Олег Ивик

Троя

Пять тысяч лет реальности и мифа

Издательство «Ломоносовъ» Москва 2017

Составитель серии Владислав Петров

Иллюстрации Ирины Тибиловой

© О. Ивик, 2017

© ООО «Издательство „Ломоносовъ“», 2017

Глава 1

Место, избранное коровой

По холмам Малой Азии брела пятнистая корова, а за ней следовали молодой воин по имени Ил и толпа юношей и девушек. Шли они из Фригии — местности, расположенной на северо-западе полуострова, в некотором отдалении от омывающих его морей, — в сторону Эгейского моря. Неизвестно, сколько времени длился их путь. Люди ждали, когда же корова ляжет на землю, — лишь тогда их странствие должно было завершиться… Дело в том, что Ил, ставший победителем в спортивных состязаниях, получил от фригийского царя награду — пятьдесят юношей, столько же девушек и пеструю корову. Причем корова имела особый статус: оракул повелел основать город в том месте, где усталое животное ляжет отдохнуть.

Наконец корова поднялась на холм, стоявший невдалеке от места, где Геллеспонт (современные Дарданеллы) впадал в Эгейское море. Здесь она улеглась на землю. А люди, принеся жертвы богам, взялись за строительство городской стены. Новый город они назвали Илион в честь своего предводителя Ила…{1} А поскольку вся местность вокруг города давно уже называлась Троадой по имени одного из предков Ила, царя Троя (Троса), то и город получил второе название — Троя.

Так описано основание Илиона в «Мифологической библиотеке» Аполлодора — книге, созданной незадолго до рубежа эр[1] и пересказывающей вкратце почти всю греческую мифологию.

Мы не знаем, сколько лет царствовал Ил, но его сын Лаомедонт, рожденный уже в Илионе, прожил долгую жизнь — когда он погиб, у него было несколько взрослых сыновей. А Приам, сын Лаомедонта, еще в юности унаследовавший власть над Илионом, дожил до глубокой старости и погиб в последний день Троянской войны. Ил и два его преемника правили городом, во всяком случае, не меньше ста лет, а возможно, и значительно дольше. Троя пала на рубеже XIII–XII веков до н. э., и значит, история с коровой могла случиться примерно во второй половине или в конце XIV века (отметим попутно, что по археологическим данным Илион был основан значительно раньше, но пока что мы говорим о мифологии)…

Итак, место для строительства нового города было определено. Мысль предоставить этот выбор немудреному копытному животному не столь безосновательна, как это может показаться на первый взгляд. Коровы, как правило, ложатся на землю только там, где они чувствуют себя в безопасности. И в данном случае инстинкт корову не подвел — место оказалось исключительно удачным.

Отметим кстати, что корова, которой жители Илиона были обязаны своим благополучием, никаких выгод из этой истории, вероятно, не извлекла. Авторов настоящей книги заинтересовала ее судьба (авторов — потому что под псевдонимом Олег Ивик пишут сразу два человека: Ольга Колобова и Валерий Иванов), и они даже провели некоторые разыскания на сей счет, но выяснилось, что мифографы о ней умалчивают. И поскольку священным животным корову не объявили и храма ей не посвятили (по крайней мере, никаких сведений об этом нет), остается только думать, что основательницу города принесли в жертву кому-то из богов, как это обычно делали с особо выдающимися животными герои греческих мифов.

Но отвлечемся от печальной судьбы коровы и обратимся к географии избранного ею места. И прежде всего разъясним некоторые географические названия и договоримся о правилах их употребления. Вопрос этот не праздный и не простой. Древние и современные авторы по-разному именовали одни и те же реки, моря, горы и города. Далеко не всегда мы можем однозначно соотнести старые и новые названия. Не говоря уже о том, что заливы высыхают, города разрушаются, народы переселяются, а реки прокладывают новые русла, и вопрос об идентификации иногда попросту не имеет смысла.

Неувязки начались уже в древности. Например, автор «Мифологической библиотеки» считает, что царь, который устроил спортивные состязания и подарил Илу знаменитую корову, был царем Фригии и даже холм, на котором возник Илион, был посвящен фригийской богине[2]. От других античных авторов мы знаем, что фригийцы, скорее всего, поселились в Малой Азии по крайней мере лет через сто после Ила. Хотя существует и такое мнение, что местные жители тоже внесли свой вклад, причем решающий, в формирование фригийского народа. Так или иначе, не вполне понятно, кого можно называть фригийцами, говоря о временах основания Илиона. Если быть до конца точными, то никого[3]. Но в те годы, когда создавалась «Мифологическая библиотека», эпоха Ила и его спутников уже стала далекой древностью, и автор, естественно, использовал географические реалии, которые были для него привычны.

Авторы настоящей книги и сами не раз задавались вопросом о том, какое название лучше употребить в том или ином случае. Вопрос этот тем более деликатный, что моря, реки и горы вокруг Трои были не только местами действия мифологических сюжетов, но и их активными участниками: некоторые из них вступали в браки, рожали детей, бились с врагами и предавались прочим совершенно нетипичным для географических объектов занятиям… В конце концов было решено довериться здравому смыслу и в каждом конкретном случае брать то название, которое именно здесь представляется наиболее адекватным… Итак, познакомимся вкратце с основными понятиями и действующими лицами троянской географии.

Троада — такое имя получили земли, лежавшие вокруг Трои и входящие в сферу ее влияния. Разные авторы в разные времена по-разному очерчивали их границы. Самую большую территорию приписывал Троаде Гомер, который считал, что ее восточные земли начинаются в районе реки Эссеп[4]. Позднее географы и историки сдвигали эти границы к западу.{2} Ориентировочно можно сказать, что Троада совпадает с современным полуостровом Бига на северо-западе Малой Азии, или с азиатской частью турецкой провинции Чанаккале. Она омывается Эгейским морем на западе, проливом Дарданеллы на северо-западе и Мраморным морем на севере.

Столица Троады носила, как мы уже говорили, два имени. Но вероятно, сам город в глубокой древности назывался Илион, а Троей называли прилегавшие к нему земли. Отголоски этого разделения сохранились в «Илиаде»: здесь слово «Илион», за единственным исключением, всегда{3} относится строго к городу, а слово «Троя» имеет более широкое значение. Илион описан как «высокий», герои входят в него и вносят тела павших героев, Геракл опустошил его улицы… Троя тоже имеет улицы — она описана как «широкоуличная»; воины несут стражу «вкруг Трои» на ее стенах. Но в то же время Гомер называет Трою «плодородной». А Гектор мечтает об изгнании «из Трои» ахейцев, стоявших лагерем в нескольких километрах от города. Тщательное исследование текстов Гомера привело ученых к мысли, что «изначально Троя в восприятии греков была областью, прилегающей к Илиону»,{4} и лишь позднее слово это перешло и на сам город. Что касается авторов настоящей книги, они намереваются употреблять оба эти названия достаточно произвольно (естественно, лишь применительно к городу), раз уж это было допустимо в эпоху Гомера.{5}

Троя стоит примерно в шести с половиной километрах от берегов Эгейского моря. Во времена Ила афинский царь Эгей, утопившийся в этом море и тем самым давший ему свое имя, еще не родился (напомним, что мы сейчас говорим с позиции мифографов и вопрос об историчности Эгея не обсуждаем). Мы не знаем, как могли называть этот водный бассейн современники Ила. Впрочем, существует мнение, что Эгей здесь ни при чем и что море это издревле именовалось так же, как и сегодня, — его название выводили от древнегреческого слова αιγες — волны.{6} Заодно отметим, что северо-восточная его часть, омывающая в том числе и Троаду, получила название Фракийского моря (что и понятно, потому что на его северных берегах обитали фракийцы).

Геллеспонт — пролив, на берегах которого была основана Троя, — соединяет Эгейское и Мраморное моря. Он получил свое имя в честь Геллы — дочери беотийского царя Афаманта и богини-облака Нефелы. Греческие мифографы сообщают, что, спасаясь от злодейки-мачехи, Гелла и ее брат Фрикс оседлали летучего златорунного барана и на нем по небу отправились в далекую Колхиду. Фрикс благополучно долетел, а Гелла упала и утонула в устье пролива, неподалеку от Илиона, и в память этого события все окрестные воды стали звать Геллеспонтом — если перевести буквально, «морем Геллы».{7} Поначалу так называли и Фракийское море (по крайней мере, ту его часть, что прилегает ко входу в Дарданеллы), и сами Дарданеллы, и Мраморное море. Древние не слишком аккуратно обращались с географическими названиями, и уж тем более у них не существовало четкого представления о том, где пролегали границы между морями, — все это носило весьма приблизительный характер. Потом, примерно с V века до н. э., Геллеспонтом стали называть только пролив.{8} Но на рубеже эр римский географ Страбон, описывая моря и земли вокруг Трои, все еще использовал понятие «внешнего Геллеспонта», омывающего Троаду с запада.{9} А Стефан Византийский даже в VI веке н. э. писал, что остров Тенедос находится в Геллеспонте.{10}

Какое имя носили эти воды в дни мифического основания Трои — не известно. Илион был основан, во всяком случае, за несколько десятилетий до гибели Геллы. Напомним, что Фрикс по прибытии в Колхиду, невзирая на уникальные способности и божественное происхождение летающего барана, зарезал его, а шкуру, получившую название «золотое руно», повесил на дубе в священной роще. Позднее за этим руном отправились в поход аргонавты — отцы будущих героев Троянской войны; известно, что с ними плыли и сыновья Фрикса.{11} Значит, Гелла и Фрикс были на два поколения старше героев великой войны и относились примерно к поколению Лаомедонта, сына Ила. В те дни, когда Ил появился на берегах пролива со своей коровой, Гелла, вероятно, еще не только не утонула, но и не родилась[5], и пролив пребывал безымянным.

Сегодня он называется Дарданеллы — по городу Дардания (Дардан), возникшему на его берегах во времена греческой колонизации, вскоре после Троянской войны[6]. Город же получил свое имя в честь царя Дардана, который приходился Илу прадедом, и, значит, современное название пролива имеет прямое отношение к истории Трои, причем восходит к мифологическим событиям еще более древним, чем рассказ об Иле и его корове.

После того как слово «Геллеспонт» закрепилось преимущественно за проливом, Мраморное море, лишившееся этого названия, стало именоваться Пропонтидой — «предморьем», предверием «Понта». Понтом же греки называли Черное море. Впрочем, в древности, по крайней мере во времена Гомера и Гесиода, «понтом» называлось «море вообще»[7], а Черное море сначала звалось Аксинский Понт (негостеприимное море). Позднее, освоившись на его берегах и поняв, что местные варвары весьма охочи до греческих товаров, особенно до вина, греки пересмотрели не только свое отношение к морю, но и его название и стали именовать его Эвксинский Понт (гостеприимное море).{12} Случилось это после начала греческой колонизации, каковое приходится на VIII век до н. э. И лишь еще позже море стало просто Понтом.

Город был построен неподалеку от устья Геллеспонта (мы говорим «устье», потому что в проливе существует довольно сильное течение в сторону Эгейского моря), на холме, который сегодня зовется Гиссарлык. Его площадь — примерно 135 на 180 метров. В наши дни он возвышается над окрестностями еще и потому, что здесь за много тысячелетий нарос довольно значительный культурный слой (около 20 метров). Но раньше это была лишь оконечность невысокой холмистой гряды, протянувшейся с востока на запад. Сегодня Гиссарлык стоит довольно далеко от пролива — примерно в пяти километрах к югу, — но было время, когда воды Геллеспонта подходили к самому подножию холма, вдаваясь в берег глубоким заливом, в который впадали три небольшие речки.

Все, что связано с водой, очень изменчиво, и привязать упомянутые у древних мифографов реки и бухты к современной географической карте оказалось непросто, а в определенном смысле и невозможно. Реки, протекающие по Троянской равнине, неоднократно меняли свой путь. Старые и новые русла пересекались, воды разных рек смешивались, люди прокладывали каналы… Кроме того, устья рек сдвигались к северу, занимая территорию пересыхающего залива. Вся эта система менялась настолько быстро, что на карте местности, составленной Шлиманом, она абсолютно не похожа на ту, которую мы, всего лишь полутора веками позже, видим на спутниковых снимках.

Реки были для греков не просто водными бассейнами, но и божествами. Они рожали детей и активно вмешивались в жизнь своих потомков. Например, Ил приходился прапра-… правнуком реке по имени Скамандр. Местные реки принимали участие в битвах Троянской войны (будучи патриотами, они, естественно, сражались на стороне троянцев). Но при этом они вполне непротиворечивым образом оставались географическими объектами, и Гомер в «Илиаде», привязывая действие к местной топографии, очень много говорит о реках. Ход военных действий невозможно понять, не имея перед глазами подробной карты местности, на которой отмечены реки и береговые линии морей. Поэтому тысячи людей со времен Античности и по сей день ломали и ломают себе головы над вопросом, как же протекали по Троянской равнине реки во времена великой войны. Вопрос о том, как они протекали в дни основания Илиона, волнует умы, конечно, меньше, но и он многим интересен.

Авторы настоящей книги не избежали общей участи и ломали головы над обоими этими вопросами. Впрочем, они оказались в выигрышном положении по сравнению с большинством своих предшественников — в конце XX века на Троянской равнине были проведены масштабные палеогеографические исследования. Правда, работа эта продолжается, и специалисты до сих пор не пришли к единому выводу — их карты отличаются друг от друга. А реки, описанные Гомером, не полностью совпадают с теми реками, которые изображены на картах палеогеографов[8]. И все же авторы настоящей книги попытались собрать все это воедино и обрисовать некую усредненную и более или менее непротиворечивую картину тех вод, которые окружали древний Илион в дни его основания и вблизи которых разыгралась самая знаменитая война Древнего мира.{13}

В древности к востоку и югу от мыса Сигей, у самого устья Геллеспонта, глубоко в материк врезался огромный залив. Забегая вперед, скажем, что его давно уже нет и имя его не сохранилось. Сегодня в этом месте Дарданеллы лишь слегка вдаются в берег неглубокой дугой. Вспоминают о заливе только археологи и палеогеографы, которые иногда называют его Троянским заливом, а иногда, по имени главной впадавшей в него реки, — заливом Скамандра. Его отделял от Эгейского моря невысокий гористый кряж, протянувшийся с юга на север. Собственно, весь этот кряж и был тогда длинным мысом — воды моря, Геллеспонта и залива омывали его с трех сторон, кроме южной. Залив давно превратился в часть Троянской равнины, а кряж существует и по сей день и носит имя Еникёй (хотя археологи чаще зовут его Сигейон, или Сигейский кряж). Ширина его в среднем — около километра, высота — от 40 до 80 метров.

В залив несли свои воды три реки: Скамандр (нынешний Карамендерес, на карте Шлимана — Mendere), Симоент (Дюмрек, у Шлимана — Dumbrek) и небольшая речушка, ныне называемая Бунарбаши (Pinarbaşi, на карте Шлимана — Bunarbashi). Скамандр — владыка этих мест — сходил с гор и протекал посреди равнины с юго-востока на северо-запад, разветвляясь к устью на несколько русел. Он был не просто рекой, но и весьма могущественным местным богом (абсолютное большинство рек у греков принадлежало к сильному полу). Небольшой Симоент (тоже божество, хотя и рангом пониже) впадал в залив с востока. На западе, параллельно Скамандру, протекала совсем небольшая речушка, древнее имя которой не известно, — сегодня это ручей Бунарбаши.

Скамандр и Симоент приходились друг другу братьями. Их отцом Гомер считает Зевса (о матери он умалчивает). Аэд Гесиод, коллега и младший современник Гомера, отцом обоих братьев называет титана по имени Океан, а матерью — титаниду Тефию.{14} Троянцы отправляли культ Скамандра, для этого у них существовали специальные жрецы.{15} Скамандр носил еще и второе имя, Ксанф, — так, в отличие от людей, его называли боги.{16} Ксанф в переводе с древнегреческого означает «желтый», «золотой» или «огненный», и считалось, что воды его действительно имеют желтый цвет. Аристотель даже утверждал, что у овец, напившихся из этой реки, желтеет шерсть.{17} Но реки анатолийских равнин часто имеют мутноватый цвет, в котором при известной фантазии можно разглядеть легкий желтый оттенок, и Ксанф в этом смысле мало отличается от прочих. Что же касается овец, одному из авторов настоящей книги довелось побывать на берегах Ксанфа-Скамандра и познакомиться с местным жителем, пасшим огромную отару. Было это теплым августовским вечером, на закате. Багровое солнце садилось в воды Эгейского моря, и овечьи шкуры действительно отливали червонным золотом, наводя на мысли о замечательном желтом боге Ксанфе и даже о золотом руне.

Окрестности Трои (фрагмент карты из книги Г. Шлимана «Илион», по изданию: Шлиман, Илион. Т. II.)

Гомер описывает Скамандр как «поток широчайший, глубокопучинный»,{18} но эти пышные эпитеты он мог носить лишь на фоне других, совсем уж мелких рек Троады. Объективно говоря, особо «глубокопучинным» он никогда не был, потому что в нем, по сообщению того же Гомера, имелись броды.{19} Правда, Плинием Старшим в I веке до н. э. Скамандр был описан как судоходная река,{20} но Шлиман называет это «злой шуткой» — в его время Скамандр был несудоходен даже зимой и даже для маленьких лодок — «из-за сильного течения и множества отмелей».{21} Конечно, Шлимана отделяет от Плиния около двух тысяч лет, но великий археолог обращается к свидетельству современника Плиния, римского географа Помпония Мелы, — тот говорит о Скамандре и Симоенте, «слава которых больше, чем они сами».{22} Впрочем, количество воды в Скамандре очень сильно зависело от времени года. Ширина его русла в среднем течении во времена Шлимана достигала 150 метров, в низовьях снижалась до 30 метров{23} — этого, пожалуй, было бы вполне достаточно, чтобы считаться солидной рекой, по крайней мере по малоазийским и греческим меркам. Но вода заполняла русло только зимой и весной, а летом и осенью Скамандр превращался, по свидетельству Шлимана, «в очень тонкий и мелкий ручей», а то и в «лужи стоячей воды».{24}

Как божество Скамандр тоже имел лишь местное значение и не мог тягаться с олимпийскими богами. В дни Троянской войны ему довелось сражаться с Гефестом, и он довольно быстро потерпел поражение. Вообще, Скамандр был, видимо, не слишком удачливым воином, потому что, даже выйдя на бой против смертного Ахиллеса, он, сомневаясь в своих силах, сразу же стал звать на помощь брата.{25}

Каким воином был Симоент, мы не знаем (в описанной Гомером битве богов он не успел или не захотел откликнуться на зов Скамандра), но известно, что он не без пользы предавался мирному труду: выращивал на своих берегах «амвросию».{26} Это замечательное растение (которое, вероятно, не имело никакого отношения к знакомой нам вредоносной амброзии) широко использовалось богами в их хозяйстве — они кормили ею коней, а для себя готовили из нее напиток и благовония. Что же касается Скамандра, на его берегах росла флора попроще: Гомер упоминает тамариски, ивы, вязы, донник, кипер, ситовник… Кроме того, он был обилен рыбой, в том числе угрями.{27}

Реки эти несли в залив огромное количество наносов; кроме того, уровень окружающих Троаду морей понижался. В результате Троянский залив мелел, а южный берег его непрерывно и быстро сдвигался на север. Шесть тысяч лет назад (в дни максимального подъема вод Геллеспонта), еще до основания города, залив вдавался в материк примерно на 17 километров, омывая Гиссарлыкский холм с трех сторон. Но когда всего лишь через тысячу лет на месте будущей Трои, по сведениям археологов, возникло первое поселение, оно стояло на берегу залива, воды которого омывали город только с севера, а по некоторым реконструкциям — с севера и с запада. Троянский залив был очень мелким и не пригодным для судоходства{28} — это давало возможность горожанам ловить рыбу и собирать моллюсков, практически не отходя от дома, но предохраняло город от нападения с моря. С запада к городу примыкала разветвленная болотистая дельта Скамандра, с северо-востока — менее разветвленная, но тоже болотистая дельта Симоента. Таким образом, город был прекрасно защищен уже одним своим положением на местности (спасибо знаменитой корове!).

Ко времени Троянской войны береговая линия отодвинулась от города примерно на три километра. Залив изобиловал мелями и напоминал скорее болото, чем море. Симоент, который раньше впадал в один из языков залива, к северо-востоку от города, теперь подходил почти под стены Трои. У Гомера неоднократно описывается, как перед впадением в море «струи сливают свои Симоент со Скамандром», но лишь очень немногие исследователи допускают, что во дни Троянской войны такое слияние могло иметь место. На большинстве реконструкций показано, что Симоент, миновав Трою, впадал в залив с востока, а соединились две реки, вероятно, уже во времена Гомера, то есть почти через полтысячелетия.

Сегодня залива, в который впадали эти реки, практически не существует — он превратился в часть Троянской равнины, — а Скамандр совсем обмелел, что и неудивительно: ведь его воды, как и воды его собратьев по равнине, отведены во множество ирригационных каналов.

На современных картах, равно как и на карте, которую составил в середине XIX века Шлиман, кроме перечисленных нами рек отмечен еще и «Старый» Скамандр, или «Палеоскамандр» (Калифатли-Асмак), идущий параллельно Скамандру, только восточнее — он протекает под Гиссарлыкским холмом, и сегодня в него впадает Дюмрек (Симоент). Именно его Шлиман считал Скамандром времен Троянской войны.{29} Но великий археолог ошибался, и слово «старый» не должно вводить в заблуждение. Если это и старица, то старица не основного русла Скамандра, а одного из его второстепенных рукавов. Главная река и божество Троады, Скамандр, по крайней мере начиная с III тысячелетия до н. э., совпадал (хотя и очень приблизительно) с современным руслом реки Карамендерес. А Палеоскамандр во все дни существования Трои был и остался малозначимым ручейком или болотцем.{30} Отметим, что Плиний Старым Скамандром называет лишь небольшой участок русла, возникший после слияния Скамандра и Симоента.{31} А Страбон сообщает, что один из рукавов, образовавшихся после этого слияния, называется Стомалимной — «Болотным устьем».{32}

Стоит подчеркнуть, что Скамандр в своем нижнем течении протекал и протекает по плоской равнине, разветвляясь на несколько рукавов, которые постоянно меняют свой путь. В отложениях, оставленных этой рекой, палеогеографы обнаружили следы десятков русел,{33} и вопрос, какие из них и есть Скамандр, не имеет особого смысла.

И наконец, последняя протекающая по равнине речушка — нынешний ручей Бунарбаши, — вероятно, не играла большой роли в жизни древних троянцев. Гомер вскользь упоминает имена нескольких местных рек, но под каким из этих имен скрывался Бунарбаши — не известно. Правда, одно время с ним отождествляли античный Симоент,{34} существовала даже версия, что Бунарбаши — это гомеровский Скамандр.{35} Но сегодня уже нет особых сомнений, что Симоент «Илиады» — это Дюмрек, а Скамандр — это Карамендерес.

Бунарбаши вместе с двумя своими более крупными собратьями всегда впадал в залив Скамандра. На карте Шлимана большая часть его вод, заключенных в канал, отведена на равнину возле залива Бесика (Beşik Вау, на карте Шлимана «Bashika или Besika») — залива Эгейского моря, которое омывает Троаду с запада, — но это был весьма короткий эпизод из жизни ручья. В наши дни, хотя он и отдает свои и без того скудные воды в несколько оросительных каналов, основное его русло впадает в Дарданеллы.

Залив Бесика за несколько тысячелетий тоже изменился до неузнаваемости. Шесть тысяч лет назад он на два километра глубже вдавался в материк.{36} Потом на границе залива и моря возник невысокий барьер, и залив превратился в лагуну. Лагуна продолжала мелеть, и сегодня на ее месте простирается равнина Бесика. Впрочем, от древнего залива кое-что осталось: та его часть, которая находилась снаружи барьера, по-прежнему вдается в берег неглубокой подковой.{37} В истории Трои этот залив, возможно, сыграл огромную роль: есть предположение, что троянцы использовали его как гавань, а в дни великой войны именно здесь стояли ахейские корабли.{38}

Все реки Троянской равнины стекают вниз с горного массива, называемого Ида (совр. Коджакатран). Гомер сообщает, что они «с идейских вершин изливаются в бурное море»,{39} — так оно и есть по сегодняшний день. Массив этот тянется с северо-востока на юго-запад примерно от северного берега залива Адрамитион (совр. Эдремит) до полуострова Арктонесус (совр. Капу-Даг, иногда Кизик) и отделяет полуостров Бита, то есть Троаду, от остальной Малой Азии. К северу от него лежит еще один небольшой «массив», скорее скопление холмов, западная граница которого подходит близко к Трое. Исходя из современной терминологии, гордое слово «горы» к нему применить трудно, но, например, Страбон и его включал в состав Иды. Три западных «отрога» этих холмов образуют подобие буквы «Э», причем язычок ее подходит к самому городу с востока.{40} Отметим, что в переводе Г. А. Стратановского Страбон якобы употребляет применительно к этим холмам слова «большой горный хребет». Но в переводе Ф. Г. Мищенко, равно как и в английском переводе этого текста, равно как и в реальности, никакого «горного хребта» в непосредственной близости от Трои не наблюдается. Буквальный перевод этого места гласит «большой перешеек» между двумя долинами.

Страбон утверждал, что Ида, имеющая многочисленные отроги, похожа на сколопендру.{41} Такая непрезентабельная внешность не помешала горе найти себе вполне достойного мужа — Ида была женой Скамандра и имела от него смертного сына. Правда, Аполлодор и Диодор Сицилийский (греческий историк I века до н. э.), от которых мы знаем об этом браке, женой Скамандра называют некую нимфу Идею,{42} но комментаторы обычно считают, что Идея была нимфой горы Ида, то есть в определенном смысле была собственно горой — в греческой мифологии боги и нимфы, связанные с древнейшими космо- и географическими объектами, сами этими же объектами и являлись. Например, богиня Гея была не «богиней Земли», а самой одухотворенной Землей, Уран — не богом неба, а самим небом…

Самая высокая вершина Иды имеет высоту 1770 метров. Сегодня она называется Каз-Даг, а в античной мифологии она известна как Гаргар, или Гаргарская вершина. В дни Троянской войны на ней нередко сиживали боги, наблюдая за ходом боевых действий. Отметим, что и Гаргар, и сама Ида (собственно горный массив, а не холмы предгорий), вопреки расхожему мнению, которое возникает при чтении «Илиады», от Трои отстоят довольно далеко. От Гаргара до Гиссарлыкского холма по прямой — около 60 километров.

Гомер называет Иду «обильной потоками» и «богатой ключами».{43} Действительно, здесь берет начало множество рек и ручьев, в том числе и Скамандр. Однако описывая истоки этой реки, Гомер допускает противоречие. В «Илиаде» он сначала перечисляет Скамандр среди рек, «что с идейских вершин изливаются в бурное море».{44} Но потом неожиданно сообщает, что истоком Скамандра являются два ключа, бьющие под самыми стенами Трои, — один горячий и один холодный.{45}

Гидрологическая история Троянской равнины. На основе карты, опубликованной в: Brückner et al. Holocene delta

На противоречие это обратил внимание еще Страбон. Никаких сомнений в том, что Скамандр берет начало высоко в Идейских горах, у великого географа не было. Ссылаясь на Деметрия из Скепсиса, который, будучи местным жителем, прекрасно знал географию Троады, Страбон писал: «Одна из вершин Иды называется Котилом. Она расположена приблизительно на 120 стадий[9] выше Скепсиса; с нее текут Скамандр, Граник и Эсеп; две последние реки текут на север и к Пропонтиде, образуясь из соединения нескольких источников, тогда как Скамандр течет к западу только из одного источника. Все эти источники находятся поблизости друг от друга на пространстве в 20 стадий»[10]. Страбон также сообщает, что, вопреки Гомеру, никакого горячего источника в окрестностях Трои в его время не было. Не смея сомневаться в достоверности текста «Илиады», он предполагает, что «горячий источник, вероятно, иссяк».{46} Что же касается холодного источника, Страбон подтверждает, что таковой существует (кстати, Шлиман обнаружил под холмом Гиссарлык, к северу и к западу от него, несколько родников, температуру некоторых из них он измерил и получил 14–15 °C).{47} Но источники у стен Трои, сколько бы их ни было, не могут быть истоками реки, текущей с высокогорья. Для того чтобы разрешить возникшее в тексте Гомера противоречие, Страбон предлагает считать, что вода, «вытекая из Скамандра через подземный проход, снова выходит в этом месте на поверхность; или же вода этого источника только потому считается источником Скамандра, что она находится поблизости от него; таким образом, у одной и той же реки считается несколько источников».{48} За неимением лучших объяснений авторы настоящей книги предлагают согласиться в этом вопросе с великим географом.

Глава 2

От Тевкра до Лаомедонта

Итак, основателем Трои стал юноша по имени Ил. Несколько поколений его семьи обитали в Троаде, и можно только удивляться такту и сообразительности коровы, которая из глубин Фригии привела юношу обратно в его родные места.

Один из предков Ила звался Скамандром. По сведениям Аполлодора и Диодора Сицилийского, он был той самой рекой (или ее богом, что одно и то же), о которой мы подробно говорили в предыдущей главе. От нимфы Идеи (горы Ида) Скамандр имел сына по имени Тевкр — «прославленного мужа, давшего своему народу название от собственного имени — тевкры».{49} Так говорят мифографы.

Более рационалистически настроенные авторы считают, что Скамандр был смертным человеком, критянином по происхождению, который прибыл в Троаду и дал свое имя реке. Поэт III века до н. э. Ликофрон в поэме «Александра» сообщает, что жители Крита отправили в Малую Азию «рать разбойную» под предводительством некоего Тевкра (родоначальника племени тевкров) и его отца Скамандра. Цель у «разбойной рати» была весьма странная: «с мышами чтоб сражаться».{50} Почему критяне избрали себе столь необычного противника, да еще и отправились за ним на край тогдашней ойкумены, «на землю бебриков», каковая находилась к востоку от Боспора, Ликофрон не разъясняет.{51}

Объяснение сражению с мышами можно найти у Страбона. Правда, географ не упоминает имен, но он подробно рассказывает о том, как переселенцы-тевкры получили оракул: «остановиться на жительство там, где на них нападут порождения земли». Пришельцы высадились на западном побережье Троады, возле мыса Лект (совр. мыс Баба — самая западная точка Малой Азии), и там «ночью огромное множество полевых мышей высыпало на поверхность и перегрызло всю кожу на их оружии и утвари». Тевкры сочли, что именно об этом и возвещал оракул. Они обустроились на жительство и дали местной горной системе имя Ида, которое напоминало им о горе, оставленной на Крите. В память о мышах, которые указали им место новой родины, переселенцы основали святилище Аполлона Сминфейского, то есть «мышиного», в котором статуя бога была воздвигнута «стоящей на мыши». Сами грызуны от этого только выгадали: Страбон сообщает, «что мыши, во множестве водившиеся около святилища, считались священными». Аполлон Сминфейский завоевал в округе большую популярность, и для него построили второе святилище — на близлежащем острове Тенедос.{52}

Так или иначе, некто Тевкр, сын Скамандра, и народ, которому он дал свое имя, поселились в землях, которым только предстояло стать Троадой. У Тевкра имелась дочь Батия (Батея) — она, выйдя замуж за пришельца по имени Дардан, и стала праматерью троянцев.{53}

Дардан был сыном Зевса и плеяды Электры (напомним, что плеяды до того, как стать звездным скоплением в созвездии Тельца, были дочерьми титана Атланта и обитали на Земле). Родиной Дардана считают и остров Самофракию,{54} и Аттику,{55} и Аркадию (местность в центре Пелопоннеса),{56} и даже Италию.{57} Но где бы ни была его родина, он решил поменять место жительства. Некоторые авторы сообщают, что к этому его вынудил потоп, в результате которого «равнины оказались залиты водой и на долгое время непригодны для земледелия».{58} Аполлодор же полагает, что Дардан отправился в путь, потому что был опечален смертью своего брата Иасиона, который попытался обесчестить богиню Деметру и был сражен перуном Зевса, вступившегося за сестру.{59}

Последняя версия представляется авторам настоящей книги сомнительной: непонятно, почему гибель брата, даже и любимого, заставила человека покинуть родину и отправиться за тридевять земель, в чужие края. Резоннее думать, что переселение Дардана было все-таки вызвано наводнением, которое вошло в историю (точнее, в мифологию) под именем Дарданова потопа и случилось, вероятно, через несколько десятилетий после более знаменитого (и гораздо более разрушительного) Девкалионова потопа[11].

Раннесредневековая «Хроника» Иеронима сообщает нам дату прибытия Дардана в земли Троады и основания им здесь города-государства Дардания — 1477 год до н. э. Конечно, к изысканиям раннехристианских хронистов следует относиться с некоторой осторожностью. Если сведения, сообщаемые Гомером, Гесиодом или другими аэдами (хотя бы и в пересказе поздних авторов) мы принимаем без доказательств, потому что это и есть сама мифология, то хронисты занимались примерно тем же, чем занимаемся сегодня мы сами, — собирали информацию из античных источников и пытались выстроить ее в по возможности непротиворечивом порядке, привязывая к немногим действительно известным датам. Тем не менее подсчет поколений, лежащих между Дарданом и его правнуком Илом (напомним, что Ил мог основать Трою примерно в середине или конце XIV века до н. э.), показывает, что Иероним прав — по крайней мере приблизительно.

Итак, в первой половине XV века до н. э. Дардан — сын Зевса и Электры, внук знаменитого титана Атланта — высадился на северо-западе Малой Азии, где правил Тевкр, сын Скамандра. Аполлодор пишет: «Радушно принятый царем, Дардан получил от него часть его страны… Он основал там город Дардан, а после смерти Тевкра всю страну назвал Дарданией».{60}

Дардания лежала в стороне от морей и тянулась узкой полосой вдоль предгорий главного Идского хребта[12]. Где именно был построен город, не известно; из слов Гомера можно допустить, что он стоял в предгорьях:

Первый, Дардан, рожден был Зевесом, сбирающим тучи.

Он основатель Дардании был. Илион же священный

Не был еще на равнине в то время построен, и люди

Жили тогда на предгорьях богатой потоками Иды.{61}

Позднее на берегу Геллеспонта греческими колонистами был основан другой город с тем же названием,{62} который дал проливу его современное имя[13]. От старого Дардана, в предгорьях, уже ко времени Страбона (рубеж эр) «не осталось и следов города».{63}

Пришельцы освоили не только предгорья. Греческий историк I века до н. э. Дионисий Галикарнасский пишет, что Дардан прибыл в Малую Азию со взрослым сыном, которого звали Идэй. Идэй «с частью воинства обосновался в горах, которые теперь в честь него зовутся Идэйскими». Именно он, по мнению историка, учредил в этих местах культ Матери богов — Кибелы, который распространился по всей Малой Азии, а потом и почти по всей греко-римской ойкумене.

Сам Дардан тоже внес немалый вклад в развитие религиозных культов. Как сообщает Дионисий, первой его женой, еще до прибытия на берега Геллеспонта, стала Хриса, дочь Палланта. Паллант этот приходился сыном Ликаону — тому самому царю Аркадии, который, по сообщению многочисленных античных авторов, додумался угостить Зевса на пиру человеческим мясом. Тем не менее юная Афина «тотчас после рождения была отдана Зевсом Палланту и воспитывалась у него до тех пор, пока не повзрослела».

Повзрослев же, Афина, вероятно в благодарность за хлопоты, оставила вскормившему ее семейству некие священные изображения богов. И когда дочь Палланта Хриса выходила замуж за Дардана, она принесла их мужу в качестве приданого. В их числе был и знаменитый Палладий — небольшая деревянная статуя Афины (или, по другим источникам, ее близкой подруги Паллады). Отправившись искать новое место жительства, семья Дардана захватила святыни с собой. Некоторое время путешественники обитали на острове, получившем название Самофракия, — здесь Дардан учредил мистерии в честь богов, изображения которых достались ему от Афины. Интересно, что имена самих богов он почему-то скрыл от паствы, что никак не помешало отправлению культов.

Когда Дардан решил покинуть Самофракию с большей частью своих людей, он оставил островитянам святилища и учрежденные культы, а изображения увез. Таким образом, паства, не знавшая имен своих божеств, лишилась и их изображений. Впрочем, самофракийцы этим не смутились и поклонялись загадочным божествам весьма усердно: через полторы тысячи лет Дионисий Галикарнасский писал о мистериях в их честь, «которые совершаются самофракийцами вплоть до данного времени».

Что же касается изображений, то они последовали в Малую Азию — Дардан получил оракул, в котором сообщалось, что основанный им город пребудет невредим до тех пор, пока будут в нем храниться и почитаться эти святыни. Сначала священные изображения хранились в городе Дардане, а позднее, после основания Илиона, они были перенесены в новую столицу. Особенно почитался троянцами Палладий, посвященный Афине. Это был залог неприступности города, недаром ахейцы выкрали его на десятом году осады Трои — лишь после этого Илион был разрушен. Правда, Дионисий считает рассказ о похищении Палладия «домыслами» и пишет, что статуя оставалась в городе до самого разгрома, была спасена оттуда троянцем Энеем и вывезена в Италию. Он также допускает, что похищен был поддельный Палладий: «По словам же Арктина[14], Дардану Зевсом был дарован единственный Палладий, именно он был сокрыт в неприступном убежище и оставался в Илионе вплоть до падения города. А копия его, изготовленная с целью обмануть злоумышленников, ни в чем не отличалась от оригинала и выставлялась открыто, ее-то и похитили злокозненные ахейцы».{64}

Но в этом случае не вполне понятно, как могла Троя пасть под ударами ахейцев, хотя бы и злокозненных. Оракулы в античной мифологии никогда не ошибались, и город, пока в нем сохранялся Палладий, находился в полной безопасности. Это, кстати, подтверждается всем ходом Троянской войны: за десять лет осады ни город, ни его защитники не претерпели особого ущерба, Троя прекрасно снабжалась продовольствием, в нее беспрепятственно входили союзники, битвы велись лишь по воле самих троянцев, когда они сами выражали желание выйти за пределы неприступных городских ворот…

Существует и другая версия происхождения Палладия — Аполлодор пишет, что он был ниспослан непосредственно Илу, после того как тот основал город на берегах Геллеспонта. Но к Илу, который доводился Дардану правнуком, мы вернемся позже.

…Итак, Дардан, как мы уже сказали, прибыл в Малую Азию с женой Хрисой и детьми. О Хрисе сообщают немногие мифографы, хотя она и обеспечила город замечательной защитой в виде Палладия. Более известна вторая жена Дардана, с которой он сошелся после смерти Хрисы, — местная уроженка, дочь Тевкра и внучка Скамандра — Батия (Батиэя). Она родила мужу дочь Идею{65} (тезку горы) и трех сыновей: Ила (не путать с основателем Илиона), Закинфа и Эрихтония. Ил умер бездетным, Закинф по каким-то неведомым причинам отправился в плавание и обосновался в Ионическом море на острове, который по сей день носит его имя. А царская власть перешла к Эрихтонию{66} — он, если верить Дионисию, «оказался благополучнейшим из всех людей, так как унаследовал власть от отца и деда по матери».{67}

Гомер называет Эрихтония самым богатым человеком на свете, особо отмечая его успехи на ниве коневодства. Принадлежащих Эрихтонию кобыл покрывал сам бог северного ветра Борей, что, естественно, способствовало улучшению породы.

Сына Дардан породил, царя Эрихтония; этот

Сделался самым богатым средь смертных людей человеком.

Целых три тысячи коней паслось у него по долине, —

Быстрых, прекрасных кобыл, жеребятами резвыми гордых,

К ним и Борей на лугах вожделеньем не раз загорался.

Образ принявши коня черногривого, их покрывал он.

И, забрюхатев, двенадцать они жеребят народили.

Если скакали те кони Борея по зреющей ниве,

То по вершинам колосьев неслись, и их не ломали;

Если ж скакали они по хребту широчайшему моря,

То пробегали по самым верхушкам седого прибоя.{68}

Эрихтоний женился на Астиохе, дочери Симоента (по другой версии на Каллирое, дочери Скамандра),{69} и потомки двух главных троянских рек объединились в единый род. Их сыном стал Трой (Трос), который дал свое имя окрестным землям. Так на карте мира появилась Троада.

Трой женился на дочери Скамандра Каллирое,{70} которая приходилась ему двоюродной прабабушкой. Впрочем, нет оснований думать, что она была старше своего мужа — ведь и река Скамандр, и гора Ида не старели и, вероятно, продолжали рожать в те годы, когда потомки Дардана осваивали их окрестности. Во всяком случае, несмотря на такое странное для супругов родство, Каллироя родила своему мужу трех замечательных детей. Гомер сообщает:

Трое сынов родилося у Троса, во всем безупречных, —

Ил, Ассарак и подобный богам Ганимед, — между всеми

Смертными он выдавался людьми красотой несравненной.{71}

Ил, сын Троя, и был тем самым человеком, который основал на Троянской равнине город Илион.

Ассарак сам по себе ничего выдающегося не совершил. Но он женился на одной из дочерей Симоента; их сын вступил в брак со своей двоюродной сестрой, дочерью Ила. Плодом их брака стал знаменитый Анхиз — любовник Афродиты, заставивший саму богиню любви терзаться от всепоглощающей страсти.{72} А сын Анхиза и Афродиты, Эней, после падения Трои вывез уцелевших троянцев в Италию, к устью Тибра, где его потомки стали основателями Рима. К Энею (и, соответственно, к Ассараку) возводили свой род многие знаменитые римляне, в частности Юлий Цезарь. Поэтому Ассараку стоило посвятить абзац, хотя о нем самом сказать практически нечего.

Гораздо больше можно рассказать о его брате Ганимеде[15]. Гомер в «Илиаде» сообщает:

Боги его унесли вино разливать для Кронида

Из-за его красоты, чтобы жил он в собранье бессмертных.{73}

Подробнее эта история рассказана в «гомеровском»[16] «Гимне к Афродите»:

Так златокудрого некогда Зевс Ганимеда похитил

Ради его красоты, чтобы вместе с бессмертными жил он

И чтобы в Зевсовом доме служил для богов виночерпием, —

Чудо на вид и богами блаженными чтимый глубоко, —

Из золотого кратера пурпуровый черпая нектар.

Тросом же тяжкая скорбь овладела: не знал он, куда же

Сына его дорогого умчало божественным вихрем.

Целые дни непрерывно оплакивал он Ганимеда.

Сжалился Зевс над отцом и ему, в возмещенье за сына,

Дал легконогих коней, на которых бессмертные ездят.

Их ему дал он в подарок. Про сына ж, велением Зевса,

Аргоубийца[17], глашатай бессмертных, владыке поведал,

Что нестареющим стал его сын и бессмертным, как боги.

После того как услышал он Зевсово это известье,

Трос горевать перестал, и душою внутри веселился,

И, веселяся душой, разъезжал на конях ветроногих.{74}

Большинство авторов, описывающих похищение Ганимеда, считают, что в этом деле принимал участие орел. Некоторые называют похитителем орла, служившего у Зевса по особым поручениям.{75} Но существует и такое мнение, что Зевс сам превратился в орла.{76}

Многие авторы, излагая историю похищенного юноши, умалчивают о его интимных отношениях с царем Олимпа и ограничиваются рассказом о застольных услугах. Делают они это, вероятно, не из стыдливости, а потому, что Зевс, в отличие от множества других богов и героев Античности, был в основном гетеросексуален и мальчиками действительно интересовался крайне редко. Но против троадского царевича он устоять не смог. По крайней мере, Пиндар считал, что Зевс пылал к юноше страстью,{77} а Еврипид уверенно называет Ганимеда «ложа утеха Зевсова».{78}

Отметим, что неожиданное вознесение Ганимеда из жителя заштатного малоазийского городка в фавориты царя богов не испортило юношу. Он и на Олимпе оставался патриотом Троады. Говорили, что в дни Троянской войны он вступался за Трою перед Зевсом. К сожалению, его влияния хватило лишь на то, чтобы ненадолго отсрочить падение Илиона.{79}

Впрочем, рационалистически настроенные авторы утверждали, что Зевс не имел к юноше никакого отношения и что на самом деле Ганимед был похищен царем Танталом, правившим в Лидии.{80} Известно, что Ил действительно воевал с Танталом, — к рассказу о военных свершениях основателя Трои мы еще вернемся. А пока что обратимся к тем дням, когда в Троаде был наконец основан город, которому посвящена наша книга.

Итак, ведомые коровой Ил — сын Эрихтония, брат Ассарака и Ганимеда — и сто его спутников поднялись на холм, стоявший неподалеку от устья Геллеспонта. Аполлодор, рассказывая об основании города, предлагает вторую версию обретения илионцами Палладия. Он пишет: «Ил основал здесь город и, назвав его Илионом, взмолился Зевсу, чтобы тот явил ему некое знамение. На следующий день он увидел лежащий перед палаткой Палладий, который упал с неба. Этот Палладий величиной с три локтя представлял собой фигуру, стоящую на сомкнутых ногах. В правой руке фигура держала копье, а в левой — прялку и веретено. Предание о Палладии сообщает следующее. Рассказывают, что Афина после ее рождения воспитывалась у Тритона[18], у которого была дочь Паллада. Так как обе они занимались воинскими упражнениями, они однажды вступили в состязание друг с другом. Когда Паллада собиралась нанести удар, Зевс, испугавшись за свою дочь, протянул перед ней Эгиду. Паллада с опаской стала ее разглядывать и в это время пала жертвой удара, нанесенного ей Афиной. Афина чрезвычайно огорчилась этим, изготовила статую, похожую на Палладу, и надела этой статуе на грудь ту самую Эгиду, которой она испугалась. Эту статую Афина поставила рядом со статуей Зевса и оказывала ей почитание».{81}

Эгида, которой она испугалась, представляла собой нагрудник из козьей шкуры — сам по себе он устрашающим не был, но боги порой прикрепляли на такой доспех декор, который должен был вызывать неодолимый ужас, — например, Афина украсила свою эгиду головой Медузы Горгоны.

Таким образом, Палладий, украшенный эгидой, оказался на Олимпе, и сама богиня войны оказывала ему почитание. Но простоял он там недолго. Случилось так, что к этой святыне прибегла некая богиня Электра[19]. Аполлодор пишет, что она сделала это, «подвергаясь насилию». Но женщине невместно было касаться этой святыни, к ней могли прибегать только девственницы, и разгневанный Зевс низверг оскверненный Палладий на землю. Случилось это, вероятно, в то самое время, когда Ил просил царя богов явить ему некое знамение, и Палладий упал прямо на территорию нового города. «Ил воздвиг для Палладия храм и стал его почитать».{82}

Палладий был запретен не только для женщин, потерявших девственность, но и для мужчин. Сохранилась история о том, как в Илионе загорелся храм Афины и подоспевший Ил вынес из огня священную статую. Несмотря на всю праведность своих намерений, он ослеп, «ибо не дозволено мужчине видеть это изображение». Впрочем, все закончилось благополучно: «Впоследствии, когда божество смилостивилось над ним, он вновь обрел зрение».{83}

Интересно, что позднее, в дни Троянской войны, Палладий был выкраден ахейскими воинами и никто из них не пострадал от соприкосновения со святыней. И даже если принять версию Дионисия, что украденный Палладий был поддельным, встает вопрос, как тогда мог Эней вынести подлинный Палладий из горящего города и доставить его к берегам Тибра? Возможно, вредоносное действие Палладия на тех, кому не должно было его касаться, ослабло с годами. Во всяком случае, римляне нимало не сомневались, что Палладий, хранившийся у них в храме Весты, — это подлинная троянская святыня. Овидий писал:

То ли потомок Адраста, то ль хитрый Улисс[20] вороватый,

То ль благочестный Эней образ богини унес.

Как бы то ни было, он обретается в Риме, хранимый

Вестой, которая все видит при вечном огне.

