере. А потом до меня доходит: Эдди преступник. Конечно же, у него есть возможность позвонить мне. Я вспоминаю, как читала о способе, которым члены банд передают одноразовые телефоны в тюрьму. Процесс для передающего определенно неприятен, но этот передающий получает щедрое вознаграждение, или, по крайней мере, не боится, что его убьют во сне. Так что сообщения вполне мог посылать мне и Эдди.

— Эрин, тебе необходимо сосредоточиться на реальной ситуации. На человеке, с которым ты сегодня говорила, Патрике. Давай предположим, что СО-15 тебя проверяет. Забудь о пропавшем фото и нашей задней двери. Фото в порядке, а что до двери… что ж, иногда мы просто забываем ее запирать.

— Марк, я не забываю. Я никогда не забываю запереть дверь, — перебиваю его я, но чувствую, как моя убежденность тает.

— Вообще-то как раз забываешь, Эрин. — Он изучает меня пару секунд, удивленно хмурясь. — Прости, милая, но ты определенно забывала об этом раньше. Ты знаешь, что эту дверь распахивает ветер, если ее не запереть. Поверь мне, ты забывала закрывать ее и раньше.

Забывала? Он прав, дверь распахивается от ветра, если не заперта. Откуда я это узнала бы, если бы не видела собственными глазами? Так что, наверное, я когда-то забыла ее запереть. Потом я думаю о фотографии. Ее, возможно, не было в нашей комнате уже несколько дней. А я до сих пор не замечала ее пропажи. И автоответчик до сегодняшнего дня тоже не проверяла. Черт! Кажется, я вовсе не такая наблюдательная, как мне казалось, а в последнее время еще и чертовски рассеянная из-за происходящего. Господи, надеюсь, во время моих прогулок по Лондону я не натворила ошибок.

— Эрин, не беспокойся об этом, это нормально. Сосредоточься на человеке, которого ты сегодня видела. На фактах. Этот Патрик, скорее всего, из СО-15. Не знаю, возможно, они оценивали некую вероятность того, что ты передаешь информацию в тюрьмы или вроде того. Я хочу сказать, твой отец ведь живет в Саудовской Аравии, верно?

Я отвечаю ему тяжелым взглядом. Мы не говорим о моей семье. Странно, что сейчас он поднял эту тему.

— Эрин, полиция должна рассматривать такие вероятности, даже если тебя не подозревают. Они обязаны хотя бы проверить их. Было бы просто смешно, если бы полиция не начала тебя проверять. И в свете этого, милая, я серьезно думаю, что тебе стоит оставить историю Холли. Просто забыть о ней. На Холли сейчас сосредоточено слишком много внимания. А стоит немного покопаться, и старший инспектор Фостер начнет задаваться очень неприятными вопросами о нас. Это мягко говоря. — Он выжидающе смотрит на меня и хмурится.

И снова он прав, конечно же. Они захотят узнать, почему мы на прошлой неделе летали в Швейцарию. И кто вдруг решил выплачивать мне ежемесячные гонорары.

— Ладно, — неохотно киваю я.

— Хорошо. Оставь историю Холли, вычеркни ее из фильма, прекрати копаться в этом деле, отстранись от него. — В его голосе звучит окончательная решимость. Он предельно ясно дает понять, что иного выхода нет.

Последнее, что я слышала от Энди и СО-15, это то, что они получили запись с камер видеонаблюдения: Холли и Эш вышли из аэропорта в Стамбуле и сели на автобус до Газиантепа, турецкого городка неподалеку от границы с Сирией. Дело приняло серьезный оборот.

— Считай, что оставила.

Я падаю на диван напротив Марка. В голове сумбур. Я вернусь к Холли, как только ситуация наладится. Но что-то в мыслях никак не укладывается. Я не согласна с тем, что Патрик связан со старшим инспектором Фостером. Не думаю, что человек, с которым я сегодня познакомилась, вообще как-то связан с полицией. И не могу избавиться от мысли о том, что все сегодняшние события имеют отношение к сумке. Кто-то действительно приходил в наш дом. Даже если они не забрали фотографию, я уверена, что они тут были. Что бы ни говорил Марк. Да, я знаю, что кажусь параноиком. Возможно, владельцы самолета в курсе, что мы не мертвы. И теперь, возможно, им известно, что бриллианты все еще у нас, а телефон — в нашем доме. Да, правда, мы еще живы, но, возможно, они просто не спешат. Подбирают наилучший способ с нами расправиться. Я думаю о Шарпах: с Шарпами они не спешили. Потому что им нужно было представить их гибель как несчастный случай. Хотя не исключено, что с Шарпами действительно произошел несчастный случай. Марк, похоже, убежден, что это так.

Вечером, перед сном, Марк сидит на краю ванны с носком в руках и смотрит на меня, пока я чищу зубы. Я вижу, он хочет что-то сказать, но не знает, как сформулировать мысль. Он глубоко вздыхает.

— Милая, теперь волнуюсь я. И, пожалуйста, не пойми меня неправильно, ты знаешь, как сильно я тебя люблю, но мне кажется, что для тебя все это немного чересчур. Сегодняшняя история с фото и автоответчиком… Эрин, ты же понимаешь, что за нами никто не явится, правда, милая? Никто за нами не следит, кроме полиции. И ты отказываешься признавать, как это опасно. Этот Патрик… С сегодняшнего дня тебе нужно перестать заниматься тем, что может привлечь к нам внимание, милая. Пообещай мне это, Эрин. Мне нужно, чтобы ты перестала делать то, что может заметить полиция. Мы и так очень близко подошли к черте. — Он смотрит на меня с нежностью. Я чувствую себя глупой и такой виноватой из-за того, в чем ему не призналась.

Марк беспокоится обо мне. Он беспокоится о нас. И продолжает:

— Ты спрашивала меня раньше, что, по-моему, нам стоит делать с бриллиантами, и я много об этом думал. Тебе это не понравится, я знаю, но я считаю, что мы должны их выбросить. Просто избавиться от них. Это превращается в какое-то безумие. Нам нужно сократить потери, перестать пытаться их продать, просто оставить их где-нибудь. Я сомневаюсь, что они стоят своего риска, особенно сейчас. У нас уже есть деньги, Эрин. Все хорошо. У нас достаточно денег. И мы должны остановиться.

Что-то вскипает во мне при этих его словах. Я не знаю почему, но он начинает меня раздражать. Я впервые чувствую раздражение от того, что говорит или делает Марк. Выбросить бриллианты? Да зачем же? Мы до сих пор отлично справлялись. А как же его бизнес, его планы, наши планы? Раньше он так переживал из-за финансов, почему это больше его не тревожит? Тех денег, что в Швейцарии, не хватит навечно, нам нужны и деньги от продажи бриллиантов, чтобы поднять на ноги его компанию и при этом ни в чем не потерять. Мы можем просто отложить бриллианты в сторону, разве нет? Зачем именно выбрасывать? Впрочем, если думать реалистичнее, вряд ли наступит день, когда мы сможем волшебным образом найти легкий способ их обналичить. И как только у нас появится ребенок, мы вообще больше не сможем рисковать. Либо мы попытаемся продать их сейчас, либо для этого станет слишком поздно.

Я смотрю на него, сидящего тут в боксерских трусах, с носком, который он все еще держит в руках. Я так его люблю. Он прав, это опасно, но я пока что не хочу сдаваться. Только не после того, как тяжело ему дались последние несколько месяцев. А что если, господи прости, его новый бизнес рухнет, как и все те перспективы вакансий, которые так и не материализовались? Нет, нам нужно продолжать. Только… осторожно.

— Ладно, хорошо. Да, я поняла твою точку зрения, Марк. Я понимаю, но можем мы, пожалуйста, попробовать еще один, последний раз? Я обязательно что-нибудь придумаю. Что-то безопасное. Просто дай мне еще несколько дней. Я и правда считаю, что сумею с этим справиться. Сумею. Разве конечный результат не будет лучше, если мы превратим в деньги и эти камни? — Я пытаюсь говорить с ним мягко и спокойно, но я не спокойна. И не вижу смысла сдаваться.

Марк ненадолго удерживает мой взгляд, а затем отворачивается. Он снова разочарован. Пытается скрыть разочарование, но я вижу это по глазам. Я подвела его, снова.

— Хорошо, — решает он. — Но на этом и все, договорились? Если и теперь ничего не выйдет, Эрин, ты остановишься? Пожалуйста, не продолжай, милая. Не продолжай давить.

Он не смотрит на меня после этого, просто встает и выходит из двери ванной. Отстраненный. Одинокий. Я чувствую, что этот разговор — первый искренний разговор за довольно долгое время, и ближе мы от этого не стали. Между нами пролегла трещина. Чем больше я говорю, тем шире она становится. Он знает теперь об Энди, он знает о Холли, он знает о Патрике. Я не могу просто так позволить ему уйти. Мне нужно снова свести нас вместе, мне нужно больше делиться с ним.

— Марк, ты правда думаешь, что они нас не ищут? — выпаливаю я. Он оборачивается, удивленный.

— Кто, дорогая? — Он выглядит искренне сбитым с толку.

Не знаю, почему я выбираю именно владельцев самолета, а не что-нибудь более ему близкое. Но только они приходят в голову.

— Те, с самолетом. Возможно, ты прав, возможно, я сошла с ума, но я чувствую, как что-то приближается ко мне, Марк, к нам. Не полиция. Возможно, что-то, о чем я до сих пор даже понятия не имела. Я не знаю. Да, пусть это звучит глупо и параноидально, и у меня нет ни малейших доказательств этому чувству, но я буквально ощущаю это во всем. Словно они лишь ждут чего-то. Я пока не вижу, но я уже чувствую приближение…

Моя решимость тает от взгляда на его обеспокоенное лицо. Я, наверное, изъясняюсь сейчас как полный псих. И если я сама это чувствую, мне действительно стоит все это прекратить — продажу бриллиантов, интервью с Холли и все прочее, как он и сказал. Но вместо того чтобы остановиться, я лишь погружаюсь все глубже и глубже.

Марк возвращается в ванную и сжимает меня в объятиях, я же роняю голову ему на обнаженную грудь, прислушиваясь к стуку его сердца. Он знает, что нужен мне.

— Они не охотятся на нас, Эрин. Кем бы они ни были, они никогда не смогут нас разыскать. А даже если бы могли, они считают, что мы уже мертвы. Милая, это не о них нам стоит волноваться. Нам стоит беспокоиться о расследовании СО-15. И этот так называемый Патрик — почти наверняка член команды Фостера. Подумай сама. Если бы Патрик каким-то образом был связан с сумкой, то полиция к этому времени уже заметила бы, что он ошивается поблизости, разве нет?

Я молча киваю ему в плечо. Он прав, старший инспектор Фостер в некотором роде может стать нашей страховкой. Марк нежно целует меня в лоб и ведет к постели. Как по волшебству, мы снова вместе. Похоже, я уничтожила трещину между нами. Пока что.

Но, лежа рядом с ним в постели, я напряженно размышляю. Заметит ли полиция, что кто-то за мной следит? У них под носом радикалы переманили на свою сторону уязвимую молодую женщину. Они не заметили, что Эдди сунул нос в мою жизнь. Очень уж многое они не заметили.

30

Суббота, 24 сентября

Третье интервью

Мой кофе исходит паром в пронзительно холодной комнате для допросов. Сентябрь выдался просто арктический. Охранник, присутствующий со мной в комнате здесь, в Пентонвилле, выглядит так, как будто шагнул сюда из сериала «Т. Дж. Хукер». Похоже, на десять процентов он состоит из шляпы и на девяносто — из бочкообразной груди. Хотя, может, я придираюсь? Он сегодня утром определенно в лучшей форме, чем я. А я чувствую, что все еще почти сплю, словно застряв в бесконечном джетлаге. Я помню небо над Бора-Бора, помню, какими теплыми были мои руки и ноги, помню ясные жаркие дни.

И надеюсь скоро проснуться.

Что, если остаток моей жизни пройдет в полусне, что, если я такой и останусь? Я думаю о Марке, который там, на морозе, бродит по оживленным улицам Лондона. Сегодня утром он ищет помещение под офис новой фирмы. Похоже, она начала становиться реальностью. Чуть позже он встретится с Гектором у нотариуса, чтобы подписать какие-то бумаги. Все складывается очень многообещающе.

Мой телефон вибрирует в кармане. Я отклоняю звонок. Это снова Фил. Он в ярости оттого, что мы вычеркиваем Холли из фильма; я написала ему об этом сегодня с утра, после чего он звонил уже три раза. Он недоволен. И еще я пропустила звонок от Фреда. Он хочет просмотреть записи, которые есть у меня на данный момент. Ему интересно. Довольно редко режиссер, получивший БАФТА и номинировавшийся на Оскар, проявляет хоть мимолетный интерес к дебютным фильмам вроде моего, но вот вам странности преемственности. Хотя, возможно, и нет. Пусть мы не родственники, просто он устроил меня на первую работу, я умудрилась ее не испортить, и с тех пор он за мной присматривает. К тому же он вел меня к алтарю. Я с радостью предоставила бы ему записи, но, конечно, большую их часть сграбастала СО-15. Объяснять это Фреду придется дольше, чем я могу себе сейчас позволить.

В коридоре раздается звонок открытия камеры. В отличие комнаты в Холлоуэе, в этой нет двери, только арка, ведущая прямо в коридор. Меня передергивает от вида грязно-белых тюремных стен, и я приказываю себе взбодриться. Определенно бывает и похуже. Жизнь всегда может стать еще хуже.

Снова раздается звонок.

Я поднимаю глаза и сквозь арку вижу Эдди Бишопа, красавца шестидесяти девяти лет. Он идет по скрипучему линолеуму коридора, сопровождаемый еще одним охранником.

На Эдди тот же серый шерстяной спортивный костюм, что и на других заключенных, но отчего-то именно на Эдди он смотрится совсем иначе. С тем же успехом он мог бы носить костюм-тройку, один из тех, что я видела на бесчисленных фотографиях из его досье. Он излучает авторитет. Хотя, возможно, мне просто так кажется, потому что я знаю о его преступлениях, знаю его историю.

Выглядит он как кокни-версия Кэри Гранта, и одному богу известно, как он ухитряется оставаться таким загорелым в тюрьме.

Он замечает меня и улыбается. Почему плохие парни всегда такие обаятельные?

Полагаю, потому, что в конечном итоге без привлекательной внешности сложно выживать, будучи плохим парнем. Без нее тебя называют просто бандитом.

Он выдвигает стул и садится. Мы наконец-то встретились. Я и Эдди Бишоп.

И мы улыбаемся. А потом вклинивается «Т. Дж. Хукер».

— Все в порядке, Эдди? Что-нибудь нужно? Воды? — Тон у него дружелюбный, веселый. Мы все тут друзья.

Эдди оборачивается — медленным, текучим движением.

— Не-а, Джимми. Все отлично. Спасибо большое. — Тон у него тоже веселый. Сегодня хороший день.

— Без проблем. Просто крикни, если что-то понадобится. — Он оглядывается на другого охранника, того, что привел Эдди, и кивает ему. Оба проходят через арку в коридор.

— Мы будем в конце коридора, в комнате отдыха. — Охранник обращается к Эдди, не ко мне. И с этими словами оба исчезают из виду, поскрипывая подошвами по линолеуму и оставляя меня сидеть с потрясенным видом.

Почему они уходят? Я ведь даже еще не включила камеру! Это весьма странно. Никто вчера на брифинге не предупреждал меня ни о чем подобном. Они оставляют меня одну в комнате с Эдди Бишопом.

Я размышляю, стоит ли мне пугаться. Думаю о сообщениях на автоответчике. Эдди убил множество людей, или по его приказу убили множество людей. Есть истории — целые книги историй — о пытках, похищениях, нападениях и всем прочем, что творили банда Ричардсонов и Эдди в течение сорока лет. Современные легенды. Ничего, конечно, нельзя доказать, никаких улик, никаких свидетелей.

Полагаю, пугаться мне стоит, но я не испугана. И внезапно меня озаряет: я ведь так и не выяснила, почему Эдди согласился сниматься в моем документальном фильме. Он наверняка получил миллион предложений и просьб рассказать о себе, но до сих пор ни разу не соглашался. У него нет такой потребности и склонности, насколько я могу определить. Но вот теперь, сидя напротив него, без охранников, с камерой, которая все еще не включена, я понимаю, что упустила нечто важное. Он должен хотеть чего-то от этой встречи. Эдди что-то от меня нужно. И мне, насколько я понимаю, тоже, так ведь? Сердце пропускает удар. Вот оно. Страх.

Я включаю камеру. Он улыбается.

— Свет, камера, мотор, так? — Эдди медленно протягивает мне руку через стол. Он осторожен, не хочет меня напугать. Наверняка он знает, какой эффект производит на людей. Имеет представление о своем личном бренде магии.

— Рад познакомиться, Эрин, милочка.

Милочка. Я из поколения миллениалов, я читала Адичи, Грир, Уолстонкрафт[33], но почему-то слово «милочка» в его исполнении меня не задевает. В его устах, в устах человека другого времени такое обращение кажется до странности невинным.

— Рада встретиться с вами, мистер Бишоп, — отвечаю я.

Я касаюсь его руки, протянутой над пластиковой столешницей, он чуть поворачивает кисть, чтобы моя оказалась сверху, придерживает большим пальцем — это не полноценное рукопожатие, он просто мягко сжимает мою руку. Я леди, а он джентльмен, что он и дает мне понять.

— Зови меня Эдди. — Все это настолько старомодно, что просто смешно, однако впечатляет.

Я улыбаюсь, сама того не желая. И краснею.

— Рада знакомству, Эдди, — говорю я, едва не хихикая. Отлично. Я идиотка.

Я отнимаю у него свою руку с мыслью: «Сосредоточься, Эрин. Сразу переходи к делу». Меняю тон. Натягиваю профессиональную личину.

— Полагаю, нам нужно сразу прояснить некоторые моменты, верно? Благодарю за шампанское. Мы оценили этот жест. — Я встречаю его взгляд, я хочу, чтобы он увидел: на меня не удалось надавить.

Он отвечает самодовольной улыбкой. Кивает: «Не за что». А после паузы говорит уже на камеру:

— Боюсь, я не знаю, о чем ты говоришь, милая. Если оно не из ассортимента тюремного магазина, то оно не от меня. Но подарок, наверное, был хорош. По какому поводу? — Он невинно вскидывает брови.

Я понимаю. Камера пишет, так что мы играем положенные роли. Упоминать сообщения на автоответчике, значит, тоже не будем? Что ж, ладно. Я киваю ему и возвращаюсь к сценарию.

— Вы желаете задать какие-нибудь вопросы, прежде чем мы начнем? — Мне не терпится двигаться дальше, у нас меньше времени, чем хотелось бы.

Он выпрямляется на стуле, готовясь, закатывает рукава.

— Никаких вопросов. Готов начинать по сигналу леди.

— Что ж, хорошо. Не могли бы вы назвать свое имя, приговор и срок, Эдди?

— Эдди Бишоп. Осужден за отмывание денег. Семь лет. Освободиться должен до Рождества. Что было бы здорово. Это мое любимое время года.

Итак, мы работаем. Он выглядит расслабленным, в своей тарелке.

А затем вскидывает брови: «Что дальше?»

— Что вы думаете о своем обвинении, Эдди? О сроке?

Он не будет ни в чем признаваться под запись, я это знаю, но выдаст, что может: ему нравится играть в опасные игры с властями, я поняла это по записям из зала суда.

— Что я думаю о приговоре? Забавно, Эрин, что меня об этом спросили. — Его улыбка становится саркастической. Он игрив и доволен жизнью. — Буду честен: мало что. Плохо я думаю о приговоре. Они пытались засадить меня хоть за что-то в течение тридцати лет, перепробовали все на свете, и, как известно, меня долгие годы обвиняли во всем, что только приходило в голову. Как по мне, кое-кто не в состоянии смириться с тем, что парень из Ламбета может преуспеть в жизни честным путем. Такого не бывает, верно? Но мне до сих пор ничего не могли вменить, любой другой был бы слегка оскорблен происходящим, если ты меня понимаешь. Потому что это только вопрос времени, когда тебя оговорят. Если хочешь найти достаточно грязи, рано или поздно она накопится, и ты ее получишь. Так или иначе, если вы понимаете намеки. — Он оставляет эту фразу висеть в воздухе.

Думаю, все мы достаточно знаем о шестидесятых и семидесятых, чтобы догадаться: полиция в те времена порой была хуже бандитов. Он намекает, что доказательства подбросили, чтобы его подставить. Я не возражаю.

— Но что я могу сказать? В конечном итоге моя бухгалтерия оказалась не такой, как надо. У меня всегда были проблемы с цифрами. Дискалькулия. Я в школе плохо учил математику, — продолжает он со вполне очевидной иронией. — Тогда ее, конечно не диагностировали, правда? Дискалькулию. Просто считали, что ты либо недоразвитый, либо прикидываешься. А я был умным ребенком, в других областях, вот они и решили, что я страдаю ерундой. Издеваюсь над ними. Сейчас в школах все совсем иначе, да? У меня двое внуков. В школе я надолго не задержался, это было не по мне. Так что, наверное, от ошибок с расчетами меня, по логике вещей, отделяло только время, как считаешь? — Улыбка у него широкая и теплая.

Я совершенно уверена, что у него был бухгалтер. И совершенно уверена, что этот бухгалтер давал показания в суде.

Меня поражает его способность совать всем кукиши под нос, дразнить систему, после чего ему все сходило с рук. Более того, я хочу, чтобы это сошло ему с рук. Я болею за него. Как и все. За его небрежно-развязную кокни-психопатию. Это весело. И совсем не похоже на настоящий современный преступный мир, грубый, зубодробительный; это скорее преступность другого формата: «Жемчужная гильдия»[34], пироги и картошка, Боб Хоскинс, Дэнни Дайер, Барбара Виндзор[35], «Ограбление по-итальянски»[36], топор в багажнике машины.

— Хорошо. — Я подаюсь вперед. Хочу, чтобы он знал: я приняла его игру. — Так вы ничего не будете рассказывать мне о Ричардсонах, я правильно поняла, Эдди?

Теперь я желаю узнать, какую игру он ведет.

— Эрин, милая, я отвечу на любые вопросы, дорогуша. Я — как открытая книга. Я могу чего-то не знать, но определенно готов попробовать. А теперь как насчет улыбки? — Он с озорным видом склоняет голову.

А я действительно ничего не могу с собой поделать, мне это нравится. Я улыбаюсь, искренне, показывая зубы.

— Спасибо большое, Эдди. В таком случае, вы не могли бы рассказать мне о Чарли Ричардсоне, главе банды Ричардсонов, каким он был?

Мне кажется, что теперь я понимаю правила. Спрашивать о ком-то, но не требовать фактов.

— Он был отвратным гребаным гадом… но в лучшем из значений этого слова. Отвратные гребаные гады иногда бывают отличными ребятами. — Он вздыхает. — Я уже говорил это о Ричардсонах. Все, кто был замешан в том старом ист-эндском деле, все равно уже мертвы. Мертвых не подставишь, и я о мертвых плохо не говорю… Но Чарли был плохим парнем. Я никогда не видел, чтобы он сам кого-то пытал. Но он рассказывал об этом. И он использовал генератор от разобранного бомбардировщика времен Второй мировой, чтобы пытать народ электричеством. Он пытал, кромсал, запугивал, пока ему не рассказывали все, что он хотел знать. Я как-то спросил: «Откуда ты знаешь, что они тебе под пытками не врут?» Он ответил: «Они врут до тех пор, пока не превращаются в маленьких детей, способных говорить только правду». Но, видишь ли, я не об этом его спрашивал. Я имел в виду: вдруг они с самого начала говорили правду, а ты пытал их до тех пор, пока они не начали придумывать всякую хрень? Чарли о таком никогда не думал. Я тогда не стал уточнять. Чарли был из другого поколения. Считал, что знает, как устроен мир. Но пытки никогда не помогали. Людей нужно уважать, верно, Эрин? Если ты хочешь, чтобы тебя уважали, ты должен сам проявлять уважение. Позволять людям умереть, сохранив каплю достоинства. Это уж их проблемы, есть у них достоинство или нет. Но никто не может сказать, что ты жил неправильно, если ты обращаешься с людьми с уважением.

Я не уверена, что это вся правда, но продолжаю.

— А вы относитесь к людям с уважением, Эдди? — спрашиваю я. Мне кажется важным задать этот вопрос.

Он смотрит на меня исподлобья.

— Да. Всегда относился, всегда буду. Но, не зная правил, нельзя на что-то рассчитывать, Эрин. А если уж ты подписался на игру, не жалуйся потом на проигрыш. Проигрывать тоже нужно с достоинством. Хороший спортсмен всегда позволяет людям проиграть с достоинством.

Он делает паузу, изучает меня. Взвешивает увиденное. Он хочет что-то сказать. Я его не тороплю, но он отводит взгляд, передумав.

В комнате тишина. Он кажется отстраненным, погруженным в собственные мысли. Мы приближаемся к опасной территории. Я это чувствую.

И меняю тему на ту, что полегче.

— Чем вы собираетесь заняться? С чего начать, когда вас выпустят? Есть что-нибудь конкретное, чем вам нравится заниматься? — Мне нужно, чтобы разговор не провисал.

— Выключи камеру. — Он устремляет на меня серьезный неподвижный взгляд. Все его очарование внезапно исчезло. Я тут же чувствую, как взмокла шея под волосами.

Тишина сгущается между нами. Мое сердце учащенно бьется. Я не понимаю, что происходит. Нет ничего, на что я могла бы опереться и сделать выводы.

— Выключи камеру. Сейчас же. — Он неподвижен. Окаменевший, непоколебимый. Опасный.

Я вожусь с камерой, нащупывая кнопку. Не знаю почему, но я его слушаюсь. Худшее поведение в сложившихся обстоятельствах, но других вариантов у меня нет. Тут что-то происходит. И я хочу узнать, что именно. Поэтому я делаю то, что он велит.