Одновременно с Палладием Зевс, по сообщению Аполлодора, низверг на землю Илиона богиню обмана и помрачения рассудка, по имени Ата (Ате). Зачем он это сделал, не объясняется. Из контекста создается впечатление, что злополучная Ата была повинна то ли в том, что Электра потеряла девственность, то ли в том, что она получила доступ к Палладию.{84} Но скорее, осквернение Палладия и гнев Зевса против Аты случайно совпали во времени, по крайней мере Гомер утверждал, что низвержение Аты на землю было связано с рождением Эврисфея и Геракла.{85}

Гомер не уточнил, куда именно упала Ата, но если верить Аполлодору, то на Гиссарлыкский холм, где спутники Ила занимались строительством нового города. Геракл был примерно на поколение моложе Ила, и в те дни, когда закладывались первые камни Илиона, герой мог как раз появиться на свет… Так или иначе, холм, на котором возник город, действительно был, по утверждению Аполлодора, посвящен богине Ате.{86} И если рассмотреть мифическую историю Илиона, особенно в период, предшествующий Троянской войне, то надо признать, что богиня «помрачения ума» прочно обосновалась в этом городе и имела на его правителей сильное влияние.

Говоря об основании Илиона, надо иметь в виду, что Ил пришел на земли, во-первых, не пустующие — они давно уже были освоены потомками Скамандра. Во-вторых, эти земли ему и так принадлежали по праву как сыну и наследнику Троя. Поэтому основание Илиона нельзя уподоблять основанию нового города-государства. Государство существовало и до Ила, он всего лишь перенес его столицу из предгорий на Троянскую равнину, ближе к проливу и к морю. Тем не менее с этих пор жители Троады стали различать «дарданцев», обитавших в предгорьях Иды и на самой горе, и «троянцев», живших в новой столице и ее окрестностях.

Дарданцы были, скорее, союзниками Трои, но союзниками, находившимися в большой зависимости от города. У них мог иметься свой правитель — Диодор сообщает, что после основания Илиона «Ассарак стал царем дарданов».{87} В дни Троянской войны ими правил Анхиз, внук Ассарака. Но дарданцы были по преимуществу пастухами, они жили в стороне от торговых и тем более от морских путей. Естественно, что Илион — а он очень скоро превратился в крупный торговый и портовый город — автоматически стал для горцев если не юридической, то фактической столицей.

Троянцы и дарданцы были кровными родичами, их правители приходились друг другу двоюродными-четвероюродными братьями и иногда выступали единым фронтом против общих врагов. Таковых врагов было не слишком много (по крайней мере, по сведениям мифографов), но кое в каких войнах троянцы эпохи Ила все же участвовали.

Сохранились косвенные сведения об одной или даже о нескольких войнах ранних троянцев с амазонками. Античные авторы размещали царства амазонок в разных местах ойкумены, но если говорить об эпохе, предшествовавшей Троянской войне, то почти все сходятся на том, что амазонки жили в Малой Азии, на равнине Фемискиры, в устье реки Термодонт (совр. Терме-Чай), впадавшей в Понт Аксинский (Черное Море)[21]. Позднее, в дни осады Трои ахейцами, амазонки пришли на помощь осажденному городу. Но Приам рассказывал, что в юности ему довелось во Фригии выступать против амазонок вместе с дружественными Трое фригийцами, — и, значит, союз между женщинами-воительницами и Троей был заключен не раньше второй половины XIII века до н. э.{88} Что же касается предшествующей эпохи, от нее на равнине перед городом сохранился курган некой Мирины. Гомер сообщает:

Есть перед городом Троей вдали на широкой равнине

Некий высокий курган, отовсюду легко обходимый.

Смертные люди курган тот высокий зовут Батиеей,

Вечноживущие боги — могилой проворной Мирины.{89}

Гомер не разъясняет, кто такая Мирина. Возможно, этот курган насыпали над своей павшей царицей амазонки из Ливии, которые, если верить Диодору, жили значительно раньше своих тезок с Термодонта. Они «свершили замечательные дела», в частности, завоевали Северную Африку (кроме Египта — то есть античную Ливию), Аравию, Сирию и, наконец, Малую Азию. Их царицу действительно звали Мирина. Пока Мирина укрепляла свои позиции в покорившейся ей Малой Азии, с европейского берега Геллеспонта в ее владения неожиданно вторгся фракиец Мопс. В битве полегла большая часть амазонок, погибла и сама Мирина. Точных сведений о том, где произошло решающее сражение, Диодор не оставил. Но было это на западе Малой Азии, причем, скорее всего, на побережье, поскольку трудно предположить, чтобы Мирина, имевшая большую армию, позволила захватчикам без боя продвинуться в глубь страны. Скорее всего, битва произошла на равнине перед Троей, и в кургане, который с тех пор носил имя Мирины, действительно была погребена царица ливийских амазонок (авторы настоящей книги напоминают, что исходят из мифологических предпосылок; что же касается того, могли ли исторические выходцы из Ливии сражаться под стенами Трои за много поколений до Троянской войны, — этот вопрос выходит за рамки настоящей главы)… Участвовали ли в этой битве жители Троады, а если да, то на чьей стороне — об этом Диодор умалчивает.{90}

Чуть более достоверная информация сохранилась о другой войне, которую троянцы вели уже на чужой территории. Геродот рассказал о том, что тевкры (напомним, что так называли жителей Троады) «еще до Троянской войны переправились в Европу по Боспору, покорили всех фракийцев, дошли до Ионийского моря и на юге — до реки Пенея»[22]. О подобных походах пишут и другие авторы, например Ликофрон. Кассандра в его поэме заявляет:

А дед мой, овладев равниной Фракии,

Страной эордов, галадрейцев землями,

Пеней установил своей границею.

Надел ярмо на шею им, оковы он,

По силе — юный воин, лучше всех в роду[23].

Правда, приписать своим предкам походы аж до самого Ионийского моря Кассандра не рискнула, но покорение Македонии она, во всяком случае, признала. Отметим, что Кассандра говорит о завоевательных походах «деда», но, вероятно, она употребляет это слово в широком смысле, имея в виду «пращура», — древние комментаторы в один голос утверждают, что речь идет именно об Иле, который приходился пророчице прадедом.{91}

И наконец, расскажем о войнах, которые Ил вел в Малой Азии со своими ближайшими соседями. Одним из этих соседей был знаменитый Тантал — тот самый, который позднее, в Аиде, страдал от голода и жажды, стоя по подбородок в воде среди отягощенных сочными плодами деревьев.{92} Но до того, как царь попал в такое малоприятное положение, он жил в Малой Азии, и жил очень неплохо. Столицей его обширных владений был город Сипил в Лидии,{93} в районе одноименной горы (около турецкого совр. города Измир); на северо-западе его земли захватывали часть Идского хребта и граничили с Троадой,{94} на северо-востоке он владел Пафлагонией.{95}

Тантал был ближайшим соседом троянцев. Он пользовался исключительным расположением олимпийских богов, считался их другом и не раз принимал их у себя в гостях.{96} «Если олимпийцы чтили когда-нибудь смертного, это был Тантал», — говорит Пиндар. Но Тантал не смог «переварить своего великого счастья»{97} и принялся совершать одно преступление за другим. Он похитил у богов нектар и амбросию, дающие бессмертие, для того чтобы угощать этими редкостными блюдами «сверстных себе застольников».{98} Он «стал сообщать людям запретные тайны богов».{99} Он участвовал в похищении золотой собаки — любимицы Зевса.{100} Однажды он пригласил к себе во дворец большую группу олимпийцев и, желая испытать их, зарезал своего сына Пелопса (Пелопа) и подал его мясо гостям. Боги отказались от трапезы — только Деметра в задумчивости съела плечо мальчика. Правда, все закончилось благополучно: ребенка оживили, плечо ему сделали новое из слоновой кости,{101} но расположение олимпийцев было утрачено…

Надо думать, троянцы были не слишком довольны таким соседом, тем более что про Тантала поговаривали, будто именно он, а не Зевс был любовником и похитителем Ганимеда. Пока Тантал оставался другом олимпийцев, воевать с ним, конечно же, было рискованно. Но, к счастью для жителей Троады, кредит доверия царем Сипила был очень быстро растрачен. Историк III века Геродиан пишет о войне «между фригийцем Илом и лидийцем Танталом — согласно одним, из-за границ, согласно другим — в связи с похищением Ганимеда». Он рассказывает о сражении у города Пессинунт на восточных границах Фригии (13 километров к юго-востоку от совр. города Сиврихисар): «…Вследствие того что битва длилась долго без чьего-либо перевеса, с обеих сторон пало порядочно людей… Там, говорят, исчез и похищенный Ганимед, когда брат и любовник тащили его в разные стороны; так как тело его исчезло, то происшествие с юношей стало предметом мифа о божественном вмешательстве и о похищении Зевсом».{102}

Но в итоге, по словам Диодора, «став ненавистным богам, Тантал был изгнан из Пафлагонии Илом, сыном Троя».{103} Впрочем, троянский царь не стал добивать своего противника, даже сохранил за ним какие-то земли и столицу.{104} Историк I века до н. э. Николай Дамасский сообщает, что после поражения Тантал собрался покинуть родину и переселиться на Пелопоннес, «но из-за своего преклонного возраста остался в Лидии».{105} Погиб Тантал от молнии Зевса, который для пущей надежности навалил на поверженного царя гору Сипил.{106} Его могилу на Сипиле во II или III веке видел и счел «достойной осмотра» греческий географ Павсаний. А вот Пелопсу (Пелопу), сыну Тантала, остаться в Малой Азии не пришлось — по сообщению того же Павсания, он вынужден был бежать, «когда Ил, царь фригийцев, двинувшись на него походом, прогнал его».{107} Беглец обосновался в Греции, на полуострове, который вскоре получил имя Пелопоннес (буквально «остров Пелопса»). Внуки Пелопса, Агамемнон и Менелай, отомстили за деда, возглавив поход греков на Трою; а позднее под осажденную Трою, по велению оракула, были привезены и кости самого Пелопса.

Ко времени правления Тантала относится сообщение о землетрясениях на западе Малой Азии, которые затронули и Трою. Страбон, рассказывая о катаклизмах в этом регионе, пишет, что «одни из них происходили в древности в Лидии и Ионии в царствование Тантала и поглотили не только селения, но и разрушили гору Сипил; из болот там возникли озера, а Трою затопило волнами».{108} Впрочем, в троянском цикле мифов следы этого наводнения не сохранились.

Ил женился на Эвридике, дочери некоего Адраста. У них родился сын Лаомедонт, будущий наследник Ила и отец Приама. Лаомедонт прославился многими деяниями, которые подробно описаны древними авторами. Поэтому ему, его сыну Приаму и всем событиям, произошедшим от конца правления Ила до начала Троянской войны (то есть до XIII века до н. э.), мы посвятим отдельную главу.

Ил был похоронен на Троянской равнине, неподалеку от города. Сохранялся могильный холм очень долго — о нем писал Страбон на рубеже эр.{109}

Глава 3

Археологические слои Трои

Археологи, как и создатели античных мифов, считают, что Троя была далеко не первым населенным пунктом, возникшим на Троянской равнине и в ее окрестностях. Еще со времен энеолита, задолго до того, как на холме Гиссарлык был заложен первый камень, неподалеку от него уже стояли несколько маленьких поселений. Самым старым из них считается Кум-тепе — имя это дано ему археологами, сегодня никто не знает, как называли его сами жители. Поселение возникло около 4800 года до н. э. на западном берегу Троянского залива примерно в двух километрах от сегодняшней оконечности Сигейского мыса, на невысоком плоском холме.

Подобные деревеньки стали возникать по всей Троаде. Но в середине или в конце V тысячелетия жизнь в округе по непонятным причинам прервалась[24].

Промерно через тысячу лет в Кум-тепе снова приходят люди. Оживают и другие поселки. Пришельцы возделывают землю (хотя еще не слишком увлекаются земледелием), занимаются скотоводством, в какой-то мере — охотой, в большом почете у них морские промыслы: рыболовство и особенно — сбор съедобных ракушек. Они не довольствуются простыми хижинами — их прямоугольные в плане дома, построенные из сырцовых кирпичей, стоят на каменных фундаментах и снаружи покрыты белой штукатуркой. Гончарного круга поселенцы еще не знают, но и без него они делают разнообразную и красивую керамику. Они по-прежнему изготавливают орудия из кремня и обсидиана, но в поселке появляются первые изделия из меди — иголки. А еще археологи нашли в Кум-тепе огромное количество пряслиц — значит, женщины пряли шерсть и ткали, а вокруг поселка паслись стада овец и коз… Кроме того, судя по найденным костям животных, здесь разводили свиней и коров.

В округе были хорошие пастбища, на близлежащих горах росли сосновые леса. В регионе имелись залежи глины, которыми поселенцы охотно пользовались. Существовали также месторождения золота, серебра, свинца, меди и железа{110} (правда, до начала добычи и обработки рудного железа оставалось еще более двух тысяч лет). Климат в Троаде всегда был мягкий, с едой проблем не было, и даже виноградарство и виноделие уже делали первые шаги на берегах Геллеспонта… И жизнь поселенцев могла бы быть вполне приятной, если бы не одно «но» — она не была безопасной. Стоящие на невысоких холмах, почти у самой воды, незащищенные поселения могли стать легкой добычей для врагов. Да и наводнения портили жизнь — уровень воды в дельте Скамандра очень сильно повышается в период дождей.

И вот на рубеже IV и III тысячелетий, на рубеже энеолита и эпохи ранней бронзы, в пяти километрах к юго-востоку от Кум-тепе, на холме Гиссарлык, который на 16 метров возвышался над окрестной равниной, возникает крепость. Воздвигли ее люди той же культуры, что и окрестные жители, возможно, обитатели Кум-тепе — по крайней мере, жители ранней Трои и жители Кум-тепе делали одинаковую керамику, а это один из важнейших показателей единства культуры.

С этого времени жизнь в Кум-тепе начинает постепенно хиреть — как, впрочем, и во многих других поселках округи. Нельзя сказать, что эти поселки так уж сильно страдали от своей незащищенности — во всяком случае, ни один из них не был в одночасье уничтожен врагом, жизнь в них теплилась еще долго.{111} Но постепенно все больше и больше народу перебиралось в крепость. Стены ее не могли вместить всех желающих, и лет через триста под акрополем стал образовываться посад — его жители могли быстро укрыться в крепости в случае опасности. Посад тоже окружили стеной — правда, всего лишь деревянной.

Так на Гиссарлыке возник крупный по тем временам город. Он очень быстро завоевал статус столицы округи, а его правитель стал царить над окрестными землями.

Археологи различают в Трое, от ее возникновения в первые годы III тысячелетия до ее гибели примерно в 500 году н. э., десять основных слоев (десятый, поздневизантийского времени, выделен сравнительно недавно);{112} с легкой руки Шлимана ими нумеруются снизу вверх (в современной археологии принято нумеровать слои сверху вниз). Каждый слой — это период жизни города от начала этапа очередного строительства до полной (или почти полной) «архитектурной гибели». В Трое эти слои выражены довольно четко. Дело в том, что жилые дома здесь строили в основном из сырцового кирпича, каменными были только фундаменты. После любого катаклизма — будь то пожар, уничтоживший деревянные и соломенные крыши, или землетрясение — первый же дождь превращал кирпичи в глиняное месиво, и люди строили новые дома поверх того, что осталось от старых. Поэтому каждый новый археологический слой более или менее явственно отделен от предыдущего. Внутри главных слоев археологи выделяют более тонкие, которые связаны с менее значительными катаклизмами и перестройками, — всего в Трое их около пятидесяти. Они обозначаются латинскими буквами, отдельно внутри каждого слоя.

Вся эта система периодически претерпевает изменения и переосмысляется. Так, Генрих Шлиман, раскапывавший Трою в 70-е годы XIX века, отнес крупный пожар, уничтоживший город в середине III тысячелетия, к Трое-III. Шлиман связывал его со взятием Трои ахейцами в дни Троянской войны. Но под конец жизни он пересмотрел свое мнение и понял, что к Троянской войне этот пожар, равно как и этот слой, отношения не имел; более того, теперь он отнес их к закату Трои-II.

Карл Блеген, стоявший во главе экспедиции университета Цинциннати и руководивший раскопками Трои в тридцатые годы XX века, в целом согласился с поздним мнением Шлимана в этом вопросе. Блеген посчитал, что Троянская война произошла в эпоху Трои-VII, и слой времен войны обозначил VIIa. Пожар, который ввел в заблуждение Шлимана, он однозначно отнес ко второму слою, обозначив сгоревший слой IIg. Но Блеген еще не понял, что Троя-II пережила два пожара, и отнес к слою IIg и другие сгоревшие здания Трои-II. Позднее стало ясно, что в городе в ту эпоху произошел еще один, не столь разрушительный, пожар — в период IId, и конец некоторых зданий, который Блеген связывал с концом всего второго слоя, был перенесен в Трою-IId.

Манфред Корфманн, возобновивший раскопки Трои через полвека после Блегена во главе экспедиции университета Тюбингена, выделил на завершающем этапе Трои-II еще один слой — IIh. Кроме того, Корфманн нижние слои Трои-II отнес к Трое-I (IIa и IIb он переименовал соответственно в Iр и Iq), а всего в Трое-I и II насчитал 22 слоя (у Блегена их было 17). Кроме того, он перенес Троянскую войну из Трои-VII в Трою-VI — теперь слой времен войны называется VIi.{113} Список такого рода изменений можно продолжить…

Датировка слоев Трои была довольно радикально пересмотрена во второй половине XX века, после того как археологи стали использовать радиоуглеродный анализ. Этот метод основан на том, что в природе существуют два вида (изотопа) атомов углерода: 12С и 14С, — оба они содержатся в атмосфере в составе углекислого газа. Первый из них — это обычный стабильный углерод, из которого в значительной мере состоят все живые существа Земли. Второй — радиоактивен, на Земле его очень немного, он нестабилен и довольно быстро распадается, хотя и непрерывно вновь образуется в атмосфере под действием космических лучей. Все живые существа потребляют не только 12С, но и 14С: растения — поглощая углекислый газ, а животные — поедая растения или животных, в которых он содержится. После смерти поступление обоих видов углерода в организм прекращается. Обычный углерод 12С не подвержен распаду — он остается в тканях и костях, в древесине или в угле, в которые эта древесина превратилась. А радиоактивный 14С начинает распадаться. Конечно, распадался он и раньше, но тогда его количество непрерывно возобновлялось: у растения — при фотосинтезе, у животного — за обедом. А после смерти оно возобновляться перестает. Поэтому чем древнее останки живого существа, тем меньший процент радиоактивного углерода по сравнению с обычным они содержат. На этом и основан метод датирования. Он позволяет более или менее точно определить дату смерти любого живого существа (включая растения) по его останкам — если только это существо умерло не больше 50000 лет назад. В останках тех, кто умер раньше, 14С уже настолько мало, что анализ провести невозможно.

Появление радиоуглеродного датирования произвело революцию в археологии. Это, конечно, касается не только Трои, но и множества других археологических памятников. Поэтому в специальной литературе можно часто встретить слова «новая хронология» — имеется в виду хронология, уточненная после появления современных физических методов, прежде всего радиоуглеродного[25].

Существует несколько троянских хронологических таблиц. Естественно, что таблица Карла Блегена сегодня устарела. Но даже таблицы, составленные нашими современниками в XXI веке, выглядят по-разному. И дело не только в том, что раскопки продолжаются и каждый новый сезон приносит новую информацию, но и в том, что специалисты по-разному эту информацию интерпретируют.

Для разногласий есть множество причин. Например, не всегда понятно, что считать сменой периодов. Ведь далеко не обязательно старый этап в одночасье сменяется новым — иногда город подвергается серии мелких разрушений и постепенно приходит в упадок, а потом столь же постепенно начинает возрождаться. В этом случае вопрос о границе между слоями становится условным. Например, Троя-I погибла от сильного пожара, который тем не менее пощадил часть города. И в то время как на большей части его территории уже была отстроена Троя-II, на каких-то участках продолжала существовать и развиваться Троя-I.{114}

Кроме того, люди на территории любого города и его окрестностей очень часто перемещают землю: копают и засыпают ямы, рвы, траншеи, выравнивают поверхность, что-то засыпают или срывают… Тем же самым, хотя и в меньшем масштабе, занимаются и норные животные, особенно после того, как город оказался заброшенным. В результате слои смешиваются, земля и мелкие предметы переходят из слоя в слой, предлагая археологам трудноразрешимые загадки. Например, лошадиный зуб, обнаруженный во втором троянском слое, произвел своего рода сенсацию — никто не подозревал, что в Троаде уже в середине III тысячелетия могли быть домашние лошади (дикой лошади зуб принадлежать не мог — здесь их сроду не водилось). Но работавший на раскопках археобиолог Ханс Петер Урпманн предположил, что зуб относился к более позднему слою и провалился вниз, «возможно, через мышиную нору».{115}

Еще одну проблему вызывает вторичное использование стройматериалов. Археологи могут с точностью до года (если сохранились годовые кольца) определить, когда было срублено дерево, пошедшее на строительство дома (в частности, для региона Эгейского моря существует непрерывная шкала от наших дней до рубежа VII и VIII тысячелетий до н. э.).{116} Но случается, что уцелевшие после пожара или землетрясения балки снова идут в ход (в Трое такое бывало), и это вызывает путаницу при датировании слоев.

Наконец, физические методы анализа тоже не абсолютно надежны. Если речь идет об очень малых образцах, то достаточно стряхнуть в раскоп сигаретный пепел, чтобы обеспечить ошибку радиоуглеродного датирования. Но даже и безупречно проведенный анализ имеет определенную «плановую» погрешность.

По этим и многим другим причинам в разных хронологических таблицах, несмотря на то что каждая из них может предлагать высокую (иногда до 10 лет) точность, датировки некоторых слоев Трои различаются на 100 и даже на 200 лет.{117} Авторы настоящей книги решили предложить читателю таблицу, составленную по материалам М. Корфманна (отметим, что точка зрения самого Корфманна на датировку слоев тоже неоднократно менялась, нами использованы данные из публикации 2003 года).{118} Кроме того, руководитель Троянской экспедиции еще не знал, что между слоями Троя-III и Троя-IV город некоторое время (от 100 до 200 лет), вероятно, был необитаем, — эта информация была опубликована уже после его смерти, — и мы позволили себе внести эту поправку в его данные.

Троя I

2920–2600 гг. до н. э.

Троя II

2600–2340 гг. до н. э.

Троя III

2340–2200 (?) гг. до н. э.

Перерыв 100–200 лет, когда город практически не был населен[26]

Троя IV

2200 (?) — 1900 гг. до н. э.

Троя V

1900–1740 гг. до н. э.

Троя VI

1740–1150 гг. до н. э.

Троя VIa — VIh.

1740–1300 гг. до н. э.

Троя VIi (=VIIa).

1300–1190/1180 гг. до н. э.

Троя VIj (=VIIb1).

1190/1180–1150 гг. до н. э.

Троя VIIb^2-VIIb^3

1150–950 гг. до н. э.

Перерыв примерно в 230–250 лет[27]

Троя VIII

720/700–85 гг. до н. э.

Троя IX

85 г. до н. э. — ок. 500 г. н. э.

Троя X

Вторая половина XI в. — 1400 г. н. э.

Глава 4

Троя I–V глазами археологов

Троя-I

Итак, Троя-I, первый город на холме Гиссарлык, возникший в самом начале III тысячелетия до н. э.{119} Цитадель его была невелика — 85 на 95 метров. В плане она представляла собой нечто вроде неправильного восьмиугольника. Оборонительная стена была построена из известняка, толщина ее достигала 2,5 метра. Хорошо сохранившийся 12-метровый участок этой стены можно видеть по сей день — он сложен из некрупных, практически не обработанных камней, скрепленных глиной. Наружная часть стены имела сильный (до 45 градусов) скос и была оштукатурена — по гладкой и скользкой поверхности врагу труднее было карабкаться при штурме. По верху шел парапет из сырцового кирпича, выкрашенный в красный цвет.

Единственные сохранившиеся ворота города — вероятно, главные, а возможно, и единственные — были обращены к югу. Правда, Блеген предполагал, что на востоке тоже были какие-то ворота, а на видеореконструкции образовательного сайта «Troy» видны целых три входа в город — не только с юга, но и с востока, и с запада.{120} Но это лишь предположения — стена Трои-I явственно прослеживается только на юге. Кроме того, во всех последующих периодах главные ворота города всегда, вплоть до римского времени включительно, выходили на юг.

Вероятно, северное направление не представляло для троянцев особого интереса. Троянский залив в дни основания города являл собой мелководье, годное разве что для сбора ракушек и ловли мелкой рыбы. Позднее, когда воды Геллеспонта отступили, лучше от этого не стало: здесь образовалась болотистая, мало для чего пригодная дельта. Здесь в изобилии водились малярийные комары, и, как показали археологические раскопки, троянцы избегали этих мест.{121} Иное дело юг. К югу от Трои лежали пастбища и пахотные земли, там возвышался лесистый Идский хребет, а на юго-западе, в заливе Бесика, по версии археологов располагались троянская гавань и места ловли тунца…

Южные ворота Трои-I представляли собой весьма солидное архитектурное сооружение. Они имели ширину около двух метров, их защищали две прямоугольные в плане башни, развалины которых сохранились по сей день.

Троада.

Очертания Троянского залива соответствуют эпохе Трои-I. На основе карты, опубликованной в:

Strauss. The Trojan War. С. XXV

Перед воротами, вероятно, стояла каменная стела, на ней был вытесан рельеф: человеческое лицо примерно в натуральную величину, а сбоку от него нечто напоминающее палку или дубину. Возможно, там было изображено что-то еще, но этого никто не знает: до сегодняшнего дня от стелы сохранился лишь обломок величиной 62 на 79 сантиметров. Стела была создана в начале периода Трои-I, но потом с этим произведением искусства что-то стряслось, и в середине того же периода его обломок был использован при перестройке городской стены — там его и нашли археологи. Блеген допускает, что плита с рельефом изначально могла служить украшением храма, памятником или надгробной плитой,{122} но часто ее интерпретируют как принадлежность городских ворот — ведь ни храма, ни кладбища поблизости не было (храма в Трое-I, как и во всей Трое эпохи ранней бронзы, вообще не найдено), ворота же имелись, причем весьма солидные. И недаром через тысячу лет подобные плиты будут установлены у южных ворот Трои-VI, и еще несколько — у восточного и западного входов.{123}

Дома Трои-I теснились без особого плана, кое-где прижимаясь друг к другу. Это были длинные прямоугольные здания, стоявшие, как и в Кум-тепе, на каменных фундаментах. Выше шла кладка из необожженных кирпичей, сделанных из глины с добавлением соломы. Кирпичи скреплялись между собой глиной другого сорта, стены были «оштукатурены» — конечно, это не являлось штукатуркой в нашем понимании, но какое-то гладкое покрытие имелось. Плоские крыши были сделаны из бревен, перекрытых ветвями и соломой, и обмазаны глиной.

Троянские архитекторы того времени особой фантазией не отличались — дома ранней Трои похожи друг на друга. Они были довольно большими, самый просторный имел площадь около 7 на 19 метров. Тем не менее во всех домах была только одна комната, вход в которую иногда вел не прямо с улицы, а через портик — своего рода прихожую, расположенную в торце здания. Дома такого типа обычно называют мегаронами. Правда, некоторые дома ранней Трои не вполне соответствуют этому типу: они могли иметь вход не в центре торца, а в углу, кроме того, они не всегда были отдельно стоящими, как то положено для мегаронов.

О том, как выглядели окна (если они существовали), ничего не известно. Поскольку до изобретения оконных стекол оставалось еще несколько тысячелетий, в стенах в лучшем случае могли иметься небольшие отверстия, которые в непогоду занавешивались или закрывались ставнями. В центре комнаты располагался очаг. В потолке над ним, вероятно, имелось отверстие для дыма, защищенное от дождя и снега конструкцией, которая у архитекторов называется «фонарь». В углу мог быть еще один очаг, поменьше. В глиняном полу находились ямки для хозяйственных надобностей — возможно, для замешивания теста. Каменные лежанки служили диванами и кроватями — другой мебели у троянцев еще не было. На полу в некоторых домах было расстелено какое-то тканое покрытие — ковров в нашем понимании тогда не знали, но что-то вроде плотной материи украшало и утепляло пол.

Впрочем, ткань закрывала не всю комнату — большая часть глиняного пола оставалась открытой, и в эту глину троянцы втаптывали весь мелкий мусор, скапливающийся в доме. Они заботились о красоте своего быта, штукатурили дома, изготовляли красиво декорированную посуду, но мысль о том, что мусор надо выносить, им в голову не приходила. Все мелкие отходы — объедки, кости, пустые раковины, черепки — сбрасывались под ноги. По ним ходили, их втаптывали в глину, а когда втаптываться переставало, пол покрывали слоем свежей глины. В результате наступал момент, когда полы настолько поднимались к потолку, что жить в доме становилось неудобно. Тогда хозяева наращивали стены и поднимали крышу, но мусор продолжали упорно разбрасывать по комнате…

Климат в Троаде всегда был жарким. Можно себе представить, какая вонь стояла в домах, какие тучи мух роились вокруг. Самих троянцев это, конечно, характеризует не лучшим образом — досадно, что предшественники Приама и Гектора были столь нечистоплотны и что Елена Прекрасная прибыла во дворец, стоящий на слоях многовекового мусора. Но археологи придерживаются иной точки зрения — для них троянские полы сохранили бесценную информацию о повседневной жизни своих хозяев. Что ели, каких животных разводили, какую рыбу ловили, какие злаки выращивали, какой посудой и какими инструментами пользовались, какими ремеслами занимались — на эти и многие другие вопросы отвечают бесчисленные слои наполненной мусором глины… Лишь во времена Трои-V, то есть спустя около тысячи лет после возникновения города, какая-то не в меру чистоплотная троянка положила конец безобразию, изобретя веник. Собственно, сами веники найдены не были, но в домах стало неожиданно чисто, и необходимость наращивать полы отпала.

В большом доме, принадлежавшем к слою Троя-I, прямо под полом были похоронены два новорожденных ребенка. Один из них лежал в ямке, прикрытой плоским камнем, другой — в керамическом сосуде. Это не было «строительной жертвой» — вероятно, дети умерли своей смертью, потому что рядом с домом находились еще четыре такие же могилки. Обычай хоронить новорожденных не на кладбище, а под полами родительского дома существовал и у других народов, так что троянцы в этом смысле ничего нового не изобрели. Взрослых покойников они, надо думать, хоронили подальше от города, но кладбище ранней Трои до сих пор не найдено.

Единственные некрополи, обнаруженные археологами в этой местности (до 2014 года), относятся к слоям Трои-V (в 200 метрах к югу от городской стены){124} и Трои-VI (захоронения двухсот с лишним погребальных урн в 550 метрах к югу от акрополя,{125} приблизительно такого же размера кладбище эпохи Троянской войны неподалеку от залива Бесика{126} и небольшое кладбище неподалеку от западных ворот Трои-VI, в месте, где позднее возникло святилище).{127} Кроме того, на территории города были найдены небольшое кладбище младенцев и маленькое поздневизантийское кладбище.{128}

Что же касается захоронений раннего бронзового века, то их находили в том числе в самой Трое, но их было очень мало, и они носили случайный характер. В недавнее время (с 1988 года) ученые стали исследовать окрестности Трои с помощью магнитометра — прибора, позволяющего «видеть» сквозь наслоения более поздних построек и толщу земли. Только за кампанию 2002–2005 годов было изучено 40 гектаров и обнаружено несколько некрополей,{129} но авторам настоящей книги пока не известно, идет ли речь о больших кладбищах или же о случайных могилах. Не известно также, к какому периоду они принадлежат. Впрочем, последнего, вероятно, еще никто не знает или же знает очень приблизительно — точную информацию могут дать только раскопки.

Некрополи Трои, в том числе и Трои-I, должны быть довольно большими, ведь в городе проживало и соответственно умирало по тогдашним меркам очень много народа. Ученые подсчитали, что в населенных пунктах эпохи ранней бронзы плотность населения составляла примерно 150 человек на один акр[28]. Троя-I имела площадь около двух акров (посад вокруг крепости по-настоящему разросся лишь во времена Трои-II), и, значит, здесь могло одновременно обитать около трехсот человек. Средняя продолжительность жизни в те времена составляла чуть более тридцати лет. Это число учитывает детскую смертность (которая в ранней Трое даже для того времени была высокой),{130} а новорожденных, как мы уже говорили, могли хоронить отдельно от взрослых. Но и те, кто выходил из младенческого возраста, в среднем жили не дольше 50 лет. До старости доживали единицы — слишком многие гибли в войнах, на охоте, в море, слишком много было болезней, от которых тогда еще не умели лечить. Огромное количество женщин умирало при родах — за счет этого средняя продолжительность жизни женщин в эпоху ранней бронзы была примерно на четыре года ниже, чем у мужчин.{131} Кроме того, в Трое жители сильно страдали от малярии — климат в заболоченной дельте был не самым здоровым, и здесь в изобилии водились малярийные комары.{132} Таким образом, за век взрослое население города успевало смениться примерно дважды[29], и, значит, около шестисот человек отправлялось на кладбище. Троя I просуществовала три с половиной века, за этот период здесь должно было умереть, помимо младенцев, более 2000 человек. Конечно, эти подсчеты носят очень приблизительный характер, но они могут дать общее представление о численности населения и о предположительных размерах кладбища (или кладбищ).

Но некрополи пока не раскопаны, и о смерти и загробной жизни ранних троянцев мы практически ничего не знаем. Об их религиозной жизни тоже почти ничего не известно. Никаких храмов этого периода не сохранилось, — возможно, их и не было. Конечно, каким-то богам троянцы поклонялись, но нельзя исключить, что эти боги обходились скромными жертвенниками и на архитектурные излишества не претендовали, Правда, экспедиция Блегена обнаружила в стене Трои-I, помимо уже упомянутой стелы, два камня, которые, по мнению археологов, могли ранее принадлежать какому-то храму и служить столами для жертвоприношений. Но это лишь догадки. В домах Трои-I было найдено довольно много фигурок божков, сделанных из камня и кости, — вероятно, они символизировали предков-покровителей дома, а те из них, что относились к прекрасному полу, могли быть богинями плодородия.{133} Но никаких сведений об этих божествах не сохранилось; как именно поклонялись им троянцы — тоже не известно.

Мифы, рассказывающие о Палладии, упавшем с неба в первые дни строительства города, о храме Афины, который для хранения этого Палладия был воздвигнут, о почитании горожанами Зевса — все эти мифы не находят никаких параллелей в слоях Трои-I. Это, впрочем, вполне объяснимо — ведь мифический Ил основал Трою в XIV веке до н. э., а реальная Троя-I была основана на полтора тысячелетия раньше, причем людьми совершенно иной культуры. Забегая вперед, скажем, что предки Приама и Париса придут на Геллеспонт примерно в середине XVIII века до н. э. и вытеснят прежних жителей Троады. Новым пришельцам будет соответствовать Троя-VI, почти шестисотлетний период их владычества завершится войной и разгромом города, которые принято связывать с событиями, описанными у Гомера. При определенной фантазии Ила и его потомков можно отождествить с царями этого периода. Люди же, которые обитали в слоях с первого по пятый включительно, еще не имели прямого отношения к героям античной мифологии.

Люди, пришедшие в Троаду в IV тысячелетии и обосновавшиеся в ранее заброшенном Кум-тепе и других небольших, по большей части прибрежных, поселениях, были индоевропейцами, точнее, праиндоевропейцами. Эти же люди основали Трою. Даже если крепость на холме Гиссарлык была построена не выходцами из Кум-тепе или подобного поселения — ее построили переселенцы следующей волны, принадлежавшие к той же культуре.

Крупнейший отечественный лингвист Л. А. Гиндин считает, что здесь «превалирующим оказался этнос, условно называемый фракийским, с конца протоиндоевропейского — начала праиндоевропейского периодов заселявший юго-восток Балканского п-ова и северо-западный угол Анатолии».{134} Кроме того, в Троаду уже тогда, возможно, пришли лувийцы (точнее, протолувийцы) — народность, впоследствии составившая ядро Хеттского царства в Малой Азии. Гиндин в своих поздних работах подчеркивает родство фракийцев и лувийцев и даже утверждает, что нет археологической возможности «дифференцировать протофракийское и лувийское».{135} Впрочем, некоторые ученые считают, что лувийцы появились здесь много позже, разрушили Трою-I{136} и, смешавшись с побежденными, положили начало Трое-II.

Вопрос о жителях Троады очень тесно завязан на один из центральных вопросов современной исторической (а также филологической) науки — о древнейшей прародине индоевропейцев и о том, куда и как они из нее расселялись. Эта проблема решается учеными настолько по-разному, что излагать все версии не имеет смысла. Поиски прародины индоевропейцев — отдельная тема, которая выходит как за рамки настоящей книги, так и за пределы познаний ее авторов. Но если предельно упростить проблему, то основные версии, которые касаются Трои и ее жителей, сводятся к тому, что индоевропейцы либо расселялись по миру, в том числе по Европе, из Малой Азии или же, напротив, пришли в Малую Азию (в том числе в Троаду) из Европы. Некоторые считают, что именно Малая Азия была колыбелью индоевропейской цивилизации. Но существуют и другие теории, например, что индоевропейцы вышли из степей Северного Причерноморья.{137}

Культура троянцев эпохи ранней бронзы близка к баденской культуре Подунавья. Долгое время считалось, что баденская культура моложе раннебронзовой троянской и что жители северо-запада Малой Азии, в том числе троянцы, продвигаясь в Восточную Европу, оказывали влияние на местных жителей. Но, как пишет видный отечественный историк и археолог Л. С. Клейн, «радиоуглеродная революция перевернула эту концепцию». Выяснилось, что баденская культура датируется 3600–2800 годами до н. э., и, следовательно, троянцы никак не могли быть ее создателями. А вот обратное вполне возможно. Клейн пишет: «Совершенно ясно, что возникновение культуры Трои и окружающих территорий Малой Азии должно связываться с прибытием туда носителей баденской культуры в первые века III тыс. до н. э.».{138}

Но расселение индоевропейцев не ограничивалось Троадой. Волны переселенцев шли дальше, используя многочисленные острова как ступеньки для передвижения в материковую Грецию и на Крит, — об этом пишет и Блеген, хотя он и не связывает истоки этого движения с Северным Причерноморьем, а видит их южнее.{139} Судя по данным археологии, троянцы эпохи ранней бронзы (Троя-I — Троя-III) уже состояли в близком родстве с населением Восточных Балкан, островов Лемнос и Лесбос.{140}

Итак, первые троянцы обрели свою новую родину и стали осваивать берега Геллеспонта и Эгейского моря. Жизнь мужчин складывалась прежде всего из сельскохозяйственных работ, охоты, рыбной ловли. О животных, туши которых они приносили к своим очагам, сохранились обширнейшие сведения. В слоях Трои-I — Трои-III было найдено и изучено 47 639 фрагментов костей животных{141} (вот оно, отсутствие веника!). Поэтому мясной рацион троянцев известен во всех подробностях. Известны породы и размеры животных, которые обитали в Троаде, известно, как от века к веку менялся состав стада. Ученые определяют, в каком возрасте чаще забивали тех или иных животных, это позволяет сделать вывод о том, для чего их разводили — для работы, для молока и шерсти или же на убой. А следы термической обработки и зарубки от ножа на костях (или их отсутствие) позволяют понять, кого рассматривали как домашних любимцев, а кого — как источник мяса.

Конечно, домашние любимцы в ту эпоху были не слишком популярны ни в Троаде, ни где бы то ни было еще. Но собаки уже тогда давно и прочно обосновались рядом с человеком. А недавние генетические исследования показали, что и кошки, одомашнивание которых раньше относили к началу II тысячелетия до н. э., стали жить вместе с людьми еще со времен неолита, причем впервые это случилось на Ближнем Востоке и в Малой Азии — лишь оттуда домашние кошки попали на Кипр, а затем и в Египет.{142} В Трое эпохи ранней бронзы были найдены кошачьи кости — до сих пор их считали свидетельством охоты троянцев на диких кошек.{143} Но теперь, в свете последних генетических исследований, нельзя исключить, что у троянских очагов с первых дней основания города мурчали пушистые питомцы.

Но прежде всего троянцы выращивали не кошек, а коров и быков, овец, коз и свиней. Свиньи были мелкими по сравнению с нашими современными, но это не мешало троянцам активно заниматься свиноводством. В Трое-I свиньи были вторым по объему источником мяса, а в Трое-III они вышли на первое место. Ни лошадей, ни ослов в Трое-I еще не знали. Авторам настоящей книги не известно, передвигались ли троянцы той эпохи на повозках (громких находок на этот счет сделано не было), но, если повозки и имелись, в них, вероятно, запрягали быков, как это делалось в Египте и Междуречье, современных Трое-I. По крайней мере, в трех первых слоях Трои найдено немало костей, принадлежащих волам — кастрированным быкам.

Жители Трои-I держали собак — это естественно для людей, которые занимались скотоводством. Ученые считают, что у собак в древних поселениях была еще одна обязанность: подъедать кухонные отходы и тем самым поддерживать чистоту. Однако троянцы видели в собаках не только пастухов и санитаров, но и источник мяса — на некоторых их костях видны следы огня и ножа. Впрочем, собаки в Трое были мелкие, — возможно, поэтому в основном они все-таки заканчивали свою жизнь не в котле, а более естественным для друзей человека образом. Кроме того, собак в ранней Трое вообще было мало, а ко времени Трои-III они исчезли совсем.

С домашней птицей ранние троянцы еще не познакомились, зато на дикую — охотились: в их хозяйственных отходах встречаются кости самых разных птиц. Прежде всего это водоплавающие: серые гуси, разные виды уток — недаром вокруг лежали дельты трех рек и огромная бухта. Но к югу от города было посуше, там простирались пастбища, поэтому дрофа тоже входила в троянский рацион… Жители Трои-I еще не слишком увлекались охотой, это занятие стало популярным во времена Трои-II, и все же на их столе время от времени появлялась дичь (отметим, что слово «стол» мы употребляем в переносном значении — столов в прямом смысле слова тогда не знали). Особенно часто троянцы охотились на ланей, зайцев и кабанов. Но встречались среди их охотничьих трофеев и медведи, и даже львы, которые в ту пору еще водились в Малой Азии.{144}

Сбор съедобных ракушек вносил очень большой вклад в рацион ранних троянцев. А вот рыба в троянской кухне играла скромную роль, хотя сорта ее были довольно разнообразны. Чаще всего это были виды, которые встречаются в приустьевых районах моря — далеко в море рыбаки выходили редко. В основном рыбу ловили в Троянском заливе. Причем интересно, что троянцы эпохи ранней бронзы (в том числе жители Трои-I) на своих утлых лодочках все-таки худо-бедно иногда добывали рыб, обитающих в открытом море, а вот их наследники предпочитали ловить рыбу у берега, а потом и вовсе перешли на речную рыбалку. Начиная с Трои-VII в рационе жителей города появляется все больше пресноводной рыбы — залив отодвинулся от стен Илиона, и, видимо, рыбаки ленились ходить к нему и рыбачили на берегах Скамандра.

Часть улова ранних троянцев составляли крупные (от 2,5 до 4 метров) тунцы, которых добывали в заливе Бесика.{145} Там же, наверное, ловили и дельфинов — их в Трое-I тоже ели.

Остатки растений сохраняются в земле хуже, чем кости животных и рыб, и все-таки археологи умеют их находить и определять. Кроме того, семена растений можно определить по их отпечаткам на глине. В глинобитные кирпичи добавляли солому, глиной обмазывались ямы для хранения зерна, солома служила подстилкой для керамистов, лепивших посуду… Зерна часто попадали в глину, их отпечатки позволяют выяснить, какие именно злаки выращивались в этой местности. Еще один, достаточно сложный, способ, которым пользуются археологи, — промывка почвы с целью выделить древнюю пыльцу и споры — их частицы, в отличие от семян, могут тысячелетиями сохраняться в земле. И если удается извлечь их из соответствующего слоя, под микроскопом можно определить, каким растениям они принадлежали.

В Трое масштабные археоботанические исследования проводились в 1993–1995 годах. Было изучено 325 образцов древней почвы. На территории города и его ближайших окрестностей были в том или ином виде найдены остатки или следы примерно 270 тысяч семян.{146} Это позволило сделать достаточно надежные выводы о сельском хозяйстве троянцев.

Жители Трои-I выращивали много полбы-двузернянки и ячменя. Зерно растирали ручными каменными жерновами, которые стояли прямо в жилых комнатах. Бобовые пользовались меньшей популярностью, но ассортимент их был неплохим: вика чечевицевидная, чечевица, горох, нут, конские бобы. Вокруг Трои росли оливы. Правда, мы пока еще не знаем, умели ли троянцы в те годы делать оливковое масло или просто ели оливки как таковые. Фруктов, кроме винограда и инжира, троянцы до римского времени практически не знали (кроме разве что дикорастущих ягод). Но зато виноградники и фиговые сады росли в округе еще до основания Трои, со времен расцвета Кум-тепе.

Все это многообразие продуктов готовилось на домашних очагах на вертелах и в трехногих керамических сосудах, которые ставились в огонь. Гончарный круг в Трое-I еще не был известен, керамику лепили вручную. Форм ее великое множество — археологи одной только экспедиции Блегена обнаружили сосуды почти шестидесяти видов.

Это были сосуды для приготовления пищи, для ее хранения и переноски, для еды и для питья — миски, чаши, кувшины, блюда и множество форм, которым нет названия в современных языках. Они стояли на одной широкой ножке, или на нескольких тонких, или же просто на донце. У них были самые разные горлышки, носики, ручки… Встречались некрасивые сосуды грубой лепки, но попадались и тонкие изящные изделия. Некоторые чаши были вытесаны из камня… Сам Блеген считает, что видов посуды было гораздо больше — просто не все сохранившиеся черепки удалось сложить в осмысленные фрагменты.

При этом, как ни странно, все творческие силы мастеров уходили на развитие формы — разноцветных сосудов ранние троянцы почти не знали. Посуда их могла быть черной, серой, оливково-зеленой, коричневой, желто-коричневой, кирпично-красной — но, как правило, монохромной. Мода на цвета, как и на формы сосудов, менялась — так, под конец Трои-I была популярна черная посуда; в это же время появилась первая майолика — обычно зеленая, хотя иногда и она бывала черной. Большинство керамических изделий имело гладкую поверхность без всякого декора. И даже если керамист решал явить миру свои таланты рисовальщика, результат, как правило, оказывался очень скромным. Подавляющее большинство раннетроянских орнаментов — простенькие геометрические узоры (часто свастики), выполненные насечками вокруг ободка сосуда с внутренней стороны. Иногда насечки заполнялись белой краской. Иногда насечек не было, а поверхность сосуда расписывалась еще более незатейливым белым узором: сочетаниями параллельных линий — вертикальных, горизонтальных и наклонных. Встречались и сосуды, декорированные кусочками и полосками глины, желобками, углублениями. Эти налепы, как и насечки, могли образовывать подобие человеческих лиц или фигур. Но в целом жители Трои-I еще не сложились как художники.{147}

Самих себя ранние троянцы украшали еще более скупо, чем свою посуду. Золотых украшений в первом слое города археологи не обнаружили (хотя это, конечно, не значит, что их не было совсем). Здесь были найдены простенькие бусины из камня, небольшие каменные амулеты с дырочками для ношения на шнурке, продырявленные собачьи зубы для той же цели, ожерелье из птичьих косточек… Многочисленные булавки из кости и меди, вероятно служившие для скрепления одежды, тоже не блистали декором. Но множество пряслиц и грузики для ткацкого станка свидетельствуют о том, что троянки умели и любили ткать, и, значит, одежда их должна была отличаться определенным разнообразием и изяществом. Возможно, они окрашивали ткани пурпуром, потому что содержащие пурпур моллюски-иглянки водились на побережье вокруг Трои. Правда, получение пурпура и окраска им тканей — это сложный процесс. Свежедобытый из иглянок пигмент имеет белый или светло-желтый цвет, и не так-то просто догадаться, что он будет меняться с течением времени. Высыхая на солнце, он становится желто-зеленым, потом пурпурным или фиолетовым в зависимости от вида иглянки, от времени года и от интенсивности солнечного освещения. Не известно, сколько времени понадобилось троянцам, чтобы постигнуть все эти тонкости.

Из других ремесел троянцы знали обработку кости и камнерезное дело, — впрочем, этим занятиям все человечество предавалось издревле. В Трое-I были найдены многочисленные костяные булавки и шила, костяные ножи из коровьих ребер, кремневые ножи, кремневые наконечники стрел и копий, каменные изделия, совмещавшие молот и топор на одной рукоятке, долота.