Красный огонек гаснет.

— Эдди, все в порядке? — Не знаю, почему я его об этом спрашиваю. С ним определенно все в порядке. Это у меня руки дрожат.

— Все хорошо, милая. Успокойся. — Выражение его лица смягчается. И тон тоже. Мои плечи начинают понемногу расслабляться. А я и не осознавала, как они напряглись. — Прости, если напугал тебя, милая. Но дело в том, что я… хм… Ладно, хорошо. — Он, похоже, борется с собой.

А затем начинает:

— Я хочу попросить тебя кое о чем, хотел попросить раньше, по телефону, но в то время обсуждать это было невозможно, и я не буду говорить это на камеру. Я хочу попросить тебя об услуге. По правде говоря, милочка, это единственная причина, по которой я согласился на интервью. Ты дашь мне то, что нужно мне, а я дам тебе то, чего желаешь ты. Поэтому мы здесь. Так что слушай, я не собираюсь повторять.

Я не могу поверить в происходящее. Хотя, если честно, я понятия не имею, что происходит. И думаю, не в этом ли причина, по которой он оставил те сообщения. И он ли оставил мне их?

— Я не привык просить, так что слушай внимательно. — Он прочищает горло. — Дело это личное. Я нахожу такие дела… неприятными. А в моем возрасте я стараюсь держаться подальше от стресса, знаешь, как это бывает. Так что мне нужно, чтобы ты мне кое-чем помогла. Поможешь мне, дорогая?

Он смотрит на меня. Я сглатываю ком в горле. А потом понимаю, что он, наверное, хочет, чтобы я произнесла ответ вслух. Мой мозг переключает передачу. Чего он от меня хочет? Господи! Пусть это не будет связано с сексом. «Эрин, заткнись. Конечно это не будет связано с сексом».

— Э… я… чем именно? — Я очень стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Я, как ты знаешь, совершил в этой жизни немало ошибок. В том числе и по отношению к семье. Возможно. Наверняка — по отношению к жене, но я знаю, что там уже все кончено. Ладно. Тут я смирился. — Он отмахивается от этого. — Но у меня есть дочь. Моя Шарлотта. Лотти. Она… ей двадцать восемь. Немножко похожа на тебя. Темные волосы, красотка, весь мир у ее ног. Мы с ней не разговариваем теперь, Лотти и я. Она не хочет видеть меня в своей жизни, не хочет подпускать к своей семье. Уверен, ты понимаешь. И я ее не виню, она умная девочка. Мы вырастили ее умной. Нашла себе отличного парня, он хорошо с ней обращается, и у нее самой сейчас две дочки. Слушай… я определенно не был примерным отцом. Уверен, ты уже это поняла. Словом, я хочу, чтобы ты с ней поговорила. — Он слегка кивает своим словам. Он все-таки их произнес.

Эдди хочет, чтобы я поговорила с отдалившейся от него дочерью. Отлично. Семейных драм мне только не хватало. Вообще-то я сыта ими по горло.

Но все не так плохо, как я ожидала. Я вполне могу пообщаться с его дочерью. Ведь я так или иначе планировала брать у нее интервью. Если только эта просьба на самом деле не эвфемизм для чего-то другого. Это эвфемизм? Мне придется ее убить? Он хочет, чтобы я ее убила? Боже! Надеюсь, что нет… Он выражался бы более конкретно, правда же? Правда? Это так странно.

— Эдди, вам по этому поводу придется выразиться поконкретнее. О чем мне нужно побеседовать с Шарлоттой? Уговорить ее на съемку в этом фильме? Или на что-то еще? — Я очень осторожно подбираю слова. Ему, похоже, с трудом дается этот разговор, когда приходится вежливо просить о чем-то крайне личном. Я почти уверена, что раньше он такого никогда не делал. И очень не хочу его при этом злить.

— Нет, это не про фильм. Прости, милочка, но мне плевать на документалистику. Я присмотрелся к тебе после того, как со мной впервые об этом заговорили, точнее, велел к тебе присмотреться, и ты показалась мне неплохой девушкой, такой, с которой моя дочка могла бы подружиться. Она тебе поверит, скорее всего. Это отнюдь не моя сильная черта, я просто хочу, чтобы она увидела: я стараюсь. Пусть она узнает, что я взял себя в руки, я хороший парень, у меня все под контролем. Ты, Эрин, очень порадуешь старика, если сумеешь выполнить эту просьбу. Мне больше некого просить, понимаешь? У меня нет подружек, к которым я мог бы с таким обратиться, а даже если бы и были, Лотти бежала бы от них дальше, чем видела. Ей нужно знать, что, когда я выйду, я исправлюсь. И она сможет со мной общаться. Я хочу снова стать частью ее жизни. Помогать ей. Увидеть детишек. Моих внучек. Мне только нужно, чтобы ты до нее все это донесла. Чтобы уговорила ее дать мне второй шанс. Тебя она послушает. Я ее знаю. Скажи ей, что я теперь другой. Что я изменился. — Он замолкает. В комнате воцаряется тишина.

Да с чего он взял, что его дочь ко мне прислушается? Почему он так решил? Может, он уже слегка не в себе? А потом я ловлю свое отражение в плексигласе на постере, прикрученном к стене. Костюм, блуза, каблуки, блестящие волосы, солнечный блеск моего новенького обручального кольца. Я вижу то, что видит он. Я кажусь цельной. Молодой женщиной, которая контролирует свою жизнь и находится на пике этой жизни. Профессионал, но при этом открытая; жесткая, но при этом мягкая, в волшебном периоде между юностью и зрелостью. Он вполне может оказаться прав. Его дочь прислушается ко мне.

Охранников я совершенно не слышу. И размышляю о том, где они. Им хоть чуть-чуть интересно, что здесь происходит? Или это Эдди устроил так, чтобы их здесь не было, чтобы нам никто не мешал? Вне стен тюрьмы он, похоже, сохранил свою власть, так ведь? Я смотрю на него. Конечно же, сохранил. И всем тут, наверное, приходится вести себя с ним очень осторожно, потому что через два с половиной месяца он снова окажется на свободе. И будет недоступен. А меня он только что попросил об услуге.

— Я сделаю это. — Пошло все к черту, удача любит смелых.

— Умница, девочка. — Он улыбается.

Мой желудок подпрыгивает, как только я понимаю, что вот он, шанс для Марка и меня. Я могу попросить об ответной услуге. Но стоит ли? Хорошая ли это идея?

— Эдди… — Я понижаю голос и подаюсь вперед. Просто на всякий случай, если кто-то нас подслушивает. — Если я помогу тебе, ты поможешь мне? Я больше не знаю, к кому можно обратиться с моим делом.

Мой голос звучит иначе, даже я это слышу: серьезнее и чуть выше, чем раньше. В нем пробивается отчаяние. Он щурится. Внимательно вглядывается в меня. А понять меня очень просто. Разве я могу представлять угрозу? Он это видит и демонстрирует тенью улыбки.

— С чем?

— Ну, если вкратце… У меня есть драгоценные камни, которые я… нашла. Ладно, это звучит… Я не могу их продать. Они получены незаконным путем. Вот оно, это дело. И мне нужно продать их… неофициально. Ты знаешь кого-то, кто смог бы… — Мой шепот обрывается. Как оказалось, не только бывшим лидерам банд сложно просить об одолжениях.

Он уже улыбается вовсю.

— Ах ты, дрянная девчонка! Тихони — страшные люди, да? Вот что я тебе скажу: меня, зайчик, очень сложно удивить, но этого я не предвидел. Судя по всему, у тебя, Эрин, проблема с качеством товара. О каком количестве камней мы говорим и что это за камни? — Эдди наслаждается собой. Он вернулся в дело.

— Примерно две сотни, бриллианты, все ограненные, все чистые, все по два карата. — Я говорю очень тихо, но по его поведению понимаю, что никто нас не слушает.

— Твою мать! Как ты ухитрилась их добыть? — Его голос разлетается по коридору, минуя арку. Я очень надеюсь, что там никого нет, потому что иначе мне конец.

Теперь он смотрит на меня по-другому. Он впечатлен. Миллион — это миллион. Хотя теперь миллионы уже не те, что были раньше.

— Ха! — Он смеется. — Я обычно не ошибаюсь в людях. Но каждый день узнаешь что-то новое, правда? Очень хорошо. Да, Эрин, милая, я помогу тебе с твоей маленькой проблемой. У тебя есть номерной счет?

Я киваю.

Он снова радостно смеется.

— Еще бы, черт возьми, его у тебя не было. Отлично. Ты та еще штучка, Эрин, милочка, ты просто находка. На следующей неделе тебе позвонят. Сделай все, что тебе скажут. Этот человек тебе поможет, даю слово. Договорились?

Он сияет улыбкой. Я рада, что все так сложилось, хоть это меня слегка тревожит. Все слишком просто. Я не вполне понимаю, как это вышло. Но теперь мне нужно выполнить свою часть сделки.

— Я могу заскочить к твоей дочери на следующей неделе. Позвоню Шарлотте сегодня после обеда, договорюсь о встрече.

Я знаю, что она согласится. Я не сообщала об этом Эдди, но мы с ней уже коротко переговорили один раз. Она показалась мне милой.

— У тебя есть ее номер? Адрес? — Его бравада исчезла. Он снова выглядит как старик, испуганный и полный надежды.

— Да, я нашла их, когда искала информацию о тебе. Я как следует с ней потолкую.

Внезапно у меня появляется еще одна мысль. Очень простая, она кажется мне предельно эффективной.

— Эдди, у меня есть идея. Давай я включу камеру, чтобы ты мог записать сообщение для Лотти. Я вырежу его из интервью, и она посмотрит запись, когда мы с ней встретимся. Думаю, так будет гораздо лучше. Она услышит все от тебя самого. Я на ее месте предпочла бы запись. Будь это мой отец, понимаешь? — Стоит попробовать. Уверена: он выразится гораздо лучше, чем я.

Он размышляет, тихонько барабаня пальцами по столу. Затем кивает.

— Да, ты права, давай так и сделаем. — Он нервничает. К его чести, он действительно нервничает.

— Хорошо. Тогда я снова включаю камеру, Эдди. Ты не против?

Он кивает, словно расслабляясь, выпрямляется, подается вперед.

Я застываю на миг, задержав палец над кнопкой включения.

— Эдди, можно мне уточнить еще кое-что? Ты не оставлял сообщений на моем домашнем телефоне?

— Нет, милочка. Я ничего не оставлял.

Что ж, это решает дело.

— А, хорошо. Не важно. А теперь… я готова, если ты готов, Эдди.

Я включаю камеру.

Приехав домой, я рассказываю Марку о сделке, которую заключила. Я знаю, что меня ждет, и заранее к этому готовлюсь. Я знаю также, что это безумный и опасный поступок, но я доверяю Эдди. Вот просто доверяю. И теперь, когда я знаю, что это не он звонил, не он оставлял сообщения, Эдди не кажется и вполовину таким угрожающим.

Но ничего не происходит. Марк не кричит, хоть я и вижу, что ему очень хочется. Он остается спокойным. И излагает суть дела.

— Я знаю, что ты думала на ходу и что схватилась за первую подвернувшуюся возможность, но именно так люди и совершают ошибки, Эрин. Если кто-то отследит эту вашу сделку… Вдруг при расследовании дела Холли что-то обнаружат? Разве ребятам из разведки не положено искать все возможные видеозаписи с камер наблюдения? Нам нужно быть осторожнее. Конечно, если связи Эдди помогут, все будет просто замечательно. Но если нет, нас просто без последствий ограбят. И мы ничего не сможем сделать, потому что старший инспектор Фостер наверняка следит за нами.

Я не услышала от него ничего такого, что я уже не продумала сама.

— Но если даже люди Эдди нас ограбят, нам ведь будет не хуже, чем сейчас, верно? Ты ведь хотел, чтобы мы избавились от бриллиантов, просто выбросили их, так почему бы не воспользоваться шансом хоть что-то за них получить? Так?

Он молчит. А когда снова заговаривает, голос у него мрачный:

— Эрин, связной Эдди может тебя убить.

— Я знаю, Марк, но ты и вправду считаешь, что я стала бы заключать такую сделку с кем-то, кого считала бы способным меня прикончить? Давай ты хоть немножко будешь в меня верить, а?

Он вздыхает.

— Милая, ты не эксперт по людям. Ты обычно видишь в них лучшее, а это не всегда верно. Я лишь хочу сказать, что нам нужно действовать гораздо осторожней, чем действуешь ты. Если полиция сумела добыть видеозапись с Холли с турецкого автовокзала, записи из разных районов Лондона они тем более сумеют отыскать. Тебе нужно быть осторожнее, дорогая. Они увидят перечисления на твой счет в Швейцарии после исчезновения Холли, они увидят, как ты в Хаттон-Гарден пыталась продать бриллианты. На следующей неделе ты снова будешь общаться с преступниками? А вдруг, исходя из своего опыта, они решат, что ты встречаешься с посредниками и получаешь плату за новых рекрутов? Так или иначе, выглядеть это будет плохо.

Он говорит так, словно меня уже поймали и приговорили. Словно я сижу за решеткой. И, похоже, о деньгах он больше не беспокоится. Мне нужно объяснить ему это: он просто не понимает.

— Я знаю, Марк. Я все это знаю. И, поверь мне, я так осторожна, как только возможно. Да, дело ужасно рискованное. Это авантюра, но это же для нас. Для нас обоих. И для… — Я чуть не произношу «нашего ребенка», но вовремя останавливаюсь. Я не могу сейчас рассказать ему о ребенке, он и так считает меня беспечной. Не могу признаться ему, что рискую еще и нашим нерожденным малышом.

А я рискую им? Я впервые задумываюсь о происходящем именно так. Черт, возможно, рискую. Я была уверена, что делаю это для нас, но теперь сомневаюсь. Может, я действую только ради себя. От этой мысли у меня перехватывает дыхание. Я стою и смотрю на него. Внутри пустота. Я чувствую, как глаза наполняются слезами. Выражение лица Марка смягчается.

Он видит то, что ему кажется слезами раскаяния, слезами сожаления. Но вообще-то я плачу от замешательства. Горько плачу из-за того, что больше не знаю, почему я это делаю.

31

Среда, 28 сентября

Лотти

Полагаю, в этот раз я нахожусь по другую сторону стола.

Сидя напротив Шарлотты Макинрой на ее уютной семейной кухне, я размышляю о том, кто же я теперь такая. Меньше месяца назад я была самым обычным человеком, обывателем, без подвоха. Я находилась по одну сторону стола с хорошими ребятами, а по другую сидели плохие парни. Стали они плохими из-за врожденных наклонностей или по собственному выбору — это вопрос теоретических дебатов. Но, так или иначе, они отличались от меня, были совершенно другими. А я оставалась нормальным человеком. Но теперь по одну сторону стола с хорошими ребятами сидит Лотти.

А была ли я когда-нибудь нормальной? Ведь я не слишком изменилась внутри, правда? Я рассуждаю так же, как и прежде. Я действую так же. Я хочу того, чего и раньше. И веду себя точно так же, как всегда себя вела. Неужели все это было неправильно? И я изначально испорчена? Я нарушила множество законов, не серьезных, надеюсь, но тех, за которые меня определенно должны отправить в тюрьму. Эдди получил семь лет всего лишь за отмывание денег; мысль об этом приводит меня в ужас.

Лотти спокойная, яркая и умная, какой и должна быть дочь Эдди Бишопа.

Мы с ней действительно похожи.

Она младший специалист неотложной помощи в Льюшеме. У нее продленный рабочий день, но при этом она охотно со мной встретилась. Я не уверена, что на ее месте проявила бы такое же великодушие, но она искренне хочет помочь. Она хороший человек. Она намерена все делать правильно. Не так, как ее отец.

Я вдруг задумываюсь о том, какими замысловатыми способами мы с Марком можем испортить наших детей. Если Марк вообще захочет от меня детей после того, как я все ему расскажу. Моя рука падает на живот, и я оставляю ее там как дополнительный барьер из кожи, мышц и костей, защищающий от внешнего мира мое нерожденное дитя.

С Алексой я говорила вчера вечером, после того она прошла процедуру ВМИ. Не исключено, что она уже беременна. Через две недели она сделает тест, тогда мы и выясним. Я знаю, что мне не следовало так поступать, но я рассказала ей о своем ребенке. Отчего-то меня так заразила ее радость, что я не удержала в себе свой секрет. Мне нужно было с кем-то поделиться. Я уже на восьмой неделе беременности. Она сказала мне, что я должна посетить врача, принимать фолиевую кислоту и не есть мягкий сыр.

Фолиевую кислоту я принимаю с момента возвращения из Женевы. Я спрятала ее у дальней стенки шкафчика в ванной. Но она права, мне нужно сходить к доктору. Это важно, настаивала Алекса. Я сказала ей, что сейчас слишком занята. Слишком много дел. Я хочу рассказать ей и о том, что происходит, но, конечно же, не рассказываю. Я не могу.

Трещина между мной и Марком растет. Я слишком давлю на него. Но я не хочу, чтобы бриллианты разрушили наш брак.

— Мы одна команда? — шептал он мне в постели прошлой ночью.

И я кивнула, конечно же, но он покачал головой.

— Тогда давай выбросим бриллианты. — Его голос был напряжен. — Мы еще успеем отказаться от сделки. Полиция уже может наблюдать за нами, Эрин. Кто знает, а вдруг ты права и владельцы самолета тоже за нами следят? А теперь ты хочешь, чтобы в наши дела вмешался еще и преступный синдикат из Ист-Энда. Ты сознательно творишь глупости, Эрин. Ты подвергаешь нас обоих опасности. Выполни свое обещание Эдди, окажи ему услугу, я не против, но больше не проси его помогать нам с продажей бриллиантов.

Он прав в одном. Кто-то определенно за нами следит, и в этом я теперь совершенно уверена. На этой неделе на автоответчике появились еще два молчаливых телефонных сообщения, и не от Эдди. С кем это связано, с владельцами самолета или с отделом СО-15, я не знаю. Но кто-то за нами следит. И кто-то нам об этом сообщает.

Однако отказываться от сделки с Эдди уже поздно, такого рода контакты нельзя обрывать, так не выйдет, и Марк потом будет мне благодарен, я это точно знаю. И вот я здесь. Выполняю свою часть сделки. И это даст результат.

Дочь Эдди задумчиво попивает чай, пока я устанавливаю штатив и камеру.

На записи освещение будет падать на Лотти сбоку, из французских окон, которые выходят на мокрый осенний сад. Чистый рассеянный свет. Яркий, но мягкий, как филигрань.

Я смотрю на нее через линзу видоискателя, и она кажется мне расслабленной. Она дома. Резкий контраст с напряженной энергией тюремных интервью.

Я включаю камеру.

— Лотти, на прошлой неделе я посещала вашего отца в Пентонвилле. Он очень тепло о вас отзывался. Вы были близки во времена вашего детства?

Я собираюсь начинать не торопясь. Не давить на нее. В конце концов, я понятия не имею, что она к нему испытывает.

Она тихо вздыхает.

Лотти знала, что к ней будут вопросы, но теперь, когда они стали реальностью, интервью предстало перед ней в новом свете. Важные вопросы требуют важных ответов. Непрерывного и утомительного возвращения к прошлому.

— Мы были близки, Эрин. Мне трудно сказать, были ли мы ближе, чем отцы и дети в других семьях. Мне практически не с чем сравнивать. В школе от меня старались держаться подальше. Теперь я это понимаю. У меня свои дети, и я ни за что не подпущу их к таким людям, как мой отец. Но в то время я думала, что дело во мне, что это со мной что-то не так. А на самом деле проблема была с моей семьей. И это определенно сближало нас, меня и папу. Я была больше папиной дочкой, чем маминой. Мама была… сложной. Всегда. Впрочем, я думаю, за это папа ее и любил. Ему нравился вызов. Нравилась отдача. Он раньше говорил, что серьезные вложения наиболее эффективны. Знаете, как с машинами. Так или иначе, с мамой было сложно. Особенно мне. Но я была папиным маленьким ангелом. Он хороший отец. Был хорошим отцом. Рассказывал мне сказки. Укладывал спать. Он был очень добр ко мне. Так что да, мы были близки.

Она смотрит на меня выжидающе, ждет следующего вопроса.

— Вы много знали о его работе? О том, чем он занимался вне дома?

Тем, кто дает интервью, обычно требуется время, чтобы собраться с мыслями, чтобы решить, что они хотят сказать. Но Лотти знает, что она хочет сказать, она лишь ждет возможности это произнести.

Она бросает взгляд на сад, а потом снова смотрит на меня.

— Ничего, пока мне не исполнилось тринадцать. Я сменила школу. Меня отправили в частную. Папа хорошо зарабатывал. Кажется, раньше я считала его бизнесменом. Все смотрели на него снизу вверх, все доверяли его мнению. И он казался мне всеобщим начальником. Вокруг дома и в доме всегда находились люди. Красиво одетые. Они встречались с папой в гостиной. У мамы и папы были отдельные гостиные. Вот так мы жили, понимаете? — Она смотрит на меня, приподняв брови.

Я киваю. Я понимаю. Это был сложный брак.

Ее мать снова вышла замуж, пока Эдди сидел в тюрьме. Семья распалась после суда, и каждый пошел своей дорогой.

— Так знала ли я о папе? — Она старается сосредоточиться. — Я помню тот вечер, когда наконец узнала. Как я и сказала, мне было примерно тринадцать. Я только начала ходить в новую школу. Это было на выходных, в доме снова находились люди, уже знакомые, и с ними кто-то новый. Они вместе ушли в папину гостиную, а я была в маминой, смотрела фильм. Я помню, что вышла на кухню за попкорном. У нас был большой дом, вы знаете. И услышала шум, похожий на плач, но очень странный, жуткий, из коридора. Я решила, что гости уже ушли и папа смотрит «Спасти рядового Райана» или что-то похожее, с громким звуком. Он часто смотрел кино. Ему нравились фильмы с Томом Хэнксом. Так что я взяла попкорн и пошла в его гостиную. Папа прислонился к столу. Трое его коллег тоже там находились. Телевизор не был включен. Перед папой на коленях стоял человек. Он стоял на пластиковой пленке, и изо рта у него текла кровь. Он плакал. Все остальные, кто был в комнате, уставились на меня, застывшую на пороге, а этот парень все продолжал плакать, словно не мог остановиться. Папа не удивился, когда увидел меня. Он все еще был в пальто. Я это навсегда запомнила. Он не снимал его, словно мог уйти в любой момент. Словно не собирался оставаться. В этот момент мама зачем-то вышла в коридор, заметила, что я сунулась куда не нужно, и схватила меня за руку. Увела меня наверх. Она осторожно объяснила мне все, по крайней мере, для нее — осторожно. Сказала мне, что человек, которого я видела, — это плохой человек и папа его наказывает. Папа пришел наверх примерно через десять минут. Спросил, в порядке ли я. Я обняла его, крепко-крепко. И долго держала в объятиях. Словно пыталась вернуть ему что-то потерянное. Или выдавить из него лишнее. Но именно тогда я и узнала, что это он плохой человек. Потому что хорошие люди таким просто не занимаются. Даже с плохими людьми. Просто не занимаются. После этого я стала вести себя с ним иначе. Более настороженно, я полагаю. И мне нравится льстить себе, маленькой, в том, что он так и не заметил во мне перемен. Я не хотела, чтобы он заметил. Понимаете? Я все еще любила его. Я не желала причинить ему боль. — Она замолкает, снова переключаясь с прошлого на меня. — Подождите… я не уверена, что вы можете это использовать. Я не хочу потом повесток в суд или чего-то подобного, ясно? Но я не знаю, что говорить. Потому что именно… после этого я все поняла. — Она робко улыбается.

— Это нормально. Мне все равно придется многое вначале согласовать с адвокатами, прежде чем выпускать фильм. Я помечу для них это место. Если его нельзя будет использовать из соображений законности, мы его отредактируем. Или вы не хотите расстраивать Эдди? — бросаю я пробный вопрос.

Она удивленно хихикает.

— Нет, я определенно не волновалась о том, что расстрою папу. Это случилось, и если ему что-то не нравится, это его проблемы. Но давать против него показания я не буду. Есть черта. И я ее не переступлю. — Она говорит это очень спокойно. И я понимаю, что в этой жизни Лотти мало что расстраивает. Яблочко определенно недалеко укатилось от яблоньки. Возможно, у них больше общего, у нее и Эдди, чем ей хотелось бы верить.

Похоже, самое время начать.

— Лотти, сейчас я покажу вам одно видео, если вы не против. Это сообщение, которое ваш отец записал для вас в прошлую субботу, во время интервью. Я знаю, что вы решили не встречаться с ним спустя эти семь лет, и если вы не захотите смотреть видео, ничего страшного. Я тогда не буду вам его показывать.

Я не давлю на нее. Мне нужно, чтобы Эдди помог мне, но становиться ради этого сволочью я не стану. Если она не желает больше его видеть, это его проблема, не моя.

Она кивает, вначале медленно, потом быстрее. Да, она хочет. Она хочет увидеть эту запись.

— Хорошо, если вы уверены. — Я вынимаю ноутбук и кладу его на стол. — Я загрузила его для вас, а камеру, если вы не возражаете, мы выключать не будем. — Я собираюсь заснять, как она будет смотреть обращение Эдди. Чтобы увидеть ее реакцию. И чтобы ее увидели люди.

Мне нужна его услуга, и мне нужна эта запись.

Я разворачиваю ноутбук к ней, и она нажимает на воспроизведение. Ее руки взлетают ко рту.

Возможно, он выглядит старше? Или стал печальнее? Или так действует тюремный костюм, или белая пустая комната. А может, он похудел, стал слабее, чем она помнит. Я не знаю. Но семь лет — это долгий срок. Я наблюдаю за ней. Она заворожена. Я слышу те же его слова, что и на прошлой неделе.

Он видел фото Бена, их свадебные фотографии.

От уголков ее глаз разбегаются морщинки. Она прячет улыбку в ладонях.

Бен — хороший парень, она сделала правильный выбор.

Он гордится ее работой.

Она роняет руки, позволяет им безжизненно застыть на столе перед ней. Уходит в себя.

А затем идет суть его сообщения.

Он совершил поступки, о которых сожалеет. Он изменится.

Ее глаза наполняются слезами. Она застывает, как под гипнозом. Слезинка капает с ее ресниц на стол.

Меня больше не существует для нее в этой комнате. Есть только они, отец и дочь.

Он не приведет ее в тот мир. Она будет в безопасности.

Она вытирает слезы. Выпрямляется с серьезным видом. Вздыхает.

Он будет отличным дедушкой.

Ничего.

Засыплет внуков сладостями.

Смешок, резкий и быстрый, как треск магнитной ленты.

Он любит ее.

Тишина. Ничего.

Лотти закрывает крышку ноутбука, пока та не щелкает. Напряженно мне улыбается.

— Я сейчас вернусь, схожу за салфетками. Одну секунду. — Она выходит из кадра.

Когда она возвращается, глаза у нее все еще красные, но она уже взяла себя в руки. И немножко стыдится такой демонстрации эмоций. Я снова включаю камеру.

— И что вы по этому поводу чувствуете, Лотти? Как думаете, вы сможете дать отцу еще один шанс? Снова впустить его в свою жизнь, когда он освободится? — Это я хочу узнать не только для Эдди, но и для себя.

Я не знаю, как поступила бы, будь я на ее месте. Я могу предполагать, но реальность редко совпадает с предположениями, так ведь? По крайней мере, в важных вопросах.

Она улыбается. Самокритично посмеивается.

— Простите… Мне еще нужно все это переварить. Боже, а я-то считала, что все уже решила! Правда считала. Какой был вопрос? Впущу ли я его обратно в мою жизнь? Ха, нет. Нет, я не думаю, что это хорошая идея. Уверена, что люди, посмотрев на это, станут болеть за моего отца. Болеть за аутсайдера. Он умеет очаровывать, мне ли не знать. Но нет, нет, я откажусь. И я скажу вам почему. Потому что он действительно убивал людей, настоящих людей. Простите, предположительно, только предположительно! Не используйте это, пожалуйста. Черт… Слушайте, он преступник, его вина доказана. На него нельзя рассчитывать, он манипулятор, он опасен, а у меня дети. Двое маленьких детей и муж, которого я люблю. И у моего мужа есть семья, которая тоже не хочет его видеть. Я люблю свою жизнь. Она нравится мне такой, какая есть. Я сама, с нуля всего этого добилась. Нет, не поймите меня неправильно, Эрин, я благодарна за свое образование, за возможности, которые он передо мной открыл, но я сама всего добилась. Я боролась каждый день, и вопреки моей семье, а не благодаря ей.

Она смотрит прямо в объектив.

— Папа, я знаю, что ты это увидишь. Так что вот мой ответ. Я люблю тебя. Я очень тебя люблю, но я не могу нести за тебя ответственность. Ты сам сделал свой выбор. Я рада, что ты мной гордишься. И я приложу все силы, чтобы ты гордился мной и дальше, но я не хочу пускать тебя в свою жизнь. Уважай это решение.

Она закончила. И кивает мне: больше ей нечего сказать. Я выключаю камеру.

— Я догадываюсь, что вы считаете его хорошим парнем, но вы на самом деле плохо знаете его, Эрин. Поверьте мне. Я думаю, что это мило с вашей стороны — хотеть для нас счастливого воссоединения, но так просто не бывает. Он не такой. Он беспечен. Ему наплевать на людей. Люди могут пропадать, а ему на это плевать. А я не считаю, что это нормально. Поэтому предпочту с ним не связываться. Но я оценила попытку. Честно, оценила. Так что, когда вы в следующий раз его увидите, скажите, что он хорошо выглядит. Ему это понравится.

Мы еще какое-то время беседуем о чепухе, пока я собираю сумки. Упаковываю свои видеозаписи, как золотой песок.

Я сделала все, что могла. Она не дура, и если бы я начала его нахваливать, она бы поняла: тут что-то не так. Поэтому я дала ей информацию, передала его просьбу и позволила ей выбирать. Большего я сделать не в силах. Остается надеяться, что Эдди этого будет достаточно.

32

Среда, 28 сентября

Человек у двери

Домашний телефон начинает звонить в ту же секунду, как я открываю входную дверь. Марка нет дома, он сегодня ищет новые помещения для офиса. Он должен быть дома через час или два; я попросила его вернуться к трем, на случай, если с Лотти у меня сегодня не сложится.

Телефон звонит дважды, прежде чем я добираюсь до него, бегом пересекая гостиную. Возможно, это наш молчаливый абонент. Возможно, это Патрик. И на этот раз я его поймаю.

— Алло, это Эрин? — Голос грубый, с акцентом кокни, принадлежит человеку лет сорока. Это человек Эдди, понимаю я мгновенно.

— Э… да, да, у телефона. — Я пытаюсь говорить профессиональным тоном: не исключено, что звонят по работе. И очень надеюсь, что Энди Фостер не прослушивает мои звонки, потому что если да, в данном случае меня легко скомпрометировать.

— Здравствуйте, Эрин. Меня зовут Саймон. Я должен, если не ошибаюсь, забрать у вас посылку? — Секундная тишина на линии. — Так вот, я знаю, что вы заняты, но я сейчас неподалеку, возможно, вам будет удобно со мной встретиться? — Он тоже явно остерегается телефонной прослушки, потому что выражается очень обтекаемо, как обычный курьер. По крайней мере, именно это можно будет заявить в суде, если придется.

— Да, это было бы… это было бы здорово. Пять, десять минут? — Я пытаюсь скрыть свое облегчение, свою радость от перспективы наконец-то избавиться от бриллиантов.

Меньше чем через час они окажутся вне нашего дома. И все закончится. История с сумкой, с самолетом. В качестве улик останутся только флешка и телефон, спрятанные на чердаке под изоляцией.

Я прижимаю трубку плечом и поспешно записываю номер швейцарского счета на клочке бумаги. Я выучила его наизусть. Бумажного следа к этому номеру нет. Примерно неделю назад я сожгла все бумаги на нашем садовом кострище. Всю важную информацию я запомнила. Номер и пароль. Я слышу, как на другом конце линии заводится мотор машины.

— Хорошо. Через десять минут. До скорой встречи. — Он отключается.

Саймон показался мне довольно дружелюбным, голос был беззаботный. Полагаю, он в курсе ситуации. Моя услуга. Услуга Эдди. Наши взаимозачеты.

Черт, кого я обманываю, Саймон наверняка весь день за мной следил, разве нет? Отсюда до Лотти и обратно. Я думаю о том, кто еще может следить за мной в течение каждого дня. СО-15, Патрик, а теперь Саймон. Но они не могут следить за мной одновременно. Если один из них узнает об остальных, весь карточный домик вокруг меня быстро рассыплется. Однако Саймон наверняка за мной сегодня следил, иначе откуда бы он узнал, что я вошла домой? Вот почему он неподалеку.

Я морщусь. Наверное, я самая наивная в мире преступница. Совершенно безалаберная. Мне повезло, что меня еще не убили.

У меня меньше десяти минут до его прихода. Я кладу листочек с номером счета в карман своих брюк.

Камни на чердаке, где я их и оставила после того, как забрала от Чарльза. Я мчусь наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Нужно достать их раньше, чем Саймон сюда приедет. Я не хочу оставлять его в доме без присмотра, поднявшись на чердак. Не хочу, чтобы он тут расхаживал. Я не могу доверять ему.

Внезапно у меня появляется мысль: а что, если этот парень вообще не связан с Эдди?

Или связан, но я каким-то образом совершенно ошиблась в самом Эдди, и эта ситуация для меня очень плохо закончится? Может, это небезопасно.

Я представляю, как Марк является домой и находит мое тело. Я лежу в коридоре, как тряпичная кукла, с единственным следом от пули в голове: убийство в назидание. Дело сделано.

Но ничего подобного не случится. Все мои инстинкты твердят мне об этом. А если я не могу доверять своим инстинктам, чему мне тогда доверять? Я уверена, что все в порядке. Уверена. Уверена, уверена.

И все равно я бегом спускаюсь по лестнице и хватаюсь за телефон. Набираю номер Марка.

Через три гудка он отвечает. Он кажется отстраненным, далеким, а за его голосом слышен фоновый шум.

— Марк?

— Да, что случилось? Ты в порядке? Как все прошло? — Он имеет в виду разговор с Шарлоттой.

— А, да, все хорошо. Слушай, кое-кто звонил. Звонил по поводу… — Черт! Я вдруг понимаю, что не могу сказать это по телефону. Я не могу упоминать бриллианты или Эдди. Если Энди прослушивает мой мобильный, нам конец. «Ладно, думай. И думай быстро. Выражайся обтекаемо».

— Хотят… забрать сувениры из нашего свадебного путешествия. — Так же можно говорить? Конечно, можно — мы купили сувениры для родителей Марка, я сегодня вечером собираюсь отправить их в Ист-Райдинг через службу доставки, так что звонок вполне объясним. Боже! Как это все сложно. Преступная жизнь меня эмоционально истощает.

Марк молчит. Я представляю, как он тоже пытается осмыслить, что можно говорить по телефону и что нельзя. Я рада, что вышла замуж за умного человека.

— О’кей, это замечательно. Ты справишься сама, дорогая, или мне приехать тебе помочь? — Тон у него прежний, но даже я слышу, что он волнуется. Он четко дал мне понять, что думает об Эдди. Эдди он не доверяет ни на грош.

— Нет, все в порядке. Все отлично, Марк. Я просто хотела сказать тебе, что это произойдет буквально сейчас. И да, я справлюсь. А теперь мне пора бежать, он приедет через минуту. Ага? — Я хочу дать Марку шанс остановить меня, если вдруг я совершаю глупость. А я совершаю глупость? Отдаю незнакомому человеку миллион фунтов в виде бриллиантов. В своем собственном доме, в нашем доме.

— Отлично. Да, конечно. Похоже, ты со всем справляешься, милая. Тогда увидимся чуть позже, хорошо. Я люблю тебя? — Это вопрос. Иногда это вопрос, верно? И в этом вопросе скрыто очень и очень многое.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю я. И в моем ответе тоже заключено очень многое. А потом я слышу короткие гудки.

Черт, я не спросила, как у него дела. Я даже не спросила, где он. Звуки доносились с улицы, запруженной людьми, оживленной, возможно, со станции, но…

У меня действительно нет на это времени. Я мчусь на верхний пролет, нащупываю палку с крюком, с помощью которой открывается потолочная лестница, тяну ее на себя.

Я нахожу камни там же, где оставила, под незакрепленным слоем пастельно-желтой изоляции, в своем кошельке. Они мерцают в кремовой коже, теплые от труб отопления. Я хватаю их и возвращаю изоляцию на место.

Когда я спускаюсь по лестнице, уже трезвонят в дверь. Я застываю на середине пролета.

Вспышка ужаса, словно выстрел, обжигает все мое тело.

Я внезапно жалею, что у нас больше нет автомата — того, что мы бросили в море на Бора-Бора. Неужели мы сглупили, избавившись от него? Он мне понадобится?

Хотя что я сделала бы с автоматом? Я все равно не умею из него стрелять. Я даже не знаю, был ли он заряжен и как снимать его с предохранителя, если что. Нет, мне не нужен автомат. Все пройдет хорошо. У меня просто паранойя. Сейчас белый день. Я продолжаю спускаться по лестнице с чердака, перепрыгиваю последние три ступени и бегу в коридор. Раскрасневшаяся, я открываю входную дверь и радуюсь порыву сентябрьского ветра, влетевшему внутрь. За дверью стоит Саймон. Он выглядит безобидно. Костюм, галстук, улыбка. Не оскал хищника, просто улыбка, как у папиного друга. Слегка многозначительная, но совершенно безвредная. Мне не нужен автомат, внезапно понимаю я. Его манеры предполагают, что мы по одну сторону закона, я теперь часть банды.

— Саймон? — Мне нужно что-то сказать, мы слишком долго стоим в тишине.

— Собственной персоной. — Он улыбается. Я уверена, что он уже делал нечто подобное раньше. Но его безобидный юмор меня успокаивает.

— Отлично. — Я киваю. И понятия не имею, что делать дальше. — Хотите войти? — рискую я.

По моему тону Саймон, скорее всего, уже понял, что я не имею ни малейшего представления о том, как обычно проходят подобные сделки. Я надеюсь, что он вскоре возьмет на себя главную роль.

— Не, должен бежать. Но спасибо, дорогая. Я просто возьму вещи, чтобы ты из-за них больше не психовала, ты не против?

Он отлично со мной управляется. Я ценю его мягкую реакцию на мою беспомощность; в своем роде это странно успокаивает. Я протягиваю ему кошелек. Я рада, что он избавляет меня от этого давления. Половина дела сделана. Он берет его из моих рук. Но что насчет денег? Мне нужно что-то сказать? Или это будет грубо? Но он меня опережает.

— У тебя есть для меня номер? — Он на шаг впереди меня. Да, несомненно, он занимался чем-то подобным и раньше.

— Да, да, вот он. — Я вынимаю листок бумаги из кармана и разглаживаю его на бедре. — Простите, что такой мятый. Но цифры все равно можно разобрать, правда?

Я передаю ему листок. Мы оба смотрим на бумажку в его руке, на вполне разборчивые цифры. Я полная идиотка.

— Хм, ага-ага, вполне сойдет, — бормочет он, переигрывая с интересом к мятой бумажке. — Ну вот, значит, мне пора. — Он взвешивает бумажку и кошелек в обеих руках. Улыбается и разворачивается, чтобы уйти, затем останавливается. — Один вопрос, дорогуша. Как все сегодня прошло? Эдди хочет знать.

— Я… Мне кажется, ничего не получится, — с печальным видом отвечаю я, словно испытываю боль от такого жестокого поворота судьбы. Эдди — исправившийся герой, которому дочь отказалась давать второй шанс.

Саймона, похоже, мой ответ сбивает с толку.

— Почему, что она сделала? — Он задумчиво смотрит на меня.

— Ну, она посмотрела его. Видео. Она плакала. Очень расстроилась, но слишком боится за детей, поэтому…

— А, за детей, — перебивает меня он. — Ну ладно, нормально. — Похоже, он доволен. Я думаю о том, официальный ли это интерес к Лотти, или я наговорила лишнего.

— Не волнуйся о детях. — Саймон снова улыбается. Порядок восстановлен. — С этим он разберется. Но ты молодец, милочка. Она плакала, да? Это хорошо. Очень, очень хороший знак. Эдди это чертовски понравится. Прямо оживит. Если она плакала, полдела уже в шляпе. — Он сияет, глядя на меня. Сегодня у него хороший день. — Ладно, дорогая. Я ушел. Всего тебе наилучшего. — И, радостно вскинув руку, он уходит.

— Э… спасибо, Саймон! — кричу я ему вслед. Не знаю почему. Мне же нужно что-то сказать, правда? Я не могу молча стоять и смотреть, как он идет к своему черному «мерседесу» с моими бриллиантами в руке.

33

Четверг, 29 сентября

Незаконченные дела

На следующее утро мне приносят огромный букет цветов.

«Спасибо за помощь. Я этого не забуду. Э.»

У него есть стиль, не могу этого не признать. А вот Марк сомневается.

— Это нельзя назвать скрытностью, верно? — спрашивает он за завтраком. Его беспокоит возможная слежка полиции.

— Это просто цветы, Марк. Он мог послать их мне в благодарность за интервью, если кто-то станет задавать вопросы. Передал их через адвоката или вроде того. Я совершенно уверена, что Эдди на данном этапе своей карьеры давно научился заметать следы. Во всем, что не касается бухгалтерии, конечно.

Я улыбаюсь. В итоге мы все-таки справились. Справились ведь? Вчера в полночь мне на счет поступили все деньги за бриллианты. Куда больше, чем мы ожидали получить. Два миллиона. Два. Фунтов стерлингов. Я в буквальном смысле не могу перестать улыбаться. По десять тысяч за каждый камень. Эдди почти ничего себе не взял. Деньги пришли с другого номерного счета. Того, на котором Эдди припрятал свои богатства, полагаю. Великие умы мыслят одинаково.

Марк волнуется.

— Я уверен, что с его стороны этот подарок имеет отличное объяснение, Эрин. Меня беспокоит твоя сторона. Если за тобой следит СО-15, там наверняка заинтересуются… — Он жестом указывает на огромный букет. — Это не слишком скромно, разве нет? — Он прав, полагаю. Цветы просто смехотворно вычурны.

— Но полиция ведь не может отслеживать все мои действия двадцать четыре часа в сутки, Марк! Нет, ну правда! Зачем это делать? И разве Эдди об этом не знал бы?

— Да. Потенциально — да, они могут, Эрин, особенно если считают, что Холли выйдет с тобой на контакт. Если они заметили что-то странное. Они могут следить просто на случай, вдруг она тебе позвонит или, боже упаси, явится к нам на порог.

— Господи, с какой стати ей так поступать, Марк? Мы с ней не были особенно близки, помнишь? Мы встречались только один раз. Я один раз взяла у нее интервью, которое длилось полчаса. Вряд ли в полиции считают такое возможным, и вряд ли они за нами следят. По крайней мере, так пристально, как ты думаешь. Не исключено, что они прослушивают наш домашний телефон, но я и правда считаю, что Эдди проверил бы это, прежде чем помогать нам, и обязательно упомянул бы в разговоре. Он же не идиот. Если бы СО-15 следил за нами, я думаю, мы бы уже об этом знали. Скорее, я считаю, что присутствие Эдди на данный момент защищает нас от множества других неприятностей.

Марк отстраненно смотрит в окно, наблюдает за дождем и о чем-то молча размышляет.

Почему Марк недоволен?

Я робко касаюсь его руки, протягивая ее через стол.

— Дело сделано. Все деньги, что были в сумке, уже на нашем счете. У нас получилось. Итого, считая банкноты и сумму, вырученную за бриллианты, у нас теперь чуть меньше трех миллионов фунтов. И их нельзя отследить. Полная безопасность. Мы справились, Марк. Мы со всем этим справились! — Я смотрю на него, выжидая.

На его лице появляется улыбка. Очень слабая.

Я сжимаю его руку.

Улыбка становится настоящей.

Он кивает и тянется к чашке с чаем.

— Я рад, что все получилось, правда рад. Очень! Но, Эрин, тебе больше нельзя ничем подобным заниматься. Просто нельзя. На этот раз все сложилось, но здесь мы поставим точку, хорошо? Больше никаких рисков. Договорились?

Он доволен, конечно, но я беспокоюсь за него и не могу винить его за то, что он не до конца мне доверяет. Я ведь храню от него секреты. И в какие-то моменты я определенно считала, что он прав, что я зашла слишком далеко. Однако теперь деньги лежат в банке.

— Да. Да, я уже с этим покончила. Честное слово. Больше нет никаких причин рисковать.

Я подаюсь вперед над столом и целую его в теплые губы. Я вижу, что он не убежден до конца, но он улыбается и целует меня в ответ. Он хочет, чтобы все было, как раньше. Очень надеюсь, что теперь мы сумеем вернуться к тому, что было прежде. Наконец-то.

Но эта мысль не успевает закрепиться в голове, потому что я вспоминаю кое-что. Незаконченные дела на чердаке. Цепь доказательств, ведущая прямо к нам со дна южной части Тихого океана.

Все еще не совсем закончилось.

— Но… что нам делать с телефоном, Марк? С флешкой? Стоит ли их выбросить? Они теперь единственная ниточка к нам. Нужно довести дело до конца, верно?

Он крепко зажмуривается, когда осознает то же самое: мы еще не завершили дело. Он забыл об этом.

— Проклятье! Ладно, давай подумаем.

Он размышляет, глядя сквозь залитое дождем стекло на наш мокрый сад.

— Телефон, наверное, стоит оставить. Просто на всякий случай. Никакой опасности я в этом не вижу. А если что-нибудь случится, он станет доказательством того, кем были эти люди. Или способом от них защититься. Я не думаю, что нам это понадобится, но в качестве страховки телефон пригодится. — Марк замолкает, потом качает головой. — Знаешь что? Нет. Мы выбросим и его. Выбросим все: и флешку, и телефон, они не нужны нам в этом доме. На всякий случай, если вдруг полиция решит нас обыскать. Нам нужно избавиться от всего этого. — Тон у него уверенный. Никаких дальнейших обсуждений не предполагается. И я не против. Я сделала все, что хотела. Добыла три миллиона.

— Наверное, стоит сейчас отправиться в Норфолк, вместе, прямо сейчас, переночевать там, а утром нанять лодку и выбросить их в море. Посвятить день завершению дел? — предлагаю я.

Выражение его лица не меняется. Я чувствую укол страха.

И продолжаю:

— Нам же нужно где-то их выбросить. Останемся там на несколько дней. Не помешает немного отдохнуть. И просто побыть вдвоем. Нам это нужно. Я по тебе соскучилась. Мне не хватает тебя.

Он встает, обходит стол и берет мое лицо в свои ладони. Целует меня в губы, очень нежно.

— Мне нравится эта идея. Напоминает те времена, когда мы были только вдвоем, наш медовый месяц.

Я знаю, о чем он говорит. О нашем настоящем медовом месяце, до того, как появилась сумка, до того, как он превратился в нечто другое. И прямо сейчас я хочу только одного: быть рядом с ним. Я скучаю по прикосновениям к его коже. Мне не хватает близости.

— Если сегодня едем в Норфолк, то все решено. Телефон и флешка — это последнее, что у нас есть, и все закончится, как только мы от них избавимся. Закончится, — обещаю я. — Мы сможем вернуться к нашей прежней жизни. Только лучшей, потому что нам больше никогда не придется беспокоиться о деньгах.

Марку никогда больше не придется бояться, что он потеряет все, что нажил. Ему никогда не придется волноваться о том, что он будет вынужден работать барменом или грузчиком. Там, в Норфолке, я наконец смогу рассказать ему о нашем ребенке.

Он смотрит на меня сверху вниз, изучает мое лицо, и в его глазах я вижу тень печали. Полагаю, он не уверен в том, что я решила прекратить свои безрассудства. Возможно, мы уже не сможем вернуться к прошлому. Мне нужно доказать ему, что теперь я сосредоточена только на нас, поэтому я продолжаю просить:

— Нам надо немного побыть вместе, Марк. Пожалуйста!

Его глаза едва уловимо блестят от влаги, и я внезапно понимаю, как сильно давила на него в течение этих нескольких недель. Я чуть не сломала то, что было между нами. Связь, с которой нужно обращаться осторожно, которую теперь нужно восстановить. Он снова наклоняется и целует меня в лоб.

— Я знаю. И, милая, мне очень нравится эта идея, но сегодня я уехать не могу. Ты об этом знаешь. Помнишь?

Господи, я совершенно забыла. Он говорил мне об этом на прошлой неделе. Я чувствую себя просто ужасно. Словно мне и до того не было плохо. Он сегодня улетает в Нью-Йорк и останется там до завтра. Я, конечно же, почти не слушала, когда он мне об этом рассказывал. Я думаю о том, что еще могла так же пропустить. Я ужасная жена. Завтра весь день он будет встречаться с новыми клиентами в Нью-Йорке, а потом тем же вечером вернется ночным рейсом. Буквально все на лету.

А я останусь здесь одна. И внезапно я не могу справиться со страхом того, что Марк продолжит жить без меня. И я сама буду в этом виновата. Мне следовало проявлять больше интереса к его новому бизнесу, а не проводить все время в мыслях о документальном фильме, о деньгах и бриллиантах. Мне следовало больше присутствовать в настоящем, больше быть с ним. Чувство вины накрывает меня волной. Мне необходимо исправиться. Мне придется исправиться. И все будет хорошо. Мы проведем вместе следующие выходные. Это вовсе не проблема, просто сейчас так кажется.

Я лежу на кровати, пока он собирается, и смотрю на него. Марк рассказывает мне о новых помещениях под офис, одно из которых ему предстоит выбрать. О своих больших планах.

— Поедешь со мной посмотреть их на следующей неделе? — спрашивает он. Он так этим доволен.

— Конечно! С удовольствием, — заверяю я его. Я рада, что он снова подпускает меня к себе. Я рада, что он снова счастлив. Возможно, трещина между нами наконец-то начинает закрываться. — Марк, прости, что не была рядом с тобой. Если тебе меня не хватало… прости меня. — Я смотрю на него снизу вверх.

— Все в порядке, Эрин. — У него оживленное лицо, перед ним — будущее и все, что ждет нас впереди. — Тебе самой хватало дел. Это нормально. Я люблю тебя.

Он выдерживает мой взгляд, и я чувствую, что он меня прощает. Мне чертовски везет. Я снова думаю о том, чтобы все ему рассказать. О беременности. Но я не хочу сейчас нарушать равновесие. Я расскажу ему, когда он вернется. Когда на следующих выходных мы окажемся только вдвоем.

— Марк, я люблю тебя, — говорю я вместо этого, выбираясь из постели и крепко его обнимая.

Я говорю эту правду каждой клеточкой своего существа. Мои гормоны наверняка сейчас сходят с ума, потому что мне физически больно, когда такси до аэропорта отъезжает от нашей обочины. Все мое тело тянется вслед за ним. Призрак его объятий танцует вокруг меня, запах его одеколона все еще чувствуется на моей коже.

На чердаке жарко. Телефон под изоляцией нагрелся, как тост. Отдельный пакет с флешкой лежит рядом с ним. Достаточно ли тут жарко, чтобы испортить электронику телефона и накопителя? Я трогаю флешку через пластиковый конверт.

Она тоже теплая.

Затем я смотрю на мертвый экран телефона и вспоминаю то текстовое сообщение. Как от него скрутило живот. Три мерцающие серые точки.