А вот с медью и с бронзой, хотя этот период и считается ранним бронзовым веком, в те годы дела обстояли еще очень неважно — археологи почти не находят в Трое-I металлических изделий, впрочем, это не означает, что их не было, — просто металл представлял такую ценность, что изделия из меди, свинца (не говоря уже о серебре и золоте), даже и поломанные, не выбрасывались с мусором, а сохранялись для починки или переплавки, а во время пожара или вражеского нашествия по возможности уносились с собой. Археологи не нашли в Трое-I ни бронзового оружия, ни ножей, но обнаружили косвенные свидетельства того, что и то и другое имелось: керамическую форму для отливки ножей или наконечников копий и несколько точильных камней. Причем форма для отливки предусматривала, что изделие будет иметь продольное ребро, придающее ему дополнительную жесткость. Такая форма не могла выйти из рук начинающего самоучки — в ней чувствовалась определенная школа.

Те немногие металлические предметы, которые все-таки были найдены в Трое-I, были изготовлены в основном из меди почти без добавок олова, поэтому их еще трудно назвать полноценной бронзой — медные рудники неподалеку от Трои имелись, а оловянных не было. Как показал физико-химический анализ находок, импортом олова или бронзы троянцы в это время еще не занимались. Мышьяковистой бронзы — меди, в которую мышьяк добавлялся специально, — троянцы тоже не знали. Они использовали так называемую мышьяковистую медь, в которой мышьяк содержится лишь постольку, поскольку он содержится в медной руде.{148}

Троя-I просуществовала более трехсот лет.{149} За это время жители несколько раз перестраивали городскую стену, слегка расширяя территорию. Вокруг города стал формироваться посад. Развивалась морская торговля. Но эти тенденции в полной мере проявились уже в период Трои-II.

Троя-II

Троя-I погибла в огне страшного пожара — некоторые исследователи связывают его с возможным нашествием лувийцев. Но, вообще говоря, пожары в ту эпоху были делом обычным, и для того, чтобы город сгорел дотла, лувийцы были совсем не обязательны. Так или иначе, известно, что примерно в те годы (или, возможно, раньше) на территории Троады появились лувийцы, что город по неведомой сегодня причине сгорел и что он немедленно был отстроен людьми той же самой культуры, какая существовала в нем до того. Впрочем, как мы уже говорили, культура лувийцев была почти неотличима от культуры местных протофракийцев. Во всяком случае, в возрожденной Трое все осталось примерно так же, как до пожара, только лучше.{150}

Сгорел не весь город — к этому времени возле крепости уже начинал формироваться так называемый «Нижний город», расположенный под холмом, — здесь таких сильных разрушений не произошло. Но цитадель выгорела полностью, дома рассыпались, и погорельцы разровняли территорию. На более чем четырехметровом культурном слое Трои-I они воздвигли новый «Верхний» город. В поперечнике он достигал 100–110 метров. Вокруг города тянулась оборонительная стена; ее трехметровый каменный цоколь был четыре метра толщиной у земли и около 2,7 метра по верху, на нем возвышалась такой же высоты стена из сырцового кирпича и бревен. Вся эта конструкция была оштукатурена снизу доверху. Местами стену укрепляли небольшие башни.

Нижний город, или посад, окружал цитадель со всех сторон, кроме северной; он был защищен от врагов двойной деревянной стеной с земляной забутовкой. Стена эта, естественно, до сегодняшнего дня не дошла, но археологи обнаружили на ее месте так называемую «негативную» архитектуру: вырубленные в известняковой породе ров и ямы для фундамента и столбов этого укрепления.{151}

С учетом посада площадь Трои достигала 90000 кв. метров.{152} Для тех времен это был огромный город — достаточно представить, что такую же площадь имеет круг с диаметром 340 метров. Правда, Троя не являлась правильным кругом — «обрезанная» с севера, она была вытянута на юго-запад. В городе в это время обитало около трех тысяч человек.

Мы уже рассказывали о том, как можно приблизительно определить численность населения древнего города, исходя из его площади. Для Трои-II это будет 3300 жителей. Но есть и другой метод: археологи изучили окрестности Гиссарлыка и выяснили, что в период Трои-II под посевы было использовано около 4700 акров земли. Известно: чтобы прокормить одного едока, нужна посевная площадь 1,6–1,7 акра; значит, население города составляло около 2820 человек. Правда, этот метод не учитывает возможный экспорт и импорт зерна. Среднее арифметическое двух результатов (достаточно схожих, что как раз свидетельствует об их близости к истине) дает население примерно в три тысячи человек.{153} Большая часть их проживала в Нижнем городе.

Этот район Трои был обнаружен археологами сравнительно недавно — ни Шлиман, ни экспедиция Блегена о нем еще ничего не знали. В эллинистическую и римскую эпохи территория посада была застроена новыми зданиями, и исследовавшие их археологи не догадывались, что под ними лежат жилые кварталы Трои бронзового века. Сегодня далеко не весь Нижний город раскопан, но здесь проводились масштабные исследования с помощью магнитометра, поэтому дома окружающего Трою посада уже нанесены на карту.{154}

С юга (с легким уклоном на восток) и с юго-запада из посада в Верхний город вели ворота. Юго-западные ворота предварялись мощеным пандусом, ширина его была 7,5 метров — здесь могли бы без труда разъехаться несколько повозок, но есть мнение, что для повозок он был слишком крут: при длине 21 метр он обеспечивал подъем на пятиметровую высоту.

На юге холм гораздо более полого спускался на равнину, и, казалось бы, основная транспортная артерия города должна была пролегать здесь. Но перед южными воротами мощеного пандуса не было. Тем не менее именно они через некоторое время стали единственными (не считая узких «калиток»), а юго-западные ворота после первого большого пожара, разразившегося в Трое-II, были заблокированы построенным рядом с ними домом.

И те и другие ворота были двойными и находились в широких каменных коридорах, перекрытых плоской крышей. Но для того, чтобы попасть в главные «правительственные» здания и в огромный «царский» мегарон, надо было войти в «крепость внутри крепости», окруженную еще одной стеной — правда, толщиной всего лишь около метра. Здесь уже появились архитектурные излишества и претензии на уют — изнутри вдоль стены тянулась крытая колоннада. В резиденции стояло не меньше пяти зданий мегаронного типа, и среди них — знаменитый мегарон IIA.

Этот дворец достигал 35 или 40 метров в длину — точные его размеры не известны, потому что Шлиман, прорезав холм траншеей, разрушил его северо-западную часть. Во всяком случае, на берегах Эгейского моря это был самый крупный дворец эпохи. Основная зала имела длину не меньше 16 метров, ширину — чуть больше 10 метров. Никаких следов колонн не сохранилось, но размеры залы дают основание предположить, что потолок поддерживали какие-то подпорки. Не исключено, что здесь имелось нечто вроде второго этажа или галереи. В центре сохранились остатки круглого очага диаметром около четырех метров. Перед залой находилась прихожая — крытый портик длиной около 10 метров. В глубине дома, возможно, имелись еще несколько небольших комнат — но это лишь предположение. Стационарной «мебели» из камней, подобной той, какую археологи находили в домах Трои-I, во дворце не было, и это наводит на мысль, что к этому времени троянцы уже изобрели переносную деревянную мебель.

Дворец был уничтожен пожаром (не тем, который положил конец Трое-II, а более ранним), но слово «уничтожен» в данном случае не вполне корректно — часть сырцовых кирпичей, из которых он был возведен, в огне обожглась. Поэтому до сегодняшнего дня сохранился не только каменный фундамент дворца, но и участки его стен, включая штукатурку. Естественно, что все это было перекрыто культурными слоями последующих эпох. Но после того как археологи расчистили дворец, встал вопрос о том, что кирпичная кладка царского дворца III тысячелетия встречается не так часто и что ее надо сохранить. И в 1991 году во дворце был устроен еще один пожар, на этот раз искусственный, — через четыре с половиной тысячи лет археологи снова подожгли его, чтобы повторно укрепить кладку и сохранить остатки здания для будущих поколений.

После того как дворец сгорел, неподалеку от него было возведено второе здание, поменьше, — его исследовал Шлиман, назвавший его домом «городского старейшины или царя».{155} Именно этот дом и перекрыл юго-западные ворота с их помпезным пандусом. Непонятно, почему правителю надо было селиться в таком неподходящем месте и перегораживать людям вход. Впрочем, раз уж эти ворота так или иначе были предназначены лишь для пешеходов, то последние не слишком пострадали — в западной стене для них была сделана узенькая калитка. В Трое к тому времени вообще наблюдается некоторая скученность. После пожара цитадель была довольно бессистемно застроена множеством домов меньшего размера, чем раньше. Возможно, это говорит о росте населения. Во всяком случае, хотя дома горожан и даже их правителей и стали меньше, жили троянцы в эту эпоху сытно и богато. Ни в один из периодов своего существования, ни до ни после, Троя не знала такой роскоши, как в эпоху Трои-II.

Здания возводятся той же конструкции, из тех же материалов, что и в Трое-I, но они стоят на массивных фундаментах и имеют толстые крепкие стены. Появляются многокомнатные дома. В полах сохранилось множество углублений, в которых когда-то стояли сосуды, прежде всего огромные пифосы, наполненные съестными припасами, — они достигали полутора метров в высоту. Количество углублений, равно как и количество самих найденных пифосов (один только Шлиман обнаружил их в этом слое более 600) говорит о том, что от голода троянцы явно не страдали. Впрочем, некоторые пифосы могли служить и для хранения воды.

Воду троянцы, несмотря на то что рядом с городом протекали реки, использовали родниковую. К западу от стен цитадели жители вырубили длинную и глубокую пещеру, внутри которой организовали водосборник. Вероятно, какое-то подобие пещеры или трещины в скале здесь имелось от природы, но ее расширили и превратили в просторный подземный коридор длиной более ста метров. Вода, стекавшая по стенкам этого сооружения, отводилась в главный бассейн, откуда ее и набирали. Пещера, как и вход в нее, находились внутри палисада и были недоступны врагам. Забегая вперед, отметим, что мощности этого водосборника не хватало и троянцы, по мере роста города, постоянно изыскивали новые способы водоснабжения. Они выкапывали колодцы и соорудили под стенами «Северного бастиона» нечто вроде искусственной цистерны для сбора грунтовой воды. В 1999 году археологи ко всему прочему обнаружили у стен Трои четыре бассейна, которые напоминают описанные Гомером водоемы для стирки, — правда, согласно Гомеру, их было только два. В римское время к городу был подведен акведук, который доставлял воду с юга, с предгорий Иды.{156}

Впрочем, жители Трои-II пили не только воду. Вокруг города давно уже расстилались виноградники. Леса, которые когда-то подступали к Гиссарлыку, были расчищены и превращены в поля и пастбища. Лишь кое-где виднелись отдельные деревья и участки леса.{157} На полях росли примерно те же самые культуры, что и раньше, состав стада тоже принципиальных изменений не претерпел. Но этого и не требовалось — на протяжении всего раннего бронзового века троянцы питались вполне прилично. Их хорошие зубы и отсутствие следов анемии в костях вызывают удивление антропологов. Хотя надо отметить, что у младенцев ученые находят признаки недостаточного питания,{158} — возможно, у троянок почему-то плохо обстояло дело с грудным молоком или же они были не слишком заботливыми матерями. Но подросших детей они кормили хорошо.

Ели троянцы теперь уже из несколько иной посуды. В домах еще попадалась грубая лепная керамика, но ее постепенно заменяли изделия, изготовленные на гончарном круге. Форм керамики меньше не стало — экспедиция Блегена насчитала их около 65. Очень популярны были большие плоские блюда, покрытые слоем красной краски, — их было найдено так много, что Шлиман предполагал, что они использовались для украшения стен. Очень много было найдено и узких кубков с двумя ручками, похожих на стилизованное сердце. Большие кувшины и фляги часто украшали лепными изображениями человеческих лиц. Но в целом, несмотря на появление гончарного круга, керамику Трои-II не назовешь изящной. Она остается в основном массивной и однотонной, и даже украшающие ее лица имеют суровое выражение. Блеген пишет: «Трудно удержаться от заключения, что жившие в этот период истории троянцы были суровым и мрачным народом, не любившим веселья и ярких красок».{159}

Гончарный круг троянцы изобрели не сами — он был заимствован ими из Киликии,{160} области на юго-востоке Малой Азии. В Трое появилась и привозная керамика. Для того чтобы понять, какую керамику троянцы изготавливали сами, а какую импортировали, ученые провели физико-химический анализ огромного количества черепков. Структуру «теста» изучали под поляризационным микроскопом, химический состав глины выясняли с помощью рентгено-флюоресцентного и нейтронно-активационного анализа. И наконец, для некоторого количества черепков с помощью масс-спектрометра определили изотопный состав входящих в состав глины элементов: неодима, стронция и свинца. В результате для каждого сосуда удалось выяснить, какая именно глина пошла на его изготовление. Причем определили не только страну происхождения, но и конкретное место. Так, для Троады ученые смогли различить керамику, сделанную из глин, взятых в долине Скамандра и в долине Симоента. Ну и, конечно, были определены гончарные центры на островах Эгейского моря и на побережье Греции, из которых в Трою привозили «импортную» керамику.

До появления этих методов археологи, как правило, определяли происхождение сосудов «на глазок», по стилю и художественным особенностям. Но оказалось, что керамисты, в том числе и троянские, были склонны копировать понравившуюся им посуду: некоторые изделия, которые раньше считались «импортными», были сделаны из местного сырья.{161}

Троянские мастера занимались и изготовлением орудий из меди и бронзы. В слоях Трои-II были найдены медные наконечники для стрел и дротиков, род боевых топориков в виде долота, разнообразные ножи (однолезвийные; двулезвийные; с изогнутым крючкообразным кончиком), зубила, буры, проколки, гвозди… Были найдены и формы для отливки некоторых из этих вещей. Троянские мастера еще довольно часто использовали мышьяковистую медь, но около половины медно-бронзовых изделий Трои-II уже отлиты из качественной бронзы.

Анализ металла, прежде всего его изотопного состава, позволяет выяснить, где была добыта руда, из которой его выплавили. Например, происхождение меди и олова часто определяют по изотопному составу примесей свинца, которые в них содержатся. В некоторых бронзах Трои-II изотопы свинца происходят из месторождений, сформировавшихся в эпоху докембрия. Таких древних месторождений возрастом от 700 до 900 миллионов лет нет ни в Малой Азии, ни в бассейне Эгейского моря, ни даже вообще в Восточной Европе. Зато они есть на Алтае, в Северо-Западной Индии и, возможно, в Афганистане. И значит, часть сырья поступала оттуда. Причем не только олово, которого в Троаде нет, но и медь, потому что и чисто медные изделия Трои-II иногда содержат докембрийский свинец. Соответственно, троянские бронзы различаются: олово в них всегда импортное, а медь может быть как местной, так и привозной. В пользу именно афганского происхождения части троянских металлов говорит тот факт, что в Трое-II был найден топор из лазурита. Лазурит, кроме Афганистана, встречается лишь в Забайкалье, в Индокитае и в Америке. Поскольку торговые связи троянцев с жителями Забайкалья (не говоря уже об Индокитае) очень маловероятны, остается только предположить, что с Афганистаном они так или иначе торговали, и значит, часть олова могла происходить оттуда.

Найденные в Трое этого периода бронзовые изделия содержали олово, добытое не только в Центральной Азии, но и на юго-востоке Малой Азии. Возможно, его привозили еще и со Среднего Дуная, из Богемии… Кроме того, троянцы импортировали (хотя и в малых количествах) готовые изделия из бронзы. Серебро и свинец троянцы добывали сами, а если что-то и покупали, то у ближайших соседей — эти металлы в основном происходят из рудников Троады и берегов Эгейского моря.{162} Золота в Малой Азии всегда хватало своего (недаром именно здесь, причем неподалеку от Троады, жил легендарный царь Мидас, который превращал в золото все, к чему бы он ни прикасался). Были золотые рудники и в Троаде. Но жители Трои-II этим не удовлетворялись и закупали золото и золотые изделия, в том числе привозимые с Кубани и Кавказа.{163}

Приморская Троянская культура — «Maritime Troy culture»

Никогда, ни до ни после, троянцы не имели таких обширных и дальних торговых связей, как в период Трои-II. Это кажется невероятным: кораблестроение делало свои первые шаги, верховой езды люди не знали, а повозки имели цельные колеса и были слишком тяжелы для лошадей — в них запрягали быков. Эти неуклюжие повозки, влекомые медлительными животными, неспешно двигались по горам, лесам и степям, где еще только появлялись первые подобия грунтовых дорог.{164} Вьючных лошадей — по крайней мере в Малой Азии — тоже еще не знали. Географических карт не существовало. Дипломатические союзы заключались лишь между ближайшими соседями, и купец, удалившийся от родных мест, оказывался среди чужих племен, от самоуправства которых его не защищали ни мораль, ни религия. Ведь даже через тысячу с лишним лет, во времена, воспетые Гомером, нападение на чужеземца не было преступлением (если только он не приходился нападающему «гостем»), а пиратство считалось вполне почтенным занятием. Торговля носила меновой характер, первым деньгам суждено было появиться не раньше чем через полтора тысячелетия, и даже стандартных золотых слитков, помеченных купеческими печатями, — прообразов будущих монет — не существовало. С начала и до конца пути купец должен был везти за собой товары, меняя их друг на друга, но никогда не путешествуя налегке.

И все же люди торговали, и Троя-II оказалась одним из центров мировой торговли. Сюда стекались товары из Сицилии, Центральной Италии, материковой и островной Греции, Подунавья, Приднестровья, Кубани, Кавказа, Месопотамии, Ирана, Афганистана, Финикии, Кипра, Египта и, конечно, от соседей из Малой Азии и Фракии… Найденный здесь янтарь говорит о том, что какие-то товары могли доходить до Троады даже с далеких берегов Балтийского моря.{165}

Самые обширные связи существовали у троянцев с ближайшими соседями — жителями множества небольших городов и селений, разбросанных по берегам Геллеспонта, Эгейского и Мраморного морей. Эти люди, принимавшие у себя купцов со всей ойкумены и сами развозившие товары по соседям, постоянно общавшиеся и торговавшие друг с другом, жили очень сходно. Помимо торговли все они занимались земледелием, животноводством и рыбным промыслом, выращивали примерно одни и те же растения, делали похожую керамику… В конце XX века археологи, окончательно убедившиеся в сходстве этих прибрежных жителей, решили объединить их под знаменем одной археологической культуры, которая получила название «Maritime Troy culture». Maritime буквально переводится как морской, приморский, прибрежный или береговой. Насколько известно авторам настоящей книги, в русскоязычной археологической литературе это наименование применительно к троянцам и их соседям еще не прижилось, и мы самовольно перевели «maritime» как «приморская».{166}

Приморская Троянская культура охватывает первые три периода существования Трои — с начала III тысячелетия по 2200 год (по хронологии Корфманна). Географически к ней относились: оба берега Геллеспонта; все побережье Мраморного моря; северные (включая полуостров Халкидики), восточные и западные берега Эгейского моря; все острова, лежащие между всеми указанными берегами (кроме большей части острова Эвбея). На юге Малой Азии границами этой культуры были остров Хиос и лежащий напротив него берег; на юге материковой Греции — полуостров Пелион. Люди, которых относят к Приморской Троянской культуре, жили на береговой полосе, простиравшейся примерно на 50–70 километров от моря, и лишь в материковой Греции эта культура ограничивалась узкой полоской в 10–20 километров.

Троя лежала в самом центре этого региона. И главное, она контролировала важнейший морской торговый путь, который проходил по Геллеспонту. В какой-то мере это был силовой контроль. Корфманн пишет: «Разграничить морскую торговлю и пиратство трудно для любого периода. Я не слишком ошибусь, если опишу Трою как пиратскую крепость, которая контролировала проливы…»{167} Но помимо морского разбоя у троянцев было еще одно, значительно более безопасное, средство обогащения — в этом вопросе о них позаботилась сама природа, обеспечившая устье Геллеспонта исключительно удачными ветрами и течениями.{168}

Как известно, в Геллеспонте существует поверхностное течение, направленное в сторону Эгейского моря, — оно имеет среднюю скорость чуть меньше трех километров в час, на участках, где пролив сужается, — около пяти, а при попутном северо-восточном ветре может превышать девять километров в час.{169} Поэтому направлявшиеся вверх по Геллеспонту корабли, которым предстояло преодолевать не только силу ускоренного ветром течения, но и силу самого ветра, надолго застревали у Эгейского входа в пролив в ожидании подходящей погоды. Ходить против ветра мореходы еще не умели…

Навигационный сезон у мореходов Эгейского моря длился с весны до осени. И с весны до ранней осени с северо-востока, почти строго вдоль Геллеспонта, до шестидесяти дней в сезон дул сильный ветер. Иногда он не стихал по семь дней подряд.{170} Средняя скорость его составляет 16,2 километра в час. Не случайно Гомер называл Трою «открытый ветрам Илион».{171} Корфманн, много лет работавший в самой Трое и в ее окрестностях, писал: «Из личного опыта во время раскопок на мысу, к северу от залива Бесика, мы можем подтвердить, что северо-восточный ветер летом дует почти непрерывно, становясь время от времени почти непереносимым. Ветер обычно начинается в полдень и продолжается до захода солнца… С раскопа мы можем видеть, как маленькие современные моторные лодочки, идущие с Бозджаада[30] в Чанаккале, в пролив, ищут прикрытия в безопасных водах залива Бесика или продолжают свой путь на север, прижимаясь с подветренной стороны к мысу и к крутому берегу Сигейской гряды, где они защищены от ветра и течений».{172}

Троянцам не надо было патрулировать пролив и вступать в бои с контрабандистами — торговцы сами высаживались у входа в Геллеспонт в ожидании попутного ветра и шли в город на поклон. Ведь им еще долгое время предстояло пользоваться гостеприимством горожан — полагаться на их миролюбие, а в случае чего — и на их защиту, покупать у них продукты, пополнять запасы пресной воды, обмениваться, пока суть да дело, товарами с другими застрявшими здесь же купцами… Впрочем, место, где «застревают» купцы, очень быстро становится и местом, куда купцы приезжают специально. Троя стала оплотом не только морской, но и сухопутной торговли.

Еще плачевнее, чем в Геллеспонте, для мореходов обстояли дела в Босфоре — ведь он значительно уже Геллеспонта. Здесь поверхностное течение даже в безветренную погоду может достигать девяти километров в час. Все это наводило некоторых ученых на мысль, что Босфор был вообще непроходим для судов до VII века до н. э. и дальше него мореходы из Эгейского моря не ходили.{173} Сегодня известно, что активное освоение берегов Аксинского понта греками началось уже в VIII веке до н. э. Но отдельные суда, безусловно, могли преодолеть Босфор значительно раньше.

Мифы повествуют об аргонавтах, которые отправились на 50-весельном корабле «Арго» из Эгейского моря к берегам Колхиды еще в XIII веке до н. э. и прошли этот путь без особых навигационных проблем. Возможно, доверять в этом вопросе мифу было бы опрометчиво, но в XX веке реконструкторы под руководством Тима Северина построили даже не пятидесяти-, а всего лишь двадцативесельный корабль и повторили путь аргонавтов, пройдя на веслах и под парусом из греческого Волоса (древнего Иолка) до Грузии — естественно, преодолев Черноморские проливы. И если в Дарданеллах новым аргонавтам повезло и пролив они прошли с попутным ветром, то в 30-километровом Босфоре пришлось грести — тем не менее пролив был пройден за два ходовых дня. Конечно, для мореплавателей из Приморской Троянской культуры XIII век, в котором жили аргонавты и на который ориентировался Северин, был далеким прогрессивным будущим человечества. Но ведь севериновский «Арго» не имел в своей конструкции ничего такого, что не могли бы иметь мореплаватели III тысячелетия, да и отнюдь не все гребцы Северина были профессионалами.{174}

Таким образом, гребной корабль даже раннего бронзового века мог преодолеть течения как Геллеспонта, так и Босфора. Были, вероятно, причины — но экономические, а не навигационные, — которые сдерживали продвижение купцов на восток. Возможно, что содержать большую команду гребцов было невыгодно. Действительно, Черное море в ту эпоху еще не было (по крайней мере, массово) освоено торговцами из Эгейского бассейна, а Приморская Троянская культура на северо-востоке не выходила за пределы Мраморного моря[31].

Что же касается Геллеспонта, здесь существовала активная навигация, но купцам приходилось надолго задерживаться у берегов Троады, ожидая попутного ветра. Именно этим Корфманн и объясняет невероятное богатство города в эпоху развития морской торговли.

Главная, а возможно, и единственная гавань, в которой ждали погоды купеческие корабли, по-видимому, находилась в заливе Бесика, примерно в семи километрах к юго-западу от города. Идея о том, что по крайней мере ахейские корабли в дни Троянской войны стояли в заливе Бесика, была еще в 1912 году высказана Альфредом Брюкнером, но в те времена ее нельзя было уверенно аргументировать. Но мысль эта продолжала будоражить умы и высказывалась учеными неоднократно. В конце XX века эта гипотеза была подробно обоснована Корфманном.{175}

Античные авторы, а с их легкой руки и ученые Нового времени долгое время считали, что гавань Илиона находилась к северо-западу от города. Предполагалось, что именно там стояла флотилия Агамемнона. Естественно было думать, что там же, вблизи городских стен, в мирное время стояли и корабли самих троянцев. Но, как мы уже говорили в первой главе, Троянский залив был слишком мелким для судоходства.{176} Корфманн отдельно отмечает, что он не всегда был доступен для судов, идущих из Эгейского моря, из-за ветров и сильного течения. Здесь не было источников пресной воды (кроме грязных илистых вод дельты), здесь было огромное количество комаров…{177}

Существовало мнение, что гавань могла находиться в одной из небольших бухточек, которыми Троянский залив когда-то вдавался в восточный берег Сигейского кряжа{178} (сегодня они превратились в равнины Еникёй, Кесик и Кум-тепе). Укрываясь в этих бухтах, суда могли через Троянский залив выходить в Геллеспонт. Но палеогеографы выяснили, что ко времени основания города ни одна из этих бухточек не могла быть судоходной, более того, некоторые из них уже превращались в сушу. Бухта Еникёй высохла еще до основания Трои, бухта Кесик — в течение III тысячелетия.{179}

Высказывалось предположение, что узкий искусственный проход, прорезающий Сигейский кряж чуть южнее широты Трои, мог соединять Эгейское море и бухту Кесик, врезанную в кряж со стороны Троянского залива, и что в этой бухте могли укрываться суда, подходившие к Троаде из Эгейского моря. Но помимо того, что бухта Кесик не была судоходна сама по себе, выяснилось, что проход, соединявший ее с морем, никогда не был заполнен водой и использовался людьми как пешая тропа.{180}

Единственным местом в окрестностях Трои, которое действительно подходило для длительной корабельной стоянки, Корфманн считает залив Бесика — тот самый, где ему довелось наблюдать современные моторные лодки, укрывающиеся от северо-восточного ветра. Тем более что в древности этот залив, во-первых, сильнее вдавался в сушу, а во-вторых, отделялся от моря отмелью, имевшей узкий проход внутрь. В этой лагуне суда были прекрасно защищены от волн и ветров. Мощное течение, вырывающееся из устья Геллеспонта, направляется к острову Тенедос (турецкий Бозджаада), который расположен в 10 километрах к юго-западу от залива, а сам залив, равно как и подходы к нему остаются в стороне от потока, и корабли, заходя сюда, не встречают препятствий. На берегу здесь имелись (и по сей день имеются) источники пресной воды, пологий песчаный берег позволял вытаскивать суда на сушу, как это было принято в эпоху бронзы… Залив Бесика, с точки зрения Корфманна, — единственное в окрестностях Трои место, где возможна стоянка кораблей; к северу от него Сигейский кряж до самого мыса круто обрывается в море.{181} С Корфманном соглашаются и многие его коллеги.{182}

В районе залива Бесика экспедиция Тюбингенского университета нашла некрополь (правда, относящийся лишь к слою Трои-VIi).{183} Но другие находки указывают, что эта местность была населена еще со времен Трои-I. Рядом с заливом уже тогда существовало поселение (сегодня археологи зовут его Бесика-тепе), дома в котором были похожи на дома троянцев. Вообще в том районе жизнь издревле была достаточно интенсивной.{184}

Текст «Илиады», подробно описывающий, как ахейцы и троянцы передвигались по Троянской равнине от кораблей к стенам Трои и обратно, пересекая Скамандр, тоже хорошо согласуется с тем, что корабли стояли в заливе Бесика. Слабым местом этой гипотезы является то, что в заливе и его окрестностях не найдены следы самих кораблей{185} — например, там нет каменных якорей, которым полагалось бы время от времени теряться в акватории древнего порта.{186} Сегодня идея Корфманна является лишь гипотезой, с которой не все согласны. Но авторов настоящей книги его доводы (вкупе с изучением палеоархеологических карт и чтением «Илиады») убедили в том, что троянская гавань, по крайней мере в бронзовом веке, находилась именно в заливе Бесика.

Золото Трои

Троянцы очень неплохо наживались на торговле — свидетельством тому стали богатейшие клады, найденные Шлиманом в Трое-II. Всего великий археолог обнаружил здесь 19 кладов, содержащих изделия из драгоценных металлов и камней. В них входило около 10000 предметов (если учитывать и мелочи, вроде отдельных бусин).

Самым знаменитым стал первый найденный им клад, получивший название «сокровище Приама», или «клад А». Правда, как выяснилось позднее, к Приаму — царю, правившему Троей в дни ахейского нашествия и погибшему в последний день войны, этот клад отношения иметь не мог, он попал в землю примерно за тысячу лет до него и относился, вероятно, к слою Троя-II.

Шлиман обнаружил сокровища под стеной возле западных ворот, в нескольких метрах от «дома городского старейшины». Здесь, в большой серебряной вазе и рядом с ней, лежало 8830 предметов из золота, электрона, серебра и бронзы. Конечно, такое огромное количество предметов было найдено лишь благодаря тому, что низки бус, из которых состояли ожерелья, рассыпались и каждая бусина учитывалась отдельно. Но богатство клада при всех условиях поражало воображение. В него входили сосуды из драгоценных металлов, две богатейшие «диадемы с подвесками», многочисленные серьги, височные кольца, браслеты, гривны, бусы… Были там и бронзовая сковорода, и котел, и наконечники копий…

Большая из диадем состояла из двойной золотой цепи, к которой были подвешены девяносто одинарных цепочек, украшенных бесчисленными чешуйками листового золота. 74 центральные цепочки струились по голове или высокому головному убору и обрамляли лоб. Боковые цепочки — по восемь справа и слева — были длиннее и падали на плечи. Их нижние концы были декорированы листовыми подвесками. Всего на это ювелирное изделие, украшавшее когда-то знатную троянку, пошло более 16000 золотых деталей. Поскольку все детали крепились между собой с помощью золота, диадема, в отличие от бус, не рассыпалась на части и сохранилась примерно в том виде, в каком ее носили четыре с половиной тысячи лет назад. Фотография Софьи Шлиман в диадеме, серьгах, подвесках и ожерельях «Елены Троянской» стала, наверное, самым знаменитым портретом XIX века. О том, что эти сокровища не могли принадлежать Елене, Шлиман узнал лишь под конец жизни. Впрочем, ни научной, ни художественной их ценности это не умаляет.

Сам Шлиман так описывал обстоятельства этой (а заодно и предыдущей) находки:

«Поскольку я нашел все эти вещи вместе в форме прямоугольной массы или запакованные одно в другое, кажется несомненным, что они были помещены на городскую стену в деревянном ящике. Это предположение, судя по всему, подтверждается тем фактом, что рядом с этими вещами я нашел медный ключ. Таким образом, возможно, что кто-то запаковал сокровища в ящик и унес их; у него даже не было времени вынуть ключ; когда он достиг стены, рука врага или огонь захватили его, и он был вынужден бросить ящик, который немедленно был покрыт пеплом и камнями от соседнего дома на высоту 5 футов.

Возможно, предметы, найденные за несколько дней до того в комнате в доме старейшины, рядом с местом, где было обнаружено сокровище, принадлежали этому несчастному человеку. Этими предметами были шлем и серебряная ваза с чашей из электра…

На толстом слое щебня, который покрывал сокровище, строители нового города поставили уже упомянутую крепостную стену, состоявшую из больших обтесанных и необтесанных камней и земли. Эта стена простиралась на 314 футов внутрь поверхности холма.

То, что сокровище было запаковано в момент величайшей опасности, судя по всему, доказывает, помимо всего прочего, содержимое большой серебряной вазы, которое состояло почти из 9 тысяч золотых предметов… Человек, пытавшийся спасти сокровище, к счастью, достаточно сохранил присутствие духа, чтобы поставить серебряную вазу с драгоценными предметами в ней стоймя в ящике, так что ничто не могло выпасть, и все сохранилось целым и невредимым».

В написанном позднее примечании к этому тексту Шлиман сообщает, что при дальнейших раскопках он всего лишь в нескольких ярдах от места прежней находки обнаружил «еще четыре сокровища, которые со всей очевидностью должны были упасть с верхнего этажа дома городского старейшины». Теперь он выдвинул предположение, что и с «кладом Приама» могло произойти то же самое.{187} Всего же в «доме городского старейшины» и непосредственно рядом с ним Шлиман нашел девять кладов из девятнадцати.

Среди многочисленных «кладов», найденных Шлиманом в Трое, вторым по значимости считается клад L. В него, помимо множества мелочей, входили несколько совершенно уникальных вещей. Прежде всего это четыре каменных топора-молота — элегантных, тщательно отшлифованных, покрытых красивой резьбой. Они сделаны из полудрагоценных поделочных камней: два — из нефритоида, один — из жадеитита и один — из лазурита. Этот последний и навел археологов на мысль, что троянцы получали товары из Афганистана. На двух топорах сохранились едва заметные следы позолоты.

Кроме того, в состав этого клада входило множество изделий из горного хрусталя. Это шесть набалдашников, которые когда-то, возможно, украшали парадную мебель, рукояти мечей или жезлов, и более сорока «линз». Назначение этих небольших плоско-выпуклых прозрачных пластин до сих пор остается загадкой. Большинство их круглые, но есть и овальные, а одна даже с заостренными концами. Диаметр линз в основном составляет около 2,5 сантиметра, но есть и более крупные. Не исключено, что они попросту украшали, например, бронзовый пояс. Существует предположение, что они могли служить фишками в какой-то неведомой игре. Но две из них, самые крупные, настолько прозрачны и так хорошо увеличивают мелкие предметы, что их вполне могли использовать в качестве увеличительных стекол — например, в ювелирной работе. К этому же кладу относятся янтарные бусины.

Относительно подлинности кладов Шлимана и относительно их датировки среди ученых существовали серьезные разногласия, разрешить которые было нелегко прежде всего потому, что значительная часть сокровищ считалась утерянной в дни Второй мировой войны. Ученые обсуждали находки Шлимана, знакомясь со многими из них лишь по фотографиям. Высказывались мнения, что Шлиман был мистификатором и что некоторые из предметов были изготовлены по его заказу или куплены у антикваров. В лучшем случае утверждали, что Шлиман сам комплектовал «клады» из своих же троянских находок, чтобы представить их наиболее эффектным образом.

Надо сказать, что для таких разговоров определенные основания имелись. Шлимана действительно ловили на подтасовке фактов. Так, в своей книге «Илион» он трогательно описывает ту помощь, которую его жена Софья оказала ему в рискованном деле извлечения «клада Приама» из-под земли.

«Это требовало огромных усилий и было сопряжено с большим риском, поскольку крепостная стена, под которой мне пришлось копать, каждый момент грозила рухнуть на меня. Однако вид стольких предметов, каждый из которых имел безмерную ценность для археологии, сделал меня бесстрашным, я и не думал ни о какой опасности. Но я не смог бы достать сокровище без помощи моей дорогой жены, которая стояла рядом со мной, готовая сложить вещи, которые я вырубал, в свою шаль и унести их».{188}

Однако недоброжелатели доказали, что в день, который в дневниках Шлимана значится днем находки клада, Софьи вообще не было не только на Гиссарлыке, но и в Турции, и в конце концов Шлиман сам сознался в этой лжи. Желание Шлимана, чтобы жена разделила с ним его лавры, можно понять, но доверие к его писаниям упало. Еще сильнее подорвало его репутацию то, что он, несмотря на договоренность с турецким правительством, тайно вывез сокровища за пределы страны. Правда, после того, как турецкий суд постановил взыскать с него сумму ущерба, Шлиман добровольно заплатил в пять раз больше и тем восстановил свою репутацию в глазах властей. Но научное сообщество не могло относиться к нему с доверием.{189} Не говоря уже о том, что Шлиман в своей работе пренебрегал элементарными правилами ведения раскопок, которые в те годы были еще очень и очень необременительными.

Тем не менее, несмотря на эти и многие другие прегрешения против науки и закона, исследования, проведенные в конце XX века, доказали, что Шлиман, во всяком случае, не был фальсификатором. Восстановлению его доброго имени способствовало то, что через полвека после пропажи значительной части его коллекций из занятой советскими войсками Германии более 670 исчезнувших предметов обнаружились в России (среди них — «украшения Елены», топоры, изделия из горного хрусталя и многое другое)[32]. Старые и новые коллекции были внимательнейшим образом исследованы. Сегодня подлинность практически всех «кладов» Шлимана уже не вызывает сомнений у научного сообщества. Небрежность при фиксировании материала он, безусловно, допускал, кое в чем он ошибался, поэтому структура кладов и их датировки были пересмотрены. Но правка оказалась не слишком радикальной и для неспециалистов, пожалуй, не представляет особого интереса.

Сегодня считается, что «кладов» было не 19, а 21. Слово «клад» в его строгом археологическом значении применимо не ко всем из них, потому что некоторые явно происходят из погребений или являются единичными предметами. Тем не менее в их отношении это слово с соответствующей латинской буквой давно прижилось и используется специалистами.

По поводу некоторых «кладов» до сих пор существуют предположения, что они могли относиться не к Трое-II, а к другим слоям, вплоть до Трои-VI[33]. Но крупнейший эксперт по Троянским находкам М. Трейстер считает, что все найденные Шлиманом «клады», кроме двух, принадлежат слою Троя-II. И лишь две малозначительные на общем фоне находки относит к Трое-VI: это небольшая золотая бляха («клад» H-b) и пять бронзовых изделий — топоров и серпов («клад» Р).

Роскошные золотые украшения, судя по тому, в каких местах они лежали, были для жителей Трои-II предметами повседневного обихода. Например, Блеген рассказывает о 189 золотых бусинах 15 видов, найденных рядом с остатками ткацкого станка. Скорее всего, это был браслет ткачихи. Конечно, ткать могла и богатая женщина — у Гомера даже царицы не брезгуют такого рода работой. Но дом, в котором были найдены эти бусы, принадлежал не царице — Блеген называет его «типичным». Однако его скромная хозяйка, ткавшая, судя по тяжелым грузикам, грубую ткань, работала, навесив на себя количество золота, какое не всякая царица надевает на пир. Блеген пишет: «Воображение сразу же рисует такую картинку: на ткацком станке работает женщина, свой браслет, чтобы он не мешал ей во время работы, она повесила на какой-нибудь выступ на станке; внезапно она слышит, что начался пожар, и, забыв о браслете, в ужасе бежит спасать свою жизнь. Или же браслет мог зацепиться за какую-то деталь станка, шнурок, на котором были нанизаны бусины, мог лопнуть, а бусины раскатиться по всему полу. Нет сомнения, что подобные сцены имели место».{190}

Многие из украшений и драгоценных сосудов, найденных в Трое-II, были сделаны местными мастерами. Об этом говорит, во-первых, то, что эти вещи часто были выполнены из местного золота и серебра. Во-вторых, в составе «кладов» Шлимана было довольно много ювелирных заготовок — полуфабрикатов, кусков золотой проволоки, золотых стержней с насечками. И наконец, там встречаются золотые слитки и наборы поломанных и смятых изделий, которые, вероятно, хранились как сырье. Да и увеличительные линзы вряд ли могли использоваться кем-то, кроме ювелиров.{191}

Троя-II была крупным ремесленным центром. Ее жители не только принимали и кормили у себя заезжих купцов, но и сбывали им свой товар, а может, и сами отправлялись в торговые экспедиции. Кроме ювелирных изделий они могли предложить покупателям, например, ткани и одежду. Огромное количество пряслиц и остатки ткацких станков, найденные во втором слое, говорят о том, что троянские женщины очень много пряли и ткали. Керамика, напоминающая ту, что изготавливали в Трое, встречается в Центральной Анатолии, Киликии, Сирии, на островах Эгейского моря, в материковой Греции и даже на территории Болгарии. Блеген считает, что троянцы, помимо всего прочего, могли торговать скотом и лесом. Например, на близлежащих Кикладских островах леса практически не было, однако должны же были кикладцы строить из чего-то свои корабли и крыши домов. А троянская Ида и ее предгорья были покрыты прекрасными дубовыми лесами.{192}

Короче говоря, Троя-II процветала. Но этому процветанию пришел неожиданный и до сих пор не вполне понятный археологам конец. В середине XXIV века страшный пожар выжег город дотла. Именно в пепелищах этого пожара и была найдена большая часть золота Шлимана.

Троя-III

Традиции Трои-III полностью продолжают традиции предыдущего слоя. Это значит, что Троада не была захвачена чужеземцами, ее жители не были ни вырезаны, ни уведены в рабство. Если даже городу и довелось пережить вражеский набег, он был отбит без невосполнимых людских потерь. Впрочем, археологи вообще не нашли в развалинах Трои-II следов военных действий — ни наконечников стрел, ни человеческих останков со следами ранений.

Троянцы очень быстро восстановили свой город примерно в том же виде, в каком он существовал до пожара. Но Троя-III никогда даже близко не смогла приблизиться к Трое-II по уровню значимости, благосостояния и роскоши. Как мы уже говорили, здесь не было найдено ни одного драгоценного предмета. Но дело не только в ценностях — такое впечатление, что здесь вообще ничего не происходило. Сюда стали реже наведываться купцы. Сократился импорт. Исчезли мастерские, изготавливавшие предметы роскоши.

Археологи говорят о третьем городе вскользь. В популярных книгах его часто объединяют в одну главу с двумя последующими слоями. На образовательном сайте «Троя» университета Цинциннати первому, второму и шестому городам посвящены подробные фильмы-видеореконструкции, а третий город не удостоился даже отдельной картинки или чертежа — его план объединили с планами Трои-IV и V. Правда, третий период был недолгим — всего 140 лет по хронологии Корфманна. Но ведь и Троя-II просуществовала лишь 260 лет, а о ней есть что сказать, и ей посвящены тысячи страниц и в специальной, и в популярной литературе.

Авторам настоящей книги стало даже как-то обидно за людей, проживших всю свою единственную жизнь в период, о котором сегодня отзываются как о «безвременье», об одной из неинтересных и маловажных прослоек между блистательной Троей шлимановских кладов и «священным» Илионом Гомера. Но, увы, мы не смогли найти о Трое-III особо значимой информации. В забвение Трои-III (равно как и IV и V), внес немалый вклад Шлиман, который разорил эти слои, прорываясь к своей «Трое Приама» и уничтожая все, что лежало выше. К счастью, подлинный слой приамовской Трои он разрушил в меньшей степени, потому что цитадель этого времени заметно выходила за пределы раннего города, и значительная часть Трои-VI, равно как и более поздних слоев уцелели — они оказались вне раскопов Шлимана. Но Троя-III пострадала очень сильно… Тем не менее кое-что о ней все-таки известно.

Археологи относят жителей Трои-III все к той же «Приморской Троянской культуре», хотя культура эта и пришла в упадок. Причины упадка называются разные. Есть мнение, что во всем виновато изменение климата — примерно в эти годы в Малой Азии и на Ближнем Востоке он стал значительно суше. Самих троянцев это не коснулось, но множество людей, живших восточнее, сдвинулись с места в поисках лучших земель, и в окрестностях города появились неспокойные соседи.{193}

На появление воинственных соседей указывает, в частности, изменившийся рацион троянцев. Их стада коров и быков резко сократились, а вот свиней они стали выращивать значительно больше, чем раньше. Этому существует простое объяснение: коров нельзя пасти в городе или рядом с воротами, им нужен простор, и в случае вражеского набега коровы могут очень быстро поменять хозяина. Даже если предположить, что стадо будет вовремя укрыто в городе, возникнет проблема фуража, и коров придется пустить на мясо. А утраченное поголовье восстанавливается медленно, ведь корова обычно рожает только одного теленка. Что же касается свиней, то с ними не бывает особых проблем, даже если шайки разбойников рыскают по окрестностям. Свиноферму можно держать у самых стен города, прокормить свиней проще — они, в отличие от коров, могут есть любые отходы. А если уж пришлось пустить их на мясо, достаточно оставить в живых двух-трех свиноматок, чтобы поголовье мгновенно восстановилось — ведь свинья может дважды в год рожать по десять и больше поросят.

Поэтому, когда жители Трои-III поменяли коров на свиней, исследователи сочли это одним из свидетельств того, что в окрестностях города стало небезопасно.{194} Отметим, что в эти годы троянцы гораздо чаще и успешнее охотились, прежде всего на ланей — возможно, не все они оказались любителями свинины.{195}

Показательно и исчезновение собак. В Трое их и раньше было немного, — впрочем, собаки в те годы чаще охраняли стада, чем развлекали хозяев, и не удивительно, что в стенах города собачьих костей найдено мало. Но все-таки они были — собака могла увязаться в город за пастухом, хозяин мог взять заболевшую собаку домой… Однако в слоях Трои-III собачьих костей нет совсем.{196} Вероятно, количество стад резко сократилось и нужда в собаках отпала.

Троянцы в этот период стали массово селиться в цитадели, под защитой более мощных стен, — маленькие дома тесно лепятся здесь один к другому. Нижний город Трои-III пришел в некоторое запустение. Несмотря на царившую в крепости тесноту, стены ее почти не перестраивались и площадь цитадели не увеличивалась.{197} Единственная архитектурная роскошь, которую позволяли себе некоторые троянцы, — они возводили дома полностью из камня или же чередовали слои камня и кирпича. Но делали это не потому, что камня стало добываться больше, а потому, что его скопилось довольно много в руинах предшествующих периодов. Даже крепостная стена в это время становится чисто каменной, без кирпичной надстройки.

Несмотря на то что троянцы стали жить хуже (а может быть, именно благодаря этому), у них наметился некоторый сдвиг в религиозной жизни. Экспедиция Блегена нашла в Трое-III двадцать фигурок божков — почти все они были вырезаны из мрамора. Такого рода божки встречались и в более ранних слоях, но теперь к ним добавились еще две сравнительно крупные фигуры из известняка: одна высотой 35 сантиметров и вторая — 45 сантиметров. Если же учесть, что у второй фигуры отсутствовала голова, то с головой божок и вовсе мог достигать, по мнению Блегена, 65 сантиметров в высоту. Такая фигура не могла быть амулетом, ей более подобало место в храме или по крайней мере у домашнего алтаря.{198} Однако явных следов культовых зданий в Трое-III не найдено.

Троянцы увлеклись самодеятельной лепкой: у них появляются очень грубо вылепленные из глины фигурки животных — вероятно, домашних. Сделаны они настолько небрежно, что не всегда можно понять, кто именно имеется в виду. Назначение этих фигурок тоже не понятно, но такого рода «творения» довольно часто встречались в ту эпоху и по всей Анатолии, и по берегам Эгейского моря.{199} В целом же с искусством в Трое дела обстояли неважно. Ювелирное дело заглохло. Гончарное дело понемногу развивалось, но без прорывов. Правда, посуда по-прежнему остается очень разнообразной, появляется все больше сосудов с лепными изображениями человеческих лиц. Блеген даже утверждает, что троянские мастера научились передавать индивидуальность изображаемого человека,{200} — возможно, так оно и есть, и все же эти вазы с торчащими из них носами и глазами-шариками трудно назвать высоким искусством.

Примерно в 2200 году жизнь в городе прекращается. И эта же дата считается концом Приморской Троянской культуры. Культура эта базировалась на торговле, а торговля в регионе явно сошла на нет. Похоже, что те самые пришельцы, из-за которых троянцам пришлось перейти на свинину, стали препятствием и для купеческих экспедиций.