КТО ЭТО?

И снова я думаю о том, кто они такие. Мертвые люди в самолете, и человек на другом конце линии, и владельцы самолета. Я пыталась игнорировать этот вопрос, прислушаться к советам Марка, но здесь, в одиночестве, на жарком пыльном чердаке, я не могу перестать о них думать. Кто они такие? Я просматривала российские новостные сайты, но ничего не нашла. Патрик — один из них? Или Марк прав? Может, он — сотрудник СО-15 под прикрытием? И это он звонит мне и оставляет молчаливые сообщения? Меня недавно едва не затошнило от мысли, что звонить могла и Холли. Отправлять безмолвные отчаянные послания из места, где она оказалась, возможно, даже вернувшись в Англию. Но потом я вспоминаю тихий бормочущий голос, отвечавший официанту в одном из сообщений. И к тому же у Холли нет моего номера, так что это точно не она.

Мои мысли все время возвращаются к владельцам самолета. Звонили ли мне они? Марк уверен, что нет. Но, возможно, они нашли айпи-адрес отеля. И отправились туда. И убили Шарпов — но остановились ли они после этого?

Как долго они будут продолжать свои поиски? Что в сумке и ее содержимом представляет для них ценность? И тут я с поразительной ясностью осознаю: они все еще ищут нас. А я здесь одна. Я думаю о Марке, который уехал от меня на такси. А вдруг нас и правда разыскивают? Возможно, они поняли, что убили не ту пару. А теперь я в доме совершенно одна. Я так старалась опередить полицию, превратить нашу находку в настоящие деньги, что совершенно забыла о вполне реальной вероятности того, что меня найдут люди, у которых мы ее стащили. Реальность стучится в дверь, готовая выстрелить мне в голову.

Я думаю о задней двери, которую шесть дней назад обнаружила открытой. Теперь я одна, сама по себе. И я не хочу умирать. Мне нужно выяснить, с чем я имею дело. Мне нужно выяснить, кто на меня охотится. И с этой мыслью я спускаюсь вниз с чужим телефоном в руке, натягиваю пальто и выхожу из дома.

Пришло время снова его включить. Где-нибудь в безопасном месте. В многолюдном месте.

Добравшись до Лестер-сквер, я зигзагами двигаюсь сквозь толпы людей, направляясь в сад в ее центре. Нахожу группу иностранных студентов, приехавших по обмену, которые разговаривают по мобильным или играют на них в игры, обедая на траве. Я останавливаюсь как можно ближе к ним и включаю телефон. Он медленно просыпается. Экран светится белым. Появляется логотип «Эппл». Потом домашний экран. Я даже не пытаюсь переключить его на авиарежим. Позволяю ему поймать сигнал. И он ловит: палочек сигнала становится пять.

Понимаете, я рассчитываю вот на что: Лестер-сквер — самая многолюдная площадь в Европе. Я читала о ней в интернете, прежде чем выключить собственный телефон, когда стояла возле входа в нашу станцию метро. На Лестер-сквер за день бывает больше людей, чем в любой другой точке Европы. В среднем 250000 человек за день. И когда я вхожу в сад, я вижу, что он переполнен людьми с телефонами, которые проходят мимо, погрузившись в свои беседы, опустив головы, что-то набирая и ища на экранах. Здесь 109 камер видеонаблюдения, но хотела бы я посмотреть, как кто-то вычислит на Лестер-сквер конкретного человека с конкретным телефоном. Нас тут просто не счесть. Я прячусь у всех на виду. Позволяю айфону поймать сигнал: им это ничем не поможет.

Экран оживает. Текстовые сообщения загружаются в телефон. Их два.

ПРЕДЛОЖЕНИЕ ВСЕ ЕЩЕ В СИЛЕ

СВЯЖИТЕСЬ СО МНОЙ

Они пришли с того же номера, что и прежние. С номера человека, который знает, что кто-то забрал сумку.

Но я не понимаю, что означает это сообщение. Какое предложение? Я прокручиваю список вверх, но вижу только старые эсэмэс, которые уже читала на Бора-Бора. Потом я замечаю маленький красный кружок над иконкой звонков. Проверяю журнал. В нем два пропущенных звонка с того же номера, поступивших уже после того, как сумка оказалась у нас и я отправила то нелепое сообщение с Бора-Бора. Два пропущенных звонка… И одно сообщение в голосовой почте.

Я сажусь на скамейку, жму на иконку голосовой почты и подношу телефон к уху.

Первый голос, который я слышу, — это голос автоматической системы оповещения. Женский, говорит на языке, которого я не понимаю. Восточноевропейский? Русский. Потом раздается долгий сигнал.

И связь. Я слышу тишину замкнутого пространства, наверное, комнаты, и кто-то ждет у трубки возможности заговорить.

Затем звучит спокойный низкий голос. Мужской. Он говорит по-английски, но с акцентом, который мне трудно определить: «Вы получили предыдущее сообщение. Предложение в силе. Свяжитесь с нами».

Конец записи. Я понятия не имею, о чем речь. Какое предыдущее сообщение? Какое предложение? Голос системы снова что-то вещает на русском. А затем возвращается мужской голос. Сохраненное сообщение. То самое, предыдущее.

«У вас есть нечто, принадлежащее нам. Мы бы хотели это вернуть».

Я чувствую, как воздух застревает в горле.

«Я не знаю, как вы сумели заполучить это, не важно на данном этапе, но вернуть это нам — в ваших же интересах», — говорит он.

А я вдруг понимаю, что кто-то уже слушал это сообщение, вот почему оно не помечено как новое. Я вспоминаю о приоткрытой задней двери, я думаю о холодной руке Патрика в моих теплых пальцах, я думаю о СО-15, о Саймоне и Эдди. Кто-то был на нашем чердаке? Кто? Но потом я сознаю, что на самом деле прослушать это мог только один человек. Потому что незнакомец из телефона, если бы он действительно нас искал, не стал бы вламываться в наш дом и слушать собственное сообщение. А если бы это был старший инспектор Фостер и люди из СО-15, они немедленно забрали бы все найденное как улики. И если бы кто-то, связанный с Эдди, услышал это, разве Эдди заплатил бы нам два миллиона, когда мог просто забрать бриллианты? Нет, и правда — никто другой не мог побывать на нашем чердаке. А это значит, что не только у меня есть секреты. Марк слушал голосовую почту.

«Мы вас вознаградим. Возмещение нашедшему за беспокойство».

Я оглядываю площадь, и сердце бьется у меня в груди. Это безумие, я знаю, но я чувствую, что кто-то снова за мной наблюдает. Я рассматриваю лица в толпе, но никто, похоже, мной не интересуется, никто на меня не смотрит. Я вдруг чувствую себя очень одинокой, затерянной в море незнакомцев. В себя я прихожу от звука того же голоса: «Если флешка у вас, свяжитесь со мной. По этому номеру. Предложение: два миллиона евро».

Евро. Это значит, что он находится в Европе, правда? Или он знает, что мы живем в Европе. А знает ли он, что мы в Британии? Скорее всего, он проследил телефонный сигнал, когда Марк включал телефон. И сейчас уже наверняка в курсе, что мы в Лондоне.

«Сумма вознаграждения не обсуждается. Если вы можете предоставить то, что нам нужно, мы произведем обмен. Нас не интересуете вы, нам нужна только флешка. Однако только вы будете решать, станете ли вы помогать нам ее получить или нет. Свяжитесь со мной».

Конец сообщения.

Флешка? Я совершенно забыла о ней. И ни одного упоминания о деньгах из сумки. Ни слова о бриллиантах. Им нужна только флешка? Больше, чем деньги, чем бриллианты? Что, черт возьми, может быть на этой флешке? У меня никак не получается сделать вдох. А хочу ли я это знать? Вот же черт.

Я выключаю телефон. На всякий случай. Мало ли что.

Почему Марк не рассказал мне об этом? Почему он вообще решил включить телефон? И где он его включал? Конечно, он куда более осторожен, чем я. Наверняка он тоже отправился куда-то в людное место. Он ведь умный. Но почему? Зачем он включал телефон? И тут я понимаю. Он слишком боялся, что нас выследят. Еще бы он не боялся. После того что случилось с Шарпами, он чувствовал свою ответственность за их смерть. Он знал, что это был не несчастный случай, и это его испугало. Вот он и притворялся, ради меня. Марк может быть очень убедительным, когда захочет. Так что он проверил телефон. Проверил, чтобы узнать, не ищут ли нас после этого. Оказалось, что ищут, и он решил держать информацию при себе. Чтобы защитить меня. Чтобы я не испугалась до истерики. От чувства вины у меня начинает жечь в груди. Просто не верится, что Марк все это пережил в одиночестве. При том, что я так безрассудно носилась по Лондону.

А потом я понимаю, что в этом, наверное, и причина, по которой он мне ничего не сказал. Он не желал, чтобы я знала об этом предложении. Он отдавал себе отчет, что я захочу произвести обмен, и теперь, размышляя об этом, я сознаю: да, да, я хочу. Потому что, если осуществить все правильно, если умело воспользоваться ситуацией, нас ждет огромный выигрыш. Остановиться все равно уже нельзя, останавливаться небезопасно. Если мы не отдадим им то, чего они хотят, они никогда не перестанут нас искать.

И я знаю, что Марк не сказал мне о голосовой почте именно потому, что это явно глупая идея. И я знаю, что глупая, потому что они не выяснили точно, где мы находимся, иначе уже забрали бы у нас флешку. Глупая потому, что нам больше не нужны деньги. А я глупая потому, что во все это вляпалась, и теперь, прослушав голосовую почту, я больше всего на свете хочу заключить эту сделку. Они могут не знать, где мы, но продолжат искать, а я хочу, чтобы они остановились. И я хочу еще два миллиона евро.

Марк так хорошо меня знает, лучше, чем я сама знаю себя, вот почему он ничего мне не сказал. Потому что я наверняка поступила бы безрассудно.

Как сказано в сообщении? «Нас не интересуете вы, нам нужна только флешка. Однако только вы будете решать, станете ли вы помогать нам ее получить или нет». Это угроза? Не совсем. Предупреждение: мы им не нужны, им нужна только их карта памяти. Но если мы не облегчим им задачу, это вполне может стать угрозой.

Стоп, стоп, стоп. Два миллиона евро? Что за хрень может быть на той флешке? Этот вопрос подстегивает меня, пока я мчусь с Лестер-сквер обратно к нашему чердаку в северной части Лондона.

34

Четверг, 29 сентября

Прекрасная дама в беде

Я поднимаю изоляцию, вытаскиваю теплый пакетик и открываю его.

Флешки внутри нет. Ее просто нет. Тот предмет, который я раньше трогала через пластик, оказался длинным пустым футляром. Сама флешка из него исчезла. Совсем.

Я смотрю на пакет, не в силах в это поверить. Что это значит? Я стою на чердаке, запыхавшаяся, после того как бежала от метро, пот струится по коже, я отчаянно хватаю воздух ртом. Куда она делась? За ней уже приходили? Нет, они не могли. Иначе забрали бы и телефон. Они с нами что-нибудь сделали бы. Я напоминаю себе о том, что, кроме меня и Марка, в доме никого не было. Это наверняка Марк. Как он поступил? Он ее выбросил? Или перепрятал? На тот случай, если я прослушаю сообщения и попытаюсь ее найти.

Я включаю свой телефон и смотрю на время. Он уже должен быть в самолете. Я до него не дозвонюсь. Ощутив новую волну тошноты, я опускаюсь на одну из чердачных балок. Нужно было себя поберечь. Меньше бегать.

Я снова смотрю на экран телефона. И пишу ему.

Я ПРОСЛУШАЛА ГОЛОСОВУЮ ПОЧТУ!

ПОЧЕМУ ТЫ МНЕ НЕ СКАЗАЛ?

ГДЕ ОНА?

Я смотрю на сообщение, задержав палец над кнопкой «отправить». Нет, нет, это неправильно. Слишком злобно. Как будто я в панике. У него наверняка были серьезные причины ничего мне не говорить — и я сама ему о многом не рассказала. Я удаляю сообщение. И набираю вместо него…

МАРК, ПОЗВОНИ МНЕ, КОГДА ПРИЗЕМЛИШЬСЯ.

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ХХХ

Я нажимаю «отправить». Так-то лучше. Объясниться он может и позже. Ему пришлось спрятать флешку на случай, если я попытаюсь сделать какую-нибудь глупость. Я думаю о том, где она может быть. Думаю о том, знает ли он, что на ней за информация. Я тоже хочу знать, что там. Флешка наверняка где-то в доме. Ей больше негде быть.

Я начинаю со спальни. Обыскиваю его обычные тайники. Мы живем вместе уже четыре года, и я вполне уверена, что мне известны они все. Я проверяю ящик его столика у кровати, маленький сейф внутри. Код — дата его рождения, но внутри ничего, кроме иностранной валюты. Я заглядываю под матрас с его стороны — когда-то он прятал там билеты на концерт Патти Смит, купленные к моему дню рождения, — ничего. Я роюсь в карманах пальто его дедушки, проверяю шкаф, потом старые обувные коробки на верхней полке.

Затем перехожу в ванную, проверяю набор для бритья в дальнем углу шкафчика, его стол, его старый брифкейс — ничего, ничего, ничего. Он хорошо ее спрятал. Или, может, забрал ее с собой. Может, он вообще мне не доверяет. Но я знаю, что он не стал бы брать флешку с собой, не стал бы рисковать, помня, что такие вещи легко теряются. Если он спрятал ее от меня, она здесь, где-то в доме.

И вот тогда я начинаю злиться. Я переворачиваю дом вверх тормашками. Обыскиваю каждый дюйм. Вытаскиваю все. Высыпаю рис из пакетиков, разоряю кровати, проверяю подкладки, занавески, сумки.

Ничего.

Я стою, мокрая от пота, в разгромленном доме, не в силах поверить в происходящее. Меня тошнит, и у меня кружится голова. Нет, мне это сложно дается. Нужно поднять уровень сахара в крови, немедленно, если не ради себя, то ради того, кто растет во мне. Я опускаюсь на пол там, где стояла, в центре гостиной, и подтаскиваю к себе сумку из лондонской «Либерти», полную подарков к свадьбе. С самого дна я достаю жестяную коробочку с трюфелями. Трюфели с розовым шампанским. Это сойдет. Я срываю крышку и вынимаю конфету. Именно тогда я ее и нахожу. Вот так. Лежащую на дне коробки с трюфелями. «Твою мать, Марк. В какую игру ты играешь?»

Усталая, я ем трюфели в торжественной тишине. Флешка лежит рядом. Дневной свет меркнет вокруг меня.

И в какой-то момент в наступившей темноте мой телефон начинает звонить. Я добываю его из развалин, в которые превратилась комната после поисков.

Это Марк. Наверное, уже приземлился.

— Алло?

— Привет, милая? Все хорошо? — Голос у него взволнованный. Может ли он знать, что я нашла флешку?

— Марк, почему ты ее спрятал? — Я не вижу смысла ходить вокруг да около. Я опустошена. Мне больно.

— Что спрятал? О чем ты говоришь? — Ему почти весело. Я слышу фоновый шум вокруг него. Он на другой стороне глобуса.

— Марк, я нашла флешку. Почему ты мне лгал? Почему ты ее спрятал? Почему не сказал мне о сообщениях? — Я чувствую, как к глазам подступают слезы. Но я не заплачу.

— Ах да… я как раз думал, когда эта тема поднимется. Ты ее нашла? Ты посмотрела, что на ней?

— Да. Нет. Я только что ее нашла. — Я разглядываю ее в сумерках, такую невинную у меня на ладони. Разглядываю загадку.

— Эрин, милая, прости, но я слишком хорошо тебя знаю. Да, я прослушал сообщения. Я просто должен был — после того, что случилось с Шарпами. Этот человек сказал, что хочет получить одну только флешку. Мне пришлось посмотреть, что на ней, почему она так для него важна. Я посмотрел, Эрин, и то, что я увидел, меня не просто встревожило, а до смерти напугало. Я хотел защитить тебя. Но знал, что рано или поздно ты тоже ее просмотришь, а если ты услышишь голосовую почту, ты просто не сможешь не поинтересоваться ее содержимым. Вот я ее и спрятал. — Он дает мне секунду на то, чтобы осмыслить его слова. — Но, очевидно, не слишком хорошо, — шутит он и смеется. Он очень старается разрядить атмосферу. — Эрин, милая, прости, но ты должна пообещать мне, что не будешь в нее заглядывать. Пожалуйста. Просто не трогай ее, пока я не вернусь. Можешь мне это пообещать? — Я не помню, чтобы он когда-нибудь был таким серьезным, таким встревоженным. — Обещай мне. Просто положи ее туда, откуда ты ее вынула, дорогая. А когда я вернусь, мы вместе ее сожжем. Ничего не делай. Мы бросим телефон и флешку в костер и вместе посмотрим, как они горят. Ладно? — Он уговаривает меня.

Господи, он и вправду слишком хорошо меня знает.

— Ладно, — шепчу я. И мне грустно, хоть я и не знаю почему. Наверное, потому, что мне нельзя доверять. — Я люблю тебя, Марк.

— Отлично. Эрин, слушай… прости меня. Я просто не знал, что еще предпринять. Может, мне стоило рассказать тебе?

Нет, он был прав. Я бы тут же поступила именно так, как он опасался.

— Нет, ты все сделал правильно, и я люблю тебя, — повторяю я снова.

— И я люблю тебя, милая. Звони мне, если что-то понадобится.

— Люблю тебя.

И разговор заканчивается.

Я устала, я сбита с толку, и я умираю от жажды. Наливаю себе воды в высокий стакан со льдом, извлеченным из дверцы холодильника. Смотрю на нашу чудесную кухню. На поверхности ручной работы, на встроенный холодильник для вин, на гранитные плиты пола, подогретые скрытыми под ними трубами отопления, — их тепло я ощущаю носками. Я смотрю на нашу кухню, которую разгромила в своих поисках, на кастрюли и сковородки, на пакеты с едой, на чистящие средства, разбросанные повсюду. И на свой ноутбук среди этого хаоса. Я перестаю думать, я пробираюсь к нему по завалам и открываю крышку, вытаскиваю флешку и вставляю в нужный порт.

На рабочем столе возникает иконка устройства. Двойной клик. Появляется окошко. В нем файлы. Я кликаю по первому. Он открывается. Я вижу текст.

Зашифрованный. Множество страниц зашифрованного текста. Множество файлов с зашифрованным текстом. Полнейшая бессмыслица смотрит на меня с экрана. Я не знаю, о чем там говорится. Я даже не понимаю, что это.

Я ничего не понимаю, я не могу это расшифровать, что меня даже пугает. Возможно, Марк знает, что все это означает? Может, это как-то связано с банковским делом? Со счетами? Но тогда зачем меня предупреждать? Я понятия не имею, что именно сейчас вижу. И дыхание у меня становится поверхностным, потому что даже мне ясно, что это важно. Флешка не должна была попасть к нам. Она не для таких людей, как мы. И я не могу сказать Марку, что просматривала ее. Теперь, когда я четко понимаю, что подобное — вне моей компетенции.

Кто они? И что это такое? Из-за этого они убили Шарпов? Почему это так для них важно? Почему их не волнуют ни деньги, ни бриллианты? Почему вот это стоит два миллиона евро?

И из-за этого мы должны умереть?

Мне нужно подумать. Я вынимаю флешку и аккуратно запаковываю обратно в пластик. «Дыши, Эрин. Думай».

Ладно. Так что же мне делать?

Прежде всего мне необходимо узнать, что записано на флешке. Если я это выясню, я буду понимать, с какими людьми имею дело. Я помню электронные письма, которые видела на Бора-Бора. Подставные компании. Бумаги, плававшие в воде. Кто они, эти люди? На что они способны? Насколько велика опасность, в которой мы оказались? Если я каким-то образом сумею расшифровать эти файлы, я пойму. И если это нечто ужасное, то, может, стоит пойти в полицию? Может, мне уже пора туда пойти? Но я хочу знать. Мне нужно узнать, что это такое.

Я не имею ни малейшего понятия о том, как расшифровывать файлы. Но, кажется, мне есть к кому обратиться. Я прячу флешку в карман, беру свое пальто. Мобильный номер Эдди записан на обратной стороне карточки, прилагавшейся к утреннему букету. У меня, Эрин Робертс, есть прямой доступ к незаконному одноразовому телефону Эдди Бишопа в тюрьме. А какой смысл иметь такие номера, если ты не собираешься их использовать? Я сдергиваю карточку с букета, проходя мимо него в коридоре, и выскакиваю из дому.

На Лордшип-роуд есть разбитый телефонный автомат. Я проезжала мимо достаточно часто, чтобы задуматься, почему так и не заменили разбитое стекло и кто, прости господи, захочет зайти в эту ужасную на вид кабинку. Целеустремленно шагая к ней по длинной пригородной дороге, я понимаю, что сегодня этот удачливый кто-то — я.

Как ни пытаюсь, не могу вспомнить, когда в последний раз пользовалась телефоном-автоматом. Может, в школе? Звонила домой, выстроив десятипенсовые монетки на полочке кабинки.

Добравшись до телефонной будки, я обнаруживаю, что она еще хуже, чем мне помнилось. Кабинка — пластиковая клетка, пол устлан матовыми осколками стекла, трава тут и там проросла через растрескавшийся асфальт. В пустых рамах пауки развесили свои сети, отяжелевшие и провисшие от влажного воздуха. Зато, по крайней мере, ветер выдувает отсюда застоявшийся запах мочи.

Я роюсь в карманах пальто, пытаясь найти мелочь. Мне попадается двухфунтовая монетка. Отлично. Я набираю номер Эдди.

Он отвечает, что-то жуя. Я смотрю на часы: 1: 18, время обеда. Ой!

— Привет, Эдди, прости, что беспокою. Это Эрин. Я нашла этот номер на карточке в букете, я в телефонной будке, так что… — Мне кажется, это значит, что говорить безопасно, но кто я такая, чтобы в этом разбираться. Пусть он определяет, безопасно или нет.

— Ах, да! Здравствуй, дорогая. Ты в порядке, моя хорошая? Проблемы? — Он перестает жевать.

Я слышу, как где-то в Пентонвилле Эдди промокает губы бумажной салфеткой. А охрана знает о его телефоне? Я не удивлюсь, если знает, но просто закрывает на это глаза.

— Э, нет, нет, не то чтобы проблемы. Но у меня есть вопрос. Вдруг ты знаешь… или, может, ты знаешь кого-то, кто знает, но… — Я замолкаю. — Я могу говорить свободно? — Не хочется угодить на скамью подсудимых. Не хватало все окончательно испортить.

— Да, вполне можешь, милая. Кто-то есть рядом с тобой? Кто-нибудь смотрит на тебя? Уличные камеры видишь?

Я оглядываю верхушки фонарей, протянувшихся вдоль улицы с жилыми домами, и дыхание застревает у меня в горле. Я выбрала эту улицу, потому что она всегда пустынная и расположена рядом с нашим домом, по ней почти никто не ходит, но теперь я начинаю задумываться: а на всех ли улицах Лондона есть камеры видеонаблюдения? Но я нигде не замечаю маленьких цилиндров камер или их глазков.

Думаю, мы в безопасности.

— Ни людей, ни камер, — говорю я в трубку.

— Тогда все хорошо. — Я слышу улыбку в его голосе. Я пробудила в нем интерес.

— Извини, что снова тебя беспокою, но у меня возникла небольшая… хм… ситуация. Эдди, ты знаешь что-нибудь о шифровании файлов? Или знаешь кого-то, с кем я могла бы об этом поговорить? Это важно.

Мне нужно как-то скрыть свою спешку. Я не хочу его отпугнуть. И не хочу казаться слишком фамильярной. В конечном итоге, на этот раз я прошу его об услуге, и мне совершенно нечего предложить ему в обмен.

— Компьютерные дела? Да, есть у меня такой парень. Слушай, вкратце расскажи мне, в чем дело, я позвоню своему человеку, с этого и начнем. Как тебе, кстати, цветы, дорогая? Я просил подобрать что-то симпатичное и со вкусом, но в таких местах ни в чем нельзя быть уверенным, правда? — Эдди очень мил. Я вспоминаю о чудовищно огромном букете, стоящем в моем коридоре. Думаю, при других обстоятельствах мы с Эдди очень хорошо подружились бы.

— Прости, Эдди. Да, да, очень понравились. Они восхитительны и подобраны со вкусом, спасибо большое. Но я просто рада была помочь.

— Ты помогла, милочка, очень помогла. Моя дочь для меня дороже всего на свете. А теперь расскажи, в чем у тебя дело?

— В общем, у меня есть флешка с зашифрованными файлами. Если вкратце, то я не вполне уверена, с чем имею дело. Мне нужно узнать, что именно на этой флешке. — Я выкладываю карты. Я делюсь проблемой…

Эдди прочищает горло.

— Откуда она у тебя? — Его тон становится серьезным.

— Не могу сказать. Я не знаю, с кем именно имею дело. Мне нужно выяснить, что на этой флешке, чтобы понять, как с ней поступить.

— Послушай, Эрин, тут я тебя остановлю, милая. Тебе не нужно ничего знать. Так что сделай всем одолжение и брось эту затею. Если флешка принадлежит кому-то другому и этот кто-то потрудился зашифровать свою информацию, тебе не следует знать, что она собой представляет. Потому что это наверняка что-то скверное, и эти люди определенно не хотят, чтобы их информация попала кому-то на глаза.

«А Марк прочел файлы», — думаю я. И думаю о множестве страниц зашифрованного текста. Мог Марк выяснить, что в них содержится? Неужели он уже слишком много знает?

Эдди продолжает:

— Мое чутье советует скопировать то, что у тебя есть. Я так понимаю, оригинал ты собираешься отдавать? Обменивать?

— Ну… да. Да, собираюсь.

Так далеко я пока не загадывала. На секунду меня охватывает такое облегчение, что даже кружится голова. Правильно я сделала, что позвонила Эдди. Он знает, как обращаться с такими людьми.