Что случилось с самим городом и его жителями — не известно. Археологи в руинах Трои-III отследили один сгоревший дом; не исключено, что их было больше, но весь город, во всяком случае, не сгорел. Блеген пишет, что «все дома в крепости были разрушены и новый город вырос на их развалинах».{201} Это наводит на мысль о взятии и разрушении города врагами. Но следов битвы за Трою не сохранилось. А главное — совсем недавно, в 2014 году, были опубликованы результаты радиоуглеродного анализа множества взятых в Трое образцов, и это позволило пересмотреть некоторые даты. Самым интересным оказался вывод о том, что после конца Трои-III город довольно долго — от ста до двухсот лет — был необитаем.{202} Естественно, что за такое время лишенные ухода глинобитные дома разрушились естественным образом. Возможно, люди сами ушли из города, жить в котором стало трудно и небезопасно. Поэтому конец Трои-III остается не вполне ясным — ясно лишь, что к этому приложили руку беспокойные соседи, набегов которых опасались троянцы. Так или иначе, жители надолго покинули Трою.

Троя-IV и V. Анатолийская культура Трои{203}

В конце третьего тысячелетия на Гиссарлыке вновь возникает город. Цитадель его стала значительно больше, а план абсолютно не совпадает с планом Трои-III — если раньше при восстановительных работах строители в какой-то мере ориентировались на прежнюю планировку, то теперь город строился «с нуля». Старые дома и даже фундаменты оказались полностью скрыты под слоем мусора, не были заметны на поверхности, и новые улицы прокладывались без их учета.{204}

Люди, пришедшие в Трою после векового перерыва, не были иноземцами. В чем-то они продолжали старые троянские традиции, но теперь их быт все больше напоминает быт внутренних районов Анатолии. Они вернулись к архитектуре первого и второго города, отказавшись от чередования кирпича и камня и ограничиваясь каменными цоколями. Но у них стали популярны своего рода «многоквартирные дома» с несколькими комнатами или квартирами, каждая из которых имела отдельный выход на улицу, — это считается анатолийской планировкой. Во дворах, а иногда и в домах появились анатолийские купольные печи для готовки. Мрачноватая керамика продолжала традиции третьего города, но стали появляться формы сосудов, заимствованные в центральной Анатолии. Троянцы, вслед за анатолийцами, все чаще добавляли в керамическую массу измельченную солому…

Возможно, люди, отстроившие пятый город, были выходцами из малоазийской «глубинки», которые смешались с жителями Троады. Связи новых троянцев со своими анатолийскими соседями не прервались и тогда, когда город, пережив около 1900 года до н. э. очередную катастрофу, перешел в следующий этап — Троя-V. Недавно специалисты выделили эти два последние этапа в отдельную археологическую культуру. Корфманн назвал ее «Troia Anatolian Culture» — «Анатолийская культура Трои». Кроме того, Троя-V уже не принадлежала раннему бронзовому веку — это был переходный период к эпохе средней бронзы.

Пятый город периодически уничтожался пожарами и вновь возрождался из пепла. Жители его понемногу восстанавливали благополучие прежних эпох, и, хотя драгоценных находок в этом слое сделано не было, дома троянцев стали больше, и в них появилось новшество: вылепленные из глины табуреты и лежанки. Археологи обнаружили дом этого периода, в котором одна только главная комната имела площадь около 50 квадратных метров, и к ней примыкали смежные, поменьше. И еще одно новшество изменило быт горожан: они изобрели веник. С этих пор количество находок в домах катастрофически сократилось. Блеген пишет: «Некоторые археологи из-за этого испытывали что-то вроде ненависти к древним обитателям Пятого города, в чем ученых, конечно же, трудно винить».{205}

Цитадель Пятого города занимала площадь около 20000 квадратных метров — она была вдвое больше первой крепости, возникшей когда-то на холме Гиссарлык. Верхний город к этому времени достиг максимальных размеров — таким большим он не будет даже в грядущие дни «широкоуличной» гомеровской Трои-VI.{206} Троя возобновляет морскую торговлю — здесь появляются импортные товары с Кикладских островов, Крита и даже Кипра.{207} Блеген считает, что если бы жизнь города продлилась еще хотя бы на полвека-век, то «Пятый город создал бы одну из замечательных культур…»{208} Но разразилась катастрофа, причины которой археологам до сих пор не понятны. Пожара, во всяком случае сильного, не произошло. Следов сражения не сохранилось. Но примерно в 1740 году и сам город, и его жители были буквально стерты с лица земли. Если эти люди и остались живы — ни они, ни их потомки уже не вернулись на Гиссарлык. Некоторое (хотя и очень недолгое) время город, вероятно, был заброшен.{209} Так завершилась эпоха Анатолийской культуры Трои.

Те, кто вскоре поселились на ее развалинах, были людьми совершенно иной культуры, пришельцами издалека. Они положили начало Трое-VI и открыли в Троаде эпоху среднего бронзового века. Это уже были прямые предки героев, защищавших «священную» Трою Приама от полчищ Агамемнона.

Г лава 5

В преддверии Троянской войны

Лаомедонт, сын Ила, родился примерно на рубеже XIV и XIII веков. Год его рождения очень приблизительно можно определить по биографии его сына Приама. Приам погиб в день взятия Трои. О том, когда, с точки зрения античных авторов и современных специалистов, пал «священный» Илион, мы подробно поговорим в главе «Была ли Троянская война». Пока же примем датировку Корфманна (тем более что она примерно совпадает с античной традицией) — 1190/1180 год до н. э. Приаму тогда было, вероятно, за семьдесят: он дряхл и уже не участвует в битвах, но некоторые его дети еще очень молоды (например, Полидор, который настолько юн, что отец «ни за что не пускал его в битву»).{210} Значит, Приам родился примерно в 1260 году до н. э. Не известно, каким по счету сыном Лаомедонта был Приам (к этому вопросу мы еще вернемся). Если принять, что Лаомедонт стал отцом Приама в возрасте от 20 до 60 лет, то сам Лаомедонт мог родиться в промежутке от 1320 до 1280 года. На троянский трон он взошел, вероятно, в первой половине XIII века.

Лаомедонт был старшим современником Геракла, Тесея, Орфея, Ясона и множества других блистательных героев, принадлежавших к поколению, предшествовавшему Троянской войне. Но сам он никакими выдающимися деяниями не прославился. В «Илиаде» он характеризуется с одной стороны как «преславный»{211} и «безупречный»,{212} с другой — как «нечестивый»{213} и «наглый».{214} Но первые две характеристики даны его родичами и союзниками, которые, вероятно, считали своим долгом уважительно отзываться о давно почившем царе. Что же касается нелицеприятных эпитетов — они были даны Лаомедонту богом Посейдоном, и даны вполне обоснованно.

Раздор между Лаомедонтом и владыкой морей начался с того, что два олимпийских бога, Аполлон и Посейдон, поступили к Лаомедонту на службу. Гомер считает, что они сделали это по приказу Зевса (возможно, в качестве наказания за участие в заговоре против царя Олимпа).{215} По версии Аполлодора, служба эта была добровольной — просто «боги, желая испытать нечестие Лаомедонта, уподобились людям» и нанялись за плату окружить город стенами.{216} Так или иначе, два величайших бога в течение года верно служили царю Трои. В «Илиаде» Посейдон в разговоре с Аполлоном вспоминает:

Ужели не помнишь,

Сколько с тобою мы бед претерпели вокруг Илиона, —

Мы лишь одни из бессмертных, когда, по приказу Зевеса,

К наглому Лаомедонту на год поступили на службу

С договоренною платой. И стал он давать приказанья.

Я для троянцев в то время вкруг города стену построил,

Чтоб неприступен он был, — широкую, крепкую стену.

Медленноногих коров ты пас, Аполлон, криворогих

В горных долинах богатой ущельями Иды лесистой.

Но когда срок договора подошел к концу, «наглый» Лаомедонт отказался расплатиться с работниками. Посейдон с возмущением рассказывал:

…Целиком удержал нам насильственно плату

Лаомедонт нечестивый, с угрозами прочь нас уславши.

Ноги и руки над ними при этом он нам пригрозился

Крепко связать и продать на какой-нибудь остров далекий.

Был готов он и уши обоим отрезать нам медью.

Так от него мы с тобою обратно пошли, негодуя,

В гневе за плату, которую он обещал, но не отдал.{217}

Размер этой платы сообщает мифограф Гигин. Он пишет: «Царь Лаомедонт поклялся им, что принесет им в жертву весь скот, уродившийся в этом году в его царстве. Этот обет он из жадности не выполнил. Другие говорят, что он обещал приплод кобылиц».{218} Кобылицы, о которых идет речь, были не простыми — напомним, что еще у одного из первых царей Троады, Эрихтония, имелось три тысячи великолепных коней, в жилах которых текла кровь божественного ветра Борея. Позднее местная порода была снова улучшена: Зевс подарил Трою, сыну Эрихтония, замечательных коней в возмещение за похищенного Ганимеда. Гомер сообщает: «Лучших коней не увидишь нигде под зарей и под солнцем».{219} И Лаомедонт не захотел отдавать уникальных животных.

Стена, возведенная обманутыми богами вокруг Трои, — это и есть стена Трои-VI, которую в течение десяти лет штурмовали ахейцы. Если верить Гомеру, ее строил один лишь Посейдон. Действительно, Посейдон славился как искусный строитель (известно, что именно он соорудил медную дверь в стене, а возможно, и всю стену, ограждающую Тартар;{220} он же, по сообщению Диодора, «занялся впервые морскими трудами и создал корабли»).{221} Что же касается Аполлона, у него не было строительного опыта, и Лаомедонт вполне обоснованно отправил его пасти коров. Впрочем, некоторые авторы, например Аполлодор, считают, что стену возводили оба бога.

Поэт V века до н. э. Пиндар сообщает, что боги пригласили к себе на подмогу еще и смертного героя Эака. Эак трудился добросовестно, но его участок стены, видимо, получился не таким неприступным, как у богов.{222} Когда строительство было завершено, из моря выплыли три синих змея и попытались преодолеть фортификации. Два змея «пали, испустив, исступленные, дух», а третий сумел преодолеть участок, построенный Эаком. Аполлон, который славился даром прорицателя, объяснил герою, что знамение это предвосхищает грядущее взятие города потомками Эака в первом и в четвертом поколениях («от сынов твоих первых и четвертых»).{223} Забегая вперед, отметим, что Аполлон немного ошибся в подсчетах. Потомки Эака действительно дважды завоевывали Трою, но если его сыновей, бравших город вместе с Гераклом, считать первым поколением, то правнук Эака Неоптолем, прибывший под стены Трои в последний год Троянский войны, относится к третьему, а не к четвертому поколению. Но не будем судить слишком строго — в целом предсказание Аполлона сбылось.

Кстати, археологи подтверждают, что один из участков стен Шестого города действительно был слабее остальных (правда, Блеген считает, что этот «слабый» участок сохранился от стены, построенной ранее, и был неудачно вписан в новую стену).{224} Видимо, именно это место имеется в виду в «Илиаде», когда Андромаха советует Гектору:

Войско же наше поставь у смоковницы; легче всего там

К городу подступ, и легче всего там на стены взобраться.

Трижды в том месте пытались напасть храбрецы под начальством

Славного Идоменея, обоих Аяксов, а также

Двух знаменитых Атридов и мощного сына Тидея[34].

Верно, о том им сказал прорицатель какой-либо вещий

Или, быть может, и собственный дух побудил их на это.{225}

Что же касается стен, построенных двумя богами, то развалины их, сохранившиеся до сегодняшнего дня, не могут не вызвать восхищения. Это было мощное сооружение из прекрасно отесанных и пригнанных каменных блоков и сырцовых кирпичей. Толщина стен доходила до пяти метров, их уклон, профиль, башни — все являло собой передовое слово фортификационной науки той эпохи.{226}

Завершив строительство и не дождавшись обещанной платы, оба бога отправились восвояси, но обиду не забыли. Через некоторое время «Аполлон наслал на Трою чуму, а Посейдон — морское чудовище, приносимое приливом и похищавшее всех встречавшихся на равнине людей».{227} Кроме того, Посейдон устроил в окрестностях города наводнение, уничтожившее посевы.{228} Аполлон этой местью в основном и ограничился — он оказался не слишком злопамятным и в Троянской войне поддерживал Илион. Что же касается Посейдона, он так и не простил жителей Трои и активно помогал ахейцам.

А пока что троянцам пришлось разбираться сразу с двумя напастями: чумой и морским чудовищем. Чудовище это вело полуводный образ жизни — по крайней мере, оно вполне успешно перемещалось по суше, хотя и было водоплавающим и иногда именовалось «китом»[35]. Дело в том, что с китами (не считая дельфинов) греки, как и жители Малой Азии, практически не были знакомы. Большие киты — сейвалы, кашалоты… — из океана в Средиземное море, тем более в его восточные воды, заходят редко; «малые полосатики», достигающие 10 метров в длину, хотя и живут в Средиземном море, но тоже предпочитают его западную часть. Поэтому греки, не заморачиваясь тонкостями классификации, для всех загадочных морских гигантов имели одно общее слово χητος, созвучное χευθος (глубины). «Киты» греческой мифологии совсем не обязательно были представителями отряда китообразных.

Диодор пишет: «Появляясь внезапно, чудовище похищало тех, кто находился на побережье или возделывал землю в приморской области». Так называемый «Первый Ватиканский мифограф»[36] сообщает, что напавшее на Трою чудовище «опустошало весь город».{229} Но будь оно настоящим китом, от него страдали бы лишь рыбаки и мореходы, да и те могли воздержаться от выхода в море, пока проблема не разрешится. Известно, что позднее, когда с «китом» вызвался сразиться Геракл, для защиты героя на Троянской равнине был построен высокий вал — и это явное свидетельство того, что герою предстояло сражаться на суше.{230}

Подробное описание чудовища оставил Филострат Младший. Правда, писатель чудовища не видел, а видел картину, на которой оно было изображено. Но это зрелище потрясло его, и он пишет: «…Глаза у него страшные, круглые; они вращаются как гончарное колесо, и страшно смотрят они вдаль; кожа над его бровями колючая, как заросль аканта, и страшно собирается над его глазами, для того чтобы остро выступающая пасть его могла показывать три ряда острых зубов… Тело чудовища извивается кольцами не один раз, а во многих местах; те части, которые скрыты водою, точно нельзя рассмотреть из-за морской глубины, а другие, которые выдаются над водою, непривычный к морю человек мог бы счесть за островки. Мы застали чудовище, когда оно лежало спокойно; теперь же, двигая кольцами своего туловища, в страшнейшем волнении оно поднимает огромные волны с ужасным шумом, хотя само море спокойно».{231}

Напуганные эпидемией чумы и бесчинствами «кита», троянцы вопросили оракул Аполлона и выяснили, что для прекращения напастей на съедение чудовищу надо отдавать связанных троянских девушек. Подданные Лаомедонта так и поступили. Настал черед и дочери Лаомедонта Гесионы. Если верить Аполлодору, оракул сразу указал на царевну;{232} по сообщению же Гигина, ее жребий выпал, «когда многие были уже съедены».{233} Есть и такая версия, что горестный жребий Гесионе не выпадал (или же она как царская дочь вообще не участвовала в жеребьевке), а на смерть были обречены три дочери некоего троянца Фенодаманта. Но возмущенный отец убедил сограждан вместо его дочерей отдать чудовищу дочь виновника всей этой истории (что было вполне справедливо). Лаомедонт вынужденно согласился, однако идеи справедливости были ему чужды, и он в гневе приказал отправить дочерей Фенодаманта на Сицилию, «чтоб там зверям их на съеденье отдали», — об этом пишет Ликофрон в поэме «Александра».

Сицилия находится очень далеко от Трои, и совершенно не понятно, почему царь не захотел осуществить свою месть в более доступных землях, где он бы мог проконтролировать исполнение приказа. В результате девушки остались живы. Они обустроились на новом месте и стали жрицами Афродиты. А одна из них, вступив в связь с богом местной реки, родила сына, который основал целых три города.{234} Это была первая волна троянской эмиграции в Италию.

Но как бы то ни было, дочь Лаомедонта Гесиона оказалась отданной на съедение чудовищному порождению моря. Ее привязали к скале, и дело могло кончиться плохо, но в это время мимо Трои проплывал Геракл. Герой отвязал девушку, отправился в город и предложил Лаомедонту избавить Трою от напасти. Лаомедонт радостно принял предложение героя и обещал ему своих знаменитых коней и руку дочери, а троянцы воздвигли на равнине защитный вал. Вал этот не уберег героя, и он был проглочен чудовищем, но не растерялся и поразил зверя изнутри. «Кит» издох, герой выбрался наружу невредимым, и единственной его потерей в этой битве была шевелюра — в утробе «кита» Геракл облысел. Правда, насколько известно авторам настоящей книги, бесчисленные изображения героя этот факт не отражают — Геракл всюду представлен с густыми волосами. Однако Ликофрон в своей поэме сообщает, что волосы героя «от пара пали на землю».{235} А философ-скептик II века н. э. Секст Эмпирик упоминает облысение Геракла во время битвы с «китом» как общеизвестный факт.{236}

Город был спасен, царская дочь — тоже. Но история с Посейдоном и Аполлоном ничему не научила скаредного Лаомедонта — он снова пожалел знаменитых коней и отказался расплатиться со своим спасителем. Гомер говорит о Лаомедонте:

Много добра ему сделал Геракл, а его разбранил он

И лошадей не отдал, для которых тот шел издалека.{237}

В то время Геракл не мог покарать обидчика — он спешил по своим делам, да и армии, способной взять «высокотвердынную Трою», у него не было. Герой уплыл восвояси, но через некоторое время вернулся с войском. Оно было даже по тем временам очень скромным. Аполлодор пишет: «Геракл отплыл к Илиону на восемнадцати пятидесятивесельных кораблях, собрав войско из самых отборных мужей…»{238} Гомер сообщает, что кораблей было всего шесть.{239} Для сравнения напомним, что войско Агамемнона, осаждавшее Трою всего лишь полувеком позже, пришло сюда, если верить Гомеру, на 1186 кораблях и насчитывало около ста тысяч воинов,{240} которым понадобились десять лет и хитрость с конем, чтобы взять город. Однако Геракл и его соратник Теламон, сын Эака, каким-то образом обошлись малыми силами. Палладий, которому надлежало охранять Трою, почему-то не сработал.

Аполлодор сообщает, что Теламон, «проломив стену, первым ворвался в город». Вероятно, он сделал это в том месте, где находился участок, построенный его отцом, — проломить стены, возведенные богами, смертным было не под силу. Так начало сбываться пророчество Аполлона.

Ворвавшись в город, Геракл «перестрелял из лука Лаомедонта и всех его сыновей, кроме Подарка, а Теламону в качестве почетного дара отдал Гесиону, дочь Лаомедонта. Гесионе Геракл разрешил взять с собой, кого она захочет из пленников. Когда же она выбрала себе брата Подарка, Геракл сказал ей, что прежде Подарк должен стать рабом и только после этого, если она что-либо даст взамен, она сможет его взять. Тогда Гесиона сняла с головы покрывало и отдала его в уплату. По этой причине Подарк и был назван Приамом».{241}

Имя Приам, таким образом, происходит от древнегреческого глагола πριασθαι, πριαμαι (купить). Впрочем, у филологов существует и мнение, что оно происходит от хетто-лувийского «первый», «лучший».{242} Приам унаследовал троянский трон после Лаомедонта.

Некоторые авторы пишут, что Геракл после взятия города «разрушил троянские стены».{243} Это, конечно же, неверно — даже сыну Зевса Гераклу было не под силу разрушить стены, построенные богами. Но какие-то разрушения на участке, построенном Эаком, действительно могли иметь место.

Гесиона стала наложницей Теламона. Ее ребенок будет признан отцом, но все же, согласно Гомеру, останется лишь в статусе «побочного сына».{244} Свое имя Тевкр он получит в честь троянского пращура. Это не помешает ему прийти к стенам Трои в составе войска Агамемнона, сидеть в чреве деревянного коня и участвовать во взятии и разрушении города. Он будет гордиться количеством убитых троянцев (среди которых — его двоюродный брат Горгифион, сын Приама), он попытается застрелить Гектора и с сожалением скажет: «Только вот бешеной этой собаки никак не убью я!»{245} Но ахейские родичи не оценят его рвения, и он после долгих ссор и даже судебных разбирательств с ними окончит жизнь на Пиренейском полуострове.{246}

Диодор связывает и убийство «кита», и взятие Трои Гераклом с походом аргонавтов и имеет особое мнение касательно роли Приама. Он пишет: «Сойдя вместе с аргонавтами на берег, Геракл узнал от Гесионы о ее злоключении, избавил девушку от оков, отвел в город и предложил царю убить чудовище. Лаомедонт принял предложение Геракла и пообещал подарить в знак благодарности неукротимых кобылиц. Геракл убил чудовище, а Гесионе была предоставлена свобода выбора: либо отправиться вместе со своим спасителем, либо остаться с родителями на родине. Девушка предпочла жизнь с чужеземцем, и не только потому, что ценила оказанное благодеяние выше уз родства, но и потому, что боялась, как бы в случае повторного появления чудовища сограждане снова не подвергли ее подобной каре. Получив щедрые дары и подобающие гостям почести, Геракл оставил Гесиону и кобылиц у Лаомедонта, условившись получить награду по возвращении из Колхиды, и поспешно отправился вместе с аргонавтами на свершение предстоящего подвига».{247}

Диодор, вопреки общепринятой версии, считает, что Геракл не отстал от аргонавтов, а сопровождал их в течение всего похода. Завоевав золотое руно и взяв с собой Медею, аргонавты отправились в обратный путь. «…Миновав Пропонтиду и Геллеспонт, они прибыли в Троаду. Геракл послал в город своего брата Ификла и с ним Теламона за кобылицами и Гесионой, но Лаомедонт бросил посланных в темницу, а прочих аргонавтов решил погубить, устроив им засаду. Сообщниками царя выступили все его сыновья, кроме воспротивившегося этим действиям Приама, который заявил, что с чужеземцами нужно поступить по справедливости и отдать им сестру и кобылиц, как и было договорено. Поскольку никто не обратил на Приама должного внимания, он принес в темницу два меча и тайно передал их Теламону и его спутникам и, раскрыв им замысел своего отца, тем самым оказался их спасителем. Теламон и его спутники сразу же убили оказавших им сопротивление стражников, а затем бежали к морю и рассказали обо всем подробно аргонавтам. Так аргонавты оказались готовы к битве и дали отпор троянцам, которые во главе с царем устремились на них из города. Произошло ожесточенное сражение, в котором герои одолели врагов благодаря своей храбрости, наиболее же доблестно сражался, как гласит миф, Геракл. Он убил Лаомедонта и, взяв город приступом, покарал всех соучастников коварного царя, Приаму же в награду за его склонность к справедливости Геракл передал царскую власть и, заключив с ним дружеский союз, отплыл вместе с аргонавтами».{248}

Так Приам — поборник справедливости, но предатель отца и братьев — оказался на троянском троне. Но прежде чем перейти к его правлению, расскажем еще о некоторых членах семьи Лаомедонта и о некоторых событиях, происшедших в Троаде при жизни знаменитого царя-обманщика.

Аполлодор пишет, что Лаомедонт «женился на Стримо, дочери Скамандра, или, по сообщению некоторых, на Плакии, дочери Отрея, или, как говорят еще другие, на Левкиппе, и породил сыновей Тифона, Лампа, Клития, Гикетаона и Подарка и дочерей Гесиону, Киллу и Астиоху. От нимфы Калибы у него родился Буколий».{249}

Буколий (Буколион) был старшим,{250} но побочным сыном и, вероятно, не мог претендовать на трон. Кого из сыновей Лаомедонт готовил себе в преемники — не известно. Достоверной информации о том, кто из его законных сыновей был старшим, не сохранилось. «Первый Ватиканский мифограф» старшим сыном называет Приама.{251} В списке сыновей Лаомедонта у Аполлодора Приам стоит последним (впрочем, ниоткуда не следует, что этот список составлен по старшинству).{252} Интересно, что Гомер, перечисляя троянских старцев, наблюдающих вместе с Приамом за ходом сражения, называет несколько имен, которые стоят у Аполлодора в списке детей Лаомедонта, причем в том же порядке:

Там над воротами, в башне, с Приамом, Панфоем, Фиметом,

С Лампом и Клитием и Гикетаоном, ветвью Ареса,

Укалегон с Антенором сидели, разумные оба.

Все — многочтимые старцы из лучших старейшин народа.

Это наводит на мысль, что не все сыновья Лаомедонта погибли от руки Геракла. Более того, они жили и здравствовали еще много десятков лет:

Старость мешала в войне принимать им участье; но были

Красноречивы они и подобны цикадам, что, сидя

В ветках деревьев, приятнейшим голосом лес оглашают.

Вот каковые троянцев вожди восседали на башне.{253}

В таком случае Приам безусловно оказывается старшим если не из всех детей Лаомедонта, то по крайней мере из оставшихся в живых. Трудно представить, чтобы старшие братья позволили младшему, тем более виновнику смерти отца, укрепиться на троне.

Еще одного сына Лаомедонта называет Диодор — это Тимет (Фимет). Но нам интересен не столько он сам, сколько его сын, тоже Тимет. Диодор рассказывает о том, как некто Лин «первый приспособил к эллинскому наречию буквы, заимствованные Кадмом из Финикии», — их стали называть «пеласгическими». Этими пеласгическими буквами пользовался и «Тимет, сын Тимета, сына Лаомедонта, живший в одно время с Орфеем, странствовавший по многим местам земли и проходивший через Ливию в западную страну вплоть до Океана». Троянский путешественник побывал в Нисе, «где, по рассказам древних обитателей, был вскормлен Дионис». Узнав от местных жителей о некоторых подвигах бога виноделия, Тимет написал поэму «Фригия».{254} До наших дней она не дошла. Гомер упоминает некоего Фимета, который сидел среди уподобленных цикадам троянских старцев, — вероятно, это был сын либо внук Лаомедонта.

Из дочерей Лаомедонта, помимо Гесионы, стоит упомянуть Астиоху. Она вышла замуж за царя Мисии Телефа и родила ему сына Эврипида. Когда началась Троянская война, ни Телеф, ни Эврипид не торопились прийти на помощь осажденным родичам. Но Приам подарил Астиохе золотую виноградную лозу работы Гефеста — когда-то Зевс послал ее Лаомедонту в благодарность за Ганимеда. Прельстившись драгоценной безделушкой, Астиоха согласилась отправить сына в Трою в качестве союзника. Эврипид прибыл на помощь Приаму незадолго до конца войны и погиб от руки Неоптолема сына Ахиллеса.{255}

Одним из самых знаменитых и удачливых детей Лаомедонта был Тифон[37] — он стал любовником богини утренней зари Эос.

Каждое утро пышнокосая,{256} «розоперстая, рано рожденная Эос»{257} в шафранном платье поднималась из струй Океана, «чтобы свой свет принести бессмертным и смертным».{258} Эос была исключительно любвеобильной богиней. Аполлодор писал: «Афродита вселила в нее постоянное желание, отомстив ей за то, что она разделила ложе с Аресом».{259} Действительно, у Эос было немало любовников, причем она открыто вступала в связи со смертными юношами. Конечно, она была не единственной богиней, кому случалось делить ложе с простыми смертными, но остальные обычно стыдились подобных связей. Эос же похищала юношей, открыто жила с ними и рожала от них детей, которых сама и воспитывала.

Отношения Эос и Тифона не были случайной связью. Согласно Аполлодору, богиня полюбила юношу, перенесла его в Эфиопию и там родила от него двух сыновей, Эматиона и Мемнона.{260} Непонятно, почему выбор богини пал на Эфиопию, — из «Одиссеи» нам известно, что Эос обитала на востоке, на острове Ээя (том самом, где жила ее племянница Цирцея). Одиссей, посетивший Ээю в начале XII века до н. э., рассказывает об острове, «где рано родившейся Эос дом, и площадки для танцев, и место, где солнце восходит».{261} Тем не менее влюбленные поселились именно в Эфиопии. Отметим, что эта мифическая страна никак не соотносится с современным государством Эфиопия.

Эос никогда не покинула своего друга, но, к сожалению, со временем ей пришлось стать для него не возлюбленной, а сиделкой. В «гомеровском» гимне, посвященном Афродите, об Эос и Тифоне рассказывается:

С просьбой прибегла она к чернотучному Зевсу-Крониду

Сделать бессмертным его, чтобы жил он во вечные веки.

Зевс головою на это кивнул и исполнил желанье.

Глупая! Вон из ума упустила владычица Эос

Вымолить юность ему, избавленье от старости жалкой.

Первое время, пока многомилою юностью цвел он,

Рано рожденною он наслаждался Зарей златотронной,

Близ океанских течений у граней земли обитая.

С той же поры, как сединки в его волосах появились

На голове благородной и на подбородке прекрасном,

Ложе его посещать перестала владычица Эос,

Но за самим продолжала ходить и амвросией сладкой,

Пищей кормила его, одевала в прекрасное платье.

После же того как совсем его грозная старость настигла

И ни единого члена не мог ни поднять он, ни двинуть, —

Вот каковое решенье представилось ей наилучшим:

В спальню его положила, закрывши блестящие двери;

Голос его непрерывно течет, но исчезла из тела

Сила, которою были исполнены гибкие члены.{262}

Впрочем, есть и альтернативная версия. В «Одиссее», в дни, когда почти никого из современников Тифона давно уже не было в живых, а сам он должен был стать глубоким старцем, говорится:

Рядом с прекрасным Тифоном в постели проснулася Эос

И поднялась, чтобы свет принести и бессмертным и смертным.{263}

Поэтому есть надежда, что прекрасный троянец навсегда сохранил и молодость, и любовь своей божественной подруги…

Основные события, происходившие в Троаде, конечно, разворачивались в стенах или в ближайших окрестностях Илиона. Да и книга эта посвящена Трое. Тем не менее нельзя не вспомнить о судьбе близких родственников Лаомедонта, живших в Дардании. Напомним, что у царя Троя, имя которого получили и город на Гиссарлыке, и вся окрестная страна, было три сына: Ил, Ганимед и Ассарак. Ассарак стал царем дарданов,{264} женился на дочери реки Симоент и родил сына по имени Анхиз.

Дардания занимала по отношению к Трое подчиненное положение, и Анхиз, конечно, не мог претендовать на роскошь, которой пользовались владыки Илиона, и все же представляется странным, что он жил в «пастушьем шалаше» — именно так названо его жилище в «гомеровском» гимне «К Афродите», хотя, судя по описанию, шалаш был небедный.{265}

Гомер называет Анхиза «повелителем народа». Но о деятельности его как правителя почти ничего не известно, кроме того, что он тайно подослал своих кобылиц в табуны Лаомедонта, чтобы улучшить породу.{266} Более никакими государственными деяниями он себя не прославил, но зато известен деянием другого рода: он стал любовником Афродиты и отцом одного, а по некоторым данным, и двух ее сыновей. Об этом подробно рассказывается в том же гимне.

Афродита полюбила Анхиза не за его достоинства, а лишь по тому, что Зевс внушил ей всепоглощающую страсть к смертному человеку.{267} Богов давно раздражала власть Киприды[38], которая обрекала их всех на любовные муки и даже самого Зевса заставляла забывать о законной супруге. И в отместку «Зевс ей забросил к Анхизу желание сладкое в душу…».

Афродита отправилась в свое жилище на Кипре, умастилась благовониями, нарядилась и украсилась подобающим образом, «и все превосходно оправив», полетела на Иду и вошла в шалаш, где одиноко музицировал Анхиз. Богиня назвалась дочерью фригийского царя Отрея, которую Гермес похитил и перенес в Дарданию с тем, чтобы она стала законной супругой Анхиза. Свое знание троянского языка она объяснила тем, что ее воспитала «троянка-кормилица». Афродита убедительно разыгрывала девственницу и умоляла юношу прежде всего познакомить ее с его родителями: «Буду ли я подходящей невесткой для них иль не буду?» Но Анхиз решил вопрос иначе:

Снял он ей прежде всего украшенья блестящие с тела —

Пряжки, застежки, витые запястья для рук, ожерелья.

Пояс потом распустил и сиявшие светом одежды

С тела богини совлек и на стуле сложил среброгвоздном.

И сочетался любовью, по божеской мысли и воле,

С вечной богинею смертный, и сам того точно не зная.

После того как юноша пробудился ото сна, Афродита раскрыла свое инкогнито. Она стыдилась связи со смертным человеком и прямо сказала Анхизу:

Ныне позор величайший и тяжкий на вечное время

Из-за тебя между всеми бессмертными я заслужила…

Анхиз испугался, потому что существовало поверье, что связь с богиней опасна для человека. Он взмолился:

Зевсом эгидодержавным, простершись, тебя заклинаю:

Не допусти, чтоб живой между смертных я жить оставался

Силы лишенным. Помилуй! Ведь силы навеки теряет

Тот человек, кто с бессмертной богинею ложе разделит!

Но Афродита успокоила юношу:

Духом не падай и в сердце своем не пугайся чрезмерно.

Ни от меня, ни от прочих блаженных богов ты не должен

Зол испытать никаких: олимпийцы к тебе благосклонны.

Милого сына родишь. Над троянцами он воцарится.

Станут рождать сыновья сыновей чередой непрерывной.

Имя же мальчику будет Эней[39], потому что в ужасном

Горе была я, попавши в объятия смертного мужа.

Богиня обещала, что их сына воспитают горные нимфы, а когда он подрастет, они приведут его к отцу:

Если ж какой-нибудь смертный о матери спросит, приявшей

В страстных объятьях твоих многомилого сына под пояс,

То отвечай, — и навеки запомни мое приказанье, —

Что родила тебе сына того цветколицая нимфа, —

Из обитающих здесь вот, на этих горах многолесных.

Если же правду ты скажешь и хвастать начнешь безрассудно,

Что сочетался в любви с Кифереей прекрасновеночной, —

Зевс тебя в гневе низвергнет, обугливши молнией жгучей.

Все я сказала тебе. А ты поразмысли об этом:

Не проболтайся, сдержись, — трепещи перед гневом бессмертных!{268}

Аполлодор сообщает, что у Анхиза и Афродиты родились два сына: Эней и Лир.{269} Будь это правдой, это означало бы, что Афродита вернулась к Анхизу — ведь после первой близости она сказала, что ждет лишь одного ребенка, а богиня не могла ошибиться. Но это — единственное упоминание о Лире, и, возможно, Аполлодор заблуждался.

Афродита сдержала слово, и Анхиз после близости с ней не потерял силы, как того опасался. Его жизнь могла бы сложиться вполне благополучно, но однажды он не устоял и похвастался перед собутыльниками, что ему посчастливилось делить ложе с богиней Любви. За это Зевс, как и было предсказано, поразил его молнией. Но молния не убила хвастливого дарданца, а только парализовала. Некоторые источники, правда, сообщают о его смерти от перуна Зевса, но дело в том, что он, по свидетельству весьма уважаемых авторов, пережил Троянскую войну и, уже будучи парализованным, был вынесен своим сыном Энеем из горящей Трои.{270}

Ко временам Энея дарданцы, вероятно, успели изрядно отделиться от своих троянских родичей. После нападения ахейцев на Трою они не пришли на помощь союзникам. Гомер говорит об Энее:

Гнев непрерывный питал он к Приаму:

Доблестный между мужей, у Приама он не был в почете.{271}

И лишь после того, как ахейцы стали разорять земли Дардании, а сам Эней был взят в плен Ахиллесом (героя спасло только вмешательство богов), дарданцы во главе с Энеем вступили в союз малоазийских народов против завоевателей.{272}

Анхиз и Приам принадлежали к одному поколению и были примерно ровесниками. Приам взошел на троянский трон в середине XIII века до н. э. Раннесредневековый историк Иоанн Малала, который оставил нам словесные портреты самых значимых троянцев и ахейцев времен Троянской войны, так описывает Приама: «располневший с возрастом, большого роста, красивый, с красноватой кожей, смуглый (?), с большим носом, со сросшимися бровями, с красивыми глазами, седой, спокойный».{273}

После того как Троя пострадала сразу от нашествия чудовища и от рук Геракла, Приам заподозрил, что город построен на несчастливом месте, и отправил одного из знатных троянцев в Дельфы, чтобы вопросить по этому поводу оракул Аполлона. Но юноша, вместо того чтобы выполнить поручение, влюбился в местного жреца Панфоя (Панфа), соблазнил его и увел в Трою. Приам, чтобы как-то поправить дело, назначил Панфоя жрецом троянского храма Аполлона.{274} Но вопрос о том, на подходящем ли месте стоит город, остался открытым. Впрочем, первое время все шло хорошо.

Приам царствовал долго, но его правление не было отмечено ни особыми достижениями, ни катаклизмами, пока Парис не втянул город в десятилетнюю войну. До этого времени известен лишь один случай участия Приама в военной кампании — в дни Троянской войны он вспоминал:

Некогда быть мне пришлось во Фригии, богатой лозами,

Видел я там превеликую рать быстроконных фригийцев,

Видел народы Отрея и равного богу Мигдона.

У берегов сангарийских тогда они станом стояли.

Был я союзником их и средь воинства их находился

В день, как отбили они амазонок, мужчинам подобных[40].

Но никаких сведений о подвигах троянского царя в этой войне не сохранилось. Что же касается дипломатической деятельности, Гомер вскользь упоминает драгоценную чашу, которую Приам получил в бытность свою послом во Фракии, — это косвенно говорит о том, что посольство его увенчалось успехом. Но что было предметом переговоров — не известно.{275}

Зато Приам исправно трудился на ниве любви и брака — у него было две жены, несколько наложниц и множество детей — по сообщениям разных авторов от пятидесяти с лишним до ста. Гигин приводит полный (с его точки зрения) список этих детей, включающий 55 имен.{276} Цицерон пишет, что у царя одних только сыновей было «пятьдесят, в том числе от законной жены — семнадцать».{277} Вергилий сообщает, что у Приама было «сто дочерей и невесток».{278} Многие дети царя от разных жен, даже семейные, продолжали вместе со своими супругами жить у отца. В «Илиаде» мы читаем:

Вскоре приблизился Гектор к прекрасному дому Приама

С рядом отесанных гладко, высоких колонн. Находилось

В нем пятьдесят почивален из гладко отесанных камней,

Близко одна от другой расположенных; в этих покоях

Возле законных супруг сыновья почивали Приама.

Прямо насупротив их, на дворе, дочерей почивален

Было двенадцать из тесаных камней, под общею крышей,

Близко одна от другой расположенных; в этих покоях

Возле супруг своих скромных зятья почивали Приама.{279}

Первой женой Приама стала Арисба, дочь Меропа, который правил в троадском городе Перкос и славился как хороший предсказатель. Дар предвидения был, видимо, свойствен многим жителям Троады — у одного только Приама трое детей (Эсак, Гелен и Кассандра) известны как провидцы. Но, как и другие местные предсказатели, Мероп не пользовался доверием у своих близких. Он предостерегал, но не смог удержать сыновей от участия и гибели в Троянской войне.{280} Не уберег он от печальной участи и своего внука Эсака, сына Арисбы и Приама.

Эсак полюбил лесную нимфу. Однажды он пустился бежать за ней по лесу, а она бросилась прочь. К чести героя надо сказать, что он не был насильником, преследующим жертву против ее воли, — он и раньше часто «ловил» ее в лесах, и девушка, вероятно, просто кокетничала. Но эта игра закончилась печально: нимфа наступила на гадюку, была укушена и умерла. Безутешный Эсак, считая, что он виноват в смерти возлюбленной, решил умереть вслед за ней. Он кинулся в море, но богиня Тефида (Тетида), жена Океана, спасла юношу и превратила его в птицу — нырка. «Нырок был некогда Гектору братом», — замечает Овидий.{281}

Но задолго до того, как Эсака постигла столь печальная участь, Приам оставил его мать Арисбу и женился на Гекубе (Гекабе). Отметим, что царь не просто бросил первую жену, а позаботился о ее дальнейшей судьбе и выдал ее за некоего Гиртака.{282}

Вторая супруга Приама, Гекуба, была родом из Фригии.{283} Гекуба родила мужу множество сынов и дочерей. Первым их сыном стал «шлемоблещущий» Гектор — лучший из троянских воинов, который позднее возглавит троянское войско, будет руководить защитой города и на десятом году войны падет от руки Ахиллеса.

Аполлодор пишет: «Первым у Гекабы родился Гектор. Когда у нее должен был родиться второй ребенок, ей представилось во сне, что она родила пылающий факел, который затем сжег весь город. Приам узнал от Гекабы, какой сон она видела, и послал за своим сыном Эсаком, который был искусным толкователем снов, научившись этому искусству от своего деда с материнской стороны Меропа. Эсак сказал, что дитя, которое должно появиться на свет, принесет гибель родине и что его следует выбросить. После рождения ребенка Приам отдал его рабу по имени Агелай, чтобы тот отнес его и оставил на склоне горы Иды. Но брошенное дитя стала вскармливать медведица и кормила его в течение пяти дней. Когда Агелай увидел, что ребенок остался в живых, он взял его и принес к себе домой. Там он стал его воспитывать как своего ребенка, назвав мальчика Парисом. Когда Парис вырос, он выдавался среди других юношей своей красотой и силой. За это его прозвали Александром, ибо он отбивал пиратские набеги и защищал стада овец».{284}

Имя Александр состоит из двух слов: αλεξω (отражать, отгонять, но также и охранять) и ανδρος (мужчина, человек). Таким образом, прозвище Александра можно истолковать и как «отражатель (победитель) мужей», и как «защитник людей». Но поскольку, согласно Аполлодору, свое прозвище он получил за защиту овец, а не людей, вероятно, имелась в виду первая версия.

Существует мнение, что осторожный Приам, узнав о предсказании, постарался избавиться не только от Париса, но и от другого ребенка, по имени Мунипп, который родился в тот же день, но не у Гекубы, а у некой Киллы. По поводу этого второго убийства (которое, в отличие от несостоявшегося убийства Париса, вероятно, действительно произошло) ходили темные слухи. Киллу называли сестрой Гекубы и женой Тимета (Фимета) — возможно, родного брата Приама. Ее же называли и сестрой, и любовницей Приама, а рожденного ею ребенка — сыном царя Трои. Сведения об этом убийстве сохранились лишь в черезвычайно темной, наполненной малопонятными намеками поэме Ликофрона «Александра». Признаться, из тех строк поэмы, которые якобы намекают на убийство Муниппа, вообще трудно понять, кто, кого и по какому поводу убил. Но византийский комментатор Иоанн Цец истолковал эти строки как намек на то, что и младенец Мунипп, и его мать Килла были убиты Приамом после того, как он познакомился с предсказанием. Возможно, Цец пользовался источниками, которые сегодня утеряны. Согласно Цецу, Гекубу предсказатель тоже требовал убить, но Приам решил ограничиться Муниппом, Киллой и Парисом.{285}

Приказав выбросить сына на съедение диким зверям, Приам тем не менее заботился о его душе: он воздвиг в честь ребенка кенотаф (символическую могилу) и ежегодно устраивал в честь усопшего погребальные игры. На тринадцатые по счету игры случайно пришел и сам Парис. Гигин пишет: «Когда он достиг зрелости, у него был любимый бык. Когда пришли стражники, посланные Приамом привести быка, чтобы он был наградой на погребальных играх Александра, и стали уводить быка Париса, Парис догнал их и спросил, куда они его ведут. Они рассказали, что ведут его к Приаму, чтобы он стал наградой тому, кто победит на погребальных играх Александра. А он, охваченный любовью к своему быку, вышел на состязания и всех победил, превзойдя даже своих братьев».

Один из сыновей Приама и Гекубы, Деифоб, возмущенный тем, что какой-то пастух посмел превзойти царских сыновей, обнажил меч против Париса, и юноша бросился к алтарю Зевса в поисках защиты. Но тут дочь Приама и Гекубы, вещая Кассандра, возвестила, кем приходится им всем этот незнакомый пастух. Приам обрадовался обретению сына, признал его и ввел во дворец.{286}

Иоанн Малала так говорит о Парисе: «изрядного роста, сильный, светлокожий, с красивым носом, красивыми глазами, черными волосами, с большой бородой, с крупным лицом, с тяжелыми (?) бровями, большим ртом, приятный на вид, речистый, проворный, меткий стрелок из лука, трусливый, стремящийся к удовольствиям».{287}

Гектор отзывался о брате мягче. Он говорил ему:

Милый! Никто из мужей, если он справедлив, не захочет

Ратных деяний твоих опорочивать: воин ты храбрый;

Только легко остываешь и малого хочешь…{288}

Опознание Париса Кассандрой было, наверное, единственным случаем, когда троянцы поверили злополучной дочери Приама, — обычно ее предсказаниям не придавали значения. Дело в том, что Кассандра получила дар пророчества от самого Аполлона после того, как она, утомленная игрой, заснула в его святилище. Но когда бог захотел сойтись с ней, она отказала сыну Зевса, и он в отместку сделал так, что ее предсказаниям никто не верил.{289} Поздние авторы намекали, что родственники считали ее безумной и что Приам приказал заточить ее в темницу, дабы она не смущала народ своими речами.{290} Впрочем, Гомер об этом умалчивает — в «Илиаде» Кассандра свободно ходит по городу, у нее есть жених, которому Приам обещал руку дочери в случае, если он окажет троянцам военную помощь, и ничто не говорит о том, что с девушкой обращаются как с душевнобольной.{291}

Кассандра славилась исключительной красотой, Гомер говорил, что она была схожа «с золотой Афродитою».{292} Правда, в описании Малалы она не выглядит такой уж исключительной красавицей: «небольшого роста (?), с круглыми глазами, светлокожая, с мужским сложением, с красивым носом, красивыми глазами, черноглазая, со светло-каштановыми волосами, кудрявая, с красивой шеей, большой грудью, маленькими ногами, спокойная, благородная, жрица, пророчица правдивая и все предсказывающая, целомудренная дева».{293}

Как и ее брат, Кассандра носила и второе имя — Александра;{294} в данном случае его, наверное, резоннее толковать не как «победительница мужей», а как «защитница людей». Она действительно не раз пыталась защищать людей с помощью своих предсказаний, и не ее вина, что из этого ничего не вышло.

В семье был и еще один предсказатель — брат Кассандры Гелен, «превосходнейший птицегадатель» — как называет его Гомер.{295} В отличие от Кассандры, он остерегался предсказывать несчастья и чаще советовал, чем прорицал. Может быть, поэтому к нему охотнее прислушивались. По крайней мере, в «Илиаде» он дает Гектору советы, которым тот следует.{296} Впрочем, когда Парис строил корабль, чтобы плыть за Еленой, Гелен предупредил брата, что его предприятие закончится печально, но тот его не послушал. Не послушал Парис и Кассандру, которая присоединилась к Гелену.{297}

В «Илиаде» Троя названа «прекрасно отстроенный город».{298} Гомер характеризует ее как «высоковоротную»,{299} «крепкостенную»,{300} с высокими стенами.{301} Стены эти были увенчаны зубцами.{302} Теоретически крепость была неприступна для смертных (кроме участка, построенного Эаком). Тем не менее, когда разъяренный Ахиллес, узнав о смерти Патрокла, кинулся в бой, Зевс взволновался и сказал Посейдону:

Нынче ж, когда он еще за товарища гневом пылает,

Сам я боюсь, чтоб, судьбе вопреки, он стены не разрушил.{303}

Весь Илион Гомера помещался внутри построенных богами стен. Ни о каком Нижнем городе с его скромными укреплениями речь в «Илиаде» не идет — возведенные Посейдоном и Аполлоном мощные каменные фортификации защищают собственно Илион, кроме которого никакого жилья на равнине нет. За пределами городских стен, сразу за Скейскими воротами, начиналась Троянская равнина. Илион Гомера — это и есть Верхний город, то, что мы называем акрополем.

В «Илиаде» подробно рассказывается, как Гектор и Ахиллес, сражаясь, трижды обегают город вдоль построенных богами стен.{304} Их путь описан так:

Так Ахиллес устремлялся за Гектором прямо, а Гектор

Вдоль стены убегал, и проворными двигал ногами.

Мимо холма, мимо дикой смоковницы, ветру открытой,

Мчались все время они под стеною проезжей дорогой.

До родников добежали прекрасно струящихся. Два их

Бьет здесь ключа, образуя истоки пучинного Ксанфа.

Первый источник струится горячей водой. Постоянно

Паром густым он окутан, как будто бы дымом пожарным.

Что до второго, то даже и летом вода его схожа

Или со льдом водяным, иль со снегом холодным, иль градом.