— Ладно, что ж… Обмен нужно проводить один на один. И подстраховаться, взять поддержку на случай, если они станут играть грязно. Делай именно то, что они скажут. И ничего им не отдавай, пока не получишь деньги. Вчера ты совершила эту ошибку с Саймоном, о чем я наслушался. Это очень мило, дорогая, но так дела не делают. Ты проведешь обмен после того, как деньги окажутся у тебя на счету, не раньше. Ты поняла? — Вопрос повисает на линии между нами.

— Да, да. Спасибо, Эдди, — говорю я.

Очень странно быть настолько откровенной с преступником. Ему я могу рассказать больше, чем когда-либо рассказывала Марку. Я знаю, что он прав. Мне нужно соглашаться на сделку. Убедиться, что я везде подстраховалась, и провернуть обмен. Именно так поступил бы Эдди.

— Тебе нужна помощь для этой передачи? Может, прислать Саймона? — спрашивает он, и голос у него теплеет. Похоже, это уже личное. Эдди волнуется за меня.

— Нет, я… наверное, я со всем справлюсь, Эдди. Но можно я тебе потом все расскажу?

Я знаю, что это звучит беспомощно и жалко. Дамочка в беде. Хотела бы я сказать, что это намеренная манипуляция с целью заручиться помощью, но это не так. Как я и сказала, я играю не на своем поле. Но я не могу позволить Саймону и Эдди помочь мне. Не могу работать на несколько фронтов сразу. Я не знаю, можно ли доверять Эдди и его банде. Он преступник, в конце концов. Я понимаю иронию такого утверждения, но ясно же, о чем речь. Вначале я должна разобраться со всем сама.

— Хорошо, милая. В общем, ты знаешь, где меня искать, если понадоблюсь.

— О, Эдди, а может, ты знаешь, где мне раздобыть… хм… ну… что-нибудь для защиты? — Это, вероятно, самый неубедительный вопрос об огнестрельном оружии, который он когда-либо слышал, но я думаю, что теперь явно в нем нуждаюсь.

Он секунду молчит.

— Ты умеешь им пользоваться? — Вопрос задан строгим деловым тоном.

— Да. — Это ложь. — Да, умею.

— Ну-ну, я уже говорил, что ты полна сюрпризов. Не проблема, милая. Саймон сегодня вечером привезет тебе то, о чем ты просишь. Береги себя, дорогая. Не рискуй. Если снова захочешь поговорить, звони из другого автомата, другого района. Никакой больше Лордшип-роуд. Меняй улицы.

Он знает, откуда я ему звоню? На миг мне становится плохо.

— Буду менять. Спасибо, Эдди. Огромное спасибо.

— Не за что, милая. Пока. — И он отключается.

Я закончу это дело. Мне нужно с ним разобраться ради нас обоих, Марка и меня. Мы не можем скрыться от того, что нас ждет. Марк не знает, что делает. Нельзя спрятать флешку в коробке с шоколадом и надеяться на лучшее. Нам нужно завершить то, что мы начали, и завершить правильно: теперь я совершенно уверена, что они не остановятся, пока не получат флешку. Мы уже дважды включали телефон, они должны знать, что мы в Лондоне. Теперь вопрос лишь в том, когда и где мы встретимся. И на чьих условиях.

Я думаю о Шарпах, об их судьбе. О тех последних отчаянных глотках морской воды, за которыми — ничего. Но разница между Шарпами и мной в том, что Шарпы не ожидали того, что произошло с ними, они не были готовы, они паниковали. У них не было ни единого шанса. Но у меня шанс есть.

Я направляюсь к вокзалу Сент-Панкрас и в толпе под гигантскими часами включаю телефон. Поток пассажиров экспресса «Евростар» течет из стеклянных дверей передо мной. Я нажимаю на «Сообщения», выбираю окошко под самым недавним и пишу:

ФЛЕШКА У МЕНЯ

С РАДОСТЬЮ ОБМЕНЯЮ

ПОДРОБНОСТИ ВСТРЕЧИ ПОЗЖЕ

Нажимаю «отправить» и выключаю телефон, кладу его в карман. Теперь мне нужно определить место встречи.

Всю ночь я провожу на «Ютьюб», просматривая видео, чтобы подготовиться. Если я в чем и хороша, так это в подготовке, в поиске информации, и я не устаю поражаться, сколь многому можно научиться с помощью интернета. Я смотрю видеоролик, в котором собирают и разбирают пистолеты, в частности «Глок-22».

Саймон привез мне «Глок-22» и две коробки патронов к нему два часа назад. Я угостила его чаем, с чашкой он и ушел.

С тех пор я смотрела видеоролики: как чистить «Глок», как обращаться с пистолетом, особенности безопасного использования «Глока», как стрелять из него, что с ним делать до и после использования. Сейчас, два часа спустя, я с полной уверенностью могу заявить, что разобрать и собрать пистолет не сложнее, чем сменить фильтр для воды в кувшине. Это если вам интересно.

А еще, как выяснилось, аэрозоль WD-40 — вполне пристойная замена оружейному маслу, если вы готовы заново смазывать и чистить пистолет в течение трех-четырех дней. Мне пистолет понадобится всего на один день, и я надеюсь, что стрелять ему вообще не придется. Я не могу отправиться завтра с утра в «Холланд и Холланд» на Пикадилли и купить там смазку для пистолета, это слишком рискованно. Лучше поостеречься. На случай, если за мной следит СО-15. Или Патрик. Или кто-то другой.

Я пропускаю еще один звонок от Фила. Он сегодня уже дважды звонил, чтобы поругаться со мной из-за того, что я решила оставить историю Холли. Кипел он с тех пор, как я ему об этом сказала, и многочисленные сообщения голосовой почты подтверждают данный факт. Я до сих пор ему не перезвонила. Он может подождать. Все могут подождать.

«Глок-22» удивительно прост в обращении. Кнопок у него мало. И шансов облажаться с ним тоже. Проблема только в том, что у «Глока» нет предохранителя. Вам, наверное, знакома ситуация в фильмах, когда героиня наконец достает пистолет, целится в нависшего над ней плохого парня, жмет на курок, и — щелк!.. Ничего не происходит. Вот это пистолет на предохранителе. А с «Глоком» такого не случилось бы. С «Глоком» голова плохого парня разлетелась бы на куски. Если обойма внутри и он заряжен, то всё. Целься и стреляй. А стреляет он, только если палец нажимает на курок. Его можно ронять, можно задеть курок, можно засунуть за пояс, что угодно с ним делать — он не выстрелит. Система двойного курка означает, что палец должен лечь на курок и нажать на него до упора. Это единственный способ стрелять из «Глока». Но если вы, выхватывая «Глок» из-за пояса, случайно нажмете на курок до упора, у вас определенно никогда не будет детей. Нет предохранителя — значит, нет предохранителя.

Мой мобильный снова оживает. На этот раз звонит Нэнси, жена Фреда. Черт возьми. Я забыла поблагодарить ее за то, что она присматривала за домом, когда мы уехали в свадебное путешествие, и за продукты, которые она нам оставила. С Фредом по поводу съемок я тоже не связывалась. Они наверняка волнуются. Марк прав: я забывчивая. Но я позволяю телефону перенаправить звонок на голосовую почту.

Если вы когда-нибудь найдете «Глок», вы поймете, что это именно он, по логотипу в нижнем правом углу рукояти. Большая буква G с маленькими буквами lock внутри. Итак, если вы нашли «Глок», вот что вам нужно сделать: прежде всего, поднимите пистолет, не касаясь курка. На рукояти, недалеко от большого пальца, должна быть маленькая кнопка. Она высвобождает обойму. Подставьте ладонь другой руки под рукоять и нажмите кнопку на ручке. Обойма выскочит снизу прямо вам в ладонь. Если обойма полная, вы увидите пулю на самом ее верху. Отложите обойму куда-нибудь в безопасное место. Теперь вам нужно проверить и разрядить ствол. Иными словами, посмотреть, есть ли там пуля, а если есть, извлечь ее. Это делается следующим образом: оттяните верхнюю часть ствола назад, подальше от его конца. В верхней части должно открыться маленькое окошко. Если там есть пуля, она выскочит, оказавшись поверх ствола. Верните его на место и снова проверьте, нет ли там пули. Теперь ваш пистолет безопасен. Чтобы зарядить его, вставьте патрон в верхнюю часть обоймы, которую вы отложили. Затем вставьте обойму обратно в рукоять, до щелчка, взведите затвор, цельтесь и стреляйте. Повторите упражнение примерно двадцать раз, и вы будете убедительны, как любой из актеров «Цельнометаллической оболочки»[37]. К тому же практика отвлечет ваши мысли от причин, по которым вам понадобился пистолет.

Марк звонит перед сном, чтобы проверить, как у меня дела. Это единственный звонок, на который я отвечаю.

— Да, я в порядке. Смотрю сейчас всякие ролики на компьютере. — Строго говоря, это правда.

— Как ты себя чувствуешь? — осторожно спрашивает он. Он не хочет форсировать эту тему, но ему все еще не по себе, я знаю.

— Я в порядке, милый, серьезно. Не волнуйся обо мне. Я в полном порядке.

Я говорю ему, что люблю его, и он отвечает, что тоже меня любит.

Почувствовав себя с пистолетом достаточно уверенно, я еще раз тщательно чищу его и наматываю поверх ручки серебристый скотч, добытый из коробки с инструментами Марка. Боковые части рукояти рифленые, на них не возникают отпечатки пальцев, а вот на гладких областях спереди и сзади они могут остаться. Интернет сообщил мне, что будет проще снять скотч после выстрела, чем пытаться их оттереть. Я знаю себя достаточно хорошо, чтобы понимать: после того, что случится, я едва ли буду связно мыслить. Если это случится. Но скотч не помешает.

Я оставляю Марку записку на лестнице в коридоре. Он вернется из Нью-Йорка завтра вечером, а меня тут не будет. В записке говорится, что я люблю его всем сердцем, извиняюсь за беспорядок, но не хочу оставаться в доме одна, поэтому переночую у Каро. Волноваться не о чем. Мы скоро увидимся.

Я начинаю выуживать все необходимое из хаоса, в который превратила наш дом. Загружаю GPS-координаты в приложение на своем телефоне: они понадобятся мне, чтобы найти место встречи. Кладу в рюкзак пистолет, патроны, телефон и флешку. Упаковываю смену одежды, туалетные принадлежности, старый желтый туристический будильник, который у меня с детства, затем туристскую одежду и ботинки, потом фонарик. Блуждая по дому в поисках этих вещей, я думаю о том, когда же все это началось. Если бы я могла отмотать время назад, как далеко мне пришлось бы отматывать? До того момента, как я включила чужой айфон? До того, как открыла сумку? До того, как мы увидели круг плавающих бумаг? До дня свадьбы? До того дня, когда Марк позвонил мне из мужского туалета? Так далеко было бы достаточно?

35

Пятница, 30 сентября

Прицелиться и нажать

В семь утра я забрасываю вещи в машину и отправляюсь в путь. Дорога в Норфолк почти пустынна, «Радио-4» тихо бормочет в салоне, пока я сортирую мысли в голове. Норфолк, насколько я понимаю, — самый безопасный для меня вариант. Там малолюдно. Полиции практически нет. Я знаю дорогу через тот лес. И там нет камер видеонаблюдения. Никто не будет за мной подсматривать. Если кто-то за мной последует, я наверняка его засеку. Остановившись на аварийной полосе автомагистрали, я снова посылаю сообщение с чужого телефона. Я уточняю только время на завтра и общее место встречи. GPS-координаты я отправлю утром в день встречи.

Марк не вылетит из Нью-Йорка до сегодняшнего вечера, и он не вернется в наш дом до полуночи. Я пытаюсь не представлять его лицо, его глаза, когда он встретит меня завтра утром, после того как я наконец доберусь домой. Он поймет, что я ему солгала. Он узнает, что я была вовсе не у Каро, он же не дурак. И мне придется все ему рассказать. Я обещаю себе, что как только все это закончится, я буду честной, никогда больше не буду лгать. Я стану лучшей в мире женой. Обещаю.

Я бронирую номер в отеле. Это не тот отель, где мы останавливались раньше, в этом я никогда не бывала. Я планирую только переночевать тут. Встречу я назначила на шесть часов завтрашнего утра, и ее подтвердили. Я получила еще одно голосовое сообщение. Тот же мужской голос, что и раньше. Он хочет, чтобы завтра я передала и координаты затонувшего самолета. Это теперь часть сделки. К счастью, такая информация у меня есть.

К месту завтрашней встречи они в любом случае доберутся, где бы они ни находились. Частный реактивный самолет из любой точки мира доберется туда за несколько часов, а не дней. До России всего четыре часа полета. Им хватит времени на дорогу, откуда бы они ни летели.

Я выбрала отдаленную территорию для нашей встречи, место в лесу, и время — шесть утра, потому что чем раньше, тем лучше. Я не хочу, чтобы нам помешали, у меня и без того достаточно забот. Мой рюкзак лежит на заднем сиденье машины, завернутый в плотное пальто. Внутри маленький пакет с едой и бутылка воды. Снаружи холодно, а мне сегодня предстоит многое сделать. Флешка, надежно упакованная, — в переднем кармане, ее легко достать. Во внутреннем отделении рюкзака, предназначенном для ноутбука, лежат пистолет в коробке, патроны к нему и телефон. Все, что может мне завтра понадобиться.

В отель я добираюсь к десяти утра. Никакой голосовой почты больше не поступало. Въезжаю я без проблем. Ресепшионистка очень любезна, но очевидно, что это для нее только летняя подработка. Она совершенно ничем не интересуется, что мне только на руку, учитывая часы, которые я тут проведу.

Номер у меня маленький, но уютный. Постель — толстый матрас, накрахмаленные хлопковые простыни и гнездышко из подушек. В санузле поблескивает медью ванная. Очень хорошо. Идеально.

Я еще раз проверяю флешку и пистолет, натягиваю теплое пальто для прогулок, надеваю рюкзак и выхожу. Я собираюсь проложить путь до места завтрашней встречи.

Согласно навигатору в моем телефоне, я могу добраться до нужного места в лесу, не выходя на дороги. Это самый безопасный вариант — держаться лесов и полей.

Через час быстрой ходьбы я оказываюсь в той части леса. Для обмена мне необходимо, чтобы в памяти телефона сохранились две точки с координатами. Координаты первой, места встречи, я отправлю завтра, как только договорюсь об этом. Не стоит давать им лишнее время на то, чтобы оглядеться, прежде чем мы встретимся. Вторая точка — там, где будет лежать флешка. Я собираюсь закопать ее сегодня недалеко от места встречи. Как только они перечислят мне деньги, как только сумма ляжет на наш швейцарский счет, я отправлю им координаты второй точки, как посоветовал Эдди. Таким образом я смогу избежать личного контакта с ними. После чего отправлю им координаты самолета, и все будет кончено.

Я выбрала эту местность, потому что знаю, насколько она пустынна. Мы с Марком много раз выбирались сюда с рюкзаками. Здесь можно шагать целый день и не встретить ни одного человека. Единственное, что слышно так далеко от деревни, — это шорохи в подлеске и далекие ружейные выстрелы, которые доносит ветер. Выстрелы тут особенно никого не беспокоят. Это часть повседневной жизни. И еще одна причина, по которой я выбрала это место.

Я нахожусь в глубине леса, примерно в двадцати минутах ходьбы от ближайшей второстепенной дороги. Стряхнув рюкзак с плеча, я аккуратно вынимаю коробку с пистолетом. Я взяла с собой листок формата А4 — приветственное письмо из отеля — и кнопку, которую стащила с информационной доски для туристов. Я прикалываю листок бумаги к самому толстому дереву на поляне.

Мне нужно попрактиковаться. Нужно немного пострелять из этой чертовой штуки, прежде чем направить ее на человека.

Эдди упоминал о поддержке. «Не делай этого без подстраховки». Это и есть моя подстраховка.

У меня всего один магазин, уже заряженный пятнадцатью патронами, плюс еще одна пачка в маленькой картонной коробке. Всего двадцать семь пуль. Саймон, слава богу, на патроны не поскупился. Поскольку догадался, что мне нужна практика.

Для встречи мне потребуется полный магазин. На случай, если мне действительно придется воспользоваться пистолетом.

Так что вот вам математическая задача: если Эрин хочет оставить себе на завтра полный магазин, сколько патронов она может потратить сегодня?

Эрин может потратить сегодня двенадцать пуль. То есть сделать двенадцать тренировочных выстрелов. Я аккуратно вынимаю три патрона из полного магазина и помещаю в нетронутую коробку, лежащую в кармане рюкзака.

Я очень надеюсь, что эта практика мне завтра не пригодится, но предпочитаю подстраховаться.

Я вставляю магазин обратно, держу пистолет перед собой, вытянув руки, на высоте своего ведущего глаза. Соединяю воображаемой линией белую точку и выемку, которые составляют прицел «Глока», с бумажной целью на стволе дерева, стоящего передо мной.

В видеороликах предупреждали об отдаче, но стойка, которую советовали принять для выстрела, выглядит не так, как можно было бы ожидать. Не так, как в телевизионных фильмах. Стоять нужно прямо, а не боком, как двигаются стажеры ФБР со своими фонариками. Ноги должны быть расставлены на ширину бедра, колени не напряжены. Правая рука лежит на рукояти, спусковой палец вытянут вдоль ствола, на безопасном расстоянии от курка, левая рука поднята, удерживает правую на рукояти, плечи сведены вперед, локти выпрямлены. Выглядит совершенно не круто, зато можно попасть туда, куда целишься. По крайней мере, такова главная мысль…

Я дышу. Медленный вдох. Медленный выдох. Будет громко.

Гораздо громче, чем можно ожидать. И будет отдача, похожая на полноценный удар. Нужно устоять, податься назад, но не сойти с места.

Я делаю глубокий вдох. Опускаю палец на курок. Выдыхаю и жму.

Грохот взрывает лесную тишину вокруг меня. Пистолет подпрыгивает от отдачи так, словно в меня врезался взрослый человек. Сердце глотает дозу адреналина, перед глазами все плывет. Как ни удивительно, стойку я удерживаю. Со мной все в порядке. Перед собой я вижу бумажный лист с оторванным краешком и большой кусок коры, задранный щепками вверх под безумным углом. Я попала. Будь там человек, я бы его застрелила. Я испытываю странный прилив радости. Встряхнувшись и сосредоточившись, я снова прицеливаюсь.

А затем спускаю курок еще одиннадцать раз.

К концу дня от бумаги ничего не остается, а дерево изувечено. Я решаю, что, наверное, стоит пройти чуть дальше, прежде чем отправлять координаты для навигатора. Им вовсе не нужно видеть это дерево. Примерно через пять минут я нахожу неплохое место — небольшую сырую полянку. Переписываю GPS-координаты из приложения в пометки айфона. Потом ищу другое место, чтобы закопать флешку в пластиковом пакете. Я выбираю приметный дуб, подальше от поляны, у оврага. Здесь я смогу надежно спрятаться, и меня никто не увидит. Я голыми руками выкапываю небольшую ямку, помещаю в нее флешку и забрасываю землей и листьями, маскируя под лесную подстилку. И записываю координаты ямки в свой айфон. После чего возвращаюсь обратно в отель.

В номере я выкладываю все, что может понадобиться мне завтра. Несколько раз проверяю туристический будильник, и, как ни удивительно, он все еще работает. Я завожу его на 4: 30 утра и ставлю на тумбочку рядом с замысловатой лампой. Пистолет и патроны кладу в сейф. После чего заказываю еду и звоню Марку на мобильный, но мой звонок перенаправляется на голосовую почту.

— Привет, Марк, это я. Ты, наверное, уже вылетел, но я просто хотела сказать, что у меня все хорошо. Все в порядке. Я скучаю по тебе. Я люблю тебя. И, слушай, в доме ужасный беспорядок. Просто чтобы ты знал. Я завтра все уберу. Хорошего тебе полета. Люблю тебя. Скоро увидимся. Жду с нетерпением. — Я отключаюсь.

Добравшись домой, он увидит мою записку и решит, что я осталась переночевать у Каро. Я очень надеюсь, что он в это поверит. Очень надеюсь.

Приносят еду, и я ужинаю в тишине, без телевизора и музыки. Я думаю об Эдди и Лотти, о Холли и ее друге Эше, которые сейчас находятся неизвестно где. Я думаю о Марке, который сидит в самолете, высоко над Атлантикой, о людях в другом самолете, лежащем в Тихом океане. Я думаю об Алексе и ее возможной беременности. О том, как она, наверное, счастлива. Я думаю о том, кто растет внутри меня.

Я словно оцепенела, но заставляю себя есть ради того, кто растет во мне. Мне нужно лучше о нас обоих заботиться. С этой мыслью я после ужина устраиваю себе горячую ванну с пеной и медленно погружаюсь в ее тепло. Позволяю ему окутать меня, выбрасываю все заботы из головы и бездумно смотрю на матовое стекло в двери ванной комнаты: на нем переплетаются лозы с цветами и выгравированы дикие птицы. Лесная сценка. Очень красиво. Это довольно симпатичный отель. Марку здесь понравится. Или, возможно, нет. В конце концов, сейчас я занята именно тем, что пообещала ему не делать. С этой мыслью я поднимаюсь из воды, вытираю полотенцем покрасневшую кожу и готовлюсь пораньше отправиться в постель.

36

Суббота, 1 октября

Что-то в темноте

Мои глаза распахиваются в темноте. Я ничего не вижу, вокруг непроглядная тьма, а в ней — лишь тусклый свет стрелок моего будильника. Не знаю, что меня разбудило, но это было внезапно. И я сразу же полностью проснулась. Что-то не так в этой темноте. Кто-то еще находится здесь, со мной, я чувствую это. Не знаю, как долго я спала, но сквозь занавески больше не пробивается свет. Пистолет находится там, где я его оставила, заперт в сейфе, в платяном шкафу. Мне ни за что не добраться до него вовремя. Нужно было положить его где-нибудь поблизости. Нужно было, стоило бы, следовало бы. Я ничего не слышу. Никакого движения. Ни звука, кроме приглушенного «тик-так» пластиковых часов. А затем шелестит ткань — в углу, справа от меня.

Ох, черт, черт, черт! Здесь кто-то есть. Кто-то чужой в моем номере.

Адреналин тут же впрыскивается в кровь, во второе крошечное сердце, бьющееся во мне. Меня охватывает всепоглощающий страх. Мне требуется вся сила воли, чтобы не вскочить. Я замираю. И понимаю, что, кем бы они ни были, они считают, что я сплю. Это дает мне время подумать. Составить план. Возможно, если я не буду шевелиться, они уйдут. Возьмут то, за чем пришли, и уйдут. Вот только я не сплю. И мне кажется невозможным, что они не заметили, как воздух внезапно загустел от моего ужаса. Тихий шорох снова долетает до меня.

Что они делают?

И что мне теперь делать? Неужели я умру здесь, в отеле, куда приезжают на выходные, совершенно одна? «Так ты хочешь умереть, Эрин?»

«Думай».

Я стараюсь дышать тихо, глубоко, словно все еще сплю.

Это он, тот человек, с которым я связывалась, это точно он. Они меня нашли.

Какое сообщение я отправила последним? То, с координатами завтрашней встречи? Я лихорадочно вспоминаю, но мозг отказывается фокусироваться на чем-либо. Да и важно ли это? Меня каким-то образом выследили. Господи! Какая же я идиотка!

Он не сможет взять то, что ему нужно, и позволить мне спать дальше. Я это знаю. Знаю, ведь то, что ему нужно, — не здесь, а в лесу. Он не оставит меня в покое. Рано или поздно ему придется меня разбудить. Он заставит меня рассказать, где флешка.

И я умру.

Он сделает это тихо, возможно, задушит меня подушкой или утопит в ванной. Обставит все как несчастный случай. Так, чтобы не вызвать подозрений. Так, словно его тут никогда не было.

Грудь горит от напряжения, от того, что я замедляю дыхание. Мои пальцы зудят от желания потянуться в темноту к телефону, который заряжается на прикроватном столике. Пот пропитывает футболку под толстым теплым одеялом. Мне нужно подумать.

Я не хочу умирать.

Слышу звук расстегивающейся змейки. Я не могу его игнорировать — он слишком громкий. Я тяжело вздыхаю и поворачиваюсь на кровати. Якобы потревоженная, но не проснувшаяся. Он замирает.

Что он там расстегивает? «Думай, думай, думай. Думай!»

Мне нужно застать его врасплох, других преимуществ у меня нет. Я могу его удивить. Ударить чем-нибудь тяжелым, всего один раз, и тогда я возьму над ним верх. Один хороший удар…

Но чем? Подушкой?

Возле лампы стоит стакан с водой. Может, бросить его в этого человека?

Зачем, Эрин? Чтобы его намочить?

Ладно, наверное, не стоит этого делать. А как насчет лампы?

Я помню, что она здоровенная, в стиле барокко, с основанием из металла и мрамора. Да! Если я схвачу ее и дерну достаточно сильно, вилка выскочит из розетки.

Шум теперь доносится от двери ванной. Там лежит мой рюкзак. Внезапно мой телефон, до того спокойно лежавший на ночном столике, начинает светиться во тьме комнаты. Шелест прекращается, и мы оба смотрим на этот свет. За долю секунды я успеваю прочитать часть сообщения Марка.

Я ЗНАЮ, ГДЕ ТЫ. Я СКОРО…

Но времени дочитывать у меня нет. В комнате человек, который знает, что я проснулась. Сейчас или никогда! Я крепко зажмуриваюсь, упираюсь руками в матрас и рывком посылаю свое тело с кровати в сторону стола.

Я ощущаю внезапное резкое движение. Он бежит ко мне! Я хватаю лампу и слепо размахиваюсь ею в сторону непрошеного гостя, вкладывая в этот замах все силы, весь вес своего тела.

Я чувствую натяжение, а затем вилка вылетает из розетки, после чего следует глухой удар мраморного основания о чью-то плоть.

Животный вскрик. Он пятится назад, прочь от меня. С бранью.

— Гребаная сука! — Голос низкий, полный ненависти. Но что-то в нем кажется мне знакомым.

Он снова бросается на меня. В темноте мне сложно определить, насколько он близко и есть ли у него оружие. Я могу только снова размахнуться. И ударить изо всех сил. Удар попадает в цель. Мрамор с хлюпаньем врезается в кость.

Он спотыкается. Я слышу, как тяжело он дышит, и звук доносится ближе к полу — он на коленях. Мне нужен свет. Мне нужно видеть, что происходит, узнать, есть ли у него оружие. Я мчусь к двери в ванную и шарю рукой по стене в поисках выключателя.

Холодный белый свет заливает в комнату.

Вон он. Скорчился у изножья кровати, держится за голову. Темные волосы, черное пальто. Он белый, большой, сильный. Я не вижу его лица. Что там, щетина? Борода?

Лампа все еще в моей руке, наготове. На ее основании блестит потек крови. Он разворачивается. Медленно поднимает лицо к свету. И я отшатываюсь. Это Патрик. Это человек, встретивший меня у тюрьмы. Не было у меня паранойи. Он действительно за мной следил. И теперь я знаю наверняка, что он не из СО-15. Он определенно не полицейский. Кровь течет из свежей раны у него над глазом, струится вниз по лицу, пачкает его волосы. Он стирает ее с глаз и смотрит на меня пустым холодным взглядом. И я понимаю, что у этой ситуации может быть только один финал.

Мне не верится, что я была такой дурой. Я думаю обо всех совершенных ошибках. Стоило бы предвидеть, что это случится. Огромная волна тошноты подкатывает изнутри. Я умру. Пульс грохочет в ушах, колени подгибаются.

Когда я падаю, он бросается ко мне.

Я теряю сознание.

37

Суббота, 1 октября

Марк приезжает

Открыв глаза, я вижу только белизну. Я лежу, распростершись на полу ванной, яркие потолочные лампы слепят меня, щека прижата к холодному белому кафелю. Я вскакиваю на ноги, но я одна. Дверь ванной закрыта, сквозь орнамент стекла в ее верхней части видна только темнота. Голова у меня кружится после резкого подъема. На краю ванны рядом со мной я вижу жутковатый длинный потек крови и часть отпечатка ладони. Боль пульсирует у меня в виске, а когда я касаюсь ладонью лба, она становится темно-красной и липкой. Он, скорее всего, ударил меня головой о ванну. Раны на голове всегда сильно кровоточат, я об этом слышала, а может, видела в каком-то фильме. Я не помню. Но это значит, что они зачастую не настолько серьезные, какими выглядят, верно? Хотя у меня наверняка сотрясение мозга. Я пытаюсь оценить нанесенный ущерб. Ощущается это так, словно у меня похмелье, но я все еще пьяная. Я думаю о ребенке и прижимаю руку к животу. А потом быстро просовываю ее между ног. На этот раз на пальцах нет крови. Нет крови — нет выкидыша. Слава богу. «Держись там, маленький. Пожалуйста, пусть у тебя все будет хорошо».

Я бреду к двери, голова пульсирует, тошнота накатывает волнами. Я не слышу ни звука из соседней комнаты. Непослушными руками я вытираю футболкой пот и кровь с глаз, а потом прижимаюсь ухом к двери и жду. Ничего. Кажется, он ушел. Я молюсь, чтобы он ушел. Не знаю, как долго я была без сознания, но явно долго. Кровь на белом кафеле уже высохла. Я приподнимаюсь, чтобы встать на цыпочки и выглянуть через темное стекло двери. В соседней комнате — никакого движения.

Я дергаю за дверную ручку, но еще до того понимаю, что дверь заперта. Металлический ключик, торчавший раньше в замке ванной с внутренней стороны, исчез. Он запер меня внутри.

Я снова налегаю на ручку. Она не двигается. Я в ловушке. Он оставил меня здесь. Он ушел, но запер меня, чтобы я не сбежала. На случай, если он не найдет флешку. Только поэтому я еще жива. Он вернется, когда получит, что хотел.

Кто такой Патрик? Это с ним я переписывалась с помощью чужого айфона? Кем бы он ни был, теперь я знаю, что он работает на владельцев сумки. Я пропала. Они получили все. Мой телефон с записанными координатами лежал возле кровати. Он наверняка забрал его. У него будет достаточно времени, чтобы найти в телефоне координаты того места, где закопана флешка, он проверит обе поляны и будет искать, пока не найдет ее. Я привела его прямо к ней.

Мне нужно выбраться отсюда, пока он не вернулся. Мне нужно уйти как можно дальше. Оставить все это, вернуться домой. Сбежать. А потом мы с Марком вызовем полицию. Мы все объясним. На данном этапе мне плевать на возможные последствия. С ними мы разберемся позже, возможно, заключим сделку, учитывая информацию, которая у нас есть. Так или иначе, сейчас нам нужна защита полиции. Я не хочу закончить, как Шарпы.

Но потом я вспоминаю про сообщение от Марка. Он уже в пути. Куда? Сюда? Но откуда он узнал, где я? Откуда он узнал, что я здесь, в Норфолке? Я думала, что он сумеет вычислить, чем я занята, когда вернется домой, но как он может знать, что происходит здесь? Я отчаянно роюсь в памяти и вспоминаю: все очень просто. Примерно три года назад я потеряла свой телефон где-то в городе, а когда купила новый, Марк установил на него приложение, позволяющее отыскать этот новый телефон, если я когда-нибудь и его потеряю. Ему достаточно открыть мой ноутбук там, дома, и кликнуть по иконке приложения. И бум! — вот она я.

И он уже едет сюда, чтобы со мной встретиться. Слава богу.

Мы позвоним в полицию, как только он приедет, а приедет он скоро, очень скоро. Но вдруг я понимаю: он приедет не сюда. Он отправится туда, где находится мой телефон. Господи боже! Он приедет прямо к ним.

Я должна остановить его. Должна добраться к ним раньше, чем он. Должна предупредить его, что он движется прямо в ловушку. Я должна его спасти. Это все моя вина.

Я трясу дверь ванной, на этот раз сильно. И слышу, как из груди вырывается тихий отчаянный всхлип. Я смотрю в пустую замочную скважину. Ключа нет и снаружи. Его не получится вытолкнуть, а потом затащить внутрь под дверью, как это показывают в фильмах. Патрик либо выбросил его, либо забрал с собой. Я смотрю вверх, на окошко в двери. На изящных райских птиц, застывших на стекле надо мной.

Я неуклюже поднимаюсь на ноги, и ванная комната начинает кружится вокруг меня, поднимается волна тошноты. Я жду, пока головокружение не пройдет.

Потом хватаю толстое полотенце с вешалки и заворачиваю в него керамическую мыльницу. Надеюсь, шум никого не разбудит. На всякий случай я включаю душ, чтобы заглушить звуки. Дождь осколков сыплется и стучит по кафелю ванной, по плюшевому ковру спальни. Осколки попадают мне на щеки и волосы. Я выключаю душ и слушаю, затаив дыхание. Ничего не слышно — ни открывающихся дверей, ни голосов в коридоре. Я подтаскиваю к себе мусорное ведро, ставлю его возле двери ванной и аккуратно встаю на него, уложив полотенце поверх осколков в раме, чтобы не порезаться. Затем я стремительно пролезаю через образовавшееся отверстие обратно в главную комнату. Как я и ожидала, мой телефон исчез.

Не обращая внимания на свежий порез на руке, я мчусь к телефону, стоящему на прикроватном столике, чтобы позвонить Марку, предупредить его. Но потом останавливаюсь. Я не могу позвонить Марку. Его номер занесен в память моего айфона. Я не помню его наизусть. Современные технологии. Я не знаю номера телефона своего мужа. Больше всего на свете я жалею сейчас, что не запомнила его. Но нет, не запомнила. И я не могу ему позвонить. Я не могу его предупредить. Единственный способ перехватить Марка — самой отправиться туда, где я закопала флешку. Мне нужно попасть туда, найти Марка и предупредить его, пока еще не поздно. Чтобы помешать ему отследить мой телефон до самого конца, чтобы не подпустить его к источнику опасности.

Я осматриваю комнату. Мой рюкзак пропал. Проклятье! Но остановиться меня заставляет нечто другое. Дверца сейфа открыта, сейф пуст. Вот это меня убивает. Там был «Глок». Теперь его нет. Откуда Патрик узнал код? Хотя, с другой стороны, код у меня всегда один и тот же. Я использовала этот же код дома, тот, который до смешного легко вычислить. День рождения Марка. Возможно, Патрик действительно был в нашем доме. Так или иначе, он знает дату рождения Марка, он наверняка перебрал все подходящие варианты, и ему выпал джек-пот. А у меня больше нет пистолета. Ни пистолета, ни телефона, ни плана.

На полу и на ковре — осколки стекла. На простыне кровь. Мы тут изрядно намусорили, и нужно будет как-то это убрать, но сейчас у меня нет времени. Часы на столике у кровати показывают 4: 18. Будильник сработает через двенадцать минут. Я хлопаю по кнопке и бросаю его на кровать. Мне придется взять его с собой, теперь это мой единственный способ узнать время.

В зеркале я вижу, что верхняя левая часть моего лба, по линии роста волос, вся красная и отекшая, покрытая черной коркой. На секунду я теряюсь, мне хочется позвонить в полицию. Отправить полицию в лес. Но мне нужно сначала вытащить оттуда Марка. Я не желаю, чтобы он попал под обстрел и поймал случайную пулю.

Вместо этого я поспешно одеваюсь, засовываю ноги в ботинки и натягиваю вязаную шапочку, чтобы прикрыть тот ужас, который Патрик сотворил с моей головой.

Двадцать минут спустя я молча открываю задвижку на главной двери отеля. На двери своего номера, который теперь имеет весьма компрометирующий вид, я оставила табличку «Не беспокоить», и только она стоит между мной и вмешательством полиции. Мне понадобится час, чтобы добраться до нужной точки в лесу, и у меня нет телефона, чтобы позвонить Марку, Эдди или кому-то другому, кто мог бы мне помочь. У меня нет навигатора и нет плана, я не знаю, что буду делать, когда доберусь туда. Есть только одна простая мысль: спасти Марка.

Снаружи все еще темно. Мое дыхание туманом повисает в воздухе. Пять утра — это такое время, когда нельзя не задуматься о правильности своих жизненных решений. Сегодня утром это ощущение кажется особенно сильным. Я и вправду совершила много ошибок в своей жизни, но, по крайней мере, теперь я это осознаю и готова их исправить.

У меня нет телефона, на который можно было бы взглянуть, так что рассчитываю я только на маленький пластиковый будильник. Если я побегу, то могу и успеть. И я бегу. И бегу очень долго.

В 5: 43 я начинаю паниковать. Я добралась до поворота второстепенной дороги. Наверное, я проскочила нужную точку. Я направляюсь обратно в лес.

В 5: 57 я слышу голоса. Они доносятся справа, от оврага, расположенного примерно в сотне ярдов. Я падаю на колени и ползком подбираюсь к краю, чтобы осторожно заглянуть вниз. На поляне стоят и разговаривают двое. Они не ссорятся. Оружия тоже не видно.

Я не могу различить эти фигуры в предрассветных сумерках, но я слушаю разговор. Подползаю к ним дюйм за дюймом, отчаянно пытаясь не выдать себя, хотя лесной мусор и листья трещат под моим весом. Голоса становятся громче, но один из них заставляет меня застыть.

Этот голос. Я знаю его. Я люблю его. Это Марк. Марк уже здесь. Мне хочется вскочить, броситься на поляну, упасть в его объятия. Если он в опасности, мы встретим эту опасность вместе.

Но что-то меня останавливает.

Его тон.

Его тон — серьезный и осторожный. Он явно делает то, что ему приказано. Я опоздала. Черт! Он, наверное, нарвался на них, пытаясь найти меня. Они заставили его искать флешку вместе с ними. Я соскальзываю чуть ниже по склону оврага. В слабом утреннем свете я вижу, что Марк и второй человек уже опустились на колени и начали обыскивать лесную подстилку, вороша листья руками в кожаных перчатках, прочесывая землю. Второй человек прочитал пометки в моем телефоне, он знает, что я закопала флешку, и теперь хочет, чтобы Марк помог ему найти ее. У него теперь оба набора координат; счет времени до того, как они ее найдут, идет на минуты. Черт! Мне нужно придумать какой-то способ вытащить Марка отсюда.

А затем в рассветных сумерках я вижу лицо человека, который держит мой телефон. И прикусываю губу, чтобы не ахнуть. Это не Патрик. Не тот, кто напал на меня в номере отеля. Меня охватывает паника. Их больше одного. А Марк об этом знает? Где Патрик? Я оглядываюсь, но в лесу за моей спиной определено тихо. Патрик ушел? Выполнил свою часть сделки и ушел? Или он сейчас затаился где-то в темноте, наблюдая? Марк и незнакомец поднимаются и переходят на другую сторону поляны. Этот новый человек выше Марка, его темные волосы уже припорошила седина, под пальто я замечаю костюм и галстук. Одет он дорого, но все равно опускается на колени неподалеку от Марка и продолжает рыться в земле и листьях. Он напоминает мне Эдди, только континентального разлива. Это наверняка тот человек, который общался со мной по айфону из самолета, я уверена. Патрик привез ему мой телефон, и с тех пор они ищут флешку. Приложение в моем телефоне вывело Марка прямо на них, и теперь он тоже вынужден принять участие в поисках.

Теперь я могу различить черты Марка, мрачные, полные решимости, когда он обыскивает лесную подстилку. Думает ли он о том, где я? Испуган ли он? Он неплохо это скрывает, но я все равно вижу страх на его лице. Я слишком хорошо его знаю. Я знаю, что сейчас ему требуется вся сила воли, чтобы держать себя в руках. Возможно, у него есть план. Я помню, как всего несколько недель назад он обманывал ресепшионистку в отеле «Четыре сезона», как отлично он изобразил своего персонажа. Он умен, у него наверняка есть план. Боже, я так надеюсь, что у него есть план.

Я оглядываю поляну, отчаянно пытаясь придумать собственный план, но что я могу сделать? У меня нет пистолета. Я не могу взять и выскочить к ним. Потому что в итоге нас обоих убьют. Мне надо что-то придумать. Мне надо срочно вмешаться, пока они не нашли флешку: ведь после этого Марк станет им не нужен. И пока не явился Патрик, если он действительно где-то здесь. Мы можем справиться вместе, Марк и я, если только я придумаю, каким образом.

Я решаю подобраться ближе к флешке. До сих пор темнота хорошо меня скрывала, но с каждой минутой становится все светлее, и скоро меня обнаружат. Я неуклюже сползаю в овраг и двигаюсь к дереву, под которым вчера закопала флешку. Их голоса затихают вдали, и я молюсь о том, чтобы высокий человек ничего не сделал Марку, по крайней мере, пока они не найдут флешку. Я обнаруживаю неприметную сырую ложбинку позади того самого дерева. Отличный вид на нужное мне место.

Я слышу движение, хруст веток, приближающиеся шаги. И вжимаюсь в холодную твердую землю: я вижу, как они переходят через канаву. Они оставили первую точку координат и теперь идут ко второй.

Они направляются прямо ко мне и опускаются на землю, чтобы продолжить поиски. Молча начинают копать. Марк теперь находится совсем близко ко мне. Мне хочется закричать: «Беги, Марк, пожалуйста, беги!», но я знаю, что мне нельзя делать глупости: от этого сейчас зависит наша жизнь. Какой у него план? Я не знаю, что предпринять. Это я во всем виновата. Господи, он, наверное, так обо мне беспокоился. Что он теперь думает о том, где я? Он считает, что меня схватили? Что они убили меня? Он так близко, что я могу до него дотронуться. Я могу протянуть руку, дать ему знать, что я здесь…

И в этот момент Марк находит флешку. Я вижу происходящее, словно в замедленной съемке.

Он прячет ее в ладонь и оглядывается через плечо на высокого мужчину, который продолжает искать, ни о чем не подозревая. «Молодец, дорогой, — думаю я. — А теперь спрячь ее в карман, выиграй для нас немного времени. Ударь его, пока он не смотрит».

Но он этого не делает. Марк делает то, что потрясает меня до глубины души.

Вместо того чтобы спрятать флешку в карман, он смеется. Он смеется и поднимает ее вверх! Как ребенок, нашедший сокровище. Он искренне и широко улыбается. Довольный, он встает, стряхивая с коленей листья и грязь. Что происходит? Высокий мужчина кивает. На его лице проступает напряженная улыбка, он бросает мой телефон на листья под ногами Марка. Телефон ему больше не нужен, он получил, что хотел. Марк наклоняется, чтобы его поднять.

Высокий человек опускает руку в карман, и я напрягаю глаза, пытаясь увидеть, что он оттуда вытаскивает, молясь, чтобы это оказался не знакомый мне пистолет.

— Копий файлов нет? — спрашивает он у Марка.

Я замечаю, что дрожу: листья вокруг моих ладоней едва слышно шуршат.

Марк качает головой.

— Копий нет, — говорит он, пряча мой телефон в карман.

Марк играет на публику? Я не понимаю. Я совершенно не понимаю, что происходит.

Высокий человек с удовлетворением кивает.

Что-то не так с голосом Марка. С его позой. Что-то не так. Он совершенно не напуган. Он, похоже, даже не волнуется. Что он делает? Разве он не знает, что его сейчас убьют?

О господи! Кажется, план Марка заключается в том, чтобы попытаться завершить сделку. Как он сумел в нее вписаться? Что случилось до того, как я сюда добралась, что я пропустила? Почему они договариваются с ним, хотя все козыри у них на руках?

Второй мужчина теперь говорит по телефону на языке, которого я не понимаю, кратко и сдержанно. Довольный услышанным, он нажимает на отбой.

— Готово. Проверь свой счет, — говорит он Марку.

Марк вытаскивает второй телефон, медленно, демонстративно, показывая, что это не оружие. Он кажется спокойным, как будто полностью контролирует себя. Бизнесмен до мозга костей. Он ни капли не испуган, не паникует. И у меня появляется неприятная мысль. Они очень похожи друг на друга — высокий мужчина и Марк. Одной породы.

Незнакомец смотрит на край леса.

— Где она? Твоя жена? — спрашивает он словно между делом.

У меня перехватывает дыхание. «Осторожней, Марк. Не дай ему тебя обмануть». Этот человек отлично знает, где я: там, где Патрик меня оставил. Марк же понятия не имеет, что они со мной сделали. Он не знает, что Патрик напал на меня и забрал все, что у меня было. Он знает только, что у них оказался мой телефон. Он ведь этот телефон отслеживал. И он понимает, что это вопрос с подвохом. «Не дай им тебя поймать».

Марк прокручивает что-то на экране телефона, нажимает на него пальцем. Просматривает что-то на экране.

— Она ничего не знает. Я о ней позаботился, поверьте. Она больше не доставит хлопот. — Тон у него скучающий. Взгляд лениво возвращается к телефону.

«Правильно, Марк. Отлично сыграно». Боже, он и правда хорош в этом. Я вижу, как он смотрит на экран в ожидании поступления денег на счет. Такой спокойный, такой собранный.

Но стоп, погодите. Что-то тут не так. Почему они ему платят? Почему они напали на меня, чтобы выяснить координаты тайника с флешкой, и все равно ему платят? Они же получили все, что хотели. Зачем платить Марку? Марк же не наставил на собеседника пистолет, ничего подобного, так почему они решили заплатить ему?

Внезапно меня охватывает ужасная тоска, оставляя после себя такое опустошение, какого я никогда не испытывала раньше. Все происходящее обретает смысл.

Марк пришел сюда не затем, чтобы спасти меня. Он приехал, чтобы не позволить мне заключить сделку. Чтобы самому ее провести. Ему все равно, что со мной сделали. Для него не важно, причинили ли мне вред. Ему вообще на меня наплевать. И теперь он договаривается с ними у меня за спиной. О боже! Марк решил провернуть все это в одиночку, ради себя.

Мне хочется закричать, завопить, и я резко зажимаю себе рот ладонью. Потому что человек, который стоит сейчас здесь, в лесу, — это Марк, но не мой Марк. Это незнакомец.

Мой разум отчаянно перебирает факты. За кого я вышла замуж? Как давно он лжет мне? Как он все это осуществил? Я мысленно возвращаюсь ко всему, что произошло за последний месяц. Когда это началось? Марк был единственным, кто видел самолет изнутри. Что он обнаружил в обломках? Это Марк оставил след, ведущий к Шарпам. Из-за него погибли те люди. Это Марк отправил меня открывать банковский счет, послал меня на встречу с Чарльзом. Марк настаивал на том, что никто не ищет ни нас, ни сумку. Он хотел выбросить бриллианты. Чтобы потом самому их продать? Он не рассказал мне о голосовых сообщениях насчет флешки. Он спрятал ее от меня. Потому что хотел получить все сам. Он заметал свои следы с момента нашего отлета с Бора-Бора, подстраивал все так, чтобы я оказалась на виду, а он получил полный доступ к деньгам без меня.

Я цепенею от шока, не в силах поверить в собственную глупость. Я ведь ничего не замечала. Ни разу не заметила ничего из происходящего. Но я любила его, я доверяла ему, он — мой муж, мы ведь должны быть всегда вместе. Хотя я и вправду плохо разбираюсь в людях, верно? А он всегда, всегда хорошо в них разбирался. Дура я. Глупая Эрин. Я чувствую, как сердце бьется где-то в горле, когда понимаю: я совершенно не знаю этого человека. Я только думала, что знаю его, но человека, в которого я влюбилась, за которого вышла замуж, на самом деле никогда не существовало.

— Платеж прошел, — говорит Марк, кивая, и прячет телефон в карман. Деньги упали на наш швейцарский счет. — Флешка, — говорит он, протягивая ее высокому.

— Ты не против, если я тоже проверю? — спрашивает незнакомец, кивая на флешку.

Он хочет убедиться, что она рабочая. Он не доверяет Марку. Хотя почему бы он стал ему доверять? Я теперь тоже не доверяю Марку, а я ведь за ним замужем.

Высокий отходит от Марка, осторожничая и не поворачиваясь к нему спиной. Теперь я вижу, что он направляется к черной брезентовой сумке, оставленной на краю поляны. Он нагибается к ней. Вынимает тонкий серебристый ноутбук.

Открыв его на согнутой руке, высокий вставляет флешку в порт. Оба молчат, а над лесом поднимается солнце. Оба ждут, пока загрузится флешка.

Высокий наконец поднимает взгляд.

— Насколько я вижу, ее открывали, но ты не расшифровывал файлы. Разумно. Это все упрощает, верно? — Он улыбается Марку, и в этой улыбке нет ни тени юмора.

Марк ухмыляется. Значит, он и об этом мне соврал. Он тоже не расшифровывал файлы. И о том, что на этой флешке, ему известно не больше, чем мне. Он знает только, что она стоит два миллиона евро.

— Не мое дело. Я предпочитаю ничего о нем не знать, — отвечает Марк.

Его собеседник на миг отвлекается, сосредоточившись на своем компьютере. Мне интересно, что он там видит, что появилось на экране. Интересно, как выглядят секреты, которые стоят два миллиона евро. Но, полагаю, мне этого никогда не узнать.

— Доволен? — спрашивает Марк. Транзакция, похоже, подходит к завершению.

— Да, доволен. — Незнакомец кладет ноутбук и флешку обратно в свою сумку.

И в этот момент я понимаю, что больше никогда не увижу Марка. Никогда не прикоснусь к нему, не поцелую, никогда больше не засну рядом с ним. Мы никогда не увидим, как растут наши дети, мы не переедем за город и не заведем большую собаку, мы больше не посмотрим вместе фильм и не выйдем куда-нибудь в бар. Мы никогда вместе не состаримся. Все хорошее, что я когда-то с ним испытывала, оказалось ложью. И теперь исчезло. Он отнял у меня нашу совместную жизнь. А теперь собирается отнять и все остальное. Это сейчас не так уж важно, но у него есть доступ к нашему швейцарскому счету. А я уже много дней его не проверяла. Марк вполне мог слить оттуда все деньги, перевести на какой-то другой счет. На тот, куда только что были перечислены два миллиона евро.

А что он делал вчера в Нью-Йорке? Он не мог планировать обмен с русскими, потому что не брал с собой флешку. Возможно, он искал новое место для себя? Новый дом для новой жизни? Я размышляю над тем, чем он мог на самом деле заниматься в последние три недели.

У меня нет ответа на этот вопрос. Следовало быть внимательнее. Не быть такой доверчивой. Но теперь слишком поздно.

Марк исчезнет, а я останусь одна в пустом доме, который я не смогу себе позволить.

Или, возможно, он решит убить меня. Может, он не захочет оставлять здесь незаконченные дела.

Как долго он все это планировал?

— Теперь мне нужны координаты.

Неловкая тишина.

Вдалеке кричит птица.

— Какие координаты? — Марк хмурится.

Ха! Марк понятия не имеет, о чем говорит этот человек. А мне хочется рассмеяться. Злорадно. Он не знает, что высокому нужны еще и координаты места крушения. То голосовое сообщение, которое пришло вчера утром, — его прослушала только я. Марку известно лишь о требовании вернуть флешку. Он понятия не имеет, о каких еще координатах говорит этот человек.

— Координаты места падения самолета, — отвечает старший. И выжидающе смотрит на Марка.

Марк не знает координат. Он записал их в самом начале, но именно я их запомнила, на случай, если нам когда-нибудь придется вернуться. В то время это казалось мне важным: вдруг те люди кому-то были дороги. Я сожгла бумаги с записями в тот же день, когда уничтожала все связанное со швейцарским счетом в нашем садовом кострище. Я — единственный человек в мире, кто знает, где находится самолет, где лежат его мертвые пассажиры.