Близко от них — водоемы, большие, прекрасные видом,

Гладким обложены камнем. Одежды блестящие мыли

Жены троянские там и прекрасные дочери прежде, —

В мирное время, когда не пришли еще к Трое ахейцы.{305}

Холм, на котором стоит город, невелик, и, если забыть о существовании Нижнего города, обежать вокруг Трои не составляло особого труда. Правда, Страбон, сомневаясь в том, что гомеровская Троя совпадала с более поздним, греко-римским, Илионом, писал по этому поводу: «Тогда и бег Гектора вокруг города был бы неправдоподобен, потому что современный город нельзя обежать вокруг из-за примыкающего к нему горного хребта; однако древний город имеет свободный проход кругом».{306} Однако напомним, что «горный хребет» в этом переводе возник лишь благодаря небрежности переводчика — его точнее было бы назвать «перешейком» между холмами. И если Страбон считал такой перешеек серьезным препятствием для бега, то Шлиман никаких препятствий здесь не увидел. Он писал: «Я могу добавить здесь, что обежать Гиссарлык кругом очень легко и это можно сделать, совершенно не сбавляя скорости. Единственное крутое место — рядом с театром, однако здесь… тропа извивается по покатому склону. В этом отношении (как и во всех других) гомеровский текст очень подходит Гиссарлыку».{307}

Надо полагать, Ахиллес и Гектор были не худшими бегунами, чем Шлиман, и обежать Верхний город по периметру действительно не составляло труда. Другое дело, что стоявшие под холмом дома и заборы посада, скорее всего, затруднили бы такого рода состязание.

Стены города были усилены башнями, которые неоднократно упоминаются в «Илиаде». Сидящие на этих башнях старцы и женщины смотрели, как их сыновья и мужья сражаются на Троянской равнине. Гомер говорит и о двух воротах: Скейских и Дарданских. Но если первые упоминаются постоянно, то вторые — только трижды.

Археологи обнаружили в стенах Шестого города трое ворот: западные, южные и восточные. Южные оказались самыми широкими и хорошо укрепленными — именно их обычно стали отождествлять со Скейскими; Дарданскими же назвали восточные ворота.{308} Анализируя текст «Илиады», исследователи склонялись к мысли, что Дарданские ворота были не более чем «маленьким черным ходом», который использовался лишь в особых случаях.{309}

Впрочем, на некоторых реконструкциях южные ворота помечены как Дарданские.{310} Некоторое время вопрос о том, какие ворота как назывались, оставался неразрешенным. С точки зрения авторов настоящей книги, единственным весомым аргументом в пользу того, чтобы называть Дарданскими южные, а не восточные ворота, можно было бы считать тот отрывок из Гомера, в котором Приам после гибели Гектора «рвался за ворота Дарданские выйти» и при этом кричал:

Други, пустите меня! Одного, не заботясь, пустите

Выйти из города, дайте пойти к кораблям мне ахейским!{311}

Где бы ни стояли ахейские корабли, в бухте Бесика или, как это раньше считалось, в Троянской бухте, выходить к ним через восточные ворота было бы странно — для этого гораздо больше подходят ворота западные или южные. Впрочем, обезумевший от горя старик мог стремиться к ближайшим воротам, которые попали в поле его зрения.

Но в конце концов археологи расставили точки над i — выяснилось, что в период VIi (VIIa по старой нумерации), то есть в дни Троянской войны, все ворота, кроме южных и небольшой калитки в северо-западной стене, были попросту заложены жителями.{312} И значит, южные ворота и были теми самыми Скейскими, которые так часто упоминаются в «Илиаде».

Известно, что возле Скейских ворот стоял какой-то примечательный дуб.{313} Вообще же с деревьями вокруг города дела обстояли неважно: Приам говорил, что дрова для погребального костра Гектора придется «возить издалека», с гор;{314} правда, к тому времени под городом уже десять лет стояла многотысячная армия, нуждавшаяся в топливе.

Помимо собственно Илиона, Гомер часто упоминает «Пергам»[41], или «акрополь», лежавший в центре города, в самой высокой его части. Там находился царский дворец. Там же стояли храм Аполлона{315} и храм Афины со статуей сидящей богини.{316} В храме Афины, вероятно, хранился и знаменитый Палладий. Жрицей здесь была некая «прелестная видом Феано, дочь Киссея, жена Антенора, смирителя коней».{317} В Пергаме проходили народные собрания. Гомер сообщает:

И у троянцев кипело в акрополе Трои собранье,

Страшное, бурное, перед дверьми владыки Приама.{318}

Слово «акрополь», употребляемое Гомером, предполагает, что эта территория была защищена какими-то стенами. А поскольку Троя, с точки зрения Гомера, состояла только из Верхнего города, это значит, что внутри Верхнего города стояли еще одни стены, окружавшие царскую резиденцию и храмы, — нечто подобное мы видели, например, в Трое-II.

Шлиман, со слов Гомера, пишет: «В Трое был акрополь, именовавшийся „Пергамом“ (η Περγαμος), который стоял выше, чем остальной город, и имел эпитет ιερη („священный“) и ακρη („высочайший“)».{319} Напомним, что в представлении Шлимана «остальной город» — это лишь Верхний город; Нижний был обнаружен экспедицией Корфманна в конце XX века.

И тем не менее что такое Пергам, не совсем понятно. Из текста поэмы иногда следует, что Пергам стоит внутри Верхнего города, но порой нельзя отделаться от ощущения, что Пергам — это вся троянская крепость. Например, Пергам называется у Гомера «высочайшим», но на сравнительно плоском плато Гиссарлыка нет никаких высот; единственная высота здесь — это сам холм, возвышающийся над Троянской равниной.

Кассандра, живущая в доме Приама, то есть в Пергаме, на рассвете «взошла на Пергам»,{320} ожидая возвращения отца, и увидела его, подъезжающего к воротам города. Шлиман, еще не знавший о существовании посада и, вслед за Гомером, отождествлявший Трою с городом, в котором «всходить» было некуда, поскольку он и так стоял на холме, пытается объяснить это противоречие. Он пишет: «В воображении поэта холм Пергама, видимо, образовывал склон; ибо Кассандра — возможно выходя из дома Приама, который сам находился на акрополе, — все еще поднимается по склону».{321} Однако говорить о «воображении» Гомера здесь неуместно — топографию Троады он прекрасно знал и описывал очень точно.

Выбор Аполлона, который «воссел… на высотах Пергама»,{322} чтобы следить за ходом сражения, тоже не вполне понятен, если под Пергамом иметь в виду верхнюю часть холма. Оттуда следить за событиями, происходившими на Троянской равнине, было неудобно, а скорее всего, и невозможно — обзору помешала бы построенная богами крепостная стена, имевшая высоту более десяти метров. Недаром троянские старцы наблюдали ход военных действий, сидя на крепостной башне.{323}

Но в таком случае возникает законный вопрос: почему Гомер все-таки говорит о Пергаме как о верхней части города? Авторы настоящей книги рискуют предложить следующее объяснение.

Предшественники Гомера, слагавшие первые эпические песни о только что отгремевшей Троянской войне и знакомые с реальной планировкой современного им Илиона, под Илионом, надо полагать, имели в виду то же, что и мы сегодня, — совокупность Нижнего и Верхнего города. Верхний город они считали, как положено, акрополем, его же они называли и именем собственным: Пергам. При этом они подчеркивали высоту Пергама, имея в виду как то, что он лежит на холме, так и то, что крепость имеет высокие стены. Но по прошествии четырех с лишним веков, ко времени Гомера, Нижний город окончательно пришел в запустение, его дома и скромные укрепления рассыпались, и лишь руины Верхнего города высились над равниной. Гомер был прекрасно знаком с топографией современной ему Троады, поэтому для него Илион — это только город на холме. Но поскольку в эпических песнях, на которые опирался автор «Илиады», упоминался стоящий внутри Илиона акрополь, он появился и в поэме; при этом расположение, архитектура и функции его оказались несколько невнятными.

Все более или менее становится на место, если принять, что Пергам — это не крепость внутри крепости, а основная и единственная крепость на Гиссарлыке — то, что мы сегодня называем Верхним городом, или акрополем. Если внимательно перечитать «Илиаду» с этой точки зрения, то противоречий в тексте почти не будет. В таком случае становится понятно, почему Пергам называется «высочайшим». А «взойти» на его «высоты» не обязательно означает оказаться в самой высокой точке города — резоннее думать, что это означает подняться на крепостные стены. И Кассандра, не поднимаясь ни на вершину холма (за отсутствием этой вершины), ни в Пергам (потому что она и так в нем жила), попросту взошла на оборонительную стену. Там же, на стене или на башне, «воссел» и Аполлон, оказавшийся таким образом «на высотах Пергама», не роняя своего божественного достоинства и имея прекрасный обзор.

Впрочем, это лишь предположения авторов настоящей книги.

От центра города вниз вели «красиво отстроенные» улицы.{324} Они были достаточно широки для того, чтобы по ним могли ездить повозки. Гомер так описывает отъезд Приама из его дворца в ставку Ахиллеса:

Быстро старец Приам на блестящую стал колесницу,

Портиком гулким погнал через ворота коней быстроногих;

Мулы пошли впереди под повозкой четыреколесной;

Ими разумный Идей управлял, позади же за ними —

Кони, которых Приам престарелый, бичом подгоняя,

Быстро погнал через город. Друзья провожали Приама…{325}

О доме Приама с многочисленными комнатами, в которых жили семьи его сыновей и дочерей, мы уже говорили. Можно добавить, что в доме имелась кладовая «со сводом высоким», обитая кедром. В ней стояли сундуки с сокровищами.{326}

Здесь же, в Пергаме, рядом с домом царя, стояли дома Гектора и Париса. Ожидая мужа, жена Гектора Андромаха занимается рукоделием:

Ткань она ткала двойную, багряную в комнате дальней

Дома высокого, пестрых цветов рассыпая узоры.

Известно, что в доме Гектора была ванна, и Андромаха, еще не зная, что ее супруг погиб,

…пышнокосым служанкам своим приказала поставить

Медный треножник большой на огонь, чтобы теплая ванна

Гектору в доме была, когда он вернется из битвы.{327}

Впрочем, ванны и даже большие купальни в ту эпоху уже не были редкостью…{328} Дом и быт Париса описаны в «Илиаде» так:

Гектор тем временем к дому уже подошел Александра.

Дом тот прекрасный воздвиг себе сам Александр при пособьи

Лучших строителей-зодчих троянской страны плодородной.

Был на акрополе выстроен он, со двором, с почивальней,

С залом мужским, по соседству с домами Приама и брата.

Гектор божественный в двери вошел. В руке многомощной

Пику в одиннадцать нес он локтей, и сияло пред нею

Медное жало ее и кольцо вкруг него золотое.

Брата нашел в почивальне в заботах о пышном оружьи;

Гнутые луки, и латы, и щит он испытывал, праздный.

Там же сидела Елена аргивская в круге домашних

Жен-рукодельниц и славные им назначала работы.{329}

Но Елена не только распределяет работы между служанками, но и сама занимается рукоделием; она без ложной скромности увековечивает битвы, которые велись ради нее:

огромную ткань она ткала, —

Плащ темнокрасный двойной, и на нем выводила сраженья

Меж конеборных троянцев и меднохитонных ахейцев,

Где от Аресовых рук за Елену они пострадали.{330}

Троя Приама славилась своими богатствами, которые, как говорили, происходили «от золотых россыпей в Астирах вблизи Абидоса»{331} (город в Троаде). Впрочем, Гектор считал, что город за время нашествия ахейцев страшно обеднел. На десятом году войны он говорит:

Прежде Приамову Трою священную смертные люди

Все называли согласно богатою золотом, медью.

Нынче сокровища все из домов совершенно исчезли.

Сколько во Фригию, сколько в чарующий край меонийцев

Продано наших сокровищ…{332}

Такой представляется Троя Приама, если судить о ней по «Илиаде» — единственному древнему произведению, в котором она очень подробно описана. А теперь познакомимся с тем, что говорят о Трое-VI археологи.

Глава 6

Троя-VI

Около 1740 года до н. э. на Гиссарлыкский холм пришли новые люди, чтобы открыть в Троаде эпоху средней бронзы и положить начало новому, шестому, этапу в жизни города. Этот этап продлится пять с половиной веков. Он завершится появлением в окрестностях иноземных захватчиков и, через некоторое время, взятием и разгромом крепости на Гиссарлыке — событиями, которые принято ассоциировать с Троянской войной. Люди, построившие Шестой город, уже были прямыми предками Приама, Париса, Гектора, Кассандры и других троянцев, о которых повествует Гомер.

Пришельцы были людьми несколько иной по сравнению с прошлыми этапами культуры. Они поменяли планировку города и радикально перестроили его стены, они делали другую керамику, и, что очень важно, они привели с собой лошадей (хотя верховой езды еще не знали и использовали лошадей как вьючных животных, а позднее стали запрягать их в колесницу). Диких лошадей в Троаде и ее ближайших окрестностях не водилось, и это значит, что новые поселенцы явились издалека.{333} Вероятно, это была очередная волна расселения индоевропейцев, и пришли они, скорее всего, из Северного Причерноморья. Примерно в это время (как считалось раньше — в XVII веке, а по уточненной хронологии — в XIX веке до н. э.) из причерноморских степей хлынули беженцы.

В степях на северных берегах Аксинского понта тогда жили люди, которым археологи дали имя «катакомбники». Катакомбники не знали письменности и не строили ни городов, ни храмов. Единственными значимыми следами, которые дошли от них до грядущих поколений, были их могилы, таившиеся под курганными насыпями. Так и зовут их — по самой популярной у них конструкции могильных ям.

Катакомбники были, вероятно, протоиндоевропейцами. Они жили в степях Северного Причерноморья, сменив ранее обитавших там «ямников» (которые тоже получили свое имя по излюбленной ими конструкции могил). Но в начале II тысячелетия катакомбники сдвинулись с места и, разделившись на группы, пустились искать новую родину. Часть их отправилась на восток, часть — в Европу[42], одна из ветвей оказалась в Греции и, смешавшись с местным населением, образовала греческий народ. О былой степной жизни пришельцам теперь напоминали только лошади, которых они привели с собой.

В это время начинают формироваться греческий язык и микенская культура[43]. Потом они еще не раз будут меняться под влиянием новых пришельцев (например, дорийцев, которые вторгнутся в Грецию примерно в XII веке до н. э.). Но эти изменения уже не будут принципиальными — единая линия сохранится вплоть до сегодняшнего дня, и современный греческий язык является прямым наследником языка микенской эпохи.

Если бы катакомбники отправились только в Европу (хотя бы и в Грецию), они были бы нам (в рамках этой книги) не слишком интересны. Но одна из их ветвей, пройдя через юг Европы, свернула в Малую Азию. Поэтому культура троянцев очень напоминает культуру островной и материковой Греции этого времени.{334}

Кстати, примерно о том же свидетельствует и Гомер. Его троянцы понимают ахейцев без переводчика, их быт ничем не отличается от быта современных им греков, и они поклоняются тем же богам.

Даже имена у большинства троянцев, если верить Гомеру, имеют явно греческие корни. Правда, на этот счет существует объяснение, что эпические поэмы должны были возвеличить подвиги ахейцев, а троянцы в массе своей выполняли в них роль статистов. Поэтому ахейцы в «Илиаде» имеют соответствующие их происхождению имена, генеалогию и биографии — если не подлинные, то по крайней мере правдоподобные. Что же касается троянцев, то аэды сочиняли их «пачками», чтобы умножить количество убитых врагов и тем самым возвеличить подвиги любезных их сердцу воинов Агамемнона. При этом аэды не слишком заморачивались вопросом этнического правдоподобия и брали имена, какие лучше знали, — то есть греческие.{335}

И все же, как ни объясняй отдельные факты, в целом нельзя не признать, что троянцы и греки той эпохи были ближайшими родственниками. Блеген прямо пишет: «Основателями Трои-VI тоже были греки».{336} Правда, под «греками» археолог имеет в виду не народ, сложившийся в Греции после появления индоевропейцев, а сам индоевропейский народ-переселенец. Но безусловного родства между жителями Пелопоннеса и островов Эгейского моря и жителями Троады в эпоху Шестого города это не отменяет.

Троя-VI{337} занимала огромную для города того времени площадь. Археологи, изучая земли вокруг Гиссарлыка с помощью магнитометра и выявляя былую территорию Нижнего города, чуть не каждый год наносят на карту новые границы. В 2013 году возможную площадь Илиона уже исчисляли 35 гектарами. Акрополь был чуть меньше, чем акрополи Пятого и Четвертого города,{338} но зато был гораздо лучше обустроен и защищен. Правда, поначалу пришельцы на скорую руку соорудили скромную стенку толщиной чуть больше метра, но позднее, в XV веке до н. э., ее перестроили и продолжали модернизировать в XIV веке. Толщина стены увеличилась до пяти метров, кверху она сужалась; как и раньше, ее увенчивал кирпичный парапет. Высота всей конструкции превышала 10 метров.

Если прежние троянцы строили стены из необработанных камней и только снаружи облицовывали их обтесанными блоками, то теперь вся стена была выложена из обтесанных камней. Она состояла из секций, примерно по 10 метров каждая, разделенных вертикальными уступами. Секции стыковались друг с другом под едва заметным углом — таким образом, вся стена мягко скруглялась. Обычно углы в местах резкого поворота стены были узким местом при обороне любой крепости, и их часто защищали башнями. Но троянцы сумели обойтись без выраженных углов, и угловые башни им не понадобились. Поэтому башен на всю крепость насчитывается всего три — две из них защищают ворота.

Троянцы говорили:

Городу ж стены,

Башни над ними и створы высоких ворот наших крепких, —

Длинные, гладкие, прочно сплоченные, — будут защитой.{339}

Башня, защищавшая южные, Скейские, ворота, была, вероятно, самой высокой. В «Илиаде» служанка, отвечая на вопрос Гектора, где его жена, говорит: «К башне большой Илиона она поспешила…»{340} — и Гектор устремляется к Скейским воротам. Рядом с воротами, перед башней, стояли несколько вертикальных каменных стел — четыре из них были найдены археологами, но, судя по их расположению и по оставшемуся рядом с ними месту, их было больше. К сожалению, у найденных стел оказались отбиты верхушки, и теперь уже трудно сказать, что там было изображено. Но можно с уверенностью сказать, что стелы были очень высокими и тяжелыми. Они были прочно закреплены в больших каменных блоках, которые служили им фундаментом. Массивность и прочность всего этого сооружения были таковы, что римляне, которым эти стелы мешали при очередной перестройке, не убрали их, а лишь отбили верхушки. Остатки подобных стел были найдены и возле восточных и западных ворот.

Внутри южной башни была вымощена круглая площадка, в центре которой сохранилась база двух стоящих рядом колонн. Блеген считает, что здесь отправлялись какие-то религиозные культы и что стелы снаружи от башни могли иметь такое же назначение.{341}

Восточная башня не была непосредственно связана с воротами, но, вероятно, служила для прикрытия восточных ворот от атаки с юго-востока, где находился удобный подъем на холм (именно здесь проходит современная дорога).

Самая массивная (размер внутреннего помещения 10 на 18 метров), северо-восточная, башня, первоначально была проезжей; позднее, возможно в дни Троянской войны, ворота были заложены. Но у этой башни имелась и другая функция — внутри нее находился глубокий десятиметровый колодец для сбора грунтовой воды. Если бы не глубина, его скорее можно было бы назвать бассейном — это была почти квадратная конструкция с длиной стороны около 4,25 метра, огороженная со всех сторон каменной стеной двухметровой толщины[44]. Древний пещерный водосборник, обустроенный еще жителями Трои-I, не мог обеспечить выросший город. Кроме того, вход в него, как и сама пещера, находился за пределами цитадели, и, если бы враги взяли Нижний город, троянцы остались бы без воды. Что же касается водосборника в башне — он мог пасть только вместе с последним оплотом Илиона. Правда, к концу эпохи Шестого города источник этот почему-то иссяк, и в дни Троянской войны жители, вероятно, обходились без него, но потом его снова восстановили. Кроме того, в акрополе были и другие колодцы, поменьше.

Нижний город тоже был защищен стеной с башнями — она была построена из бревен, земли и сырцового кирпича, лежавших на каменном фундаменте. Перед этой стеной экспедиция Корфманна обнаружила ров, который опоясывал весь город и имел перемычки напротив ворот посада. Ров этот был не только выкопан в земле, но и вырублен в лежащей ниже известняковой скале; ширина его составляла около трех-четырех метров, глубина одной только каменной его части — один-два метра. Вынутые из него земля и камень, вероятно, и пошли на возведение стены.

Это была огромная работа, на которую горожане, вероятно, решились после того, как в армии стали все больше использовать лошадей. Ров был преодолим для пеших воинов, но абсолютно непроходим для колесниц (верховой езды тогда еще не знали — по крайней мере в армии). По мере того как город продолжал расти, троянцы расширили посад, и ров пришлось перенести — его засыпали и вырыли новый.{342}

Археолог Чарльз Бриан Роуз, работавший на Гиссарлыке и написавший книгу «Археология греческой и римской Трои», в 2013 году назвал обнаружение этого рва, «возможно, самым важным открытием за последние двадцать пять лет раскопок в Трое».{343}

Ров и стена, подобные тем, которые окружали Нижний город, описаны в «Илиаде» — только там их соорудили не троянцы, а ахейцы, защитившие свой лагерь по совету мудрого пилосского царя Нестора. Гомер рассказывает, как воины Агамемнона

возвели без задержки

Стену высокую, — им и самим, и судам в оборону.

Сделали в этой стене и ворота, сплоченные крепко,

Чтобы проехать чрез эти ворота могли колесницы,

Вырыли ров за стеною снаружи, большой и глубокий,

Все обегавший становье, и колья за рвом вколотили.

Даже Посейдон взволновался, увидев сие воплощение новейшей инженерной мысли. Посейдон поддерживал ахейцев и, казалось бы, должен был радоваться их успехам. Но завистливый бог побоялся, что возведенные ахейцами фортификации затмят славу стены, которую он построил вместе с Аполлоном. Возмущенный бог жаловался Зевсу:

Разве не видишь, какую построили стену ахейцы

Пред кораблями своими, какой вкруг стены глубочайший

Вывели ров? А богам принесли ли они гекатомбы?

Слава о ней разойдется, куда лишь заря достигает,

И позабудут о той, которую мы с Аполлоном

Лаомедонту герою с такою построили мукой!

Впрочем, верховный бог успокоил брата, пообещав, что после окончания войны Посейдон сможет уничтожить и стену, и ров.{344}

Археологи, изучавшие фортификации вокруг Нижнего города, постоянно подчеркивают их сходство с описанными Гомером фортификациями вокруг ахейского лагеря. И значит, Нижний город был тоже неплохо защищен, не говоря уже о Верхнем.

Территория Верхнего города Трои-VI, как мы уже говорили, сохранилась плохо, потому что греки, поселившиеся на развалинах гомеровского Илиона, в эпоху Трои-VIII срыли верхний слой земли в верхней части акрополя и построили здесь храм Афины. Да и Шлиман, копавший прежде всего именно в центре акрополя Шестого города, безжалостно разрушил все, что мешало ему на пути к желанному Второму городу, который он считал Троей Приама. Поэтому археологи не нашли в Шестом слое ни описанного Гомером дворца, ни упомянутых античными авторами храмов Аполлона и Афины. Собственно, они не нашли здесь вообще ни одного здания, которое можно было бы уверенно назвать дворцом или храмом. Конечно, таковые существовали, но они, вероятно, стояли в центре и были уничтожены.

Тем не менее остатки некоторых зданий акрополя Трои-VI сохранились — речь идет о домах, стоявших на периферии акрополя, вдоль стены. Некоторые из них были двухэтажными, в некоторых видны следы колонн. Дома были довольно большими, например 12 на 19, 16 на 25, 10 на 20 метров…

В одном доме, возможно, проводились какие-то религиозные действа — здесь не было найдено признаков повседневной жизни, лишь следы кострищ, кости животных и черепки от посуды, которая не похожа на бытовую. Блеген предполагает, что это было святилище, где приносили в жертву животных. Впрочем, ничего специфически храмового — ни статуй, ни жертвенников — здесь не нашли.{345}

Находки, сделанные еще в одном здании, тоже наводят на мысль о религии. Это был многокомнатный дом, занимавший площадь более 200 квадратных метров. Одна из его комнат использовалась для хранения продуктов — здесь стояло не меньше дюжины больших пифосов. Пифосы — предметы хозяйственные, а не религиозные, но кроме них в доме были найдены микенская печать, миниатюрный каменный топорик, терракотовый сосуд в форме быка и бронзовая статуэтка, изображающая идущего мужчину. Конечно, все эти предметы могли использоваться в быту, в том числе для его украшения. Но чистое искусство в ту эпоху было еще не слишком популярно, и археологи видят в идущем человеке богомольца, а ритон мог служить для ритуальных возлияний.{346}

Самое большое здание Шестого города, имевшее внешние размеры 12 на 26 метров, получило у археологов прозвище «дом с пилонами»[45]. Оно стояло рядом со стеной, чуть западнее южных ворот, и было вытянуто с востока на запад.{347}

С восточной стороны его находилась узкая комната размерами примерно 4 на 8 метров, с западной стороны — три совсем крохотных комнатушки, полы в них были вымощены плоскими камнями. Внутри главной залы, имевшей размеры 8 на 15,5 метра, стояли два мощных сужающихся кверху каменных столба, поддерживающих потолок, — пилоны. В северо-западной части залы пол тоже был вымощен камнями. Здесь на каменном возвышении был устроен очаг, в центре его сохранился большой глиняный горшок. Неподалеку стояла куполообразная печь. Возможно, эта часть залы была отделена перегородкой из сырцового кирпича и служила кухней.

Когда-то в «доме с пилонами» располагалась ткацкая мастерская — здесь найдено множество грузиков для ткацких станков. Впрочем, это вовсе не значит, что дом использовался только как мастерская, — в ту эпоху даже и знатные женщины активно ткали сами и понуждали к этому своих рабынь.

Вспомним Цирцею, которая, будучи богиней, не чуралась физической работы:

С золотым челноком обходила

Нимфа станок, и ткала, и голосом пела прекрасным.{348}

Вспомним Пенелопу с ее покрывалом, которое она ткала днем и распускала ночью. У нее, в царском дворце на Итаке, трудились пятьдесят рабынь. Учитывая, что быт итакийских царей отличался крайней простотой, понятно, что большинство этих женщин занимались не обслуживанием царицы, а рукоделием.{349}

Вероятно, такие же рабыни, под руководством своей хозяйки, ткали и в «доме с пилонами». Шла в этом доме и повседневная жизнь троянской семьи — недаром здесь найдено множество бусин и осколков керамической посуды. Впрочем, обитатели дома не всегда предавались столь мирному занятию, как ткачество, — здесь же археологи обнаружили большое количество терракотовых ядер для пращей. Поскольку здание стояло рядом с оборонительной башней, вероятно, в нем какое-то время размещался военный склад.

Можно отметить в Шестом городе еще одно интересное здание — «дом с колоннами»[46], или дом VIE. В нем имелась всего одна, но большая комната, в которой сохранились следы целых двенадцати колонн. Это явно избыточно для того, чтобы поддерживать потолок в комнате шириной восемь метров. Тем не менее колонны эти, по непонятной прихоти строителей Шестого города, появились. Две из них стояли в центре, еще по пять, другой конструкции, — вдоль боковых стен. Вероятно, сначала здание было одноэтажным, и двух центральных колонн вполне хватало. Но потом его владельцы решили достроить второй этаж и для этого максимально укрепили здание. Для этой же цели служили и массивные горизонтальные и вертикальные балки, вделанные в стены внутри и снаружи, — от них остались желоба. Деревянная лестница вела с первого этажа на второй — от нее сохранилась нижняя, каменная, ступенька.{350}

Интересно, что, в отличие от хаотической застройки предыдущих периодов, теперь Верхний город подчинялся тщательно продуманному плану. Многие его дома были не прямоугольными, а слегка трапециевидными: стены их, обращенные к центру города, были немного короче, чем обращенные к крепостной стене. Благодаря этому улицы, лучами сходившиеся в центре акрополя, на всем протяжении оставались прямыми и имели одинаковую ширину.

В цитадели имелось некое подобие ливневой канализации: посередине центральной улицы проходила облицованная камнем канава, перекрытая сверху плитами известняка. Она тянулась с севера на юг и выходила за пределы крепости, но куда она отводила воду, не известно, — нижняя ее часть была разрушена при перестройке города в греческий и римский период.{351}

Застройка Нижнего города была более хаотичной. Некоторые дома имели овальную форму, или же одна из торцовых стен образовывала апсиду.{352} Но большинство зданий, как и раньше, представляли собой одно- или двухэтажные прямоугольные в плане строения из сырцового кирпича, стоявшие на каменных цоколях. Плоские крыши могли служить для сушки фруктов и орехов — сюда забирались по приставным деревянным лестницам. Во двориках сохранились каменные вымостки, на которых молотили пшеницу. В некоторых домах были металлообрабатывающие и керамические мастерские. Груды раковин говорят о производстве пурпура. Сохранилось множество пряслиц и остатки ткацких станков. Здесь, в Нижнем городе, обитали земледельцы и ремесленники.

Ценностей в шестом слое найдено мало, хотя кое-какие изделия из золота, серебра и слоновой кости встречаются. Сильно сократилось количество импортных вещей, сузилась география торговли. Троянцы этого периода жили небедно, но до невероятной роскоши второго города им было далеко.{353}

В Шестом городе одновременно обитало, по разным подсчетам, от 10000 до 20000 человек[47]. Еще недавно археологи называли гораздо меньшие числа, но по мере того, как на план наносились все новые участки Нижнего города, изменялось и представление о количестве его жителей. Учитывая, что это был самый длинный период в истории Трои, продолжавшийся около шестисот лет, здесь должно было умереть огромное количество народа. Опираясь на данные 1995 года, демографы подсчитали, что общее число умерших составляло от 100 до 140 тысяч (с учетом младенцев). Но они исходили из того, что в городе одновременно проживало 6 или 7 тысяч человек.{354} Если же опираться на современные данные, согласно которым город занимал значительно большую площадь, это число надо увеличить раза в полтора, если не в два. То есть умерших было, во всяком случае, не менее ста пятидесяти, а то и двухсот тысяч. Куда делось это огромное количество покойников — до сих пор не известно. Мы уже упоминали, что археологи нашли всего три некрополя этого периода: захоронения двухсот с лишним погребальных урн в 550 метрах к югу от акрополя,{355} приблизительно такого же размера кладбище эпохи Троянской войны неподалеку от залива Бесика{356} и небольшое кладбище рядом с западными воротами, на территории Нижнего города.{357}

Все умершие, останки которых покоились в первом некрополе, были кремированы. С некоторыми из них были погребены скромные заупокойные дары: бронзовые кольца и сосуды для питья.

На кладбище возле залива Бесика встречаются и кремированные останки, и обычные могилы. В качестве гробов здесь часто использовали пифосы. С покойными укладывали оружие, посуду, бронзовые кольца и серьги, самые разнообразные бусы — керамические, сердоликовые, из стеклянной пасты и даже из золотой фольги; здесь же были найдены пять каменных микенских печатей. На одной из них, сделанной из черного камня, вырезано стилизованное человеческое лицо. Корфманн уверен, что это кладбище достаточно точно совпадает во времени с Троянской войной. В таком случае здесь, скорее всего, были похоронены ахейские воины. Ведь, по мнению Корфманна, именно в бухте Бесика находился греческий лагерь.{358} Гомер сообщает, что оба враждующих народа сжигали своих умерших, и найденные захоронения частично подтверждают его слова.

На кладбище, расположенном возле западных ворот, археологов ждала необычная находка — останки молодого мужчины, которому в XVII веке до н. э. была сделана сложная хирургическая операция — трепанация черепа. Это можно было бы считать признаком высокой квалификации троянских врачей, но, поскольку пациент умер во время операции, стоит воздержаться от излишних похвал.{359}

Отдельно стоит сказать о слое VIi, который археологи выделяют внутри шестого слоя, и о соответствующем ему периоде жизни Трои — 1300–1190/1180 годы до н. э. Этот слой привлекает к себе больше всего внимания — ведь именно его связывают с Троянской войной. Период VIi — это время, непосредственно предшествовавшее войне, и сама десятилетняя война, завершившаяся разгромом города. Раньше он носил номер VIIa, и по сей день можно встретить статьи, в которых его по старой памяти так и называют. Тем не менее Корфманн уверенно отнес этот период к Шестому городу — ведь никакого ни временного, ни культурного разрыва между ним и предыдущим периодом VIh не существовало.

Еще один слой, VIIb1 по Блегену, Корфманн тоже отнес к Шестому городу — этот слой оставили местные жители, уцелевшие в войне и поселившиеся на развалинах разрушенного ахейцами Илиона. Корфманн назвал его VIj. Соответствующий ему период продолжался совсем недолго — лет тридцать — сорок. Говорить о нем мы будем еще не скоро, после того, как закончим разговор о Троянской войне. А пока что упоминаем этот короткий и печальный период жизни Илиона, потому что формально он относится к Шестому городу и без него глава о Трое-VI будет неполной.

Итак, Троя-VIi. Этот период начался в первой половине XIII века (по Корфманну — примерно в 1300 году), после того как троянским оборонительным сооружениям был нанесен изрядный урон, — вероятно, виновато в этом было землетрясение. Кое-где стены пострадали довольно сильно, в них по сей день сохранились трещины. Нижние части стен в основном выдержали удар стихии, а вот верхние пришлось восстанавливать. В те же годы город пережил нападение врагов. Чужеземцы были отбиты, но после них остался слой пожарища, в котором археологи нашли наконечники стрел и копий.

Все это наводит на мысль о проблемах, которые, если верить греческим мифам, сопровождали конец правления Лаомедонта. Напомним, что сначала царь вызвал гнев Посейдона, отказавшись расплатиться с ним. Правда, согласно мифографам, Посейдон наслал на город лишь наводнение и чудовище. Но не будем забывать, что Посейдон носил прозвище «Широкомощный Земли колебатель»{360} и ведал не только морями, но и землетрясениями. Очень может быть, что его гнев не ограничился вызовом «кита».

А военному вторжению соответствует взятие города Гераклом. Напомним, что Геракл не оставил в Илионе своих людей, — после ухода героя и его армии город вновь заселили оставшиеся в живых троянцы. Даже царская династия сохранилась — поменялся лишь сам царь: скупого обманщика Лаомедонта сменил правдолюбец Приам. В полном соответствии с этим археологи сообщают, что после землетрясения и вражеского нашествия город был восстановлен его прежними жителями, сохранившими старые традиции. Так в Трое начался самый знаменитый период его существования — VIi.

Но, несмотря на всю верность традициям, жизнь в городе стала меняться, и очень сильно. В нем появляется множество маленьких домиков, стоящих где попало. Если раньше обитатели Шестого города строили свои дома на некотором расстоянии друг от друга и от оборонительной стены, то теперь в Трое буквально не остается пустого места — новые жилища теснятся, заполняя все имевшиеся клочки земли. Дома возводятся наспех, из самых разных материалов, в том числе из строительного мусора, оставшегося после землетрясения. Они лепятся вплотную друг к другу, перекрывая бывшие улицы. Появляются, как это было в период раннего бронзового века, многоквартирные здания — примыкающие друг к другу комнатки, имеющие общие стены, но отдельные выходы. По словам Блегена, «больше всего они напоминают временное жилище беженцев, ожидающих предоставления чего-то лучшего».{361}

Вероятно, Троя и вправду была переполнена беженцами. Жители Троады готовились к войне и осаде столицы — готовились заранее и очень серьезно. Все, кто мог, перебрались под защиту надежных стен цитадели. Земледельцы и пастухи, жившие в окрестностях, обеспечили себя убежищем хотя бы в стенах посада.

Интересно, что в это время, возможно именно в связи с появлением множества «понаехавших», в городе появилась первая пекарня-столовая. Справа от южных ворот археологи обнаружили здание, явно приспособленное для промышленной выпечки хлеба. Здесь хранились запасы зерна, стояла стационарная зернотерка, под которой была сделана яма для муки, имелись очаг и две печи. Была в «столовой» даже мойка для мытья посуды — нечто вроде раковины, обложенной камнями и имевшей слив, выходящий на улицу. Эта «столовая» была первым, что видели люди, входившие в город, — место было удачным, и торговля, надо полагать, шла бойко. Единственное, что непонятно, — чем расплачивались обедающие. Денег тогда не существовало, вероятно, лепешки и пирожки обменивались на какие-то мелкие изделия или продукты сельского хозяйства.

Многое изменилось и в архитектуре стен и ворот. Радикально перестраивать фортификации троянцы не стали, лишь пристроили к южным воротам еще одну башню. Но они сделали все, чтобы затруднить доступ в город. Они удлинили узкий проход, ведший к восточным воротам, а потом и вовсе заложили их. Были ликвидированы западные ворота. Заложили и вход в северный бастион — раньше он позволял жителям Нижнего города пользоваться бассейном с артезианской водой, который находился в башне. Теперь обитатели посада должны были обходиться местными колодцами или же делать немалый крюк: в цитадель вели лишь одни, южные, ворота и была открыта небольшая калиточка в северной части западной стены.

Для того чтобы как-то облегчить доставку воды, был переоборудован небольшой уличный колодец, сооруженный в дни Шестого города в юго-восточной части акрополя. Это была круглая шахта, огороженная каменной стеной. После землетрясения, когда троянцы разровняли обрушенные дома, уровень земли на акрополе поднялся почти на два метра, и колодец оказался засыпан. Теперь его восстановили и удлинили шахту, вставив в нее, один над другим, два пифоса без дна и верха. Вокруг колодца обустроили площадь, выложенную камнями. Несмотря на страшную скученность и нехватку места для строительства, свободный доступ к воде был слишком важен.

И еще одно новшество — горожане стали массово запасать впрок продукты. Во множестве домов и даже на свободных пятачках между ними были врыты в землю бесчисленные пифосы для хранения зерна, оливок, рыбы… Иногда их закапывали вровень с полом и сверху закрывали каменными пластинами, чтобы они не загромождали комнату. Случалось, что полы не выдерживали такого количества внутренних полостей и проваливались. Тем не менее есть дома, в которых археологи находили до двух десятков (и даже более) этих огромных сосудов, имевших высоту от 1,75 до 2 метров и диаметр от 1 до 1,25 метра. Троянцы и раньше пользовались пифосами — их находят во всех слоях города, начиная с раннего бронзового века. Но теперь их количество значительно увеличилось, и их зарывали в землю полностью — в домах стало слишком тесно, чтобы хранить пифосы в небольших углублениях, как это делали раньше.{362}

Если вспомнить мифологию, то все это наводит на мысли о подготовке к Троянской войне, которой и закончится этап VIi. У жителей города было время, чтобы перестроить город и запастись продуктами, — ведь между похищением Елены и началом войны прошло десять лет. Ахейцы очень долго собирали свою армию, но воинственных намерений не скрывали, и троянцы понимали, к чему все идет.

Если же стоять на более реалистических позициях, то есть смысл рассмотреть, какие изменения произошли на политической карте Малой Азии и Эгеиды к началу этапа VIi и кто на самом деле мог угрожать Трое или выступать в качестве ее союзника.

Глава 7

Союзники и враги Шестого города

До эпохи Шестого города Троя была, по сравнению со своими соседями, городом крупным и влиятельным. Великие державы — Египет и государства Месопотамии — отстояли от нее достаточно далеко. Крохотные города-государства Эгеиды и Центральной Анатолии не представляли особой опасности для троянского суверенитета. Но с первой половины II тысячелетия у троянцев начинают появляться серьезные соседи.

Первыми, пожалуй, можно назвать критян, которые основали сначала на островах Эгейского моря, а потом и на западных берегах Малой Азии множество колоний. Пик критской колонизации приходится на XVI век до н. э. Среди критских соседей Трои отметим, например, жителей Лиман-тепе — крупного города, расположенного к югу от нее и во многом на нее похожего. Город этот, как и Троя, существовал еще с рубежа IV и III тысячелетий. Но ему не повезло — он оказался на пути критской экспансии и в середине II тысячелетия был покорен воинственными островитянами.{363}

Вероятно, такая же участь ждала и Трою, продлись критская морская удача еще хотя бы на век. Но, отдав все силы морской торговле и морскому разбою, критяне не позаботились о безопасности собственной родины. Города Крита никогда не имели хороших укреплений — море заменяло им городские стены. И в середине тысячелетия остров был завоеван жителями Греции, которых обобщенно называли ахейцами. Так минойская цивилизация на Крите стала сменяться микенской. А Троя получила еще несколько веков спокойной жизни.

Ахейцы начиная примерно с XVI века тоже активно вели себя на морях и на побережьях, и версия о том, что Троя могла быть колонией ахейцев, в принципе обсуждалась археологами. Дело в том, что в шестом слое города было обнаружено множество керамической посуды, которую ученые считали микенской. Корфманн писал: «Если бы не имя Трои и не эпическая „Илиада“, Гиссарлык был бы без сомнения объявлен микенской торговой колонией на основании значительного количества открытой здесь микенской керамики»[48].

Но на рубеже XX и XXI веков был проведен физико-химический анализ большого количества троянских черепков из коллекции Шлимана. Большая часть отобранных образцов — 151 штука — относилась к «микенскому» типу и ранее не вызывала особых сомнений в своей «импортности». Однако выяснилось, что ни один (!) из них не происходил из Греции. Черепки эти были сделаны из глины трех видов, и все три вида были местными, троянскими.{364} Из этого был сделан вывод, что контакты между Илионом и Грецией были совсем не такими прямолинейными, как это представлялось раньше.

На этом вопрос об ахейско-троянских связях можно было бы считать закрытым, но физики преподнесли археологам еще один сюрприз. Они выяснили, что в Арголиде (область на Пелопоннесе) встречается глина, состав которой очень похож на троадскую. И происхождение части черепков снова оказалось под вопросом.{365}

Так или иначе, связи между ахейской Грецией и Троей существовали — в Трое найдены вещи, безусловно импортированные из Греции. Существует даже мнение, что в Греции XIII века до н. э. некоторые мужчины носили имена, имевшие троянское происхождение. Например, в Пилосе известно имя «Прийамейас», которое, возможно, родственно троянскому «Приам». Существовало довольно много греческих имен, образованных от названий рек и городов Троады.{366}

Но главным аргументом в пользу ахейско-троянских связей всегда были «микенские» черепки, а с учетом последних исследований их, во всяком случае, оказалось гораздо меньше, чем предполагалось. Поэтому вопрос о том, что Троя могла быть колонией ахейцев, теперь не поднимается. Из хеттских документов известно, что ахейцы иногда спорили с хеттами за Трою, но в целом по крайней мере до середины XIII века до н. э. Троя скорее входила в сферу хеттского, чем ахейского влияния.

Но независимо от своих контактов непосредственно с троянцами ахейцы уже в XIV веке активно заселяли близкие к Троаде острова и побережье Малой Азии и имели союзнические отношения с Хеттской державой, контролировавшей большую часть Анатолии. У ахейцев была письменность, но практичные жители Микен и Пилоса (именно оттуда происходит большая часть сохранившихся документов) использовали глиняные таблички почти исключительно в целях бухучета. Что же касается хеттов, то они увлекались в том числе историческими хрониками, в их архивах сохранилась дипломатическая переписка. И на хеттских табличках довольно часто мелькает некая Аххиява — страна ахейцев.

Ученые до сих пор спорят о том, что имели в виду хетты под Аххиявой — весь ахейский мир, включая материковую Грецию, или же только греческие колонии в Малой Азии и на близлежащих островах.{367} Дело в том, что ахейский мир был раздроблен, никакого единого государства в нем не существовало. Ахейцы могли объединяться — например, для похода на Трою. Но в этом походе Агамемнон был лишь военным вождем, первым среди равных, а вовсе не полновластным владыкой. Хетты, как следует из их дипломатической переписки, таких вольностей не понимали и упорно воспринимали всех ахейцев (или по крайней мере значительную их часть) как единое целое — государство Аххияву.{368}

Хетты были самой влиятельной силой в окрестностях Троады. О том, кто такие хетты и как они оказались в Малой Азии, существует несколько теорий, подробно останавливаться на которых в рамках этой книги, пожалуй, неуместно. Напомним только, что лувийцы, которые (в числе прочих) пришли в Троаду еще в начале III тысячелетия, обосновались не только в ней, но и в Центральной Анатолии и позднее вошли в состав Хеттского царства. Но жители Трои-VI поселились на развалинах города, где никого из прежних обитателей не осталось, и лувийцев среди них, вероятно, уже не было. Хотя надо отметить, что некоторые исследователи пытаются увидеть связь между языком троянцев Шестого города и языком лувийцев. Но поскольку от языка, на котором говорили жители Илиона, остались только имена и топонимы, да и те в передаче греческих аэдов (а иногда — полностью придуманные ими), то вопрос о том, был ли он похож на лувийский, остается открытым.{369}

Остальные народности Хеттского царства и вовсе не имели к троянцам прямого отношения. Здесь обитали местные хатты, которых постепенно завоевали пришлые индоевропейцы. Завоеватели смешались с побежденными и даже приняли их имя, слегка его видоизменив. Так получились хетты. Они создали несколько небольших государств на востоке и в центре Малой Азии. В начале XVIII века до н. э. государства эти начали объединяться, и очень скоро в Анатолии возникла мощная держава, столицей которой стала Хаттуса — город, расположенный рядом с современной турецкой деревней Богазкале (ранее Богазкёй), в 145 километрах к востоку от Анкары.

Хеттское царство существовало в ту же эпоху, что и Троя-VI, и пало под ударами так называемых «народов моря» (в число которых входили и греки) едва ли не в тот же год, что и Троя. Троянцы и хетты были ближайшими соседями.

Удивительно, но, несмотря на столь близкое соседство, археологи почти не находили в Трое хеттских изделий. Хеттской керамики здесь не было вообще. Единственными находками (правда, очень интересными и редкостными) стали бронзовая печать с лувийской надписью и бронзовая же 10-сантиметровая статуэтка. Статуэтку эту мы упоминали в главе «Троя-VI» — она была обнаружена в большом доме, где, вероятно, проходили какие-то религиозные обряды. Изображала она идущего мужчину — возможно, богомольца или божество. Такого рода фигурки богов были популярны в Сирии и Центральной Анатолии, в том числе у хеттов.{370}

Находка в шестом слое печати с лувийским текстом стала сенсацией: античные авторы упоминали, что троянцам была знакома письменность, но ни одной строчки, ни одного написанного слова в Трое бронзового века раньше найдено не было. Впрочем, ниоткуда не следует, что печать эта принадлежала троянцу — на каком языке говорили жители Илиона, до сих пор не известно. А вот в Хеттском царстве по-лувийски говорили и писали многие, бытовали и печати с лувийскими надписями. Впрочем, лувийский язык был в ходу не только в Хеттском царстве, поэтому точное подданство владельца печати не известно. Текст на ней достаточно лаконичен: это имя мужчины, писца по профессии, с одной стороны печати и имя женщины (возможно, его жены) — с другой. Скорее всего, печать эта была сделана и попала в Илион уже после Троянской войны. По поводу ее точной датировки нет единого мнения, во всяком случае, это XII век или, что менее вероятно, вторая половина XIII века.{371}

Ученых всегда удивляло, что в поэмах, посвященных Троянской войне, хетты не упоминаются. Делались попытки отождествить некоторых упомянутых Гомером союзников или противников Трои с народами, входившими в состав Хеттского царства.

Но если в греческом эпосе троянско-хеттские контакты прямо не отражены, то они отражены в текстах, оставленных самими хеттами. Археологи обнаружили в развалинах хеттских городов около 35 000 клинописных табличек, содержащих религиозные гимны, эпос, историческую хронику, дипломатическую переписку, своды законов и даже трактат по коневодству. В этих табличках неоднократно упоминается некая Вилуса, расположенная вблизи острова Лацпа. Было высказано предположение, что Вилусой хетты называли Илион, а Лацпа — это Лесбос, который лежит недалеко от берегов Троады. В конце XX века эта теория окончательно утвердилась среди историков.{372}

В одном из хеттских текстов Вилуса стоит рядом с другим географическим названием — «Труиса» (Таруиса). Вероятно, Труиса — это Троя. Напомним, что греки Илионом практически всегда называли город, а слово «Троя» имело более широкий смысл. У хеттов же Вилуса — это не только город, но и государство. Кроме того, «страна Вилусия, страна Таруиса»{373} в хеттском тексте перечислены как разные страны[49]. Но пожалуй, нельзя требовать от хеттских писцов знания всех тонкостей троадской топонимики.{374}

Впервые Вилуса упоминается в гимне, от которого сохранился лишь маленький отрывок и который датируется XVI{375} или XIV веком до н. э. В нем есть слова «Они пришли из высокой Вилусы…».{376} Правда, из текста совершенно не ясно, кто и куда пришел (хотя у современных историков на этот счет и имеются предположения).{377} А главное, не вполне ясно, что делали в Вилусе герои гимна.