Марк совершил ошибку. Ему нечего ответить, поэтому он будет притворяться, блефовать, я уверена. Я знаю его.

Тишина все длится. Высокий человек начинает понимать: что-то не так. Марк создал ему проблему.

Я задерживаю дыхание. Даже сейчас, после всего случившегося, мое сердце хочет, чтобы я помогла ему, но разум кричит: «Заткнись на фиг!»

— Координаты самолета. Я просил сообщить координаты самолета. Где ты нашел эту флешку? Где фюзеляж? Нам нужно знать его местоположение, понятно?

Ситуация накаляется. В воздухе повисает напряжение.

Марку больше нечего разыгрывать. Он не знает, где самолет. Ему придется либо блефовать, либо отступать.

Он пытается сделать и то и другое.

— У меня больше нет этих координат. На данный момент уже нет. Но я могу дать примерное описание, где…

— Стоп! — рявкает незнакомец. — Хватит болтать.

Марк подчиняется.

— В своем сообщении ты сказал, что координаты у тебя, теперь выясняется, что их нет. Прошу, объясни: почему? Потому что ты планируешь продать эти координаты в другом месте? Надеюсь, ты понимаешь, что эти деньги перечислены тебе за флешку и местоположение самолета. Выбрать что-то одно, боюсь, не получится. Либо ты сообщишь мне точные координаты крушения самолета, либо у нас возникнет очень серьезная проблема. — Он смотрит Марку в глаза. Показывает, что блеф не сработает.

Они стоят и молчат, напряжение нарастает, приближая неизбежное.

В мгновение ока рука незнакомца ныряет в карман и появляется оттуда с пистолетом. Я не удивляюсь, я с самого начала знала, что у него там оружие. Удивительно только, как быстро разворачиваются события. Он направляет пистолет на Марка. Марк стоит, окаменев из-за внезапного поворота событий.

Я всем сердцем жалею, что пистолета нет у меня. Хотя он у меня был. Теперь он у Патрика. Где бы тот ни находился.

Я инстинктивно оглядываюсь, но вокруг никого нет. А когда снова смотрю на поляну, оказывается, что Марк сдвинулся на шаг. Он повернулся к противнику боком, и теперь у него в руке пистолет. Мой пистолет. Я вижу серебристый скотч на рукояти. Каким-то образом он отнял мой «Глок» у Патрика. О господи! Это Марк послал ко мне Патрика. Вот как Марк обо мне позаботился. Вот почему я больше не доставлю проблем: он послал Патрика, чтобы тот обо мне позаботился. Внезапно за их спинами в воздух шумно взлетает лесной голубь. И происходит множество событий сразу.

Марк вздрагивает от неожиданного движения. И, наверное неосознанно, нажимает на курок, потому что он снова вздрагивает от удивления, когда пистолет стреляет, посылая оглушительную волну грохота через лес. Я же говорила: у «Глока» нет предохранителя.

Высокий человек стреляет почти в ту же секунду. Что, без сомнения можно назвать самообороной. С его точки зрения, пуля Марка прошла мимо него только случайно, и он стреляет, чтобы защитить себя.

Красный цветок распускается на груди Марка. Все происходит так быстро, что я пытаюсь убедить себя, будто мне это почудилось. Марк отлетает назад, вскидывает руку, цепляется за дерево. Опирается на него всем весом, но колени его подводят. И в следующий миг Марк уже лежит на земле. Два выстрела все еще гремят у меня в ушах.

Высокий человек осматривает деревья, окружающие поляну, прежде чем приблизиться к руке Марка, вытянутой на грязной лесной подстилке. Он наклоняется. Марк стонет, его дыхание с хрипом вылетает облачками пара в холодный воздух.

Незнакомец забирает у него мой «Глок». Мой «Глок»! Мне приходится напрячь каждую мышцу тела, чтобы не позволить себе закричать.

Какое-то время он смотрит на Марка. И стреляет еще раз, целясь Марку в грудь. Тело нелепо дергается на листьях.

Я не дышу. Я даже не помню, когда перестала дышать. С запястья моей сжатой в кулак руки на листья капает кровь. Ногти впились в ладонь так сильно, что повредили кожу. Я остаюсь неподвижной, насколько мне удается. Я не буду плакать. Я не выдам себя. Я не умру рядом с Марком.

Он бы за меня не умер.

Я едва не врастаю в землю, крепко зажмуриваюсь и молюсь, чтобы все поскорее закончилось.

На поляне раздается шорох: высокий человек шагает, собирая свои вещи. Я прижимаюсь щекой к влажной земле. А потом слышу неторопливые удаляющиеся шаги: он уходит в лес, шагая по сухим листьям и ломая ветки. И воцаряется тишина.

Я лежу неподвижно несколько минут, которые кажутся мне десятилетиями, но никто ко мне не подходит. Чуть позже я медленно поднимаюсь. Он лежит там, в грязи и прелых листьях, одетый в свой лучший костюм и пальто. Мой Марк. Возле его неподвижного тела валяется мой рюкзак. Рюкзак, который забрал Патрик. Я только сейчас его замечаю. Наверное, он с самого начала был у Марка. Я ковыляю к нему.

Это очень странное чувство. Я не уверена, что смогу его описать. Любовь, которую я испытывала к Марку, никуда не делась. Я что угодно отдала бы, чтобы вернуться в прошлое, но это невозможно. Я приближаюсь нерешительно, осторожно. Если он все еще жив, он может убить меня. Закончить то, что начал. Но когда я оказываюсь возле него, он не поднимается. И от этого мне еще хуже.

Я сажусь рядом с ним на корточки и смотрю на него. Все то же красивое лицо, те же волосы, губы, глаза. Та же теплая кожа.

Я осторожно касаюсь его руки. Он не реагирует. Осмелев, я склоняюсь к его голове. Приближаю щеку к его рту: зеркальное отражение жеста, который я повторяла тысячу раз. Но вместо того чтобы ожидать поцелуя, теперь я пытаюсь ощутить тепло его дыхания на щеке. Пытаюсь его услышать. Я наклоняюсь к его груди, избегая горячего пятна крови. И слышу тихое, приглушенное биение сердца. Он все еще здесь. Он все еще жив.

Я осторожно убираю волосы с его лба.

— Марк? Марк, ты меня слышишь? — шепчу я. Ответа нет.

Я наклоняюсь ближе.

— Марк… Марк! Это Эрин. Ты меня…

И тут его глаза открываются. Он смотрит на меня, взгляд его рассеян и затуманен. Он громко кашляет и содрогается от боли. Он умирает. У нас всего минута.

На миг он встречается со мной взглядом, и я вижу вспышку узнавания, как бывает у больных Альцгеймером: это снова мой Марк. А потом она меркнет. И другое выражение темным облаком проносится в его глазах. Он смотрит на меня, и этот взгляд я никогда не забуду. Теперь я это вижу: как он на самом деле ко мне относится. Факт, мимолетный, но неопровержимый. И вот его больше нет.

Птица вскрикивает далеко в лесу, и я вздрагиваю. Я снова оглядываю деревья, но там никого нет. Поднимаюсь на ноги и какое-то время стою, потерянная, разбитая, неподвижная.

А потом я хватаю свой рюкзак и бегу прочь.

Вначале я не знаю, куда бегу, но на ходу у меня формируется план. Включается инстинкт самосохранения. Мне нужно найти телефон-автомат. Телефон, который нельзя будет отследить. На полпути обратно к дороге я едва не спотыкаюсь о тело Патрика. Он лежит на земле, раскинув руки. У него перерезано горло. Я бегу дальше.

Вскоре я добираюсь до дороги, истощенная, дрожащая. Низко надвигаю шерстяную шапочку на свой израненный лоб. Вытираю со щеки кровь Марка и направляюсь к телефонной будке, расположенной в деревне.

На часах 6: 53. Он поднимает трубку после восьмого гудка.

— Эдди? Это Эрин. Я с автомата. Все… пошло не так. Дело очень плохо. — Мой голос дрожит, глаза наполняются слезами. Я говорю, как люди в новостях, беженцы, жертвы бомбардировок. Наверное, у меня шок.

Я дрожу, запинаюсь, задыхаюсь. Отчаянно пытаюсь сохранять подобие нормальности после того, как вся моя жизнь разлетелась на куски. Я замечаю, что рука над щелью для монет трясется, вместе с сжатой в ней скомканной карточкой с номером Эдди и очередной монетой. Что вообще сейчас произошло?

— Тише, милая, тише. Помедленнее. Уже ведь все хорошо, да? Ты в порядке? Ты цела? — Он со мной. В его голосе тревога и поддержка. Теперь все наладится. Эдди поможет.

— Э-э… да. Да. Я цела. Голова… но это не имеет значения. Эдди, я не знаю, что делать… — Мне очень сложно сосредоточиться. Понять, что важно. О чем говорить, о чем умолчать.

— С чем, дорогая? С чем? С деньгами? — Он терпелив, но я сама слышу, что несу бред. Он не умеет читать мысли.

— С ним… и… с другим человеком. Я не знаю, что мне делать. Я не хочу в тюрьму, Эдди. — И вот она. Суть дела. Вот почему я позвонила ему, а не в полицию.

— Понял, хорошо. Без вопросов. Ничего больше мне об этом не рассказывай. Прежде всего мне нужно, чтобы ты успокоилась, Эрин, хорошо? Можешь успокоиться, дорогая? — Кажется, я слышу, как он встает с кровати, скрипят пружины. Где-то в Пентонвилле две босые ноги опускаются на пол.

— Да. Хорошо. Поняла. Спокойна.

Я пытаюсь сосредоточиться на дыхании, замедлить его. Замечаю кусты у дороги, слышу утреннюю тишину. На том конце линии Эдди зевает, по камере разносится металлическое эхо. Я представляю, как Эдди сидит там, без рубашки, в самом центре Пентонвилля, с одноразовым телефоном, который для него пронесли тайком.

— Хорошо. Теперь: где он? Или они? Где ты? — Он со всем этим разберется. Я это чувствую.

— Норфолк. В лесу, — с трудом произношу я.

Тишина. Кажется, этого он не ожидал.

— Понял. Ну ладно. Там только ты?

— Только я. И он. И еще один… — По моему тону ясно, что я говорю о телах. Не о людях.

— Двое. Огнестрел?

— Да. Нет, один огнестрел, а второй, э-э… нож. Ножевая рана. — Я знаю, что мне с трудом дается этот разговор. Я снова делаю глубокий вдох и затем выдыхаю.

— Хорошо. Ты одна?

— Да.

— Местность пустынная?

— Очень.

— Отлично. А теперь, Эрин, слушай, что тебе нужно сделать, милая. Тебе нужно похоронить их. Ты поняла? Вернуться туда и закопать их. На это уйдет много времени, понятно?

Я не могу сейчас ни на чем сосредоточиться. Не могу думать. Но я благодарна за указания. Я сделаю все необходимое.

— Тут поблизости есть дома, милая?

Я оглядываюсь. Напротив телефонной будки стоит церковь. Дальше по улице — другой дом. Обветшалый коттедж, старый, с заросшим садом.

— Один дом. Да, — говорю я.

— Хорошо. Зайди сзади и посмотри, нет ли там лопаты. Возьми ее с собой. А теперь слушай меня: будь осторожна, дорогая. Тебе нужно как следует их закопать. Это будет сложно, но ты справишься. И позвони мне, когда закончишь. Из другого автомата, помни. Мы со всем этим разберемся, не волнуйся. — Голос у него уверенный. И он так меня поддерживает, что мне хочется заплакать. В этот момент ради Эдди я готова на все.

— Хорошо. Хорошо. Я перезвоню. Пока. — Я вешаю трубку и направляюсь в сад, расположенный за коттеджем.

И вы уже знаете, что произошло после этого.

38

Суббота, 1 октября

Уборка

Я наконец добираюсь до отеля, раскрасневшаяся и покрытая грязью, но рана на лбу надежно спрятана под шапочкой, а мой взмыленный вид легко объяснить сложным туристическим маршрутом. В качестве доказательства могу предъявить свои потные подмышки.

В моем рюкзаке — отбеливатель и другие чистящие средства, которые я купила на заправке во время долгой прогулки из леса. Если вам когда-нибудь понадобится приобрести нечто подозрительное, купите вместе с этим огромную упаковку тампонов, это поможет. Кассиры, похоже, так смущаются при виде «Тампакса», что редко обращают внимание на остальные покупки. Они хотят лишь как можно быстрее спрятать коробку тампонов в ваш пакет. Попробуйте, проверьте.

К счастью, в мой номер не заходили, как и было указано на знаке. Внутри беспорядок. Кровь, стекло, признаки борьбы. Я нахожу ключ от ванной в мусорной корзине. Патрик наверняка выбросил его туда прошлой ночью, когда выходил из комнаты. Я просмотрела одноразовый телефон Патрика, прежде чем уложить его в могилу к Марку. Патрик вовсе не работал на владельцев самолета. Марк платил ему за то, чтобы он следил за мной. Патрик напал на меня прошлой ночью, выполняя приказы Марка. Марк хотел вывести меня из дела — правда, не убить, но избить достаточно сильно, чтобы я держалась подальше. Планировал ли он убить меня лично, позже? Я откладываю этот вопрос на потом.

Цепочка сообщений в его телефоне тянется в прошлое до второго дня после нашего возвращения из свадебного путешествия. Но тон Марка изменился после того, как я отнесла бриллиант для оценки в Хаттон-Гарден и он узнал о том, что старший инспектор Фостер и СО-15 расследуют дело Холли. Он стал более мрачным и злым, отдавал команды Патрику, приказывал следить за мной, пугать меня. Я вспоминаю, как Марк пытался заставить меня поверить, что я в опасности, что Патрик расследует дело Холли, что он из СО-15. Это Патрик звонил на домашний телефон, оставлял сообщения на автоответчике. В тот день в ресторане Патрик ждал именно Марка. Марк пытался запугать меня, по-настоящему запугать. Это он оставил незапертой дверь на кухне. Он убрал наше фото. Он пытался убедить меня, что я схожу с ума. Он хотел, чтобы я отказалась от бриллиантов. Хотел их выбросить. Чтобы потом в одиночку подобрать их и продать, лично, не вызывая у меня подозрений. Он, наверное, боялся, что я испорчу его план, если расследование дела Холли подберется слишком близко ко мне, а следовательно, к нему. Он создал собственный счет в Швейцарии, и сделал это наверняка тогда же, когда я отнесла деньги в банк, чтобы открыть наш общий швейцарский счет. Все это я узнала из одноразового телефона Марка. Он планировал положить на свой счет деньги от продажи бриллиантов, а потом опустошить наш общий счет в Швейцарии в течение следующих нескольких месяцев, и наконец, он планировал продать флешку. Но я, сама того не зная, находила все новые способы удержать нас в игре. Я продала бриллианты через Эдди. А потом нашла флешку и собиралась продать и ее. Это наверняка привело его в ярость. Я помешала его планам, и он вынужден был действовать.

Прежде чем похоронить его, я обыскала его карманы. Полагаю, в поисках намека, хоть чего-то, что могло бы доказать: все это одно большое недоразумение. И он и правда меня любил. Я надеялась найти то, что показало бы: на самом деле Марк делал все это ради меня, ради нас. Конечно, я не нашла ничего подобного. Но у Марка при себе оказалось два телефона. Его айфон и новый одноразовый телефон, который он использовал для связи с Патриком, телефон, с которого он проверял свой швейцарский счет во время сделки. Он был умен. Его личный телефон находился в режиме полета, Марк наверняка включил этот режим после того, как вчера написал мне. Включил еще в Лондоне, до того как отправился сюда, чтобы ни одна транслирующая вышка не засекла его местонахождение. Последнее сообщение, которое он мне послал, было вполне обтекаемым, лишь косвенной уликой для суда. «Я знаю, где ты. Я скоро вернусь, дорогая ххх». Если бы я исчезла по той или иной причине, возвращаясь из Норфолка, Марк мог бы притвориться, что ничего не знает. Он прикрыл все тылы.

Быстрый просмотр его электронной почты на одноразовом телефоне показал, что в последние два дня он искал себе квартиру на Манхэттене. Новый дом. Для его новой жизни. Без меня.

Я размышляю о том, что сделала. Как именно заставила его отстраниться. Думала, как я могла так ошибиться насчет нас. Насчет него. Я ведь искренне верила, что он меня любит. Более того, я это видела. Клянусь, я это видела. Я знала, что он меня любил. Знала же?

Но сейчас не время для этого. Я должна вначале разобраться с ситуацией, потому что она может стать гораздо, гораздо хуже, если я не буду действовать достаточно быстро и осторожно. Мне нужно прибраться в номере. Ошибки возникают из-за: 1) недостатка времени, 2) недостатка инициативы, 3) недостатка усердия.

Я снимаю с кровати постельное белье и застирываю окровавленные простыни в раковине. Потом развешиваю их на трубе отопления и начинаю чистить отбеливателем ванну и плитку. Я оттираю основание лампы и ставлю ее обратно на ночной столик: после столкновения с головой Патрика основание уцелело. Я все отмываю, все привожу в порядок, заново застилаю постель, потом раздеваюсь, чтобы принять душ.

Горячая вода стекает мне на лоб. Ссадина пульсирует болью. Все мышцы пульсируют болью и ноют под горячим душем, но я пока не могу расслабится. Глядя в зеркало, я ковыряю рану на голове до тех пор, пока она снова не начинает кровоточить. Убедившись, что на полу достаточно воды, я разбиваю последний крупный кусок стекла в двери ванной. Оно издает громкий хруст.

Я звоню на ресепшен. Голос у меня дрожит. Мне нужна помощь.

Ресепшионистка появляется очень быстро. Это не та девушка, которая встретила меня вчера, она старше и более дружелюбна. Я стою, завернувшись в полотенце, и дрожу. Объясняю, что вышла из душа, поскользнулась на мокрой плитке пола и ударилась о стекло двери. Со лба на щеку и висок стекает кровь.

Моя травма приводит ее в ужас.

— Плитка не должна быть такой скользкой! — Она без конца извиняется. Предлагает возместить ущерб.

Я говорю, что все в порядке. Просто я испугалась.

Она звонит менеджеру, который предлагает мне бесплатное проживание. Я отказываюсь. Он предлагает мне бесплатный обед. Я соглашаюсь, дрожа в своем полотенце. Сахар в крови упал, мне нужно поесть. Я уже съела все печенье в мини-баре примерно час назад. Одевшись, отправляюсь вниз, чтобы пообедать в пабе-ресторане.

Проблема с разбитым стеклом решена. Проблема с едой решена. Мне выдают бинт для раны. Ресепшионистка помогает перевязать мне голову.

И только когда я благополучно выезжаю на магистраль, ведущую домой, я останавливаюсь возле СТО и звоню Эдди с телефона-автомата.

— Все сделано. Спасибо. Спасибо большое за помощь. Я очень это ценю. — Я чувствую, что мы с Эдди становимся ближе. У нас появился общий опыт.

— Вот и хорошо, милая. Рад был помочь. Только, знаешь ли, не слишком к такому привыкай. — Он тихонько фыркает в трубку.

Я молча улыбаюсь. К такому я определенно не привыкну.

— Не стану, — мягко обещаю я.

Я не могу ему рассказать, насколько он помог мне в действительности. Насколько я у него в долгу. Хотя, похоже, он все равно это понимает.

— Слушай, милая, я не сказал тебе ничего такого, до чего ты сама не додумалась бы. Просто у тебя был шок. Я помню, что было со мной в первый раз. Это чувство… Шок и правда… да, и правда творит с мозгом очень странные вещи. Но теперь ты в порядке? — Тон его снова грубоват, он снова вернулся к реальности. Хватит нежностей.

— Да, мне лучше. Я хотела спросить еще только об одном, Эдди. Сколько нужно ждать, прежде чем сообщать о пропаже человека?

Тишина на линии, я почти слышу, как он моргает.

— Не сообщай, — отвечает он очень просто.

— Но если нужно сообщить? — настаиваю я.

Следует мгновение тишины, и я опять будто бы слышу, как он складывает два и два. Он понимает. Кто-то, кого я хорошо знаю, уже не вернется домой.

— Ага. Понял. Хорошо, — говорит он и начинает инструктировать меня на будущее.

Зайдя домой, я первым делом звоню на айфон Марка. Звонок, естественно, перенаправляется прямиком на голосовую почту. Телефон похоронен под тремя футами земли в лесах Норфолка. Я прочищаю горло.

— Привет, милый, я только что добралась домой. Хотела узнать, где ты. Надеюсь, Нью-Йорк тебя не разочаровал. Я только что из Норфолка. Где ты сейчас? Если хочешь, чтобы я оставила тебе что-то с обеда, дай знать. Жду тебя. Люблю. — Я чмокаю, как при поцелуе, и отключаюсь.

Фаза один: пройдена.

Фаза два: привести дом в порядок. Я сжигаю в камине записку, которую оставила для него на лестнице. Я не ночевала у Каро. Полиции я скажу, что была в Норфолке. Маленький выходной, пока Марк ездил в Нью-Йорк по делам. Я убираю в доме. Расставляю на места все, что перевернула в поисках флешки перед уходом.

Закончив, я без сил падаю на диван в своем пустом доме и смотрю в стену — выкрашенную в «йоркский белокаменный», цвет, который мы выбирали вместе.

39

Воскресенье, 2 октября

Пропажа человека

На следующее утро я просыпаюсь рано. Спала я крепко, и теперь все мышцы моего тела болят, измученные и надорванные долгими часами стресса и тяжелой работы. Я встаю и делаю себе горячий шоколад. Мне нужен сахар. Я нуждаюсь в тепле.

В пять минут восьмого я снова звоню Марку на мобильный.

— Марк, это Эрин. Не понимаю, что происходит. Я уже начинаю волноваться, позвони мне, пожалуйста. — И я отключаюсь.

Иду в гостиную и зажигаю камин. Сегодня я буду дома. Весь день.

Я проверяю швейцарский счет. Два миллиона евро поступили на него вчера утром. Он, наверное, планировал перевести их на собственный счет сразу после передачи флешки. Но я замечаю, что с общего счета пропали примерно 800000 фунтов. Я не нахожу их на счете со сбережениями Марка. Не нахожу на его текущем счете. Он наверняка уже перевел их на свой личный счет в Швейцарии или где-то еще. Неизвестно где. И способа это выяснить больше нет. Но тем лучше для моей нынешней цели.

Теперь, когда я думаю об этом, все сходится просто идеально. История Марка складывается очень гладко.

Марк расспрашивал людей якобы по просьбе своего клиента, желавшего продать бриллианты, клиента, которому нужна была помощь с определенными активами. Это будет выглядеть подозрительно. Да, будет. Что идеально. Мой муж нашел то, что ему не принадлежало, и сбежал с этим. Или случилось нечто худшее. Возможно, он связался не с теми людьми. Этого уже никогда не узнать. Его будут искать, полиция проведет расследование, но так ничего и не выяснит.

Процесс создания документального фильма имеет три стадии: исследовательская работа и подготовка, терпеливые съемки и наконец, вполне возможно, самое важное: редактирование отснятого материала для того, чтобы создать живое и убедительное повествование. Я знаю, что жизнь — это не документальный фильм, но если что-то работает, то почему бы этим не воспользоваться? И, поверьте, это не та история, которую мне хотелось бы рассказывать, но так уж вышло, и мне приходится иметь дело с тем, что есть, вот почему я выбираю эту историю. И я уверена, что полиция ей поверит.

В его онлайн-банкинге я вижу, что он снял три сотни фунтов из банкомата неподалеку от нашего дома, после того как вернулся из Нью-Йорка. Это максимальная сумма, которую можно снять за один раз. Полагаю, эти деньги были при нем, когда он ехал на такси в Норфолк — он знал, что я там, благодаря моему телефону или Патрику. Патрик следил за мной; он двигался за мной до Норфолка. Он отправил Марку сообщение об этом, но Марк тогда, скорее всего, был уже в воздухе. Марк узнал бы, где я нахожусь, даже без приложения, позволяющего отыскать мой телефон.

Насчет Патрика я многого не понимаю. Я сомневаюсь в том, кто убил Патрика и оставил его тело в лесу — Марк или высокий незнакомец. Возможно, Марк встретился с Патриком после того, как тот напал на меня в отеле, и именно тогда забрал мой рюкзак, телефон и пистолет. Возможно, тогда же Марк перерезал ему горло. Я нашла нож в куче листьев возле тела и закопала его вместе с ними обоими. Не исключено, что Марк не хотел рисковать, не хотел делиться своей добычей. Или, возможно, Патрика убил высокий человек. Вдруг Патрик услышал бы выстрелы, бросился бы на их звук и наткнулся бы на него, уходящего с поляны? То место находилось слишком близко к дороге, стрелять было нельзя. Возможно, высокий перерезал Патрику горло и бросил его истекать кровью на куче листьев.

Так или иначе, Патрик — твердое доказательство того, за какого человека я вышла замуж. Мне все еще сложно поверить, что Марк мог так поступить: пустить за мной слежку, пугать меня, заставлять в себе сомневаться. Нанять Патрика, чтобы тот напал на меня и ограбил. А теперь они оба мертвы.

Я до сих пор пытаюсь вычислить конкретный момент, когда между мной и Марком все изменилось. Но, возможно, Марк никогда мне не доверял. Забавно: чем больше я думаю о причинах, по которым он меня предал, тем четче проступает его суть. До такой степени, что меня просто шокирует, как же я могла не увидеть всего этого вовремя? Как я могла не заметить? Но я была слишком счастлива, слишком сильно его любила.

Убирая дом, я вспоминаю ту ссору, которая случилась у нас два месяца назад, после дегустации свадебного меню. Худшую из наших ссор. Я пыталась забыть то, что он сказал в тот день. И почти забыла. Я списала все на тяжелое время, на его страхи после потери работы. Но теперь я думаю, не с этого ли все началось.

Я помню, как не знала, что делать, как справиться с его злостью на меня. Все в тот день шло не так. И я никак не могла это изменить.

Я помню, как он кричал на меня, — и мое сердце пропускало удар за ударом. Я помню, как Марк исчез в мгновение ока и кто-то чужой появился тогда в гостиной. Мое дыхание стало поверхностным, возникло острое чувство одиночества. Полного одиночества. Я приказывала себе не плакать, быть сильной. Говорила себе, что это не его вина. Что дело, наверное, во мне. Но я помню и резкое жжение слез под веками. Он посмотрел тогда на меня, как незнакомец, и отвернулся. «Поверить не могу, что ты сказал это, Марк», — произнесла я тогда.

Но теперь, конечно, вполне верю.

Ничто не связывает Марка и Норфолк. Удачи полиции с поиском таксиста, который отвозил туда Марка, тем более, полиции вряд ли вообще станет известно, что Марк брал такси. Они смогут выяснить лишь то, что Марк вышел из самолета в Хитроу, добрался до дома, а потом снял деньги в банкомате и исчез. Он ни разу не позвонил мне, он со мной не увиделся.

А в то время, как все это происходило, я находилась в Норфолке. Меня можно отследить по кредитке. Есть свидетели. Ресепшионистка отеля под присягой подтвердит, что я поскользнулась в ванной и разбила голову. Я в безопасности.

Я скопировала все нужные файлы с ноутбука на внешний диск. Эдди пришлет человека, который полностью сотрет память моего компьютера и заново установит все программы.

Я отменила следующий платеж со швейцарского счета на мой. Пока все происходящее не закончится, я от этого воздержусь.

Спустя полтора часа после первого сегодняшнего звонка я снова набираю номер Марка.

— Марк, где ты? Позвони мне, пожалуйста. Я проверила твой рейс, его не откладывали. Ты пропустил самолет, милый? Я очень-очень волнуюсь, перезвони мне. Я сейчас обращусь в справочную авиалиний и еще раз проверю.

Затем я звоню в «Британские авиалинии». Там, конечно, подтверждают, что Марк был на борту самолета, приземлившегося в Лондоне.

Ну и где же он?

Я звоню родителям Марка. В первый раз мне приходится повесить трубку, как только отвечает его мать, чтобы броситься в туалет, где меня тошнит желчью. Во второй раз мне удается удержать себя в руках.

— Привет, Сьюзан. Да, да, это я. Привет-привет. Сьюзан, странный вопрос, но все же… Марк вам не звонил?

Я объясняю, что он летал в Нью-Йорк по делам и к этому времени уже должен быть дома, вот только домой он не пришел. Ее голос звучит чуть встревоженно, но она заверяет меня, что он скоро появится. Наверное, потерял телефон, оттого и задержка. Ее слова подают мне идею.

Я звоню Гектору. Он столько времени проводил с Марком, что мне кажется вполне уместным связаться именно с ним.

Гектор тоже ничего о нем не знает.

— То есть в последний раз ты видел его на прошлых выходных? — спрашиваю я.

На той стороне линии воцаряется молчание. Потом Гектор говорит то, чего я никак не ожидала услышать.

— Эрин, я не видел Марка со дня вашей свадьбы. — Ему явно не по себе. А я впервые после возвращения из Норфолка искренне удивляюсь.

Где, черт возьми, Марк проводил все те дни, когда говорил мне, что встречается с Гектором? Связывался с Патриком? Устраивал себе новую жизнь в Нью-Йорке?

— Он не звонил тебе по поводу работы? — спрашиваю я.

— Э-э, нет, нет. А он нашел что-то новое? — спрашивает он, радуясь внезапной смене темы. Возможно, он подозревает, что Марк изменял мне и использовал его как прикрытие. Кто знает? Но очевидно, что Марк не собирался отрывать с ним фирму. Хорошо. Это мне пригодится. Я двигаюсь дальше.

Последний звонок.

— Марк, я не знаю, слушаешь ли ты эти сообщения, но никто не в курсе, где ты. Я только что говорила с Гектором, и он утверждает, что не видел тебя со дня свадьбы. Он ничего не знает о новом бизнесе. Какого дьявола происходит? Мне нужно с тобой поговорить, пожалуйста. Мне уже страшно. Позвони мне. — Я отключаюсь. Все, след оставлен. Мой муж сбежал.

40

Понедельник, 3 октября

Пустота

После звонка я сижу в тишине, в пустой гулкой раковине дома. Полиция будет здесь примерно через час, как они сказали. Мне нечего больше делать, только сидеть и ждать.

Я скучаю по нему. Забавно работает наш мозг, правда? Я до боли по нему скучаю.

Мне больно, но на самом деле я не понимаю этого. Не понимаю того, что произошло. Полагаю, невозможно до конца узнать другого человека, да?

Когда все изменилось? После того, как он потерял свою работу? Или он был таким с самого начала?

Невозможно теперь понять, то ли у нас было все хорошо, а потом сломалось, то ли со временем всплыла мрачная правда. Но, так или иначе, если бы я могла вернуться к тому, что было между нами, я вернулась бы. Я вернулась бы без промедления. Если бы я могла еще хоть раз оказаться в его объятиях, я до конца своих дней жила бы в иллюзии. Если бы я могла, я бы это сделала.

Не знаю, зачем я снова беру телефон. Это уже не часть плана. Я просто хочу с ним поговорить. В последний раз. Это никак мне не навредит. Я выбираю мобильный номер Марка, и на секунду, когда происходит соединение, у меня перехватывает дыхание, и я верю, что он ответит, что он все же жив и что все случившееся было каким-то розыгрышем. Он все объяснит и приедет домой, ко мне, я снова крепко его обниму. Но, конечно, это не он, его нет в живых, это не розыгрыш, и он ко мне не вернется — это всего лишь запись автоответчика. Его уверенный глубокий голос, который я люблю больше всего на свете. Когда раздается звуковой сигнал, я едва могу говорить.

— Марк? — Голос у меня хриплый и надломанный. — Мне так тебя не хватает. Я так хочу, чтобы ты вернулся домой. Пожалуйста, возвращайся домой, Марк. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Я не знаю, почему так случилось, почему ты ушел от меня. Но мне жаль. И я люблю тебя сильнее, чем ты можешь себе представить. Я всегда буду тебя любить.

Я откладываю телефон и плачу в своем пустом доме.

Вчера перед сном я долго торговалась с Богом, в которого не верю. За то, чтобы стало, как прежде, я готова вернуть все деньги. Вернуть все назад.

До приезда полиции я просматриваю наши фотоальбомы. Мы составляли их на прошлое Рождество, после помолвки. Для наших будущих детей: мама и папа в молодости.

Так много воспоминаний. Его лицо в свете камина, смазанные рождественские гирлянды за ним. Запах дыма. Вино со специями. Хвоя. Мои пальцы на его толстом свитере. Его волосы на моей щеке. Его запах, так близко. Тяжесть его тела. Его поцелуи. Его любовь.

Было ли это настоящим? Хоть что-то? Мне казалось, что да. Лучшие дни моей жизни. Каждый день, проведенный с ним.

В глубине души я верю, что это была правда. Что он просто испугался падения. Он не был идеален. Я знаю. Я тоже не идеальна. Но я жалею, что не смогла его спасти. И что не сумела спасти нас. Он потерял работу. Вот и все, что на самом деле произошло. Но я знаю, как много это значит для некоторых мужчин. Люди умирают после финансовых крахов. Кто-то прыгает с крыши, кто-то принимает таблетки, кто-то спивается. Марк выжил. И прожил на восемь лет дольше, чем некоторые из его друзей.

Он знал, что не сможет вернуться к прежней работе, и не хотел начинать все с нуля. Он не хотел становиться чем-то меньшим. Марк был в ужасе, теперь я понимаю, он боялся скатиться вниз, вернуться домой в Ист-Райдинг, снова оказаться на дне, с которого начинал. А страх нас портит.

Мне жаль, что я этого не увидела. Мне жаль, что я не могла этого исправить.

Но все кончено. Его больше нет. И я осталась одна. Не думаю, что буду снова пытаться завести отношения. Не думаю, что смогу. Я буду любить Марка до конца своих дней. Реально все было или нет, но я любила его.

Черт, как мне его не хватает!

Когда приезжают полицейские, они застают меня в слезах.

41

Суббота, 24 декабря

Что было потом

Со дня подачи заявления о пропаже Марка прошло два месяца. Следственная группа хотела получить все: телефоны и адреса его друзей, родственников, коллег. Я передала им его компьютер, банковскую информацию, перечислила места, где он часто бывал. Рассказала им, что его уволили с работы, рассказала о наших ссорах из-за этого, о том, как я верила, что мы с этим справимся. Я поведала им также о его новых бизнес-планах. О Гекторе. О том, что Гектор сообщил мне в тот день по телефону. Я рассказала им все, что они хотели узнать. Они даже забрали его старую зубную щетку, чтобы получить образец ДНК.

Три дня спустя у меня на пороге появился старший инспектор Фостер. Моя связь с другим расследованием привлекла внимание его отдела. Исчезновение Марка расследовал не СО-15, конечно же, но интерес оно вызвало. Энди пришел не с официальным визитом, как он сказал мне, но все же задал несколько вопросов. Я на них ответила, вспомнив все звонки от него, которые пропустила, и от чувства вины у меня покраснели щеки. Полагаю, сложно поверить, что человек, связанный с двумя другими, пропавшими, никак не причастен к их исчезновению. Но если я и извлекла из всего произошедшего урок, то он заключается в том, что жизнь состоит из очень странных совпадений.

Убедить Энди в том, что я не представляю для него интереса, было сложно. Но меня можно назвать кем угодно, только не террористкой. Я не имела никакого отношения к тому, что Холли отправилась в Сирию. И Марк много чего натворил, но в Сирию он не сбегал. Чтобы убедить в этом Энди, понадобилось много времени, и если полиция не прослушивала мой телефон до того дня, то после уж точно начала.

Я тщательно слежу за новостями, но за последние два месяца в них ничего не сообщалось о пропавшем самолете. Его владельцы, похоже, тоже исчезли без следа. Я часто думаю о тех, кто остался глубоко под водой: о том, там ли они еще, сидят ли в темноте, надежно пристегнутые ремнями к креслам. Пытаюсь не думать, но думаю.

И я не могу не гадать о том, что было записано на флешке, почему это так много значило для человека в лесу и, полагаю, для тех, на кого он работал. Я много об этом размышляла. Об огромном количестве файлов с зашифрованным текстом: что там было — счета, информация о компаниях, личные имена, адреса? Я помню электронные письма, которые нашла в российском почтовом ящике на Бора-Бора. Фиктивные компании. Оружие. Похищенные данные. Возможно. Но у меня не было шанса расшифровать файлы, и я благодарна Эдди за совет — уверена, они начали бы на меня охоту, если бы я действительно прочла то, что было на их флешке. Да и что бы я делала с этой информацией?

После визита полиции я больше не решалась звонить Эдди. К счастью, мое следующее интервью после его освобождения назначили на начало этого месяца. Мы с Филом отправились к нему домой. В дом Эдди Бишопа. Саймон тоже присутствовал там. И Лотти. Похоже, Эдди помирился с дочерью, одному только богу известно как. Саймон был прав — слезы Лотти стали хорошим знаком. Полагаю, Эдди умеет быть чертовски убедительным, а Лотти казалась счастливой.

После съемок Фил отлучается в туалет, оставляя нас на несколько минут. Лотти с детьми смотрит мультфильмы в другой комнате. Энди снова благодарит меня за услугу, за то, что поговорила с его дочерью. И обнимает меня.

После чего шепчет мне на ухо:

— Все уже наладилось, дорогуша?

— Все наладилось, Эдди, все хорошо, — шепчу я в ответ.

— Рад это слышать. Слушай, мне понадобится от тебя еще одна услуга, дорогая. Когда-нибудь. Ничего особенно сложного. Ничего такого, с чем ты не смогла бы справиться, — говорит он, выпуская меня из объятий и хитро улыбаясь.

Саймон ухмыляется нам.

— Будь осторожнее, Эрин. Он совершенно бессовестный.

«Я тоже», — думаю я. Мне было хорошо в их доме. Я чувствовала, что мне рады. Что меня принимают. Полагаю, я теперь член банды. Еще одна услуга. Стоило бы сразу это предвидеть. Но он ведь меня подстраховал. И я перед ним в долгу, верно?

Я пока что живу в доме Алексы. По крайней мере, на этой неделе. Я — словно беженка из собственной жизни. Просто не хочу оставаться в нашем доме в рождественское утро. Ни за какие деньги мира.

Алекса и ее отец пригласили меня к себе. Я слышу, как они возятся с кастрюлями на кухне. Сегодня на ужин будет окорок. Как выяснилось, это рождественская традиция. Новые традиции. Новые начала. Они оба очень поддерживали меня с тех пор, как все это случилось. С момента исчезновения Марка.

Я знаю, о чем вы думаете. Что я сама начинаю верить в собственную ложь. И да, вы правы. Но я предпочту верить в собственную ложь, а не в правду, которую видела в глазах Марка на той поляне.

Иногда мне кажется, что я слышу, как он шуршит в темноте нашей спальни. В последнее время я не выключаю свет в коридоре. И держу что-то тяжелое возле кровати.

Я ношу в себе ребенка Марка. Нашего ребенка. Я на двадцать первой неделе беременности. Второй триместр. У меня появился животик. Согласно приложению в телефоне, ребенок уже должен быть размером с грейпфрут. Ее крошечное сердце полностью сформировано и бьется в три раза быстрее моего сердца. Она сейчас более живая, чем я. Каким-то образом я знаю, что это девочка. Просто знаю.

Процедура Алексы прошла успешно. Через две недели после визита полиции в мой дом Фил, Дункан и я снова столпились в приемном кабинете доктора Прахани, чтобы заснять, как Алекса слушает новости. Это был хороший день. Ее беременность не намного отстает от моей. Забавно получилось. И будет здорово проходить через это в компании друга, потому что с Каро я не общалась с тех пор, как все произошло. Пару раз мы созванивались, встречались за кофе, но общались весьма поверхностно. И я не возражаю — Каро напоминает мне о том, какой я была раньше, а я не уверена, что все еще понимаю себя прежнюю.

Я не думаю, что когда-либо смогу рассказать Алексе о том, что случилось, даже если она станет моей хорошей подругой. Она советовала мне не принимать все слишком близко к сердцу: конечно, она считает, что Марк просто сбежал. Мой сбежавший муж. Но ее совет все же помог: она просила меня не позволять себе злиться, не позволить ему разбить мне сердце, но при этом не забывать, что все мы теряем то, что любим больше всего на свете, и нужно помнить, как нам повезло, что это было в нашей жизни. Иногда ты — фонарный столб, иногда ты — собака. Мне следует взять с Алексы пример. Она может заставить меня смеяться, чего, как я сейчас поняла, я уже очень давно не делала. Иногда нужные люди появляются в нашей жизни в самое нужное время. Но потом я вспоминаю о Марке и, конечно, могу сказать, что и ненужные люди появляются точно так же — ведь верно? Иногда очень сложно понять, кто перед тобой. Возможно, однажды я поделюсь с Алексой правдой. Посмотрим. В конце концов, она же рассказала мне свою историю.

Я не собираюсь трогать деньги до тех пор, пока не родится ребенок. До того я сумею управиться с кредитом за дом.

Я смогу продать этот дом, как только мне передадут управление делами Марка, что произойдет через несколько месяцев. Хотя должно пройти полных семь лет, пока его официально не объявят мертвым.

Но я вполне могу подождать. Я терпелива. Я буду продолжать работать, продолжать снимать. Я верну Эдди оказанную им услугу. Я начну тратить швейцарские деньги, когда родится ребенок, а когда моей девочке исполнится семь и я стану официально свободна, мы сможем уехать из страны. Возможно, мы возьмем деньги и исчезнем. Я пока еще не знаю. Посмотрим. Но будущее меня радует. Наше будущее.

В 7: 39 вечера Алекса из кухни зовет меня по имени. Я наверху, отдыхаю в гостевой комнате, моей комнате. Она зовет меня по имени только один раз. Но четко. Громко. И у меня появляется чувство, которого я не испытывала уже два месяца. Страх. Резкий, внезапный и сильный. Я понимаю все по ее тону. Что-то происходит. Звуки предпраздничной готовки стихают. В доме воцаряется странная тишина. Я иду на звук телевизора и оказываюсь на их уютной кухне. Запах запеченного в кленовой глазури рождественского окорока вьется над закрытой духовкой. Алекса и ее отец стоят, застыв спиной ко мне, и молча смотрят в закрепленный на стене телевизор. Они не оборачиваются, когда я вхожу. Я замедляю шаг и останавливаюсь рядом с ними, а то, что я вижу, действует как удар. На экране новости Би-би-си, прямая трансляция с торговой улицы — пустынной лондонской улицы, возможно, Оксфорд-стрит. Но улица пуста. Так что это не может быть Оксфорд-стрит, ведь верно? В рождественский вечер на Оксфорд-стрит не бывает пусто. Потом я вижу полицейский кордон. Полицейская лента перегораживает дорогу. Прямая трансляция. Экстренный выпуск новостей.

Мы с ужасом смотрим, как от ярко освещенного рождественскими гирляндами фасада отделяется прятавшаяся там фигура. Как человек бежит, пригибаясь, через широкое открытое пространство дороги. Мчится быстро, согнувшись в ужасе, в сторону кордона. Прочь от того, что мы не видим, прочь от чего-то ужасного.

Внизу экрана идет бегущая строка. Прямая трансляция… человеческие жертвы. Двое напавших, вооруженная полиция.

Если репортер что-то и говорит, то я его не слышу. Все звуки гаснут вокруг меня, когда в углу экрана появляются два фото. Установлены личности нападавших. Одно из лиц я узнаю мгновенно.

Алекса поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Убедиться, что я вижу то же самое. На этом фото Холли. Моя Холли. Я смотрю на экран. На бледное юное лицо Холли. «Это не снимок из досье» — первое, что приходит мне в голову, не знаю почему. Фото, которое показывают в кадре, сделано на свободе. До ее заключения. До того, как сожгли автобус. А потом я понимаю с такой ясностью, что воздух застревает в легких: происходит нечто ужасное. В этот раз она сделала что-то ужасное. По-настоящему, действительно жуткое.

И я снова слышу ее слова. В тот день, в тюрьме, когда я спросила ее, что она собирается делать после освобождения.

— Вам придется подождать, чтобы увидеть, да? Но ждите… великих вещей, Эрин. Великих вещей.

Она уже тогда сказала мне, что сделает это, верно? Я знала. Я каким-то образом всегда знала — не конкретно, конечно же, — но я знала.

Но что я могла предпринять? Что тут вообще можно предпринять? Всех спасти не получится. Иногда приходится спасать только себя.

Слова благодарности

Росс, спасибо тебе за то, что обучал меня на своем примере, вдохновив ступить на этот путь. Благодарю тебя за твою энергию, твои знания, твои советы.

Маме, моей первой читательнице, я говорю спасибо за то, что проверила этот текст на ужасность! Спасибо тебе за поддержку, за то, что помогла мне полюбить чтение, когда я была маленькой, за то, что вдохновила меня стремиться к большему.

Особая благодарность Камилле Врей, моему замечательному агенту. Спасибо огромное за ответ на то первое электронное письмо с синопсисом, которое я тебе отправила, за то, что прочла три первые главы, а затем, на следующий день, дочитала всю рукопись. Спасибо за твои грамотные замечания, идеи и наставничество, за то, что так переживала за Эрин. Моя благодарность за то, что ты ввела меня в совершенно новый, потрясающий мир, просто не знает границ.

Замечательной Кейт Мициак, моему редактору в «Баллантайн», я говорю спасибо за то, что вычитала мою рукопись так быстро, благодарю за веру и энтузиазм, проявленные с нашего первого телефонного разговора и до конца всего процесса. Благодарю за твой редакторский гений, орлиный глаз, любовь к хорошим историям — работать с тобой было настоящим наслаждением. Спасибо, что огранила эту книгу до максимального блеска.

Замечательную Энн Перри, моего британского редактора, я благодарю за влюбленность в эту книгу и за то, что работа с ней принесла мне столько радости. Я так счастлива, что «Опасная находка» нашла себе чудесный британский дом в «Саймон и Шустер».

Благодарю всех, кто помогал появиться на свет книге, которую вы сейчас держите в руках! Работа с вами была солнечной мечтой на теплом песке.

Об авторе

Кэтрин Стидман — актриса и писательница, живущая в Великобритании. Наибольшую известность ей принесла роль Мэйбл Лейн Фокс в сериале «Аббатство Даунтон». Она выросла в Нью-Форесте, а теперь живет в северной части Лондона с маленькой собакой и среднего размера мужчиной. «Опасная находка» — ее первый роман.

Twitter: @CatSteadman

Примечания

1

Перевод Г. С. Брейтбурда. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Перевод С. Лихачевой.

3

Галерея «Белый куб» — одна из самых известных коммерческих галерей современного искусства в Великобритании. Находится на площади Хокстон в Ист-Энде в Лондоне. (Примеч. ред.)

4

«Креативная Англия» — фонд, инвестирующий в перспективные проекты. (Примеч. ред.)

5

«Соломенные псы» (1971) — художественный фильм режиссера Сэма Пекинпа по роману Гордона М. Уильямса «Осада фермы Тренчера», в главной роли — Дастин Хоффман. В 2011 году режиссер Род Лури снял ремейк этого фильма. (Примеч. ред.)

6

Марк Берли — известный британский предприниматель. (Примеч. ред.)

7

Саймон Шема — английский ученый, специализирующийся на истории искусства, голландской истории и истории Франции.

8

Ален де Ботон — британский писатель швейцарского происхождения, член Королевского литературного общества, философ, телевизионный ведущий и предприниматель.

9

«Телесеть» — американский кинофильм, снятый Сидни Люметом в 1976 году, едкая сатира на американское телевидение. В главной роли снялась Фэй Данауэй. Фильм получил множество премий и наград. (Примеч. ред.)

10

«Местный герой» — британский фильм 1983 года с Питером Ригертом в главной роли.

11

Марк Дагган — житель беднейшего пригорода Лондона, убитый полицией в 2011 году, что спровоцировало массовые беспорядки. (Примеч. ред.)

12

Жители Глазго имеют характерный шотландский акцент. (Примеч. ред.)

13

«Быками» и «медведями» называют игроков рынка ценных бумаг. «Быки» играют на повышение, «медведи» — на понижение.

14

Сэвил Роу — улица в Лондоне, где расположены самые фешенебельные ателье, в основном мужской одежды. (Примеч. ред.)

15

Некоммерческая организация, в которой смертельно больные люди и люди с тяжелыми невыносимыми формами инвалидности получают возможность закончить жизнь посредством ассистированного суицида.

16

«Дримлайнер» (Boeing 787Dreamliner) — широкофюзеляжный двухдвигательный реактивный пассажирский самолет, разработанный американской компанией «Боинг».

17

Персонаж популярного американского ситкома «Счастливые дни».

18

«Фолти Тауэрс» — британский комедийный телесериал, разработанный комик-группой «Монти Пайтон» и сценаристом Джоном Клизом, исполнившим также главную роль. (Примеч. ред.)

19

Дэвид Аттенборо — один из самых известных в мире телеведущих и натуралистов.

20

Базилдон — город в графстве Эссекс, один из символов «старой доброй Англии». (Примеч. ред.)

21

«Третий человек» — британский криминальный кинодетектив в стиле нуар.

22

Специальный отдел по борьбе с терроризмом.

23

Гарри Стайлз — британский певец и актер, получивший известность благодаря группе One Direction. (Примеч. ред.)

24

Канье Уэст — американский хип-хоп исполнитель, рэпер, продюсер, композитор и дизайнер. (Примеч. ред.)

25

«Ву-Танг Клан» (Wu-Tang Clan) — хардкор-рэп группа из Статен-Айленда, Нью-Йорк, США. (Примеч. ред.)

26

«Маленькая книжечка спокойствия» Пола Уилсона — книга по психологической самопомощи, ставшая бестселлером во многих странах.(Примеч. ред.)

27

Согласно данным опросов, почти половине британцев не нравятся мужчины, которые носят красные брюки.

28

Томас Чиппендейл(1718–1779) — крупнейший мастер английского мебельного искусства эпохи рококо и раннего классицизма.(Примеч. ред.)

29

Кровавые (конфликтные) алмазы — алмазы, добытые на территории ведения военных действий, деньги от их продажи идут на финансирование повстанческого движения, оккупационной армии или деятельности полевых командиров.

30

Отсылка к роману Ф. С. Фицджеральда «Великий Гэтсби».(Примеч. ред.)

31

«Дуракам везет» — британский ситком, придуманный и снятый Джоном Салливаном. Впервые был показан на канале BBC One с 1981 по 1991-й годы. (Примеч. ред.)

32

«Фортнум и Мейсон» — лондонский магазин деликатесов, основанный в 1707 году. (Примеч. ред.)

33

Чимаманда Нгози Адичи, Жермен Грир, Мэри Уолстонкрафт — выдающиеся писательницы-феминистки. (Примеч. ред.)

34

«Жемчужная гильдия» — старинная лондонская благотворительная организация, объединяющая в основном представителей рабочего класса. (Примеч. ред.)

35

Боб Хоскинс, Дэнни Дайер, Барбара Виндзор — британские актеры кино и телевидения, игравшие представителей преступного мира и жителей бедных лондонских окраин. (Примеч. ред.)

36

«Ограбление по-итальянски» (1969) — криминальный боевик британского режиссера Питера Коллинсона. В 2003 году режиссером Ф. Гэри Греем был снят его ремейк. (Примеч. ред.)

37

«Цельнометаллическая оболочка» (1987) — кинофильм Стэнли Кубрика о войне во Вьетнаме. (Примеч. ред.)

Content

Стедман Кэтрин Опасная находка

Кэтрин Стедман Опасная находка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Слова благодарности

Об авторе

Примечания