Более конкретные сведения содержатся в письме, которое царь небольшого вассального государства в начале XIII века до н. э. отправил царю хеттов. Письмо сохранилось не полностью, речь в нем идет о разного рода неприятностях, которые свалились на хеттского вассала: он заболел, его обидели хеттские сановники… Есть там и такие слова: «… [Они] вернулись и напали на страну Вилуса». Комментаторы считают, что речь, по-видимому, идет о хеттских войсках.{378} К сожалению, подробности этого похода не известны.

Вилуса, по крайней мере с начала XIII века и почти до его конца, находилась в определенной зависимости от Хаттусы. Цари Вилусы были союзниками хеттов, а иногда их вассалами и даже ставленниками.

В первой половине XIII века хетты воевали с Египтом, и их противостояние завершилось грандиозной битвой возле сирийского города Кадеш. Битву эту подробно описал египетский писец по имени Пентаур в поэме, которая сегодня так и называется «Поэма Пентаура». Автор перечисляет многочисленные страны и народы, войска которых фараон Рамсес Второй Великий разбил при Кадеше. Среди них были и Drdnj — по всеобщему мнению, Гомеровы дарданцы.{379} В поэме рассказывается, как «жалкий поверженный враг хеттский» («поверженным» он назван еще до начала битвы) прибыл к городу Кадеш со своими союзниками:

Достиг его величество города Кадеш, и вот прибыл жалкий

поверженный враг хеттский

и с ним все страны чужеземные вплоть до моря:

вся страна хеттов целиком, Нахарина также, Арцава,

дарданцы, кешкеш, Маса…

Битва, если верить египетскому поэту, завершилась, едва начавшись. Правда, «войско и колесничие его величества пришли в смятение», но фараон справился сам. Он «врезался в гущу врагов поверженных хеттских» и «стрелял правой рукою, а левой — захватывал в плен» и «поверг их в воду, как крокодилов». Хетты в страхе отступили, их царь призвал к себе союзных правителей, в том числе «правителя дарданцев», но было поздно. «И когда озарилась земля Кадеш, не знали, куда ступить от множества мертвых тел!»

Разбитый хеттский царь отступил и отправил Рамсесу письмо, в котором умолял пощадить его. Фараон милостиво согласился заключить мирный договор и отправился обратно в Египет, причем «и боги и богини оберегали тело его, повергнув под стопы его все страны, распростертые в страхе».

Такова версия придворного египетского поэта. На самом деле ход и результаты битвы при Кадеше были несколько иными. В конечном итоге Рамсес вернулся в Египет, и хетты удержали власть над Сирией. Один из ведущих хеттологов, британский историк О. Герни, пишет: «…Не подлежит сомнению, что битва при Кадеше окончилась решительной победой хеттов». В какой-то мере это была и победа дарданцев.

Не вполне понятно, какие интересы влекли жителей Троады в далекую Сирию. Говоря о многочисленных хеттских союзниках, Герни удивляется: «…остается только гадать, почему эти племена сражались в рядах хеттской армии против египтян».{380} Правда, один из возможных ответов на этот вопрос содержится в самой поэме Пентаура:

Хеттский враг не оставил серебра в стране своей, он забрал все ее достояние

и роздал всем этим странам в дар, дабы сражались они вместе с ним.{381}

За контроль над Вилусой хетты спорили с ахейцами. Отголоски этого спора сохранились в так называемом «Письме о Тавагалаве», которое царь хеттов Хаттусили III в середине XIII века до н. э. написал «царю Аххиявы». Суть письма сводилась к тому, что Хаттусили просил своего царственного собрата выдать ему некоего Пиямараду, бывшего хеттского сановника, который переметнулся под защиту Аххиявы и стал грабить подконтрольные хеттам земли. «Пиямараду беспрестанно нападает на страну», — жалуется Хаттусили. В крайнем случае царь хеттов был согласен не на выдачу, а на изгнание разбойника из ахейских земель. Он подчеркивает добрые отношения, которые сложились у него с царем Аххиявы, и приводит примеры того, как благополучно правители обеих государств разрешали ранее случавшиеся между ними конфликты. Хаттусили просит ахейца сказать злокозненному Пиямараду следующее:

«До тех пор, пока ты будешь враждовать с царем страны Хатти, враждуй с ним из какой-нибудь другой страны, а из моей страны ты не должен с ним враждовать. Если ты хочешь (в) страну Каркия (или) страну Маса, то иди туда! В том деле города Вилуса, где мы с царем страны Хатти враждовали, он меня переубедил, и мы помирились; война нам не пристала!»

Чуть ниже Хаттусили, обращаясь к своему царственному «брату», снова вспоминает войну за Вилусу:

«Итак, брат мой, [что] ты по этому делу для меня [сделаешь], ты об этом мне напиши! Вот, [так как мы по тому делу города Вилуса, из-за] которого (дела) мы вели войну, [помирились], что [тут] еще? Если [один из нас] перед другим какой-нибудь грех признает, [то другой того, кто] перед ним грех признал, не отвергнет».{382}

Пацифистский настрой, которым дышит письмо Хаттусили, позволяет предположить, что он уступил Вилусу ахейскому «брату». Но другие хеттские документы говорят, что Вилуса и во второй половине XIV, и в XIII веке в основном находилась в вассальной зависимости от хеттов.

Преемник Хаттусили III, Тудхалия IV, уже не был настроен делить с кем бы то ни было свою власть над Вилусой. Сохранилось так называемое «Письмо о Милавате», которое хеттский царь направил царю ахейского города Милавата (он же Милаванда — совр. Милет). Существует мнение, что Милавата в ту эпоху царил над всеми ахейскими городами и поселениями региона и соответственно воспринимался как столица Аххиявы.{383} Но Тудхалия сумел поставить ахейцев в подчиненное положение. Он разбил царя Милаваты и посадил на трон его сына. К этому сыну и обращено «Письмо о Милавате», посвященное в том числе ситуации в Вилусе.

Из письма выясняется, что не так давно «господином над людьми страны Вилуса был Валму». Этот Валму был ставленником хеттского царя — Тудхалия упоминает «хартии», то есть документы, удостоверяющие права Валму как его вассала. Но правитель Вилусы не удержался на троне — город был завоеван неким мятежником, которому, впрочем, троянцы не слишком противились. Тудхалия пишет:

«И [на город Вилуса он] пошел. И он [к городу Вилуса] ночью спустился [и напал, и] страна не [выступила против него]. И когда ее господин [услыхал] слово [об этом], он сбежал. И они поставили над собой другого господина. Но я не признаю такого-то (этого человека), этого злодея! А хартии, которые [я] (в свое время) изготовил для Валму, сохранились у Куватнацити. Теперь, смотри, он несет их тебе, мой сын; изучи их! Теперь, мой сын, коль скоро ты будешь благополучие моего Солнца (титул царя хеттов. — О. И.) оберегать, я, мое Солнце, буду верить в твою добрую волю. Итак, сын мой, пришли мне Валму, и я снова посажу его на царство в стране Вилуса. Как прежде был он царем в стране Вилуса, так пусть будет снова! И как прежде [был он] нашим подручником, так пусть (снова) будет подручником!»

Одним из самых интересных документов, в которых речь идет о Вилусе, является письмо хеттского царя Муваталли своему вилусскому вассалу. Написано оно было в самом конце XIV или в самом начале XIII века — из упомянутых нами писем оно самое раннее. Но оно имеет особое отношение к теме Троянской войны, поэтому авторы настоящей книги приберегли его «на закуску». Дело в том, что адресатом его является Алаксанду, царь Вилусы (вариант транскрипции — «Алаксандус»).

Напомним, что имя Александр носил Парис, который перед Троянской войной и в дни войны был одним из самых влиятельных людей Трои. Если верить греческим источникам, формально Парис не был царем (хотя один раз «Илиада» (IV.96) таки называет его «царь Александр»). Но отец его Приам был стар и, вероятно, не слишком вмешивался в управление государством. Троянским войском руководил Гектор, но он нигде не упоминается как верховный правитель. Что же касается Париса, его власти, во всяком случае, хватило на то, чтобы заставить троянцев в течение десяти лет проливать кровь и выдерживать все ужасы осады ради того, чтобы Парис мог наслаждаться любовью чужой жены. Поэтому некоторые исследователи отождествляют (на правах гипотезы) вилусского царя Алаксанду и Париса или, по крайней мере, считают, что Алаксанду мог быть одним из прототипов гомеровского Париса. В пользу этой гипотезы говорит и то, что Алаксанду, как это следует из письма, был не рожден, а усыновлен прежним царем Вилусы. Напомним, что Парис, хотя и был родным сыном Приама, воспитывался у пастухов и уже во взрослом возрасте был признан своим отцом и введен в город — это в какой-то мере напоминает акт усыновления.{384}

Гипотеза эта, конечно, очень интересная. Ведь до сих пор не известен ни один документ, подтверждающий историчность «Илиады» и других древних источников, рассказывающих о Троянской войне. Археология подтверждает лишь точность Гомеровой топографии и сам факт разрушения города неизвестным неприятелем. Но ни одна находка пока не говорит о том, что Елена, Парис, Гектор — были реальными людьми. Все до единого герои, о которых рассказывается в «Илиаде» и других поэмах «троянского» цикла, всегда считались персонажами мифа, а не истории. И очень соблазнительно было бы увидеть в адресате хеттского царя Муваталли мужа Елены Прекрасной, сына Приама и брата Гектора… Однако письмо Муваталли датируется рубежом XIV и XIII веков, то есть оно написано примерно за век до Париса-Александра.

Правда, по поводу точной датировки Троянской войны (и соответственно времени жизни Париса) существуют разногласия, но в начало XIII века ее, пожалуй, уже никто не помещает. Если Блеген датировал конец периода VIIa 1260 годом, то Корфманн уже относит гибель Трои-VIi к 1190–1180 годам. Античные авторы называют разные даты, но если взять самые обоснованные из них, то их среднее арифметическое даст примерно то же самое — рубеж XIII и XII веков или самое начало XII века до н. э.

Что же касается Алаксанду, которому слал свои письма хеттский царь Муваталли, — почему бы членам троянской царской династии и не носить повторяющееся имя? Такие повторы были характерны для множества правящих династий всех времен и народов. Усыновление тоже не представляло собой ничего исключительного в эпоху, когда средняя продолжительность жизни была невелика, а детская смертность, напротив, очень высока, в результате чего множество детей оставались сиротами, а множество взрослых — бездетными.

А теперь предоставим слово самому Муваталли и посмотрим, что же он писал своему вилусскому вассалу Алаксанду. Заодно отметим, что поминающаяся в письме Арцава — это одно из государств запада Малой Азии, точное расположение которого не известно. Стоит также обратить внимание на то, что, в отличие от мятежной Арцавы, которая регулярно отпадала от страны хеттов, Вилуса, если верить Муваталли, издавна была если не вассалом, то союзником Хаттусы и сохраняла верность даже в самых тяжелых для хеттов ситуациях. Что же касается самого Алаксанду — он был поставлен на царство хеттами, которые оказали ему помощь против неких врагов, и его зависимый статус уже не вызывает сомнений. Муваталли пишет:

«Так говорит Солнце Муваталли, великий царь, царь страны Хатти, любимец Бога Бури, сын Мурсили, великого царя, героя. (…) И (…) Арцава стала враждебна, (…но) страна Вилуса никогда не отлагалась от страны Хатти, но издалека они сохраняли верность царям страны Хатти и неоднократно посылали [туда гонцов]. (…) [Когда же] страна Арцава [снова стала враждебна], мой дед Суппилулиума пришел и [вновь завоевал страну Арцава], а Куккунни, царь Вилусы оставался ему [верен], так что он не вторгся в его (владения); [и моему деду Суппилулиуме он] сл[ал, как должно,] гонцов. И снова [царь страны Арцава оказал вражду против страны Хатти](…), и мой отец Мурсили [вторгся в страну Арцава, но] страну Вилуса [он не тронул]; а царь страны Вилуса снова [остался верен и прислал] помощь. (…) [И так как] Кук[унни] не имел сына, он тебя, Алаксанду, усыновил… (…) Когда же мой отец [опочил, (и) я на трон] моего отца взошел, ты охранял [благо моего Солнца?]. Случилось… стали враждебны… Я пришел и… [я] уничтожил… в плен… [(Я), Солнце], поставил [тебя царем в стране] Вилуса… (…)».{385}

Текст завершается списком богов, которые должны были стать свидетелями и поручителями договора, заключенного между Муваталли и Алаксанду. Благонадежность хеттов засвидетельствовали божества, для перечисления которых потребовалось двадцать шесть строк. Что касается жителей Вилусы — список их богов выглядит весьма скромно. Они призвали в свидетели «Грозового Бога Военного Стана», богов местных гор и речек («оптом», без перечисления имен), некое безымянное божество подземной реки (что наводит на мысли о подземном источнике на территории Нижнего города) и, наконец, бога по имени Аппалиунас, в котором исследователи видят Аполлона. Имя (или описание) еще одного бога утеряно.{386} Интересно, что Аполлон — единственный бог, которого Алаксанду удостоил назвать по имени, — если верить античной традиции, действительно имел самые тесные отношения с троянцами. Он служил царю Лаомедонту, возможно, участвовал в возведении знаменитой троянской стены, а потом помогал воинам Гектора.

Судя по приведенным документам, политически Троя действительно тяготела к Хеттскому царству, а не к Аххияве.

Но во второй половине XIII века, незадолго до Троянской войны, былой дружбе между хеттами и Вилусой приходит конец. Государства Западной Анатолии объединились для того, чтобы вместе бороться против хеттского владычества, и Вилуса вошла в состав коалиции. Возглавило коалицию некое государство Ассува. Впрочем, существует мнение, что так назывался весь союз мятежников и что Ассува — это то же самое, что «Асия», которая была известна еще из египетских текстов XV века. Асией (Азией) называли в ту эпоху прибрежную Анатолию, лишь позднее это слово распространилось на всю Анатолию, а затем и на остальные земли, лежащие к востоку.{387}

Но что бы ни имели хетты в виду, говоря об «Ассуве», эта Ассува едва не сокрушила их владычество в Западной Анатолии. Случилось это в правление хеттского царя Тудхалии IV — того самого, который давал царям Вилусы «хартии» на правление и собирался восстановить на троянском троне своего ставленника Валму. Тудхалия отправился в очередной завоевательный поход и покорил немало стран, несмотря на то что некоторые из них получали «поддержку от царя страны Аххиява». Но когда он с победой вернулся в Хаттусу, против него «повели войну» сразу несколько стран Западной Анатолии, в том числе «страна Вилусия, страна Таруиса». В тексте, который называется «Анналы» Тудхалии IV, говорится:

«[Эти страны…] со своими воинами соединились вместе. [Они объединили] свои [силы] и повели свое войско против меня. [Я], Тудхалия, привел мои войска ночью [и] окружил войско врага. (…) И войско врага я [разбил], и вторгся в их страну, и из какой бы страны войско на [битву] (со мной) ни вышло, боги шли (туда) передо мной, и страны, которые я упомянул, которые войну повели, боги выдали их мне! Все эти страны я захватил. Пленных, быков, овец, имущество края я увел в Хаттусу. Итак, когда я сокрушил страну Ассува, я возвратился в Хаттусу».

Тудхалия принес царя Ассувы и одного из его родичей в жертву «Богу Бури Врат», а его сына Куккулли «принял в подданство и освободил». Но царевич не захотел оставаться вассалом своего победителя. «Куккулли учинил восстание, и он взбунтовал 10 000 пеших и 600 колесничих страны Ассува и поднял восстание. И боги выдали их мне. Их дело было раскрыто, их сокрушили и Куккулли убили».{388}

Так закончилось восстание против власти хеттов, в котором приняли участие жители Трои. Некоторые исследователи считают, что Ассува — это формирующееся в ту пору ядро государства Фригия. Разгром Ассувы хеттами по времени примерно совпадает с разгромом Трои в первой половине XIII века, о котором мы знаем от археологов (военное нашествие, уничтожившие Трою-VIh) и от мифографов (взятие Трои Гераклом). Не исключено, что все это было одним и тем же событием.{389}

Но главные потрясения были впереди. «Народы моря» — ахейцы и жители малоазийских берегов Эгейского моря — уже объединялись, чтобы нанести решающий удар и по Илиону, и по Хеттскому царству.

Глава 8

Начало Троянской войны

Античные авторы оставили огромный корпус источников, так или иначе повествующих о Троянской войне, и перед авторами настоящей книги встал вопрос, какие именно из них использовать. Было решено по возможности меньше использовать тексты, которые уже в античное время считались «худлитом», и опираться в основном на эпос и на тексты, основанные на эпосе. Независимо от того, насколько достоверны поэмы Гомера, или стихи Пиндара, или «Мифологическая библиотека» Аполлодора, древние греки и римляне воспринимали их как исторические произведения. Их свод — это «Библия» мифологии. Но например, «История о разрушении Трои» Дарета Фригийского, хотя и основана в целом на мифологической базе, содержит множество подробностей, которые безусловно выдуманы самим автором. Такого рода произведения тоже овеяны флером древности и имеют определенные художественные достоинства, но в рамках нашей книги мы свели их использование к минимуму.

Начнем же мы с событий, которые явились причиной и поводом для войны. Собственно, причина была одна — перенаселение, от которого, по мнению Зевса, страдала Земля, она же богиня Гея. Озабоченный демографическими проблемами, владыка Олимпа решил сократить численность людей. Поэт VII века до н. э. Стасин писал:

В оные дни разрослось по земле повсеместно без счету

Племя людское, давящее Геи простор пышногрудой.

Сжалился видевший это Зевес и во частых раздумьях

Мысль возымел облегчить от людей всекормящую землю,

Распрю великую битв Илионских на то возбуждая,

Опустошение тягостной смертью дабы наступило.

Гибли у Трои воители: Зевсова воля свершалась.{390}

Непосредственным же поводом для войны стало похищение Парисом Елены, жены спартанского царя Менелая. У этого похищения была довольно длинная предыстория. Началось все с того, что титан Прометей предсказал: у дочери морского бога Нерея, богини Фетиды, родится сын, который «будет сильнее своего отца» или же и вовсе «воцарится над небом». Боги бессмертны, поэтому они, как правило, не жаждут иметь таких наследников, которые могут потеснить их на Олимпе. Зевс и Посейдон, еще недавно добивавшиеся благосклонности Фетиды, отказались от своих намерений. Но поскольку богиню так или иначе надо было выдать замуж, ей сосватали смертного мужа — царя Пелея.{391} Забегая вперед, скажем, что от этого брака родился знаменитый герой Ахиллес, называемый также Пелид — сын Пелея.

На свадьбе присутствовало множество богов, но богиню раздора Эриду не пригласили, а когда она все-таки пришла — не пустили к столу. Эрида обиделась и подбросила в пиршественную залу золотое яблоко с надписью: «Дар самой прекрасной богине». Яблоко покатилось и остановилось возле трех величайших богинь Олимпа: жены Зевса Геры, воительницы Афины и богини любви и красоты Афродиты. Богини заспорили из-за яблока, и Зевс предложил им выбрать судьей Париса, который тогда еще пас овец в окрестностях Трои. Поэт рубежа V и VI веков н. э. Коллуф пишет:

Зевс, увидав, что друг с другом богини враждуют, Гермесу

Дал порученье, к нему обратясь с такими словами:

«Если у Ксанфа, реки, что близ Иды течет, ты увидишь

Сына Приама, Париса, прекрасного юного мужа,

Он возле Трои в горах обитает, пася свое стадо,

Яблоко дашь ты ему — он судьей над богинями будет;

Пусть он оценит красу их очей и прелесть их лика».

Божественные красавицы отправились на склоны Иды, и каждая из них попыталась подкупить юношу. Гера пообещала ему власть и богатство, Афина — воинскую доблесть и сноровку в ремеслах, а Афродита — брак с прекраснейшей из смертных женщин, Еленой Спартанской. И Парис вручил яблоко Афродите. Коллуф продолжает:

Так в состязанье победу, принесшую Трое погибель,

Геру с Афиной унизив, Киприда красою стяжала.{392}

Елена была дочерью царя Спарты Тиндарея и его жены Леды. Впрочем, существовало мнение, что настоящим ее отцом был Зевс. В свое время руки Елены добивалось множество героев, съехавшихся со всей Греции, и Тиндарей долго не решался выбрать одного из них, опасаясь, что остальные могут обидеться на счастливца. Наконец, по совету Одиссея, он заставил женихов поклясться, «что избранного Еленою себе мужа они будут защищать от всякой обиды».{393} Именно эта клятва позднее и погнала множество ахейских царей под стены Трои. Впрочем, немало было и таких, кто в сватовстве не участвовал и отправился в поход по доброй воле. И все же, если бы не клятва женихов, Менелай, ставший мужем Елены, не смог бы собрать такую огромную армию.

Елену, по месту ее жительства, называли Еленой Спартанской. Но было у нее и другое прозвище — Аргивская. Дело в том, что рядом с землями Спарты лежали земли Арголиды, главным городом которой в то время были Микены. В Микенах правил брат Менелая Агамемнон, женатый на сестре Елены, Клитемнестре. Агамемнон был одним из самых могущественных и влиятельных царей Греции, именно он позднее возглавил войско, идущее на Трою. Соответственно, жители Арголиды были ядром этого войска, и порою всех греков вслед за ними тоже называли аргивянами. Кроме того, их же могли называть данайцами (по имени древнего царя Даная) или ахейцами (по одному из основных древнегреческих племен).

Брак Елены и Менелая продлился довольно долго. Тиндарей передал трон зятю, и супруги жили в Спарте, которая тогда еще не успела стать оплотом добродетели, аскетизма и воинской доблести и была обычным городом-государством микенской эпохи. Елена родила от мужа дочь Гермиону, а по некоторым сообщениям — еще и сына Никострата.{394}

Парис тоже был женат — его супругой стала местная нимфа Ойнона (Энона), дочь реки Кебрен, притока Скамандра. Ойнона, как и многие жители Троады, владела искусством прорицания и предсказала Парису, что тому не следует отправляться в плавание за Еленой.{395} Парис не послушал нимфу (впрочем, ее пристрастность в этой ситуации была очевидна). Не послушал он и своих сестру и брата — прорицателей Кассандру и Гелена, которые тоже предостерегали его.{396} Он верил, что Афродита поможет ему соблазнить чужую жену, как оно и случилось.

Поступок Париса был тем более бесчестен, что троянский царевич был ксеном (другом-гостеприимцем) Менелая. Царь Спарты посетил Трою, чтобы принести жертвы местным богам, и гостил у Париса. В те дни Парис нечаянно убил своего возлюбленного Анфея, сына Антенора, и Менелай, чтобы отвратить от убийцы гнев Антенора, предложил своему ксену приехать в Спарту, обещая совершить над ним обряд очищения. Парис-Александр принял приглашение.{397} Аполлодор пишет: «Девять дней гостеприимно принимал Александра Менелай; но, когда Менелай на десятый день отправился на остров Крит, чтобы похоронить своего деда с материнской стороны, Катрея, Александр уговорил Елену отплыть вместе с ним. Оставив девятилетнюю дочь Гермиону и взяв из дома большую часть имущества, Елена ночью отплыла вместе с Александром».{398}

Правда, ходили слухи, что боги уберегли Елену от бесчестья и что Гермес по воле Зевса выкрал красавицу, привез в Египет и отдал царю Протею, чтобы тот охранял ее. Что же касается Париса, он «прибыл в Трою, имея с собой сотворенный из облака призрак Елены».{399} Эти слухи (не ручаясь за их достоверность) передает, например, Аполлодор. Впрочем, такая версия противоречит Гомеру. Ведь в «Илиаде» рассказывается, как Афродита навещала Елену в Трое, ссорилась с ней, упрекая красавицу за то, что она была недостаточно внимательна к своему мужу, и даже грозила ей:

Лютую злобу к тебе разожгу и у тех, и у этих,

В ратях троян и данайцев, и злою ты смертью погибнешь!{400}

Трудно представить, чтобы богиня обманывалась и эти слова были обращены всего лишь к призраку.

Египетской версии придерживается и Геродот, хотя о призраке он ничего не сообщает. Знаменитый путешественник лично побывал в дельте Нила и навел справки о возможном пребывании там Елены. Он пишет: «В ответ на мои расспросы о Елене жрецы рассказали вот что. После того как Александр похитил Елену из Спарты, он поплыл с нею на свою родину. И вот, когда он был уже в Эгейском море, противные ветры отнесли его в Египетское море. Отсюда же, так как ветры не унимались, он прибыл к египетским берегам, а именно в устье Нила…»

Царь Египта, которого Геродот называет Протеем, узнал о незваных гостях и приказал привести Париса к нему. Он спросил у троянца, «откуда он взял Елену». Парис уклонился от прямого ответа, но его слуги выдали правду. Тогда возмущенный Протей повелел Парису покинуть его владения, а Елену удержал у себя, чтобы впоследствии вернуть ее законному мужу. Ахейцы, не зная об этом, осадили Трою и потребовали выдачи Елены. Троянцы «клятвенно и без клятв утверждали, что нет у них ни Елены, ни требуемых сокровищ», однако ахейцы не поверили им и осадили город. Лишь после падения Трои Менелай убедился, что его жены там действительно нет, и отправился за нею в Египет. Здесь «он получил назад не только Елену здравой и невредимой, но и все свои сокровища».

Геродот считает эту версию Троянской войны наиболее правдоподобной; он утверждает, что и Гомеру она была известна и что намеки на нее разбросаны по поэмам великого аэда. «Но так как она не так хорошо подходила к его эпосу, как то другое, принятое им сказание о Елене, то Гомер нарочно отбросил эту историю». Геродот пишет: «Если бы Елена была в Илионе, то ее выдали бы эллинам с согласия ли или даже против воли Александра. Конечно, ведь ни Приам, ни остальные его родственники не были столь безумны, чтобы подвергать опасности свою жизнь, своих детей и родной город для того лишь, чтобы Александр мог сожительствовать с Еленой».{401}

Тем не менее «египетской» версии придерживаются лишь немногие античные авторы. Да и у Гомера Елена в дни войны безусловно и недвусмысленно живет с Парисом в Илионе. Поэтому авторы настоящей книги, изложив рассказ о пребывании Елены в Египте, возвращаются к традиционному сюжету.

Аполлодор пишет: «Менелай, как только узнал о похищении своей супруги, отправился в Микены к Агамемнону и стал просить его собрать войско против Трои, вербуя воинов по всей Элладе. Агамемнон отправил вестника к каждому царю, напоминая о принесенной ими клятве и советуя каждому подумать о безопасности собственной жены, говоря при этом, что оскорбление нанесено всей Элладе в целом. Готовность принять участие в походе изъявили многие…»

Впрочем, нашлись и цари, которые попытались отказаться от участия в походе. Так, Одиссей, который сам же надоумил Тиндарея связать женихов клятвой, симулировал безумие, но был разоблачен Паламедом и вынужден был вступить в войско Агамемнона.{402}

Ахиллес был слишком молод, чтобы свататься к Елене, и никакой клятвы соответственно не давал. Но прорицатель Калхант предсказал, что Трою нельзя будет взять без его участия.{403} Мать Ахиллеса богиня Фетида взволновалась. Она еще раньше, когда сын ее был младенцем, постаралась максимально обезопасить его. Согласно Аполлодору, «она укладывала его ночью на огонь, чтобы выжечь в нем все смертное, которое было в нем от отца, днем же обтирала его амвросией». Но Пелей застал ее за этим занятием, испугался, и Фетиде пришлось прекратить процедуры.{404} Опасения Пелея были тем более обоснованны, что к этому времени Фетида уже успела погубить нескольких своих детей, засовывая их в огонь, «чтобы узнать, смертны ли они».{405}

Римский поэт первого века н. э. Стаций предлагает другую версию: он пишет, что Фетида окунала сына в воды реки Стикс, протекающей в загробном мире, но окунала «не всего».{406} Какая часть тела ребенка осталась незащищенной, Стаций не сообщает, но, поскольку от Квинта Смирнского и Гигина мы знаем, что Ахиллес погиб от раны в лодыжку,{407} надо полагать, за нее его и держали во время омовений в божественной реке.

Во всяком случае, несмотря на все принятые Фетидой предосторожности, Ахиллес оставался смертным, более того, ему было предсказано, что если он примет участие в войне, то непременно погибнет. Поэтому Фетида отправила сына к Ликомеду, царю острова Скирос. Здесь мальчик, одетый в женское платье, воспитывался вместе с царской дочерью Деидамией, которую он соблазнил, несмотря на свою маскировку. Рожденный от этого союза сын Пирр, получивший второе имя Неоптолем, прибудет под Трою на десятом году войны, уже после смерти отца. Что же касается Ахиллеса, Одиссей хитростью раскрыл его инкогнито и уговорил отправиться в поход во главе мирмидонцев — подданных Пелея.

Вместе с сыном Пелея на войну пошел и его друг Патрокл, которого Аполлодор называет «возлюбленным Ахиллеса».{408} Впрочем, другие авторы обычно приписывают обоим юношам традиционную сексуальную ориентацию. Древнегреческие мужчины — как реальные, так и мифические — часто совмещали любовь к обоим полам, но у Гомера Ахиллес абсолютно гетеросексуален: он мечтает о женитьбе,{409} потом искренне влюбляется в пленную Брисеиду.{410} Лишившись же девушки, он ищет утешения не у Патрокла, а у женщин. В «Илиаде» так описана ночь в ставке вождя мирмидонцев:

Сам Ахиллес почивал в глубине своей ставки прекрасной.

Подле него возлежала плененная им лесбиянка[50],

Форбанта, дочь Диомеда, прекрасноланитная дева.

Лег и Патрокл на другой стороне, и при нем возлежала

Легкая станом Ифида…{411}

Всего под знамена Агамемнона собрались 29 отрядов под командой 46 вождей, которые прибыли в гавань Авлиды — небольшого портового города в Беотии, напротив острова Эвбея. К отплытию были готовы 1186 кораблей.{412} Перед началом похода было решено принести жертву Аполлону, и во время церемонии боги послали ахейцам знамение. Аполлодор пишет: «…С алтаря к стоявшему вблизи платану устремилась змея. На платане было гнездо, и змея, проглотив восемь птенцов вместе с девятой матерью, превратилась в камень. Калхант объявил, что это знамение дано воинам по воле Зевса; проникнув в смысл этого знамения, он добавил, что Троя будет взята после десяти лет войны».{413}

Аполлодор допускает легкую неточность: Троя была взята не «после десяти», а на десятом году войны, о чем неоднократно сообщает Гомер.{414} Калхант в «Илиаде» так говорил по поводу проглотившего птиц змея:

Так же, как этот сожрал и птенцов воробьиных, и мать их, —

Восемь числом, а девятую мать, что птенцов породила, —

Столько же будут годов воевать и ахейцы под Троей,

Широкоуличный город, однако, возьмут на десятом.{415}

Впрочем, поскольку на последний год войны пришлось очень много значимых событий, Троя, вероятно, пала в конце десятого года, и можно округленно считать, что война длилась десять лет. Но от похищения Елены до разгрома Трои прошло не десять, а двадцать лет. Недаром Елена на десятом году войны говорит:

Нынче двадцатый уж год для меня с той поры протекает,

Как прибыла я сюда и покинула край мой родимый…{416}

Дело в том, что вожди ахейцев толком не знали, где именно находится Троя.{417} Как такое могло получиться, совершенно не понятно, потому что, как мы упоминали выше, в Трое бывал Менелай. Не говоря уже о том, что историческая Троя была крупным торговым городом и портом, прекрасно известным по всей Эгеиде. Тем не менее, если верить мифам, флотилия Агамемнона заблудилась. Ахейцы не дошли до устья Геллеспонта, высадились в Мисии (которую приняли за Троаду), во владениях Телефа, сына Геракла, и стали грабить его земли. Завязалась битва, многие ахейцы погибли, сам же Телеф был ранен Ахиллесом. Ахейцы ретировались и вышли в море, но тут началась сильная буря. Она раскидала корабли, «и они, оторвавшись друг от друга, причалили каждый к своим родным берегам».

На этом поход, приготовления к которому длились около двух лет, бесславно завершился. Прошло еще восемь лет, и лишь тогда Менелай и Агамемнон сумели снова собрать свое войско в Авлиде. Но здесь опять возникла проблема, с которой ахейцы уже столкнулись восемь лет назад: никто не знал, куда им плыть. Было решено пригласить в качестве провожатого Телефа. Правда, Телеф никак не мог сочувствовать воинам Агамемнона по двум причинам. Во-первых, когда-то они хотя и по ошибке, но напали на его земли. Во-вторых, Телеф был женат на сестре Приама Астиохе,{418} и ему скорее подобало стать союзником Трои. Но Телефу было не до родственных чувств. Все восемь лет он не мог оправиться от раны, нанесенной Ахиллесом, и Аполлон предсказал, что излечить его сможет лишь человек, который эту рану нанес. Телеф отправился к Ахиллесу и стал просить об исцелении, обещая указать морской путь в Троаду. Герой выполнил просьбу, использовав в качестве лекарства ржавчину со своего копья, и Телеф объяснил, как добраться до Трои, а прорицатель Калхант подтвердил правильность его указаний.

Но и этого было мало для того, чтобы флотилия ахейцев могла попасть к стенам Илиона. Дело в том, что Агамемнон прогневал Артемиду: поразив на охоте оленя, он похвастал, что даже сама богиня не смогла бы сделать это лучше. Артемида оскорбилась, послала неблагоприятную погоду, и корабли ахейцев не смогли выйти в море.

Через Калханта богиня изъявила свою волю: попутный ветер поднимется лишь после того, как в жертву будет принесена дочь Агамемнона, Ифигения. Чтобы заманить девушку в Авлиду, к ней послали Одиссея. Знаменитый лжец сказал, что отец вызывает ее в военный лагерь для того, чтобы выдать замуж за Ахиллеса. Ифигения приехала к отцу, но попала не на свадьбу, а на собственное жертвоприношение. Правда, в последний момент Артемида сжалилась над девушкой и заменила ее оленем, а Ифигению перенесла в Тавриду и сделала своей жрицей.

Попутный ветер был ниспослан, и ахейцы пустились в путь. По дороге они снова разгневали одного из богов. Когда флотилия подошла к острову Тенедос, царствовавший там Тенес (внук Лаомедонта по матери) стал препятствовать высадке ахейцев, и Ахиллес зарубил его мечом, несмотря на то что Фетида еще раньше предупредила сына: если он убьет Тенеса, то и сам погибнет от руки Аполлона. Ахиллес действительно падет от стрелы, пущенной (или направленной) Аполлоном, но это случится позднее. А пока что Аполлон явил свой гнев иным образом: когда ахейцы приносили ему жертву, с алтаря сползла водяная змея и укусила одного из их предводителей, героя Филоктета. Филоктет остался жив, но рана оказалась неизлечимой и издавала непереносимое зловоние. Его товарищи по походу не в силах были выносить этот запах и высадили страдальца на острове Лемнос. Филоктет захватил с собой лук и стрелы, принадлежавшие его другу Гераклу — самого Геракла давно уже не было в живых. Ахейцы еще не знали, что без этих стрел Троя не может быть взята. Позднее им придется отправлять к Филоктету посольство, заботиться о его исцелении и заманивать его под стены Илиона. А пока что они бросили больного и поплыли дальше. В конце концов флотилия Агамемнона оказалась у берегов Троады.

Менелай и Одиссей отправились вперед и, еще до высадки остальных ахейцев, прибыли в Трою и потребовали возврата Елены и захваченных ею ценностей. Однако троянцы не только не выполнили это требование, но и хотели убить послов, которые спаслись лишь благодаря заступничеству Антенора.

Ахейцы стали готовиться к высадке. При этом возникло немалое затруднение: Фетида заранее предупредила, что тот из ахейцев, кто первым сойдет на землю, станет первой жертвой войны. Естественно, никто не торопился покинуть корабль. Тогда Одиссей кинул на берег свой щит и спрыгнул на него. Прикосновение к щиту, а не к вражеской земле «не считалось», но воины с других кораблей, увидев стоявшего на берегу Одиссея, стали вслед за ним прыгать на берег. Первым оказался фессалиец Протесилай, и он действительно первым пал в завязавшейся на берегу битве.{419} Равнина покрылась трупами, и троянцы отступили в город. А греки разбили лагерь и стали грабить окрестные земли.{420}

Лагерь ахейцев располагался, по сообщению Гомера, «вдоль берега бухты глубокой».{421} В течение многих веков и античные историки и географы, и ученые Нового времени считали, что ахейцы стояли в Троянской бухте,{422} в дельте Скамандра, и только на рубеже XX и XXI веков выяснилось, что бухта эта была непригодна для судоходства, а берега ее не подходили для лагеря.

Вообще говоря, вывод о том, что корабли ахейцев не могли стоять в дельте Скамандра, можно было сделать и до того, как палеогеографы обследовали местность с помощью бурения. Еще в начале XX века несколько ученых, один за другим, исходя из одного лишь текста Гомера, предположили, что ахейцы должны были стоять на берегах не Дарданелл, а Эгейского моря. Окончательно эта теория утвердилась стараниями Корфманна, который предположил, что не только лагерь ахейцев, но и гавань самих троянцев находились в заливе Бесика. У Гомера говорится, что суда ахейцев стояли на берегах Геллеспонта,{423} но, как мы уже писали в первой главе, Геллеспонтом многие античные авторы называли не только пролив, но и примыкающую к Троаде часть Эгейского моря.

Долгое время аргументом в пользу размещения ахейского лагеря в дельте Скамандра считали расположенные по берегам Скамандра курганы — их приписывали павшим воинам Агамемнона. Но сегодня мы знаем, что курганы эти были воздвигнуты в основном в более позднее время и во всяком случае не имели никакого отношения к Троянской войне.{424}

Зато кладбище в заливе Бесика по времени совпадает со слоем VIi — слоем Троянской войны. Если Корфманн прав, то это может быть кладбищем павших ахейских воинов. Часть покойников были кремированы, что совпадает с описанием похорон Патрокла у Гомера. Найденные здесь предметы — например, пять микенских печатей — тоже никак не исключают эту гипотезу.{425}

Подсчитано, что для размещения описанного у Гомера ахейского войска вместе с кораблями требовались полторы квадратные мили.{426} На берегах залива Бесика столько места найдется с трудом. Но об этом же говорит и Гомер:

Берег залива, как ни был широк, не мог совершенно

Всех вместить кораблей. И сильно теснились народы.

Так что как бы зубцами суда поднимались от моря,

Берег залива всего заполняя от мыса до мыса.{427}

Стоит отдельно упомянуть (и развенчать) еще одну теорию расположения ахейской гавани. Некоторые ученые считали, что она находилась на месте сегодняшней равнины Кесик — равнина эта некогда была заполнена водой, а Сигейский кряж, отделяющий ее от Эгейского моря, прорезан искусственным проходом. Предполагалось, что этот проход был судоходен или же здесь существовала переволока, а сами корабли стояли в бухте Кесик — части Троянской бухты. При этом, даже если сама Троянская бухта и не была судоходна, корабли могли пользоваться «Кесикским проходом» и выходить в Эгейское море.{428} Мы уже упоминали эту теорию, когда говорили о возможном расположении троянской гавани в дни расцвета торговли на Геллеспонте. Недавние палеогеографические исследования показали, что даже во времена Трои-II бухта Кесик не годилась для судовой стоянки. А ко времени Троянской войны она практически высохла. Когда-то здесь действительно существовало небольшое поселение, но оно датируется эпохой неолита и не может иметь отношения к стоянке ахейцев.{429}

Ахейцы не осаждали Трою в полном смысле слова. Почему они этого не сделали — не вполне понятно. К берегам Троады пришли 1186 кораблей; «Список кораблей» в «Илиаде» называет суда вместимостью от 50 до 120 воинов.{430} Таким образом, армия Агамемнона насчитывала около ста тысяч человек. Этого было более чем достаточно, чтобы надежно перекрыть ведущие в город дороги, отрезав Трою от снабжения и от помощи союзников. Агамемнон говорил:

Если бы вдруг пожелали ахейский народ и троянский,

Клятвою мир утвердивши, подвергнуться оба подсчету,

Если бы все, сколько есть, собралися туземцы-троянцы,

Мы же, ахейский народ, разделивши себя на десятки,

Взяли б троянца на каждый десяток вино разливать нам, —

Без виночерпиев много десятков у нас бы осталось:

Вот, говорю я, насколько ахейцы числом превосходят

В городе этом живущих троян.{431}

Вспомним, что, по мнению археологов, в Трое-VI проживало от десяти до двадцати тысяч человек. Это вполне согласуется с информацией, которую приводит Гомер. Правда, эпические поэты, равно как и древние историки, часто преувеличивали численность армий. Остается только предположить, что в реальности численность ахейского войска была такова, что обеспечить и осаду города, и защиту корабельной стоянки воины Агамемнона не могли. Поэтому они разбили свой лагерь на берегах бухты, вблизи вытащенных на сушу кораблей, и занимались набегами на земли Троады. Что же касается самой Трои, город был открыт для входа и для завоза продовольствия. Правда, его, вероятно, приходилось закупать и завозить издалека. На десятом году войны Гектор говорит:

Нынче сокровища все из домов совершенно исчезли.

Сколько во Фригию, сколько в чарующий край меонийцев

Продано наших сокровищ…{432}

Тем не менее от голода троянцы не страдали, и Приам задавал пиры в честь входящих в город союзников{433} — их приходу ахейцы тоже почему-то не препятствовали. Гектор на десятом году войны упоминает, что его супруга Андромаха кормит его боевых коней «сладкой пшеницей» и добавляет им в воду вино{434} — и то и другое не слишком типично для осажденного города.

Как ни странно, некоторые проблемы со снабжением были не у троянцев, а у ахейцев. Фукидид упоминает, что «трудности добывать пищу заставили их заняться обработкой земли на Херсонесе»{435} (совр. полуостров Галлиполи; не путать с Херсонесом Таврическим в Крыму). Известно также, что ахейцы закупали продовольствие, в частности, Одиссей был послан во Фракию за пшеницей. Правда, он вернулся ни с чем, заявив, что достать ее невозможно и что «сам Паламед, если бы за ней отправился, не смог бы ничего привезти». Паламед, наряду с Одиссеем, считался у ахейцев самым хитроумным — напомним, что именно он сумел разоблачить хитрость Одиссея, когда тот пытался отказаться от участия в войне. Теперь Паламед, в свою очередь, отплыл во Фракию и оказался гораздо более удачлив — он «привез огромное количество зерна».{436}

Одиссей, который и раньше имел зуб на Паламеда, был посрамлен и решил погубить товарища по оружию. Он спрятал в его шатре золото и дал пленному троянцу «подложное письмо от имени Приама к Паламеду, в котором тот благодарил его за измену и упоминал о тайно посланном ему золоте». Пленника Одиссей велел убить, а найденное при нем письмо было доставлено в ахейский лагерь и зачитано советом вождей. Паламеда заподозрили в измене. Тогда Одиссей, притворяясь защитником Паламеда, предложил обыскать его шатер, чтобы выяснить, нет ли там троянского золота. Золото было найдено, и безвинный ахейский мудрец был забит камнями по приговору своих товарищей.{437}

О первых девяти годах войны сохранилось мало информации. Обе стороны вели вялотекущие сражения у стен города, но ни одна из сторон не одерживала решающих побед.

Не будучи в силах разгромить Трою, ахейцы успешно грабили окрестные острова и западные земли Анатолии, в чем, в частности, отличился Ахиллес и его мирмидоняне. Сам Ахиллес на десятом году войны говорил:

На кораблях я двенадцать забрал городов многолюдных,

Пеший одиннадцать их разорил в многоплодной Троаде.

В каждом из тех городов драгоценнейших много сокровищ

Я добывал и, сюда принося, властелину Атриду[51]

Все отдавал их. А он, позади у судов оставаясь,

Их принимал, — оделял понемножку, удерживал много…{438}

Что же касается предводителя войска Агамемнона, то он не слишком усердствовал в битвах.{439}

Одной из жертв Ахиллеса в первые годы войны стал сын Приама и Гекубы Троил. Юноша отправился в храм Аполлона Тимбрейского, который стоял примерно в девяти километрах к югу от Трои, в месте, где река Тимбрий (Фимбрий) впадает в Скамандр. Ахиллес, если верить Аполлодору, подстерег Троила и убил его прямо в храме.{440} Другого сына Приама (от Лаофои), Ликаона, Ахиллес взял в плен, когда тот ночью вышел из города, чтобы нарезать ветвей смоковницы «для обшивки перил колесничных». Ахиллес продал Ликаона в рабство на остров Лемнос, и лишь после долгих скитаний юноше удалось вернуться на родину. Впрочем, по возвращении он в первом же бою вновь столкнулся с сыном Пелея и был убит.{441}

Глава 9

Десятый год войны

На десятом году к троянцам стали прибывать союзники. Прибыл Эней с двумя дарданскими вождями, прибыли фракийцы, пафлагонцы, фригийцы, ликийцы… В союзной армии были представлены весь запад и северо-запад Малой Азии и Европа в лице фракийцев.{442}

Союзники пришли на помощь Трое не бескорыстно. Гектор, обращаясь к ним, говорил:

Я для того вас призвал, чтоб заботливо вы защищали

Наших супруг и младенцев от войнолюбивых ахейцев.

Вот почему и дарами, и всякого рода кормами

Я истощаю народ мой, чтоб мужество ваше повысить.{443}

Теперь же стали разворачиваться и все остальные значимые события. Именно на десятом году войны произошла знаменитая ссора Ахиллеса и Агамемнона, с которой начинается «Илиада».{444} Поводом для ссоры стал отказ Агамемнона выполнить просьбу некоего Хриса, жреца Аполлона. Хрис проживал в разграбленном ахейцами городе Хрисе. Его дочь (в «Илиаде» она именуется по отчеству Хрисеидой) была уведена в плен и стала рабыней Агамемнона. Безутешный отец прибыл в ставку ахейцев и предложил их вождю «бесчисленный выкуп» за Хрисеиду. Свою просьбу он обосновывал еще и тем, что ахейцы, отпустив дочь жреца, окажут почтение Аполлону. Соратники Агамемнона поддержали старика, но вождь отказался выдать пленницу и с угрозами прогнал Хриса прочь.

Однако обращаться так со жрецом могущественного Аполлона Сминфейского оказалось недальновидно. Жрец взмолился:

Если, Сминфей, я когда-либо храм тебе строил на радость,

Если когда пред тобою сжигал многотучные бедра

Коз и быков, то услыши меня и исполни желанье:

Пусть за слезы мои отмстят твои стрелы данайцам!

Бог внял мольбе своего верного слуги:

Сев вдали от ахейских судов, тетиву натянул он;

Страшно серебряный лук зазвенел под рукой Аполлона.

Мулов начал сперва и быстрых собак поражать он,

После того и в людей посыпались горькие стрелы.

Пламя костров погребальных всечасно пылало повсюду.

Девять дней продолжался мор в стане ахейцев. На десятый день Ахиллес созвал народное собрание, и прорицатель Калхант, объяснив причины эпидемии, сказал, что гнев Аполлона прекратится лишь после того, как пленница будет без выкупа возвращена отцу. Агамемнон согласился, хотя и очень неохотно, — как выяснилось, он уже предпочитал Хрисеиду законной жене Клитемнестре. Вождь сказал, что вернет девушку, «если требует польза», но захотел, чтобы ему возместили убыток. Этому воспротивился Ахиллес, заявив, что у ахейцев нет «сохраняемых общих сокровищ», «а отбирать у народа, что было дано, не годится». Пелид предложил вернуть пленницу «в угождение богу» и обещал, что убытки Агамемнона будут многократно покрыты при взятии Трои. Однако верховный вождь пригрозил, что все равно отберет равноценную добычу у кого-то из ахейцев.

Пелид возмутился — ведь ахейцы пришли под Трою не для себя:

Нет, для тебя мы, бесстыдник, пришли, чтобы ты был доволен,

Честь Менелая блюдем и твою, образина собачья!

Ссора завершилась тем, что Агамемнон вернул Хрисеиду отцу, но отобрал у Ахиллеса его пленницу Брисеиду, которую тот «от сердца любил, хоть копьем ее добыл». Пелид вооруженного сопротивления не оказал, но поклялся, что не будет принимать участия в битвах и что ахейцы еще пожалеют о той обиде, которую ему нанесли. Он отправился на берег моря, призвал свою мать, морскую богиню Фетиду, и попросил ее уговорить Зевса поддержать троянцев, чтобы Агамемнон понял, что без участия Ахиллеса он не может выиграть войну.

Зевс не без колебаний согласился на просьбу Фетиды — он не хотел ссориться со своей супругой Герой, которая покровительствовала ахейцам. Но в конце концов он послал Агамемнону «обманный» сон, побуждавший его выйти на решающую битву и обещавший скорую победу. И наутро оба войска — ахейское и троянское — стали друг против друга на равнине Скамандра. Впереди троянского войска выступал Парис. Увидев своего обидчика, Менелай, «к обольстителю местью пылая», соскочил с колесницы.

Только увидел его перед строем Парис боговидный,

Милое сердце в груди у него задрожало от страха.

Быстро к товарищам он отступил, убегая от смерти,

Как человек, увидавший дракона в ущелии горном,

Быстро назад отступает и членами всеми трепещет

И устремляется прочь с побледневшими страшно щеками;

Так погрузился обратно в толпу горделивых троянцев,

В ужас придя перед сыном Атрея, Парис боговидный.

Возмущенный трусостью Париса, Гектор стал ругать брата, и пристыженный Парис заявил, что готов вызвать Менелая на единоборство. Менелай принял вызов.

Весть о том, что два ее мужа — бывший и нынешний — будут биться за нее, достигла ушей Елены. Красавица бросила рукоделие и поспешила к Скейским воротам. Приам, сидевший на башне вместе с другими старцами, подозвал невестку и, указывая на ахейских вождей, попросил назвать их имена.

Но Приаму недолго пришлось удовлетворять свое любопытство — его призвали на равнину для того, чтобы он вместе с Агамемноном принес жертвы богам и дал торжественную клятву: тот, кто победит в поединке, получит Елену и ее богатства.

Одиссей и Гектор отмерили место для единоборства и бросили в шлем два жребия, чтобы выяснить, «кто из противников первый копье свое медное бросит». Гектор, отвернувшись, потряс шлем, «и выскочил жребий Париса».

Ахейцы и троянцы уселись на равнине, а поединщики стали снаряжаться для битвы.

Богоподобный Парис же, супруг пышнокудрой Елены,

Стал между тем облекать себе плечи доспехом прекрасным.

Прежде всего по блестящей поноже на каждую голень

Он наложил, прикрепляя поножу серебряной пряжкой;

Следом за этим и грудь защитил себе панцырем крепким

Брата Ликаона, точно ему приходившимся впору.

Сверху на плечи набросил сначала свой меч среброгвоздный

С медным клинком, а потом и огромнейший щит некрушимый;

Мощную голову шлемом покрыл, сработанным прочно,

С гривою конскою; страшно над шлемом она волновалась.

Крепкое взял и копье, по руке его тщательно выбрав.

Так же совсем и герой Менелай снаряжался на битву.

Парис был любимцем Афродиты, а не Ареса, и битвы были не его стихией. После нескольких взаимных ударов, которые не нанесли никому особого вреда, Менелай, меч которого разбился о шлем Париса, попросту схватил своего врага и потащил туда, где сидели ахейцы. Неудалого вояку спасла от плена его покровительница Афродита — она окутала его темным облаком и перенесла прямо в спальню Елены. Более того, Афродита нашла и саму Елену, которая наблюдала за поединком, сидя в башне, и потребовала, чтобы она шла ублажать своего трусоватого супруга.

Елена, которая давно уже сожалела о своем побеге, возмутилась навязчивой заботой богини и заявила ей:

Шла бы к Парису сама!

(…)

Я же к нему не пойду. И позорно совместное ложе

Мне для спанья оправлять. Надо мной все троянские жены

Будут смеяться. Довольно и так мне для сердца страданий.

Но богиня пригрозила Елене своим гневом, и напуганная спартанка отправилась в супружескую спальню. Здесь, после недолгой перебранки с мужем, она улеглась с ним «на кровати сверленой».

Тем временем на Олимпе Зевс тоже ссорился со своей супругой. Он склонялся к мысли, что, поскольку победа была одержана Менелаем, спартанский царь по праву должен забрать беглую жену и причитающиеся по договору сокровища. Но Гера, ненавидевшая троянцев, требовала продолжения войны:

Как же ты можешь желать неоконченным сделать и тщетным

Труд мой и пот мой, каким я потела в трудах? Истомила

Я и коней, на Приама с детьми собирая ахейцев.

Действуй; но прочие боги тебя тут не все одобряют.

Ненависть Геры к троянцам была давней и выстраданной, и дело было не только в том, что Парис присудил звание первой красавицы другой богине. Гера была очень ревнивой женой, причем ее ненависть обычно распространялась не только на любовниц мужа, но и на всех его незаконных детей. Прародитель царей Троады Дардан приходился Зевсу сыном от плеяды Электры, одного этого было бы достаточно, чтобы Гера не жаловала троянцев. Кроме того, из Трои исходило и еще одно, особое, оскорбление; именно здесь Зевс полюбил Ганимеда. Ганимед был единственной смертной пассией Зевса, вознесенной на Олимп, и Гера должна была ежедневно сталкиваться с ним за трапезой, что не улучшало ее отношения к троянцам. Поэтому она особенно яро стремилась разрушить ненавистный город.{445}

Несмотря на то что в мире и на Олимпе тогда царил патриархат, Зевс был покладистым мужем и остерегался ссориться с Герой. В конце концов он сдался и сказал жене: «Делай, как хочешь». Более того, он велел Афине отправиться на Троянскую равнину и побудить троянцев «нарушить предательски клятву». Афина, которая тоже была сторонницей войны и мечтала о падении Илиона, охотно взялась за это поручение. Она звездою пронеслась по небу и уговорила союзника троянцев Пандара выпустить стрелу в Менелая. Но, будучи сторонницей ахейцев, Афина сама же отвела эту стрелу, так что спартанский царь был лишь слегка оцарапан. Однако кровь пролилась, клятва была нарушена троянцами, и возмущенные ахейцы ринулись в битву.

Много в тот день и троян конеборных, и храбрых ахейцев

В пыль головою упало и рядом друг с другом простерлось.

На Троянскую равнину вышли не только смертные герои, но и боги. Олимпийцы разделялись на два примерно равных лагеря. Афина, Гера, Посейдон, Гефест и Гермес выступали на стороне ахейцев. Афродита, Артемида, Лето, Аполлон и Арес поддерживали троянцев. Вместе с ними был и местный речной бог Ксанф, он же Скамандр. Правда, Арес имел не слишком четкую позицию на этот счет. Поначалу он как будто сочувствовал ахейцам — Афина сообщает Диомеду, что Арес обещал ей и Гере «помощь давать аргивянам и против троянцев сражаться». Но недаром боги называли Ареса «душа переметная» — вскоре он уже возглавлял фаланги троянцев. Однако после того, как в битве с троянцами погиб его сын Аскалаф, Арес немедленно перешел на сторону ахейцев, чтобы отомстить убийцам сына… Что же касается Зевса, он в целом держал нейтралитет и, лишь выполняя данное Фетиде обещание, временно помогал троянцам.

Впрочем, знаменитая битва богов, когда они вышли друг против друга с оружием в руках, была впереди. А сейчас они только оказывали поддержку своим любимцам, вдохновляли их на подвиги, а порой и направляли брошенные ими копья.

Афродита, помимо Париса, покровительствовала своему сыну Энею. Фаворитом Афины был ахеец Диомед, сын Тидея, — богиня «сделала легкими» его члены и влила ему в грудь храбрость, которой славился его знаменитый отец. В этом бою им среди прочих были убиты и два сына Приама, Хромий и Ехемон. Эней и Диомед сошлись в единоборстве, и сын Тидея поразил противника камнем в бедро. Энею грозила неминуемая гибель, но Афродита обвила сына руками, укрыла от стрел своим пеплосом и повлекла прочь. Однако Диомед не был настроен уступать победу никому, даже и богине, — он налетел на Киприду, выносившую сына с поля боя, и пронзил ее руку пикой. Афродита вскрикнула и выронила Энея. На этом история римского народа, родоначальником которого считается сын Анхиза, могла бы окончиться, не начавшись. Но Аполлон подхватил раненого дарданца и укрыл его черным облаком. Гомер сообщает:

Феб-Аполлон же Энея, из яростной вынесши схватки,

В храме прекрасном своем положил, в Пергаме священном.

Сыну Анхиза в великом святилище том возвратили

Мощь и пригожесть Лето с Артемидою стрелолюбивой.

Тем временем Диомед, подстрекаемый Афиной, поднял руку на самого Ареса и ударил бога в низ живота своей пикой. Арес завопил, как девять или десять тысяч мужей, взлетел на Олимп и стал жаловаться Зевсу:

Только проворные ноги спасли меня, иначе долго б

Там я простертый лежал между страшными грудами трупов

Или б живой изнемог под ударами гибельной меди!

Надо отметить, что Арес, хотя и числился богом войны, был трусоват, да и воином был очень неважным. Его били все кому не лень — и люди, и боги. Его лечением занялся божественный врачеватель Пеон (Пэеон). Тем временем битва продолжалась.

Яростный бой меж троян и ахейцев оставили боги.

Но по равнине туда и сюда простиралось сраженье

Между мужами, одни на других направлявшими копья,

В поле, между теченьями рек Симоента и Ксанфа.

Гомер описывает боевые подвиги, которые совершали «Аякс Теламоний, оплот и защита ахейцев», царь Одиссей, Несторов сын Антилох, Менелай, Агамемнон… В битве принимал участие и престарелый царь Пилоса Нестор.

Нестор к ахейцам взывал, возбуждая их криком громовым:

«О дорогие герои данайцы, о слуги Ареса!

Бейтесь с врагом, не кидайтесь пока на добычу, не стойте

Сзади рядов, чтобы с большей добычей домой воротиться!

Будем мужей убивать! А потом по равнине спокойно

Сможете вы обнажать от доспехов лежащие трупы».

Доспехи — по крайней мере те, что защищали вождей и царей, — были предметом престижным и стоили очень дорого; вокруг облаченного в них трупа часто разгоралась кровавая битва. Поэтому воины — как ахейцы, так и троянцы, — убив очередного врага, на время забывали о сражении и старались как можно скорее снять с поверженного противника доспехи и погрузить их на свою колесницу. Именно от этого и предостерегал своих соратников Нестор.

Призыв пилосского царя достиг цели. Ахейцы стали теснить троянцев к стенам города. И тогда дело взял в свои руки сын Приама прорицатель Гелен. Он предложил Гектору вернуться в город и попросить троянских женщин совершить жертвоприношение Афине.

Гекуба исполнила просьбу. Она отправила служанок, чтобы те собрали «благородных троянок» на акрополе, у храма Афины. Сама же царица спустилась в кладовую, где хранились дорогие одежды, в том числе узорные пеплосы, привезенные Парисом из Сидона. Один из этих пеплосов, «самый большой и узорным шитьем наиболе прекрасный», Гекуба выбрала в дар Афине. Когда троянские женщины собрались у храма, жрица Феано отворила двери и возложила пеплос на колени статуи. «Женщины руки простерли к Афине с великим стенаньем» и молили богиню сокрушить Диомеда, который теперь, после того как Ахиллес отказался участвовать в битвах, представлял главную опасность для троянцев. «Но богиня молитву отвергла».

Тем временем Гектор направился к дому Париса, который был выстроен на акрополе лучшими троянскими зодчими. Несмотря на то что у стен Илиона кипел бой, Гектор застал у брата идиллическую семейную сцену. Парис сидел в почивальне вместе с женой — «гнутые луки, и латы, и щит он испытывал, праздный». Елена назначала работы служанкам-рукодельницам. В ответ на укоры Гектора Парис объяснил, что он хотел «печали предаться», но что жена «ласковой речью» уже убедила его выступить в бой. Пожалуй, по поводу «ласковых речей» своей жены Парис прихвастнул, потому что разъяренная Елена тут же прояснила ситуацию своему деверю:

Деверь бесстыдной жены, отвратительной, гнусной собаки!

Если бы в самый тот день, как на свет меня мать породила,

Вихрь свирепый меня подхватил и унес бы далеко

На гору или низвергнул в кипящие волны морские, —

Волны б меня поглотили, и дел бы таких не свершилось.

Раз же такую беду мне уже предназначили боги,

Пусть хоть послали бы мне благороднее сердцем супруга,

Мужа, который бы чувствовал стыд и укоры людские!

Он же как был легкомыслен, таким и останется вечно.

Совсем иные взаимоотношения царили в семье самого Гектора. Он нашел жену возле Скейских ворот — Андромаха поспешила сюда, узнав, что троянское войско отступает. С нею шла служанка, державшая на руках их единственного сына, Астианакта, которого Гектор называл Скамандрием. Ребенку было, наверное, не больше одного-двух лет — он испугался яркого отцовского шлема и конской гривы, свисавшей с гребня. Гомер называет его «беззаботным, совсем еще глупым» и «прекрасным, как звездочка в небе». Забегая вперед, скажем, что не пройдет и года, и ахейцы сбросят этого ребенка с городской стены в день взятия Трои. Андромаха станет наложницей Неоптолема — сына убийцы своего мужа, отца и семерых братьев. Отец и братья Андромахи уже погибли от рук Ахиллеса при взятии им города Фивы Плакийские[52]. Теперь она предчувствовала гибель мужа и умоляла его не идти в бой.

Гектор и сам понимал, что Троя обречена, а вместе с ней обречен и он сам — главный защитник города. Больше всего его удручали грядущий плен Андромахи и грозящая ей рабская участь. Тем не менее он не считал возможным для себя уклоняться от битвы:

Все и меня это сильно тревожит, жена; но ужасно

Я бы стыдился троянцев и длинноодеждных троянок,

Если б вдали оставался, как трус, уклоняясь от боя.

Да и мой дух не позволит: давно уже я научился

Доблестным быть неизменно и вместе с передними биться…

(…)

Пусть же, однако, умру я и буду засыпан землею,

Раньше, чем громкий услышу твой вопль и позор твой увижу!

Печальное пожелание Гектора сбудется всего лишь через несколько дней. Но в день его прощания с Андромахой судьба готовила ему единоборство, которое завершилось не просто бескровно, но и радостно для обеих сражающихся сторон. Выполняя волю богов, Гектор предложил поединок любому ахейцу, который посмеет принять его вызов. Храбрейшие ахейские вожди бросили жребий, и честь сразиться с Гектором выпала Аяксу Теламониду. Бой двух героев длился дотемна, они оказались достойными противниками, и, когда вестники предложили им прекратить сражение ввиду наступающей ночи, бойцы обменялись дарами в знак взаимного уважения. Гектор отдал Аяксу свой «меч среброгвоздный вместе с ножнами и вместе с ремнем вырезным перевесным». А его противник подарил Гектору «свой блистающий пурпуром пояс».

В ту ночь мудрый Нестор выступил в собрании ахейцев со следующим предложением:

Нужно, чтоб утром с зарей ахейцы войну прекратили,

Сами ж, собравшись, сюда мы свезем на волах и на мулах

Трупы убитых с равнины, и все предадим их сожженью

Невдалеке от судов, чтобы кости отцовские детям

Каждый с собою привез, возвращаясь в отчизну родную.

Холм над костром мы насыплем могильный, один на равнине,

Общий для всех. И вплотную к нему без задержки построим

Стену высокую, — нам и самим, и судам в оборону.

В этой стене мы устроим ворота, сплоченные крепко.

Чтобы проехать чрез эти ворота могли колесницы,

Выроем ров за стеною снаружи большой и глубокий;

Он, обегая кругом, колесницы задержит и пеших,

Если когда-либо войско надменных троянцев нагрянет.

В том, что касается похорон, это предложение наводит на мысль о некрополе, найденном археологами возле бухты Бесика. Правда, идея Нестора о перевозе останков на родину в жизнь, видимо, не воплотилась. Что же касается конструкции стены, то она, как мы уже говорили, напоминала стену, которая окружала Нижний город Трои. Позднее Гомер упомянет, что она была выстроена из камней и бревен.

В акрополе Трои тоже проходило собрание, причем значительно более бурное. Антенор упрекнул сограждан в нарушении клятв и предложил выдать Елену законному мужу. Но Парис заявил:

Вот что хочу я троянцам сказать, укротителям коней:

Прямо я всем заявляю: супруги моей не отдам я!

Все же богатства, какие привез я из Аргоса в дом наш, —

Их я согласен отдать, и своих к ним прибавить сокровищ.

Приам, видимо, уже не контролировал ситуацию и не мог усмирить своего зарвавшегося сына. Единственное, что он смог сделать, это отправить гонца к Агамемнону и передать тому предложение о выдаче сокровищ, но без Елены. Кроме того, он просил врагов о перемирии, чтобы похоронить погибших. Первое предложение ахейцы с негодованием отвергли. Что же касается временного перемирия для похорон, договоренность о нем была достигнута. И на следующий день обе враждебные армии собирали на поле боя своих мертвецов, укладывали их на повозки и свозили деревья из леса для погребальных костров. Троянцы свершали похоронные обряды в молчании — «громко плакать Приам запретил». А еще через день ахейцы, воздвигнув для своих покойников один общий могильный холм, окружили свой лагерь рвом и стеной, как советовал старец Нестор.

Строительные работы были закончены за один день. В тот же вечер в ахейский лагерь прибыла на продажу большая партия вина. Видимо, торговый порт в заливе Бесика, который верно служил троянцам на протяжении полутора тысяч лет, продолжал свою работу и в дни войны, обслуживая завоевателей.

На следующий день на Олимпе Зевс объявил, что под угрозой строгой кары запрещает богам оказывать помощь враждующим армиям. Потом он отправился на Иду и, воссев на Гаргарской вершине, взял золотые весы и бросил на них два жребия смерти — «жребий троян конеборных и меднодоспешных ахейцев». Жребий ахейцев опустился до земли, а «участь троянцев наверх поднялась до широкого неба». Это вполне соответствовало намерениям Зевса, обещавшего Фетиде, что ахейцы потерпят поражение и пожалеют о той обиде, которую они нанесли Ахиллесу.

В ходе военных действий действительно произошел перелом в пользу троянцев. Впервые битва не шла у стен Трои, а переместилась к ахейскому лагерю, который не зря укрепили накануне. Когда наступила ночь, троянцы, чтобы не терять своего преимущества, не стали возвращаться в город и разбили лагерь на равнине. Гектор и другие вожди собрались на совет возле кургана «божественного Ила». И снова нельзя не удивляться тому, что припасы в Трое не иссякали. Гектор приказал:

Будемте ужин готовить. Пока же коней пышногривых

Из колесниц поскорей выпрягайте, задайте им корму,

Быстро из города жирных овец и быков пригоните,

Хлеба доставьте сюда и вина, веселящего сердце,

Из дому; дров для костров натаскайте побольше из леса…

Позаботился Гектор и об охране города силами тех, кто в нем остался:

Вестники, Зевса любимцы, пусть в город идут и объявят,

Чтобы ребята-подростки и старцы с седыми висками

Стражу вкруг Трои несли на богопостроенных стенах.

Слабые женщины ж каждая пусть у себя, в своем доме,

Яркий огонь разведет. Чтоб охрана все время следила,

Как бы, в отсутствие войска, отряд в Илион не ворвался.

Но ахейцам было в ту ночь не до Илиона. Их собственный лагерь и корабли были под угрозой. Раскаявшийся Агамемнон отправил посольство к Ахиллесу: он клялся, что не дотрагивался до его возлюбленной Брисеиды, обещал богатейшие подарки и особую долю добычи после взятия Трои. Но Ахиллес не простил обиды и объявил, что собирается отплыть в родную Фтию со своей армией. Ему было предсказано, что если он останется под Троей, то гибель его станет неизбежна, хотя он и заслужит великую славу. Если же он вернется на родину, то благополучно доживет до глубокой старости. В сложившихся обстоятельствах Ахиллес выбрал жизнь. Он сказал, что начнет думать о битве не раньше, чем Гектор подойдет к самой его ставке и будет угрожать его кораблям, на что Гектор, по его мнению, не решится.

В эту ночь произошло событие, которое не слишком повлияло на общий ход войны, но которому Гомер уделил значительную часть «Илиады», — столкновение троянского и ахейских лазутчиков. Троянцы отправили некоего Долона на разведку в ахейский лагерь. С той же целью Одиссей и Диомед отправились в сторону троянского становища. По дороге Долон был захвачен ахейскими разведчиками. Надеясь купить себе жизнь, он подробно рассказал о том, что происходит у троянцев, объяснил, где стали их союзники, и посоветовал проникнуть в лагерь через расположенных с краю фракийцев. Он также рассказал, что фракийский царь Рес привел с собой замечательных коней: «Снега белее они, быстротою же ветру подобны».

Закончив допрос, Одиссей и Диомед зарубили Долона, несмотря на обещание сохранить ему жизнь. Потом они пробрались в лагерь фракийцев, перебили тех из них, что находились вблизи от коней, в том числе и самого Реса, а коней угнали. На следующий день военные действия продолжились. Выстроенные ахейцами укрепления действительно на некоторое время сдержали натиск троянцев, и воинам Гектора пришлось спешиться и оставить свои колесницы возле рва — кони не могли его преодолеть. Битва у стены длилась долго, но в конце концов Гектор поднял огромный камень и сбил засов, которым были заперты ворота. Троянцы ворвались в ахейский лагерь.

В этом бою предводитель критян Идоменей, выступавший на стороне ахейцев, сразился с женихом Кассандры Офрионеем. Девятнадцать лет назад, когда Парис собирался плыть за Еленой, Кассандра была взрослой девушкой, уже успевшей отвергнуть любовь Аполлона. Тем не менее на последнем году войны Офрионей приехал в Илион, чтобы сосватать «лучшую видом Приамову дочь, молодую Кассандру». Женщины античных мифов очень долго сохраняли юность. Впрочем, надежды Офрионея не сбылись — он пал от руки Идоменея.

Тем временем бой шел уже поблизости от ахейских судов. Сочувствовавшие ахейцам Гера и Посейдон не могли помочь им, опасаясь нарушить запрет Зевса. И тогда Гера решила отправиться на вершину Гаргара, «нарядившись как можно красивей», и склонить своего супруга к любовным ласкам. Она договорилась с богом сна Гипносом, что он усыпит Зевса сразу же после обольщения. Ничего не подозревавший Зевс сам окутал себя и супругу густым золотым облаком, сверкавшим каплями росы, и уснул, забыв о гремящей внизу битве.

Теперь Посейдон смог возглавить оборону ахейцев. В этом бою Гектор сошелся с Аяксом Теламонидом, с которым он еще вчера обменялся подарками. Аякс оглушил своего противника ударом камня, и товарищи вынесли Гектора из боя и положили на берегу Скамандра.

Зевс пробудился от сна и увидел, что успехи троянцев не так велики, как он обещал Фетиде. Отругав коварную супругу, Зевс приказал отозвать Посейдона с поля боя, а Аполлону велел немедленно исцелить Гектора. Затем владыка Олимпа изъявил свою волю по поводу дальнейшего хода войны: ахейцы ударятся в бегство и бой переместится к самым кораблям, Патрокл вступит в битву и убьет много троянских воинов, в том числе Сарпедона, сына Зевса, после чего Гектор пикой убьет Патрокла и в конце концов сам падет от руки Ахиллеса.

Все случилось так, как сказал Зевс. Ахейцы отступили к самым кораблям, и Патрокл обратился к Ахиллесу с просьбой: он хотел надеть доспехи друга и повести в бой его мирмидонцев. Патрокл надеялся, что троянцы примут его за сына Пелея и это внесет страх в ряды противника. Когда запылали первые корабли и Ахиллес понял, что в случае поражения они не смогут выйти в море, он сам собрал своих воинов и поставил Патрокла во главе отряда, насчитывавшего около двух с половиной тысяч человек.

Подвиги Патрокла в этой битве были под стать подвигам самого Ахиллеса. Он сразил множество врагов, в том числе одного из любимейших сыновей Зевса, ликийца Сарпедона.

Стараниями Патрокла удача вновь повернулась к ахейцам, и троянцы были отброшены к стенам Илиона. Патрокл был готов ворваться в город и сделал бы это, если бы его не остановил Аполлон. Бог возгласил:

Богорожденный Патрокл, отступи! Не тебе твоей пикой

Город отважных троянцев назначено роком разрушить,

Ни самому Ахиллесу, хоть он тебя много сильнее!

Патрокл не посмел ослушаться бога и отступил. Но это не спасло героя — его смерть была предрешена волею Зевса. Аполлон, укрытый мраком, подошел к Патроклу и «ударил в широкие плечи и спину», а потом сбросил с его головы шлем и «броню на нем распустил». Лишенный доспехов Патрокл был ранен одним из троянских воинов и без боя добит Гектором, который тут же облачился в снятые с Патрокла доспехи, некогда подаренные богами отцу Ахиллеса.

Вокруг тела павшего Патрокла закипела битва — ахейцы стремились перенести его в лагерь, чтобы свершить похоронные обряды, а Гектор хотел надругаться над трупом врага и обещал богатую награду тому, кто «Патрокла, — пускай уж убитого, — вырвав из боя, в руки троянцев отдаст».

В битву за тело товарища вступил и Менелай. Надо сказать, что Менелай был не самым храбрым воином (Елена выбирала себе мужей явно не за воинскую доблесть), и поначалу он боялся подойти туда, где шел особенно яростный бой. Но Афина решила вдохновить его на подвиги и наполнила ему сердце «смелостью мухи». Муха была у греков символом бесстрашия:

Сколько ни гонит

С тела ее человек, неотвязно все снова и снова

Рвется ужалить его, и желанна ей кровь человечья.

И действительно, теперь Менелай бестрепетно ринулся в бой и вынес тело Патрокла, в то время как Аякс Теламонид и его тезка Аякс, сын Оилея, сдерживали натиск троянцев.

Узнав о гибели друга, Ахиллес впал в отчаяние. Он отрекся от своего гнева против Агамемнона и примирился с вождем. Пелид готов был снова идти в бой, чтобы отомстить Гектору за смерть Патрокла. Но поскольку его доспехи достались врагу, ему пришлось дождаться, пока Гефест, по просьбе Фетиды, изготовит для него новые. Впрочем, бог-кузнец выполнил заказ за одну ночь.

В эту ночь троянцы, как и накануне, по приказу Гектора ночевали в походном лагере. Наутро армии сошлись для нового боя — теперь, по дозволению Зевса, в нем принимали участие и боги.

Против владыки, земных колебателя недр Посейдона,

Выступил Феб-Аполлон, готовя крылатые стрелы;

Против Ареса пошла совоокая дева Афина;

Гера богиня сошлась с Артемидою, сыплющей стрелы,

Шумною, золотострельной, родною сестрой Дальновержца;

Выступил против Лето могучий Гермес благодавец;

Против Гефеста — поток широчайший, глубокопучинный:

Боги зовут его Ксанфом, а смертные люди — Скамандром…

Ахиллес вступил в единоборство с Энеем. Эней не мог пробить сделанные богом доспехи Ахиллеса, и сыну Анхиза грозила гибель. Однако в дело вмешался Посейдон. Он решил спасти Энея, «чтоб без потомства, следа не оставив, порода Дардана не прекратилась». Бог объявил:

Род же Приама царя Крониду[53] уж стал ненавистен.

Будет править отныне троянцами сила Энея,

Также и дети детей, которые позже родятся.

Некоторые авторы действительно сообщают, что после падения Илиона окрестными землями стал править Эней. Более распространено мнение, что Эней с группой соратников и родственников отплыл из Троады и основал колонию в Италии. Так или иначе, предсказание Посейдона сбылось — сын Анхиза возглавил немногих оставшихся в живых троянцев и дарданцев. А пока что бог, чтобы спасти будущего родоначальника римлян, обошелся с ним крайне неуважительно: он «поднял с равнины Энея на воздух и бросил с размаха». Эней вылетел за пределы поля боя, и там Посейдон объяснил герою, что сражаться с Ахиллесом ему не по силам.

Пелид же с изумлением обнаружил, что противник его исчез, и стал гнать троянцев в сторону города, пока они не добежали до Ксанфа-Скамандра.

Отметим, что если бы лагерь ахейцев находился в Троянской бухте, как это считалось раньше, то, двигаясь к городу со стороны лагеря, бойцы никак не могли бы оказаться на берегу Скамандра. В лучшем случае они могли бы выйти к «Старому Скамандру», который всегда был не более чем ручейком. Если же ахейский лагерь находился в заливе Бесика, то троянцы, проведя ночь на равнине неподалеку от лагеря, имели достаточно места для описанной в «Илиаде» битвы, а при отступлении неизбежно должны были пересечь основное русло Скамандра, как это и описано у Гомера.

Часть троянцев, отступая, перешли реку вброд и побежали к городу. Других Ахиллес загнал в глубокий поток, где они плавали, «крутясь в водовертях». Двенадцать юношей он захватил в плен, связал и отправил в лагерь, чтобы принести их в жертву на похоронах Патрокла. Остальных он избивал мечом, пока Скамандр, приняв образ смертного мужа, не крикнул ему:

Трупами доверху полны мои светлоструйные воды,

И не могу я пробиться теченьем к священному морю.

Трупы мне путь преграждают. А ты продолжаешь убийства!

Будет тебе, перестань! Берет меня ужас, владыка!

Однако Ахиллес не послушал реку, и Скамандр обрушил на героя свои воды.

Герои «Илиады» сражались с богами, но биться с потоком воды было не под силу даже Ахиллесу. Он спасся лишь благодаря Гефесту, который был не только богом-кузнецом, но и богом огня, а точнее — самим огнем[54]. От пламени Гефеста вспыхнули деревья и травы на берегу Скамандра, закипела вода, заметались рыбы — и Скамандр взмолился:

Кончим вражду! Пусть Пелид хоть сейчас всех троянцев из Трои

Выгонит! Мне-то чего защищать их, чего воевать мне?

Остальные боги — сторонники ахейцев — тоже побеждали. Арес набросился на Афину, ударил ее пикой и оскорбил, назвав богиню «муха собачья», но пика попала в эгиду и не нанесла вреда дочери Зевса. А она, в свою очередь, ударила брата камнем по шее, и Арес упал на землю, потеряв сознание. Афродита пыталась вывести Ареса из битвы, но Афина и ее ударила рукой в грудь, и та упала рядом с Аресом… Державший сторону троянцев Аполлон был вызван на бой Посейдоном, но постыдился поднять руку на родного дядю. Артемида стала понукать брата к бою, но Гера избила охотницу ее же луком и колчаном, и та в слезах покинула поле битвы… Из богов, держащих сторону троянцев, одна лишь Лето одержала бескровную победу: Гермес сразу сказал, что боится сражаться с богиней, и признал свое поражение.

Битва богов завершилась. Завершилось и сражение героев. Троянцы отступили в город, и только Гектор остался снаружи. Накануне вечером он приказал своим воинам разбить лагерь на равнине и отказался возвратиться с ними под защиту стен. Теперь он понял, что это было ошибкой, которая стоила жизни многим троянцам. Поэтому Гектор счел своим долгом остаться за воротами, сразиться с Ахиллесом и либо уничтожить главного врага, либо принять смерть от его руки.

Решение это далось ему не просто — слишком страшен был вид Ахиллеса. Преследуемый Пелидом, Гектор трижды обежал город. Потом он остановился и предложил своему противнику честный договор: тот из них, кто одержит победу, снимет с побежденного доспехи, но не будет бесчестить его тело. Однако Ахиллес не принял это предложение. Он заявил:

Гектор, навек ненавистный, оставь говорить об условьях!

Как невозможны меж львов и людей нерушимые клятвы,

Как меж волков и ягнят никогда не бывает согласья,

Друг против друга всегда только злое они замышляют.

Так и меж нас невозможна любовь; никаких договоров

Быть между нами не может, покуда один, распростертый,

Кровью своей не насытит Ареса, бойца-щитоносца.

В этой ситуации не лучшим образом проявила себя Афина. Приняв облик брата Гектора, Деифоба, она предложила герою свою помощь. Однако, когда Гектор, бросив в Ахиллеса пику и не сумев пробить его щит, обратился к Деифобу за копьем, того уже не было рядом. Что же касается Ахиллеса, Афина сама подала ему копье. Гектор остался практически безоружным — у него был при себе только меч. И Ахиллес поразил его копьем в шею.

Умирающий Гектор умолял победителя:

Ради души и колен твоих, ради родителей милых,

В пищу меня не бросай, умоляю, ахейским собакам!

Множество меди и золота в дар от меня ты получишь, —

Выкуп, который внесут мой отец и почтенная матерь,

Ты ж мое тело обратно домой возврати, чтобы в Трое

Труп мой огню приобщили троянцы и жены троянцев.

Однако Ахиллес отказался исполнить просьбу поверженного противника. Ахейские воины, сбежавшись, пронзали пиками тело Гектора. А Ахиллес, привязав его за ноги к своей колеснице, под вопли Приама, Гекубы и прибежавшей на стену Андромахи повлек труп к ахейскому лагерю и бросил у ложа, на котором покоилось тело Патрокла.

Похороны Патрокла состоялись на следующий день. Ахейцы привезли с Иды множество дубовых стволов и построили огромный сруб. На него они возложили тело героя, усыпанное срезанными в знак скорби волосами его друзей. Сюда же возложили погребальные дары, и Ахиллес принес в жертву другу двенадцать пленных троянцев.

Когда же костер догорел, ахейцы собрали кости Патрокла в золотой двуручный сосуд, подаренный Фетидой, окутали их жиром, отнесли сосуд в ставку и покрыли льняной тканью. На месте костра они насыпали могильный холм, но урна с костями ждала своего часа — в нее соратники Ахиллеса должны были сложить и его кости после смерти героя. Ведь тень Патрокла, явившись к Ахиллесу, просила его, поминая давнюю дружбу героев:

Пусть же и кости обоих одна у нас урна скрывает

С ручкой двойной, золотая, подарок тебе от Фетиды.

Похороны Патрокла завершились играми в его честь. В программу входили соревнования колесниц, кулачный бой, борьба, бег, единоборство с оружием в руках, метание диска, стрельба из лука и метание копья.

Двенадцать дней Ахиллес предавал поруганию труп Гектора и, привязав его к колеснице, объезжал курган Патрокла. Но Афродита и Аполлон заботились о теле героя и не давали разложению коснуться его. На двенадцатый день олимпийские боги потребовали от Ахиллеса, чтобы он выдал тело троянцам для погребения. А вестница богов Ирида явилась к Приаму и посоветовала ему взять выкуп и отправиться в ставку Пелида. Рыдающая Гекуба пыталась удержать супруга, но Приам был непреклонен. Ведомый Гермесом, царь Илиона беспрепятственно проник в палатку Ахиллеса и с мольбою упал к ногам героя:

Сжалься, Пелид, надо мною, яви уваженье к бессмертным,

Вспомни отца твоего! Я жалости больше достоин!

Делаю то я, на что ни один не решился бы смертный:

Руки убийцы моих сыновей я к губам прижимаю!

Ахиллес был тронут горем старика. Он знал, что и сам обречен на скорую гибель, и вспомнил своего отца, который должен был лишиться единственного сына. Ахиллес велел рабыням обмыть, умастить и обрядить тело Гектора и возложил его на повозку. Потом он пригласил Приама разделить с ним трапезу.

Ахиллес пообещал, что удержит ахейцев от битвы столько дней, сколько понадобится для похорон Гектора, и троянцы девять дней беспрепятственно оплакивали героя и свозили дрова для погребения. На десятый день тело главного защитника Трои было возложено на костер.

Люди сходились к костру, на котором покоился Гектор.

После того как сошлись и большая толпа собралася,

Первым же делом вином искрометным костер загасили

Всюду, где сила огня сохранилась. А братья с друзьями

Тщательно белые кости героя средь пепла собрали,

Горько скорбя и со щек обильные слезы роняя.

В ящик потом золотой те кости они положили,

Их покрывши пред тем пурпуровой мягкой одеждой.

Тотчас спустили в могилу глубокую, после того же

Поверху часто камнями огромными плотно устлали.

Сверху насыпали холм. Вокруг же стража сидела,

Глядя, чтоб ранее срока на них не напали ахейцы.

Быстро насыпав могилу, они разошлись. Напоследок

Снова все собрались и блистательный пир пировали

В доме великом Приама, владыки, вскормленного Зевсом.

Так погребали они конеборного Гектора тело.

Этими словами завершается «Илиада». Но до конца войны оставалось еще немало событий.

В Трою продолжали прибывать союзники. С берегов Фермодонта пришла с маленькой дружиной царица амазонок Пенфесилея (Пентесилея) — она нечаянно убила свою подругу или сестру Ипполиту и хотела, чтобы Приам очистил ее от скверны убийства.{446} Визит амазонок и их битву с ахейцами подробно описал Квинт Смирнский в поэме «После Гомера».{447} Царь Трои принял амазонку как дочь, устроил пир в ее честь, вручил щедрые дары и пообещал, что наградит ее еще богаче, если она поможет ему защитить город.

Та же в ответ предложила деянье, что смертный б не мыслил:

гибель Ахиллу принесть и народ аргивян многолюдный

весь истребить, да разжечь на судах негасимое пламя.

Не вполне понятно, на чем основывалась самоуверенность Пенфесилеи — с нею было всего двенадцать воительниц. Троянцы к этому времени отказались от сражений и, напуганные Ахиллесом, не выходили из городских стен, но Пенфесилея вдохновила их на битву. Поначалу царица амазонок действительно поразила множество ахейских воинов. Она сражалась верхом — это было новое слово в военной технике того времени. Даже троянские женщины, глядя на Пенфесилею, прониклись боевым духом и решили взять в руки оружие и выйти на поле битвы. Их вдохновляла некая Гипподамия. Доводы Гипподамии были в определенном смысле резонны: она заявила, что если уж Пенфесилея так яро сражается «за чужого царя», то троянские женщины, у которых в этой войне погибли возлюбленные и мужья, родители и братья, — будут биться не хуже.

Ведомые Гипподамией, троянки, «корзины и пряжу оставив», уже вышли за городскую стену, но их остановила Феано, жрица Афины. Хоть она служила богине-воительнице, у нее был трезвый взгляд на участие женщин, во всяком случае троянских, в войне. Она объяснила подругам, что амазонкам «кровавые битвы да дикие скачки любы издревле», кроме того, Пенфесилея приходится родной дочерью богу войны Аресу, чего троянки о себе сказать не могут.

Женщины признали справедливость доводов Феано и вернулись в город. Их поступок был тем более разумен, что даже и воинственные амазонки, опытные в военном деле, не смогли противостоять ахейцам и, после недолгих успехов, все до единой полегли на поле брани. Пенфесилея была сражена копьем Ахиллеса, который одним ударом пронзил ее и ее коня. Но в определенном смысле амазонка тоже одержала победу над героем. Когда Ахиллес, собравшись, по обычаю, забрать себе доспехи воительницы, снял с ее головы шлем, он был поражен красотой царицы. Пелид понял, что своей рукой убил ту самую женщину, которую хотел бы ввести «как жену дорогую в конелюбивую Фтию».

Столь же великая скорбь разрывала сейчас его сердце,

как в тот момент, когда черная гибель Патрокла настигла.

Оказавшийся рядом ахеец Терсит стал осыпать Ахиллеса упреками за то, что он скорбит «из-за презренной царицы лишенных стыда амазонок», и Пелид в ярости ударил своего соратника по лицу. Удар оказался слишком силен, и Терсит упал мертвым. Ахейцы не любили язвительного Терсита, поэтому его убийство сошло Ахиллесу с рук.

Из уважения к доблести и красоте Пенфесилеи, а также к чувствам Ахиллеса ахейцы позволили троянцам унести царицу амазонок в город вместе с ее доспехами, оружием и павшим конем. Здесь ей воздвигли погребальный костер и захоронили прах «рядом с переднею башней близ Лаомедонта останков».{448}

Следующим союзником, пришедшим на помощь троянцам, был племянник Приама Мемнон — сын богини-зари Эос и похищенного ею троянца Тифона. Он появился в Илионе, «собравши огромное войско всех чернокожих племен, в Эфиопии дальней живущих». Но и его сразила рука Ахиллеса.

Вскрикнула Эос тогда, в пелену облаков завернувшись.

Сумрак всю землю окутал; а быстрые ветры, послушны

матери скорбной приказу, дорогу к равнине Приама

в тот же момент одолели и мертвое обняли тело.

Подняли сына Зари, понесли сквозь эфир лучезарный…

Интересно, что эфиопы — подданные Мемнона — тоже унеслись вслед за ним. За этой картиной наблюдали как защитники Трои, так и ахейцы, — «все с изумленьем взирали, как войско подле царя исчезало». Впрочем, Мемнон, как и его соратники, унеслись не слишком далеко — к берегам протекающей в Троаде реки Эсеп (Эсип). Здесь нимфы — дочери Эсепа — воздвигли над павшим героем могильный холм и «густыми его окружили лесами».

Эос, рыдая над могилой сына, объявила, что больше не будет всходить на небо и озарять его своим светом. Она грозилась навеки переселиться в подземное царство и предлагала, чтобы боги заставили мать Ахиллеса Фетиду светить вместо нее, ибо она не желает струить свет «на убийцу любимого сына». Эос действительно задержала наступление очередного утра, и Зевсу пришлось метнуть с неба свою молнию, чтобы призвать богиню Зари к порядку. Что же касается скорбящих эфиопов, Эос превратила их в птиц, чтобы они сражались между собой над могилой павшего царя, — «зрелищем тем утешается сердце божественной Эос».{449}

Несмотря на то что Мемнон был похоронен в Троаде,{450} некоторые древние авторы пишут, что памятник ему был воздвигнут на берегу Нила, — это так называемые «Колоссы Мемнона». На заре один из них приветствовал восход Эос громким звуком, похожим, по сообщению Тацита, «на человеческий голос»,{451} а по сообщению Павсания, «на звук кифары или лиры, если ударить по ее струне». Правда, сами египтяне считали, что статуя эта прославляла вовсе не сына Зари, а одного из фараонов, что, конечно, больше похоже на истину.{452} Так или иначе, римский император Септимий Север приказал отреставрировать статую, и после этого она замолчала.

На десятом году войны под стенами Трои, как это и было ему предсказано, погиб Ахиллес. Аполлодор пишет: «Преследуя троянцев, Ахиллес был поражен в лодыжку стрелой Александра и Аполлона у Скейских ворот. Из-за тела Ахиллеса началось сражение: Эант (Аякс. — О. И.) убил Главка и дал отнести вооружение Ахиллеса к кораблям, сам же поднял тело и вынес его из сечи, в то время как Одиссей отбивал натиск врагов».

Именно такую гибель предрекал ему умирающий Гектор. Он говорил: настанет день, когда

Парис и Феб-Аполлон дальнострельный,

Как бы ты доблестен ни был, убьют тебя в Скейских воротах!{453}

Правда, ни Гомер, ни Аполлодор не объясняют, каким образом герой может пасть от стрелы, принадлежащей двум лучникам сразу. Гигин объясняет это тем, что Ахиллеса убил «Аполлон в образе Александра».{454} Овидий считает, что бог направил стрелу Париса.{455}

Впрочем, существовало и мнение, что Ахиллес не пал в бою, а был предательски застрелен из засады, когда шел в храм Аполлона Фимбрейского (храм этот находился на юго-востоке от Трои, в городе Фимбра, там, где река Фимбрий впадает в Скамандр).{456} Эту историю подробно излагает греческий писатель III века н. э. Флавий Филострат в своих «Героидах». Он рассказывает о том, что Приам, отправившись к Ахиллесу молить о возврате тела Гектора, взял с собой дочь, юную Поликсену. Ахиллес и Поликсена полюбили друг друга. Пелид посватался к девушке и обещал, что после свадьбы он заставит ахейцев снять осаду Трои. Для переговоров о грядущем браке Ахиллес отправился в храм Аполлона и, доверившись троянцам, не стал надевать доспехи. Здесь его и настигла роковая стрела. После смерти героя Поликсена бросилась на меч возле могилы своего возлюбленного.{457} По другой версии, ахейцы принесли девушку в жертву тени Ахиллеса после взятия Трои.{458}

Похоронив Ахиллеса, ахейцы устроили в его честь погребальные игры, и Фетида предложила богатые награды победителям.{459} По поводу того, кому должны достаться знаменитые доспехи Пелида, сработанные Гефестом, в ахейском лагере возникли разногласия. Было решено отдать их в награду самому доблестному из воинов, и главными претендентами стали Одиссей и Аякс Теламонид. Доспехи были присуждены Одиссею. Оскорбленный Аякс решил ночью напасть на своих товарищей по оружию и перебить их, «но Афина, вселив в него безумие, направила его, уже поднявшего меч, на стада скота. В своем безумии он стал убивать животных и пастухов, принимая их за ахейцев. Позднее к нему вернулся рассудок, и он покончил самоубийством».{460}

Похороны Ахиллеса в мельчайших деталях описаны Гомером в «Одиссее». Подробно говорит о них и Квинт Смирнский. При этом одна немаловажная деталь вызывает недоумение: сколько же курганов было воздвигнуто в честь Пелида и его друга Патрокла — один или два?

По завещанию Патрокла и самого Ахиллеса двоих друзей должны были похоронить в одной урне (а значит, в одном кургане). Из «Илиады» мы знаем, что в честь Патрокла уже был воздвигнут могильный холм (хотя урну в него и не опускали). Было бы естественно, если бы теперь сюда же «подзахоронили» урну с останками обоих героев. Однако если верить «Одиссее», после гибели Ахиллеса ахейцы снова насыпают курган.{461}

Квинт Смирнский вообще не упоминает об останках Патрокла — он рассказывает о том, что кости Ахиллеса были сложены в отдельную урну, специально для этого принесенную Фетидой, и над урной был воздвигнут могильный холм.{462}

Некоторые исследователи считают, что курган Ахиллеса был насыпан поверх уже существующего кургана Патрокла, который послужил для него основанием.{463} Но например, Александр Македонский нашел в Троаде два разных холма, посвященных этим героям, и в то время, как он сам приносил жертвы возле могилы Ахиллеса, его друг Гефестион делал то же самое у могилы Патрокла.{464} О двух разных могильных памятниках — Ахиллеса и Патрокла, — находящихся на Сигейском мысу, сообщает и Страбон.{465} Конечно, нельзя исключить, что курган, воздвигнутый в честь Патрокла, остался без урны и служил лишь своего рода кенотафом, а не могильным холмом в полном смысле слова…

В античное время курганы эти, сколько бы их ни было, считались расположенными на Сигейском мысе, — это вытекает, например, из текста Страбона, хотя географ и не уточняет, какие именно из нескольких стоящих здесь курганов относились к Ахиллесу и Патроклу.

В Средние века, после прихода турок, античная традиция надолго прервалась, а Троянскую войну, как правило, стали считать выдумкой аэдов. И все же люди, верившие в историчность Гомера, не переводились, и в XVI веке крупнейший курган Сигейского мыса начинают отождествлять с курганом Ахиллеса.{466} А на карте французского путешественника и археолога XVIII–XIX веков Лешевалье, изданной в XVIII веке, отмечены уже оба кургана: Ахиллеса — на берегу, Патрокла — в нескольких сотнях метров от берега. Они же отмечены и на карте Шлимана.

Лешевалье исследовал больший курган в конце XVIII века, обнаружил в нем кремированные останки и объявил их останками Ахиллеса, хотя найденные здесь же черепки относились к классическому периоду (V–IV века до н. э.). Шлиман продолжил раскопки кургана и вынужден был признать, что курган этот датируется IX веком до н. э.,{467} а сегодня и вовсе считают, что он не старше VI века до н. э. «Курган Патрокла» тоже был раскопан Шлиманом. Погребения в нем не оказалось, но черепки говорят о том, что холм этот был воздвигнут тогда же, когда и «Курган Ахиллеса», — то есть века спустя после Троянской войны.

Наличие этих курганов рядом с предполагаемым местом стоянки ахейских кораблей было одним из доводов в пользу того, что стоянка эта находилась в устье Скамандра. Теперь этот довод опровергнут. А вот на северном берегу залива Бесика (на мысе Бурун) действительно имеется высокий курган, возраст которого позволяет при известном воображении соотнести его с Ахиллесом. Он был воздвигнут еще во времена позднего неолита, но потом его досыпали и перестраивали.{468}

Правда, погребений времен Троянской войны в нем не найдено, но зато рядом с ним находилось кладбище этого времени.{469} Современные исследователи высказали предположение, что именно здесь, а не на Сигейском мысе, как это считалось раньше, стоял построенный выходцами из Митилены город Ахиллейон, где находилась могила героя и отправлялся его культ.

Примерно в четырех километрах к юго-востоку от этого кургана стоит еще один могильный холм — самый высокий в Троаде. Его можно было бы счесть могилой Ахиллеса, если бы он не находился так далеко от берега. Иногда его считали курганом Патрокла (эту мысль высказывал, например, немецкий археолог Вильгельм Дёрпфельд — соратник Шлимана), и это название порой попадает и на современные карты.{470} Но сегодня уже доказано, что он был насыпан над могилой Феста, вольноотпущенника римского императора Каракаллы (возможно, поверх уже стоявшего там кургана классического периода).{471}

Завершался десятый год войны. В этот год, согласно давнему предсказанию Калханта, Троя должна была пасть. Однако ничто не предвещало гибели города. И тогда Калхант изрек новое прорицание: «Троя не может быть взята без помощи лука и стрел Геракла». Лук и стрелы эти сохранились, но теперь они принадлежали Филоктету, сыну Пеанта, которого ахейцы бросили одного на острове Лемнос. Напомним, что Филоктета укусила змея и Одиссей по приказу Агамемнона высадил больного на берег, оставив без корабля и без средств к существованию. Злополучный герой не смог вернуться домой и все десять лет вынужден был добывать себе пропитание охотой на птиц.{472} Правда, его подкармливал местный пастух,{473} и все же участь его нельзя назвать завидной. Он одиноко жил в пещере, спал на груде птичьих перьев и ими же укрывался от холода.{474}

Одиссей, по сообщению Аполлодора, «овладел при помощи хитрости луком и стрелами Геракла и убедил Филоктета отплыть под Трою».{475} В ахейском лагере больного немедленно исцелили — недаром среди воинов здесь были два знаменитых врача, Подалирий и Махаон, — сыновья бога Асклепия.{476} Правда, совершенно непонятно, почему целители не могли сделать то же самое десять лет назад, ведь они с самого начала плыли под Трою с флотилией Агамемнона.{477} Так или иначе, врачебная помощь Филоктету была оказана только в конце десятого года войны.

Выздоровевший Филоктет на радостях простил товарищам их предательство и принял участие в очередном сражении. Он убил из своего знаменитого лука множество троянцев, но главным его деянием было то, что он смертельно ранил виновника всей войны и главного противника примирения, злополучного Париса, «остро отточенной в пах поразив Приамида стрелою».

Теперь Парис вспомнил о своей первой жене, нимфе Ойноне (Эноне), которая еще двадцать лет назад предсказала ему: если он будет ранен, она одна сможет его вылечить. Нимфе можно было верить, потому что она научилась искусству прорицания у богини Реи. Парис бросился к покинутой супруге и упал к ее ногам. Он называл ее «лучшая между супругами» и клялся, что связался с Еленой не по доброй воле, а лишь по велению неотвратимых Кер — богинь жестокой судьбы и смерти. Но Ойнона не прониклась жалостью к бросившему ее мужу. Она справедливо припомнила Парису не только свои личные страдания, но и гибель множества троянцев и прогнала беглого мужа от своего порога. Парис умер на склонах Иды, не успев вернуться домой, и весть о его смерти принес в Трою случайный пастух.

Елена давно не ладила с Парисом, но его смерть ужаснула красавицу. Она боялась, что теперь некому будет защитить ее от гнева обоих народов, и сожалела, что не умерла до начала всех своих несчастий. Впрочем, умирать она не спешила. Что же касается Ойноны, узнав о смерти Париса, она раскаялась в содеянном и покончила с собой, бросившись в его погребальный костер.{478}

Так завершился брак Елены, который принес столько горя и троянцам, и ахейцам. Брак этот, вероятно, был бездетным. Правда, некоторые античные авторы называют детей Елены от Париса, но сообщения эти в основном мелькают в литературе, которая хотя в чем-то и основана на мифологической традиции, но более принадлежит к худлиту.{479} Что же касается Гомера, он однозначно высказался по этому поводу, назвав Гермиону, дочь Менелая, единственным ребенком Елены.{480}

Елена недолго оставалась вдовой. После гибели Париса ее руки стали добиваться два его брата, Деифоб и прорицатель Гелен. Елена вышла за Деифоба, и оскорбленный Гелен ушел из Трои и поселился на Иде.

Тем временем Калхант, прорицания которого по поводу скорого взятия Трои не сбывались, решил «перевести стрелки» на Гелена. Он объявил, что троянский пророк «знает оракулы, охраняющие город». Одиссей отправился на Иду, подстерег Гелена и взял его в плен. Гелен не стал скрывать ведомые ему оракулы, тем более что он был обижен на троянцев. Он сообщил, что для падения города необходимо выполнить три условия. Во-первых, к осаждающим следовало доставить кости Пелопса. Напомним, что Пелопс, сын Тантала, некогда жил в Малой Азии и был соседом Ила, но потом был изгнан троянским царем из собственных владений и переселился в материковую Грецию. Вторым условием было участие в войне Неоптолема сына Ахиллеса. И наконец, Троя не могла пасть, пока в ней сохранялась священная реликвия — Палладий.

С первыми двумя условиями вопрос решился просто. Кто-то из ахейцев сплавал на Пелопоннес и привез кости Пелопса. А Одиссей и Феникс (бывший наставник Ахиллеса) побывали на острове Скирос, где жил Неоптолем, и уговорили царя Ликомеда отпустить внука под Трою.

Не так однозначно обстояло дело с Палладием — хотя бы потому, что он стоял в Илионе в храме Афины и тщательно охранялся. Правда, если верить Аполлодору, Одиссей и Диомед разрешили проблему довольно просто: «Одиссей же вместе с Диомедом ночью отправился к городу и оставил здесь Диомеда, сам же обезобразил себя и надел нищенский наряд: не узнанный никем, он вошел в город под видом нищего. После того как Елена его узнала, он с ее помощью выкрал Палладий, убил многих из числа охранявших его троянцев и вместе с Диомедом доставил Палладий к кораблям».{481}

Не вполне понятно, как могли простые смертные безнаказанно коснуться святыни и тем более похитить ее, — напомним, что в свое время Ил пострадал и ослеп (правда, временно) лишь за то, что вынес статую из храма во время пожара. Недаром Синон, по версии Вергилия, позднее рассказывал троянцам о гневе Афины, который поразил святотатцев. Будто бы в очах у статуи засверкало яркое пламя, на теле ее проступил соленый пот и она, как была со щитом и копьем, «страшно об этом сказать — на месте подпрыгнула трижды».{482} Впрочем, как выяснилось, Синон лгал, и на самом деле Афина никак не отреагировала на то, что в храм богини-девственницы ворвались, перебив охрану, вооруженные мужчины и стали хватать священное изображение залитыми кровью руками. Остается только удивляться терпимости, которую богиня проявила в этой ситуации.

Вероятно, именно историю с похищением Палладия имеет в виду Елена, когда в «Одиссее» рассказывает о приходе царя Итаки в осажденную Трою. Правда, по ее словам, Одиссей появился в городе лишь как разведчик. Она говорила:

Сам себе страшно позорнейшим способом тело избивши,

Рубищем жалким, подобно невольнику, плечи одевши,

В широкоуличный город враждебных мужей он пробрался.

(…)

В городе много троянцев избив длиннолезвенной медью,

Он возвратился к ахейцам, принесши им знанье о многом.{483}

Теперь, после того как последние оракулы исполнились, Илион был обречен. Не помог ему и последний прибывший к троянцам союзник — Эврипил, сын сестры Приама Астиохи и царя Мисии Телефа. Прельстившись золотой лозой работы Гефеста, которую подарил ей Приам, Астиоха убедила сына отправиться на помощь родичам. Эврипил привел под Трою большое войско мисийцев, но погиб от руки Неоптолема.{484}

Глава 10

Падение Илиона

Десятый год войны подошел к концу. Наступили первые дни лета,{485} прорицатель Калхант созвал ахейских вождей на собрание и «обратился к пришедшим с внушенною мудростью речью». По версии Квинта Смирнского, он объяснил, что сражения следует прекратить, а вместо этого «иную уловку измыслить». И тогда Одиссей предложил:

Коль суждено аргивянам при помощи хитрой уловки

город разрушить Приама, давайте коня изготовим,

самых достойных для битвы мужей поместим в него скрытно.

Войску же следует тотчас к Тенедосу путь свой направить,

жаркому пламени прежде предавши шатры и палатки,

чтобы троянцы, из града уход неприятеля видя,

смело могли выходить на равнину. Но некий отважный

подле коня деревянного муж должен будет остаться

сердцем бестрепетен, Трои доселе сынам не известный,

дабы ответить умел на вопрос их, что войско ахейцев

к дому направило путь и, желая несчастий избегнуть,

изображенье коня изготовило дивное в страхе

перед обидой Паллады за Трои копейщиков славных.

Он вопрошавшим его обо всем рассказал бы толково,

так чтобы, веря словам тем, на горе себе пригласили

в город высокий троянцы достойного жалости гостя.

Оный же знак бы подал нам напасть, для одних самолично

яркий зажегши огонь, а другим сообщив, когда можно

станет наружу из чрева коня деревянного выйти,

только лишь Трои сыны беззаботному сну предадутся.

Создание деревянного коня поручили Эпею, который славился как искусный строитель. Ему помогала Афина. Ахейцы нарубили на Иде множество деревьев, очистили стволы и распилили их на доски… Работа была окончена за три дня. Конь получился как живой. Эпей

вырезал голову, хвост изготовил творению пышный,

острые уши добавил и свет пропускавшие очи,

все как у скачущей лошади. Словно живое стояло

в стане данайцев творенье.{486}

В боку у коня имелось отверстие — через него пятьдесят{487} лучших воинов вошли внутрь. Ахейцы написали на боку скульптуры следующие слова: «Благополучно возвратившись домой, эллины посвятили это благодарственное приношение богине Афине». Потом они погрузились на корабли, подожгли брошенный лагерь и вышли в море. Но плыли они недолго — дошли до острова Тенедос, расположенного в пяти километрах от берегов Троады, и «стали на якорь в засаде» в небольшой бухте. Рядом с пылающим лагерем остался лишь один из воинов Агамемнона — Синон, который должен был разыграть перед троянцами заранее сочиненную для него Одиссеем роль.{488}

Это случилось, как пишет Дионисий Галикарнасский, в восьмой день до конца месяца таргелиона по афинскому летосчислению, или за семнадцать дней до летнего солнцестояния, — то есть примерно 5 июня[55]. Проснувшись утром, троянцы со стен города увидели столбы дыма над брошенным вражеским лагерем. Они кинулись в бухту и обнаружили, что неприятель уплыл, а на берегу стоит гигантский деревянный конь. Начались споры о том, что с этим странным сооружением следует сделать.

Если верить Вергилию, один из троянцев, Тимет, — «с умыслом злым иль Трои судьба уж так порешила» — сразу же предложил втащить коня в город.{489} Заподозрить Тимета в злом умысле, пожалуй, можно не без оснований. Вероятно, это был тот самый Тимет, чью жену Киллу и сына Муниппа Приам в свое время приказал убить во исполнение оракула. Поступок Приама мог тем более возмутить Тимета, что оракул в равной степени относился и к жене самого Приама Гекубе, которую царь тем не менее пощадил.{490}

Другие троянцы, «кто судил осмотрительней и прозорливей», предложили вполне разумные меры: сбросить непонятное сооружение в море, сжечь его или на крайний случай «отверстье пробить и тайник в утробе разведать». Особенно рьяно противился введению коня в город Лаокоон, брат Анхиза. Он, согласно Вергилию, кричал:

Несчастные! Все вы безумны!

Верите вы, что отплыли враги? Что быть без обмана

Могут данайцев дары? Вы Улисса не знаете, что ли?

Либо ахейцы внутри за досками этими скрылись,

Либо враги возвели громаду эту, чтоб нашим

Стенам грозить, дома наблюдать и в город проникнуть.

Тевкры, не верьте коню: обман в нем некий таится!

Чем бы он ни был, страшусь и дары приносящих данайцев.

К словам Лаокоона стоило прислушаться хотя бы потому, что он был жрецом. Гигин называет его служителем Аполлона, Вергилий — Посейдона. Так или иначе, это был человек, общавшийся с богами. Разъяренный Лаокоон бросил в коня копье. Его поддержала Кассандра, которая прямо сказала, что внутри коня сидят вооруженные воины. Вообще говоря, проверить это ничего не стоило, и троянцы уже готовы были прислушаться к скептикам, но тут появились местные пастухи, ведущие за собой связанного Синона.

Синон сообщил, что он приходится родственником Паламеду, погибшему по навету Одиссея, и что он давно не ладит с итакийским вождем. Он рассказал также, что ахейцы, поняв безнадежность сидения под Троей, решили отправиться восвояси, но оракул повелел им перед отплытием принести в жертву кого-то из своих же товарищей, и Калхант, по наущению Одиссея, предложил Синона. Синон объяснил, что он сумел убежать и спрятался от ахейцев и что он не испытывает к своим бывшим соратникам ничего, кроме ненависти.

Разъяснил он и назначение коня. Эта скульптура должна была стать приношением Афине во искупление совершенного ахейцами греха — похищения Палладия из троянского храма. Конь, по версии Синона, специально был сделан огромным, чтобы троянцы не могли ввести его в город, — в противном случае его сакральная сила стала бы охранять Илион. Если же троянцы посмеют уничтожить или осквернить посвященного Афине коня, ее гнев уничтожит царство Приама.

Все это выглядело достаточно убедительно, а если у кого-то из троянцев еще оставались сомнения, их развеяло случившееся тут же трагическое происшествие: из моря выплыли две змеи и задушили Лаокоона и двух его сыновей. Змей этих по непонятному капризу послал Аполлон, который до сих пор выступал на стороне троянцев. Правда, у Аполлона были претензии лично к Лаокоону — в свое время жрец выбрал не ту, с точки зрения бога, жену. Однако в данном случае пострадал не только непослушный жрец, но и весь город: троянцы решили, что гибель Лаокоона и его сыновей — это месть богов за то, что жрец посмел ударить копьем священного коня.

Поскольку конь был слишком велик и не проходил в городские ворота, троянцы пробили брешь в стене и на катках втащили скульптуру внутрь. При этом конь трижды «спотыкался» о препятствия, и внутри его звенело оружие, но ослепленные троянцы ничего не хотели слышать.{491}

Тогда же случилось еще одно не вполне понятное происшествие, которое, впрочем, не имело особых последствий. От Гомера мы знаем, что Елена давно уже сожалела о своем бегстве от Менелая и мечтала о возвращении в Спарту. Вероятно, она догадалась о хитрости с конем. Но вместо того чтобы молча ждать желанной ей победы Агамемнона и Менелая, коварная красавица вдруг решила вновь предать своих бывших земляков и родственников. Она подошла к коню вместе с новым мужем Деифобом и стала по очереди звать знатнейших ахейцев, «голосу полное сходство придав с голосами супруг их».

Вообще говоря, даже если допустить наличие у Елены такого невероятного подражательного дара, жен этих самых ахейцев она видела и слышала в лучшем случае двадцать лет тому назад, и то далеко не всех. Тем не менее некоторые из ахейцев купились на ее уловку и хотели выскочить наружу или, по крайней мере, откликнуться на зов. Удержались они только благодаря Одиссею. Интересно, что Менелай, который позднее вспоминал эту историю, не упрекал жену и находил ее поступку вполне резонное объяснение:

Побудил тебя, верно,

Бог, нам враждебный, желавший врагам нашим славу доставить.{492}

Итак, беспечные троянцы втащили коня в город и на радостях пировали, принося благодарственные жертвы богам. Когда же наступила ночь и все улеглись спать, Синон зажег на кургане Ахиллеса огонь{493} и этим дал знать своим товарищам по оружию, что хитрость удалась. Отметим, кстати, что огонь, зажженный на холме, который издавна назывался курганом Ахиллеса, с Тенедоса увидеть невозможно или, по крайней мере, очень маловероятно. А вот огонь, пылающий на северном мысу бухты Бесика, был прекрасно виден на острове.

Кроме того, если верить Вергилию, огненный знак подала ахейцам и Елена:

Только лишь конь роковой на крутые склоны Пергама

Поднят был и принес врагов и оружье во чреве,

Тотчас она повела, как бы оргию Вакха справляя,

Жен хороводом вокруг; выступая сама между ними

С факелом ярким в руках, с высоты призывала данайцев.{494}

Армада Агамемнона отчалила от Тенедоса и подошла к берегу Троады. Расстояние от острова до берегов залива Бесика — около десяти километров, поэтому ахейцам не пришлось плыть долго, даже если им не повезло с ветром. Приближаясь, они дали Синону ответный знак, запалив огонь на корабле Агамемнона. Тем временем Синон вернулся в город и выпустил из коня всех, кто был там спрятан. Ахейцы перебили городскую стражу и распахнули ворота.

Захватчики врывались в дома и убивали спящих раньше, чем те успевали схватиться за оружие. Но понемногу троянцы стали вооружаться и даже объединяться в отряды. На улицах и в домах закипела битва. Позднее Эней вспоминал:

Кто о кровавой резне той ночи страшной расскажет?

Хватит ли смертному слез, чтобы наши страданья оплакать?

Древний рушится град, царивший долгие годы.

Всюду — вдоль улиц, в домах, у дверей заповедных святилищ —

Груды тел неподвижных лежат, во прахе простертых.

Пеню кровавую тут не одни лишь платят троянцы:

Даже в сердца побежденных порой возвращается храбрость,

И победитель тогда данаец падает наземь.

Всюду ужас, и скорбь, и смерть многоликая всюду.

Эней возглавил один из небольших троянских отрядов. Его воины переоделись в доспехи убитых врагов, и эта уловка на некоторое время помогла им затесаться среди ахейцев и поражать врага изнутри. Но потом их выдал «выговор странный», и они были разбиты.

Ахейцы с Неоптолемом во главе ворвались в царский дворец. Гекуба, ее дочери и невестки сгрудились у алтаря, обнимая статуи богов. Приам, который до этого дня не участвовал в сражениях по причине преклонного возраста, схватился за оружие, чтобы защищать женщин. Но Гекуба, увидев мужа в доспехах, кинулась к нему и умолила отказаться от битвы. Старики нашли прибежище возле алтаря. Тяжело раненный сын Приама Полит, преследуемый Неоптолемом, бросился туда же и, истекая кровью, умер на глазах родителей. Проклиная убийцу сына, Приам метнул в ахейца копье, но оно не причинило вреда Неоптолему. А тот, в свою очередь, кинулся на бессильного противника.

…Влечет к алтарю он

Старца, который скользит в крови убитого сына;

Левой рукой Приама схватив за волосы, правой

Меч он заносит и в бок вонзает по рукоятку.

Так скончался Приам, и судил ему рок перед смертью

Трои славной пожар и крушенье Пергама увидеть,

После того как властителем он земель и народов

Азии некогда был. Лежит на прибрежье троянском,

Срублена с плеч, голова и лежит безымянное тело.{495}

Кассандра искала спасения в храме Афины, но здесь ее настиг предводитель локрийцев Аякс, сын Оилея (его, чтобы отличить от его тезки Аякса Теламонида, называли еще «Малым Аяксом»). Он изнасиловал пророчицу прямо возле статуи богини, за которую та в отчаянии цеплялась.

О насилии над Кассандрой сообщают многие авторы.{496} Например, Квинт Смирнский рассказывает о том, как Кассандру «чести девичьей лишил Оилея могучий наследник».{497} Однако находятся и такие, кто считает, что ничего подобного локрийский царь в отношении дочери Приама не совершил и что он всего лишь вытащил Кассандру из храма в качестве своей добычи. Например, Филострат Старший особо подчеркивает, что Аякс «безусловно не насиловал и не оскорблял ее, как ложно рассказывают».{498}

Но если с точки зрения современного человека сообщение Филострата обеляет злополучного локрийца, то с точки зрения людей (и богов), живших во времена Троянской войны, само по себе изнасилование пленницы вообще никакой тени на насильника не бросало. Кассандра была военной добычей, и ей так или иначе предстояло оказаться на ложе победителя. Но девушка — независимо от того, что с ней делал Аякс, — искала убежища у статуи Афины, и оттаскивать ее от священного изображения было оскорблением божества. Ну а если насилие действительно имело место, то, с точки зрения богини-девственницы, этим не стоило заниматься в ее храме. Надо думать, богиня точно так же возмутилась бы, если бы Аякс посреди святилища овладел девушкой по взаимному согласию. И статуя отвернулась от зрелища, представшего ее очам. Квинт Смирнский пишет:

На непотребство не стала смотреть она, полная гнева

в сердце своем и стыда, обратив на святилища крышу

грозные очи. И сразу же изображенье богини

начало шум издавать, а земля затряслась. Но Киприды

жар ощущая, герой беззаконное дело не бросил.{499}

Аякс, а заодно и многие другие ахейцы еще поплатятся за обиду, нанесенную богине. Но это случится уже после их отплытия от берегов Троады. А пока что воины Агамемнона громили Илион. Сына Гектора и Андромахи, Астианакса, они вырвали из рук матери, и Одиссей или, по другим источникам, Неоптолем, сбросил его с городской стены.{500}

С башни высокой затем аргивяне на землю швырнули

Астианакта, лишивши дыхания жизни младенца,

что из объятий безжалостно вырвали матери бедной

в гневе на Гектора сильном, при жизни ахейскому войску

столько вреда причинившего. Семя его ненавидя,

малое чадо они со стены неприступной низвергли…{501}

Они пощадили лишь дом и семью Антенора{502} — напомним, что когда-то Антенор вступился за Менелая и Одиссея, которые прибыли в Трою на переговоры и которых троянцы хотели убить;{503} кроме того, Антенор в собрании троянцев выступал за выдачу ахейцам Елены и ее сокровищ.{504}

Особая судьба в этот страшный день была у Энея. Еще раньше, в дни боев у стен города, Посейдон, если верить «Илиаде», говорил:

Будет править отныне троянцами сила Энея,

Также и дети детей, которые позже родятся.{505}

Поэтому Энею суждено было спастись, чтобы возглавить оставшихся в живых троянцев. А его сыну Юлу предстояло стать родоначальником римского рода Юлиев. Отметим, что если дарданец Эней не был троянцем в полном смысле слова, то его жена Креуса приходилась дочерью Приаму и Гекубе и Юл был, соответственно, внуком властителей Илиона.

Римляне придавали очень большое значение своему троянскому происхождению. Поскольку, по их же легендам, сразу после основания Вечного города туда по призыву Ромула хлынули разного рода преступники и проходимцы,{506} патрицианские семьи ценили тот факт, что в их генеалогии есть и более пристойные корни. Когда же в конце I века до н. э., после недолгого правления Гая Юлия Цезаря, у власти в лице Октавиана Августа окончательно утвердился род Юлиев, правящая династия была не против напомнить добрым римлянам о своем божественном предке. Сын Афродиты Эней их в этом качестве вполне устраивал, но подробности его биографии были разбросаны в разных источниках, и не всегда эти подробности служили к вящей славе императорского дома. Поэтому идея Вергилия написать поэму, восславляющую Энея, а главное, утверждающую, что после падения Трои герой не остался царствовать в Троаде, а переселился в Италию, нашла горячую поддержку императора, который лично позаботился о публикации «Энеиды» (Вергилий не успел закончить поэму и завещал ее уничтожить).

Направлять свой стилос на благо владыки Рима поэту было не впервой: к этому времени Вергилию уже случалось создавать произведения, восславляющие Августа, за что благодарный император дважды спасал его имения от конфискации. В связи со всем этим «Энеиду», конечно, нельзя назвать вполне независимым источником. Другие античные авторы если что-то и добавляли к древним сказаниям «от себя», то делали это, повинуясь голосу божественных муз; для Вергилия же император был не менее важной «музой». Тем не менее «Энеида» — основной связный и подробный текст, посвященный Энею, и его нельзя игнорировать. Поэтому обратимся на некоторое время к сыну Анхиза и его деяниям в изложении Вергилия.

Как пишет знаменитый римлянин, в ночь взятия Трои Энею явился во сне Гектор и сказал:

Сын богини, беги, из огня спасайся скорее!

Стенами враг овладел, с вершины рушится Троя!

Отдал довольно ты и Приаму и родине! Если б

Мог быть Пергам десницей спасен, — то десницей моею!

Троя вручает тебе пенатов[56] своих и святыни:

В спутники судеб твоих ты возьми их, стены найди им,

Ибо, объехав моря, ты воздвигнешь город великий.

Эней вскочил с ложа и узнал, что город уже захвачен неприятелем. Некоторое время он, игнорируя слова Гектора, пытался возглавить оборону, но эти попытки не увенчались успехом. Когда его маленький отряд был разбит, Эней увидел на пороге святилища Елену, которая «в убежище тайном скрывалась молча, в надежде спастись».

Эней вспомнил обо всех бедах, которые навлекла Елена на жителей Троады и на окрестные народы. Его возмутила мысль, что красавица вернется в родную Спарту, где ей будут служить рабы-троянцы, взятые в плен Менелаем, и дарданец уже готов был кинуться на Елену с оружием в руках, но между ним и его жертвой внезапно встала Афродита. Она напомнила сыну, что не Елена, а лишь воля богов — причина всех несчастий троянцев. Богиня рассеяла туман, скрывающий богов от взглядов смертных людей, и Эней увидел, что боги поддерживают ахейцев, а Посейдон собственноручно крушит стену, им же некогда возведенную.

Афродита велела Энею забыть о мести и подумать об отце Анхизе, жене Креусе и сыне Аскании (который носил также второе имя Юл). Дарданец внял наставлениям матери, кинулся в дом, в котором жила его семья, и приказал слугам идти за городскую стену, на пригорок, где стоял заброшенный храм Деметры и рос священный кипарис. Добираться туда он велел «с разных сторон» — чтобы не привлекать внимания врагов. Анхиза он попросил захватить с собой семейные святыни — сам он не смел коснуться их руками, обагренными кровью. Анхиз выполнил просьбу сына, но идти самостоятельно он не мог — напомним, что дарданец был парализован молнией Зевса. Поэтому Эней посадил отца на плечи, взял сына за руку, а жене велел идти следом.

Городские ворота уже показались перед ними, но тут беглецы наткнулись на отряд ахейцев. Эней пустился бежать и, когда достиг храма Деметры, обнаружил, что жена исчезла. Спрятав отца, сына и собравшихся здесь слуг в укромной долине, Эней вернулся в город. Долго метался он по пылающей Трое и искал свою Креусу, но тщетно. Он видел, как ахейцы грабили город. Видел он и Одиссея с Фениксом, стоявших возле храма Геры и охранявших награбленные сокровища.

Отчаявшись отыскать жену, Эней стал громко звать ее, и тогда перед ним явился призрак Креусы — женщина погибла, когда бежала к городским воротам. Теперь она предсказала мужу, что тот будет долго скитаться по морям и в конце концов придет в Гесперийскую землю (Италию), где протекает река Тибр, — там он найдет «счастливый удел, и царство себе, и супругу царского рода».

Ночь была на исходе, когда Эней вернулся к своим близким. Здесь он с удивлением обнаружил множество народа. Позднее Эней рассказывал:

…К нам, что ни час, стекалися матери, мужи,

К нам молодежь собралась — поколенье изгнанников жалких!

Шли отовсюду они, и сил и решимости полны

В землю любую со мной отплыть, куда захочу я.

Эней взял на плечи отца и со своими спутниками и сыном направился в сторону гор.{507}

Тем временем в городе продолжались бои. Ахейцы ворвались и в дом Деифоба, где Елена совершила очередной неприглядный поступок. Позднее Деифоб рассказывал Энею, встреченному им в Аиде, о событиях этой ночи:

Я же, устав от забот, с отягченным дремотою взором,

В брачный злосчастный покой ушел и забылся на ложе

Сладким, глубоким сном, безболезненной смерти подобным.

Славная эта жена между тем уносит оружье

Из дому всё — даже верный мой меч, что висел в изголовье, —

В дом Менелая зовет, растворяет настежь все двери.

Думала, видно, она угодить любимому мужу,

Тем заставив молву о былых преступленьях умолкнуть.

Менелай и Одиссей не только убили безоружного Деифоба, но и надругались над троянцем. Следы пыток сохранились на теле несчастного даже в Аиде.{508}

Квинт Смирнский рассказывает о том, как Менелай настиг Елену, «полную гибельным страхом». Царь хотел поразить бывшую супругу мечом, но Афродита удержала его справедливый гнев, «пылом любовным наполнив опять его сердце и очи». Несмотря на воскресшие чувства, Менелай все же пытался «выполнить долг поскорее» и казнить преступную жену, но на выручку бывшей невестке пришел Агамемнон. Он осадил брата, сказав: «Ведь не Еленой, как мнишь, опозорен ты был, а Парисом…» Менелай вполне удовлетворился таким объяснением и повел Елену прочь из пылающего дворца.

Всюду над Троей горящей пронзительный вопль раздавался.

С криками кто-то сквозь пламя последний прокладывал путь свой.

И настигал его там прежде времени рок беспощадный.

Все к неминуемой смерти вели днесь дороги троянцев.

Ввысь поднимался огонь, и окрасило светлое небо

зарево многих костров. Обитавшие рядом народы

видели Трои пожар с возносящейся к солнцу вершины

Иды священной, Тенедоса и Самофракии мыса.

Кто-то, по морю плывущий, при зрелище этом воскликнул:

«Труд свой великий, видать, довели до конца аргивяне…»

В ту же ночь, если верить Квинту Смирнскому, на небе погасла одна из звезд, входивших в звездное скопление Плеяды, — плеяда Электра. Она была матерью Дардана, и большинство троянцев и дарданцев приходились ей прямыми потомками. Увидев гибель Илиона, она навеки отказалась светить и с тех пор прячет свой лик от мира.{509}

Наутро ахейцы стали сносить к кораблям добычу и сгонять пленных. Кассандра досталась Агамемнону, Андромаха — Неоптолему, Гекуба — Одиссею. Лишь немногие из оставшихся в живых троянок избежали рабской участи. Одной из них была Лаодика, самая красивая из дочерей Приама. Она обратилась к богам с просьбой, чтобы земля покрыла ее, прежде чем она станет рабыней ахейцев. Боги выполнили просьбу несчастной девушки очень буквально:

Кто-то тогда из бессмертных склонил к умоляющей слух свой

и необъятную землю немедля разверз перед нею.

Так по решенью богов приняла ее вечная бездна.{510}

Не вполне ясна судьба еще одной дочери Приама — Поликсены. Как мы уже писали, некоторые античные авторы утверждают, что она еще до конца войны покончила с собой на могиле Ахиллеса. Но другие (например, Квинт Смирнский и Аполлодор) рассказывают, что Поликсена была принесена в жертву тени героя. После взятия Трои Пелид явился во сне своему сыну Неоптолему и потребовал, чтобы Поликсену как причитающуюся ему добычу закололи у его могилы.

И несчастная девушка была убита Неоптолемом на кургане, несмотря на мольбы и слезы Гекубы.{511}

После жертвоприношения Поликсены греки «себя усладили питьем и едою» и начали собираться в путь. Но тут им случилось стать свидетелями необыкновенного чуда: Гекуба от горя и ненависти, поразивших ее, превратилась в собаку, а потом окаменела. Квинт Смирнский пишет:

Но несказанное было тут явлено чудо для смертных:

много страданий узнавшего старца Приама супруга,

облик людской потеряв, обернулась собакой; сбежавшись

впал в изумленье народ, а все тело несчастной немедля

сделали каменным боги на диво еще нерожденным.{512}

По этой ли причине или по какой-то иной, но прорицатель Калхант понял, что боги гневаются на ахейцев за святотатство, совершенное Аяксом, сыном Оилея. Он попытался удержать их от выхода в море. Воины Агамемнона, которые теперь, после стольких лет войны, опять не могли отправиться домой, едва не убили Аякса, и тому пришлось искать спасения у алтаря. В конце концов насильника пощадили, созвали собрание, и здесь мнения по поводу дальнейших действий разошлись.{513} Агамемнон хотел задержаться и принести жертвы богам, прежде всего разгневанной Афине, а Менелай торопился в путь. В конце концов каждый поступил по-своему. Те из ахейцев, что все-таки решили оставить Афину без жертвоприношения, дойдя до Тенедоса, снова разделились: осторожный Одиссей испугался собственной смелости (он рисковал прогневить и Афину, и Агамемнона сразу) и вернулся в Троаду.{514}

Впрочем, тем, кто задержался на развалинах Илиона для того, чтобы принести жертвы богам, их набожность не слишком помогла — очень многие из них не вернулись домой. А некоторым из тех, что все-таки вернулись, пришлось очень долго скитаться по морям, и возвращение для кого-то обернулось гибелью.

Глава 11

Исход

Многим из тех, кто в эти июньские дни отплыл от Илиона, не посчастливилось увидеть родину. Античные авторы рассказывают о судьбах ахейских царей и воинов, чьи корабли были разбиты бурями по пути в Грецию. При этом обычно не вспоминают, что на каждом из этих кораблей находились еще и троянские женщины и дети — пленники, которых ахейцы везли домой в качестве рабов.{515}

Более благополучным оказалось плавание тех судов, команды которых не стали задерживаться для жертвоприношения и вышли в море раньше остальных. Из них флотилии Нестора и Диомеда добрались домой без особых приключений. Менелай же потерял почти весь свой флот и с пятью оставшимися кораблями оказался в Египте — здесь он долго скитался вместе с Еленой, но в конце концов и они вернулись в Спарту.

Все прочие ахейцы, под общим предводительством Агамемнона, принесли жертвы богам и вышли в море. Небольшая флотилия, принадлежавшая Одиссею, долго скиталась по морям до тех пор, пока в живых не остался лишь сам царь Итаки. Он, единственный из итакийцев, вернулся домой после десятилетних странствий — то есть после двадцатилетнего отсутствия.

Остальные спутники Агамемнона дошли вместе лишь до Тенедоса. Здесь Неоптолем неожиданно решил снова задержаться — Фетида убедила внука остаться еще на два дня для новых жертвоприношений. Юноша согласился, и это, возможно, спасло жизнь ему и его спутникам (среди которых была и Андромаха).

Прочие вышли в море и попали в страшную бурю около Теноса (одного из Кикладских островов) — эту бурю Зевс наслал на них по просьбе мстительной Афины, которая не могла забыть оскорбления, нанесенного ее статуе. Многие корабли пошли ко дну.

О злополучном Аяксе, сыне Оилея, Афина позаботилась особо, метнув молнию в его корабль, — обычно перунами ведал Зевс, но на этот раз богиня взяла инициативу в свои руки. Судно разрушилось, однако Аякс все-таки спасся, уцепившись за скалу. Возможно, он по недосмотру богов и остался бы жив, но хвастливый локриец не удержался и заявил, что спасение пришло к нему вопреки воле Афины. Тогда Посейдон обиделся за племянницу, ударил трезубцем в скалу, на которой сидел Аякс, и расколол ее. Царь локрийцев упал в море и, наконец, погиб.{516}

Уцелевшие корабли пересекли Эгейское море и подошли к острову Эвбея, где правил царь Навплий. Это были уже почти родные места для большинства ахейцев. Был разгар лета, бури в это время случались редко, злополучный святотатец погиб, Афина успокоилась… Казалось, ничто не помешает судам вернуться в родные гавани. Однако ахейцам вновь пришлось расплачиваться за чужое преступление — на этот раз Одиссея. Напомним, что мудрейший из всех греков, Паламед, был забит камнями по лживому навету царя Итаки. Отец Паламеда, Навплий, решил отомстить убийцам сына. Когда ахейский флот приближался к Эвбее (а случилось это ночью), он зажег факел на горе Каферея. Место было опасным для высадки, но ахейцы подумали, что сигнал дан их же товарищами, суда которых благополучно пришвартовались к берегу. Один за одним корабли шли на огонь и гибли, разбиваясь о скалы.

Впрочем, некоторым ахейцам все же удалось уцелеть. Но не всех дома ждали с миром. Идоменей вернулся на родной Крит и был изгнан любовником своей жены Левком, захватившим власть (правда, Левк к тому времени успел убить и саму неверную жену Идоменея, но вряд ли это сильно утешило изгнанника).

Агамемнон пал от руки Клитемнестры и ее нового мужа Эгиста. Вместе с ним была убита и Кассандра. Она заранее предостерегала своего господина, но ее, как всегда, никто не послушал. Интересно, что Павсаний, описывая микенские гробницы, упоминает могилы двух близнецов, рожденных Кассандрой от Агамемнона и убитых Эгистом вместе с их родителями.{517} Разумеется, Кассандра не могла забеременеть и родить детей за недолгое время морского перехода от Трои до Микен — путь этот не превышает 600 километров, и парусное судно могло без труда пройти его за неделю и даже быстрее. Эгейское море маленькое, и к описываемому времени оно было прекрасно освоено мореходами — здесь можно было погибнуть в шторм, но не заблудиться. Многолетние скитания некоторых ахейцев, например Одиссея или Менелая, по пути из Трои вообще вызывают некоторое удивление и могут объясняться лишь гневом богов (например, Одиссея преследовал Посейдон). Но как раз Агамемнон как будто нигде особо не задерживался и богов не гневил… Правда, позднеримский поэт Драконций пишет, что флотилия Агамемнона по пути в Микены побывала в Тавриде — но сразу отправилась в обратный путь.{518} Остается предположить, что черноморские плавания Агамемнона потребовали не менее девяти месяцев — иначе наличие у Кассандры детей остается загадкой, обычно считается, что до истории с Аяксом она оставалась девственницей.

Несмотря на очевидную легкость обратного пути, очень многие ахейцы (а с ними и троянские пленники) оказались разбросаны по всему Средиземноморью. Аполлодор пишет: «После долгих блужданий эллины стали высаживаться и селиться в разных местах. Одни поселились в Ливии, другие — в Италии, некоторые же — в Сицилии и на островах, расположенных вблизи Иберии. Эллины поселились также на берегах реки Сангария[57]; были и такие, которые поселились на Кипре. Что же касается тех, которые потерпели кораблекрушение у горы Каферея, то их раскидало по разным направлениям».

Известно, что сестры Приама Этилла, Астиоха и Медесикаста и некоторые другие троянские пленницы вместе со своими хозяевами каким-то образом достигли юга Италии и обосновались на берегах реки, которая позднее получила название Навет. Корабли ахейцев оказались там достаточно случайно — греки собирались возвращаться на родину. Однако троянки вовсе не хотели плыть туда, где они станут рабынями других женщин, и они, выйдя на берег, подожгли корабли. С тех пор этих женщин называли Навпрестидами («спалившими корабли»).

Троянский прорицатель Гелен оказался спутником Неоптолема. Сын Ахиллеса не стал возвращаться домой — он завоевал страну молоссов в Эпире[58] и возгласил себя ее царем. Гелен основал здесь город, и Неоптолем отдал в жены новому соратнику свою мать Деидамию.{519}

Андромаха стала наложницей Неоптолема и родила ему трех сыновей.{520} Но жениться на пленнице сын Ахиллеса не собирался. Потом он отпустил троянку, или же она стала свободной после его гибели, — так или иначе, Андромаха обрела свободу и вышла замуж за своего бывшего деверя Гелена, который унаследовал царство Неоптолема.{521} Потомками Неоптолема и Андромахи считали себя цари династии Эакидов,{522} правившие Эпиром до III века до н. э.; из этого рода происходили знаменитый Пирр, царь Эпира, и Олимпиада — мать Александра Великого.

Группа троянских беженцев после падения Илиона оказалась на Сицилии — здесь у них были родственники — напомним, что давным-давно Лаомедонт выслал на Сицилию дочерей троянца Фенодаманта. Дионисий Галикарнасский пишет: «Вместе с ними отплыл некий отрок из знатных, охваченный любовью к одной из дев, на которой женился по прибытии в Сицилию. И родилось у них в Сицилии дитя по имени Эгест (он же Акест. — О. И.), который изучил обычаи и язык местных жителей. После смерти своих родителей в царствование в Трое Приама он добился того, чтоб ему дозволено было вернуться. Эгест перенес вместе с троянцами войну против ахейцев, а после того, как троянский град пал, он снова отплыл в Сицилию, совершив побег вместе с Элимом на трех кораблях, которые имелись у Ахилла, когда тот грабил города Троады, но, поскольку они сели на подводные рифы, Ахилл их бросил». Беженцы добрались до западного побережья Сицилии и «поселились у реки Кримис, в земле сиканов, приняв от них по дружбе это местечко».{523}

Одна из групп троянцев осела на северо-западе современной Ливии. Геродот писал: «К западу от реки Тритона в пограничной с авсеями области обитают ливийцы-пахари, у которых есть уже постоянные жилища. Имя этих ливийцев — максии. Они отращивают волосы на правой стороне головы и стригут их на левой, а свое тело окрашивают суриком. Говорят, будто они — выходцы из Трои».{524}

Современник Геродота Пиндар, рассказывая о ливийском городе Кирена (возле города Шаххат на северо-востоке современной Ливии), сообщает, что им правят потомки троянца Антенора:

Держат ее Антенориды,

Троянские гости о медных клинках,

Пришли они за Еленою,

Увидевши родину обращенной в дым…{525}

Считается, что это были троянцы, приплывшие в Ливию вместе с Менелаем, — напомним, что по одной из версий Елена во все время войны находилась в Египте и после взятия Трои спартанский царь отправился разыскивать свою беглую супругу в Северную Африку.{526} Впрочем, согласно другому преданию, Антенор осел в Италии.

В Италии оказались многие из оставшихся в живых троянцев. Надо сказать, что полуостров не впервые давал приют выходцам из Трои. За несколько десятилетий до Троянской войны Геракл после взятия Илиона увел из города немало пленников-мужчин. Некоторые из них вошли в состав его войска. Когда Геракл оказался в Италии, часть воинов, в том числе и троянцы, попросили знаменитого героя отпустить их со службы и осели на холме, который позднее оказался на территории Рима и получил у римлян название Капитолийского.{527}

Теперь же, после падения Илиона, в Италию, по одной из версий, отправился пощаженный ахейцами троянец Антенор. С ним шли уцелевшие энеты — союзники троянцев, жившие в Пафлагонии. В Северной Италии они основали город Патавию (совр. Падуя). А место, где они высадились, получило название «Троя», и вся округа стала называться Троянской. Эти топонимы сохранились по крайней мере до рубежа эр — о них пишет древнеримский историк Тит Ливий.{528}

Судьба Энея и его спутников заслуживает особого внимания. Напомним, что ночью 5 июня герой вышел из Илиона с отцом, сыном и ближайшими домочадцами. За стенами города к ним присоединилось еще довольно много людей. Беглецы отправились на Иду и там стали строить корабли.{529} Они организовали верфь неподалеку от города Антандра,{530} на северных берегах современного Эдремитского залива, — лесистые склоны Иды там тянутся вдоль самого побережья. От Трои эти места отстоят на 60 и более километров, но в сожженном городе беженцев уже ничто не удерживало, тем более что сам Эней был дарданцем, а не троянцем. К тому же в первые дни после падения города часть ахейцев все еще приносила жертвы богам в своем лагере, и Эней не мог знать, когда они покинут Троаду. Поэтому Эдремитский залив, достаточно удаленный от залива Бесика, как нельзя больше подходил для того, чтобы стать прибежищем Энею и его спутникам.

Беглецы построили двадцать кораблей.{531} Один корабль обычно вмещал от двадцати до пятидесяти человек, и, значит, вместе с Энеем в путь пустилось, во всяком случае, не меньше четырехсот человек, а возможно, и гораздо больше. Маловероятно, чтобы после взятия Илиона оттуда могло спастись столько народа: выйти из города можно было только через очень немногочисленные (возможно, единственные) ворота, которые контролировались ахейцами. Захватчики не давали пощады мужчинам, а женщины и дети были для них желанной добычей. Скорее всего, из горящего Илиона смогли вырваться единицы, а к Энею присоединился кто-то из обитавших на Иде дарданцев — подданных Анхиза. Дионисий Галикарнасский считает, что сюда же пришли и «жители остальных троянских городов, жаждавших свободы» и что «военные силы у троянцев вскоре стали весьма значительны».

Не вполне понятны мотивы, которые побудили этих людей оставить родные места. Если верить Дионисию, беглецы пустились в путь «на следующий же год после падения Трои около времени осеннего равноденствия». Впрочем, даже если Дионисий ошибся в сроках, корабли, так или иначе, строятся не за один день, и флотилия Энея вышла в море тогда, когда на родине ни троянцам, ни дарданцам уже ничто не угрожало — к этому времени, если верить Гомеру, ахейцы давно оставили Троаду.

Правда, Дионисий считает, что ахейцы не удовлетворились разгромом Илиона и, по крайней мере частично, остались на покоренных землях, чтобы упрочить свой контроль над ними. Уцелевшие троянцы отправили к ним посольство, и в конце концов стороны пришли к следующему соглашению: «Эней и его спутники, забрав столько имущества, сколько спасли во время бегства, в назначенный срок удаляются из Троады, передав ахейцам укрепления. Ахейцы же, согласно договору, предоставляют изгнанникам безопасность на всей захваченной ими земле, а также и на море».{532}

Так или иначе, Эней и его спутники ушли в плавание.

Скитаться им пришлось очень долго.{533} Призрак Креусы прямо предсказал Энею, что ему суждено осесть на берегах Тибра. Однако Эней, видимо, не захотел прислушаться к словам покойной жены и не торопился в Италию. Античные авторы называют множество мест, где он побывал и даже некоторое время жил. Сначала он поселился во Фракии, потом посетил остров Делос, основал город Капии в Аркадии и город Пергам на Крите, завоевал два города в Сицилии…{534}

На Делосе беглецы, не доверяя предсказанию Креусы, обратились к оракулу Аполлона, и тот ответил:

Та же земля, где некогда род возник ваш старинный,

В щедрое лоно свое, Дардана стойкие внуки,

Примет вернувшихся вас. Отыщите древнюю матерь!

Бог имел в виду Италию, из которой, по некоторым сведениям, происходил Дардан.{535} Но Анхиз решил, что речь идет о Крите — возможной родине другого предка троянцев, Тевкра. И скитальцы отправились на Крит. Поначалу все здесь шло хорошо: были построены дома, вспаханы нивы, молодежь уже играла свадьбы… Но потом на поселенцев обрушились эпидемии, засуха и пожары сразу, и троянцы поняли, что на Крите им не жить. Эней был в растерянности, но ему явились во сне вывезенные им из Трои изображения богов и напомнили беглецу об Италии: «Там исконный наш край: там Дардан на свет появился…» Тут и Анхиз вспомнил, что Кассандра тоже в свое время говорила ему об Италии:

Нашему роду она предрекала грядущее, помню,

И называла не раз Гесперию и край Италийский.

И троянцы вновь снялись с насиженного места. По дороге им довелось остановиться на отдых на Строфадских островах, лежащих в Ионическом море. Здесь они нашли никем не охраняемые стада коров и мелкого скота, зарезали множество животных и уже собирались устроить пир, как на них налетели гарпии — вечно голодные и крайне неопрятные птицы с женскими лицами.

Гарпии были существами малоприятными, но они не угрожали ни жизни, ни здоровью путешественников. Они лишь пожрали приготовленный беглецами обед, а все, что не съели, осквернили и запачкали. Однако троянцы по приказанию Энея схватились за оружие, чтобы вступить в бой с «отродьем проклятым». Тогда одна из гарпий, Келено, уселась на высокой скале и высказала пришельцам свои вполне обоснованные претензии. Она возмутилась, что те, охраняя мясо зарезанных на этом же острове коров, готовы «гарпий изгнать, не повинных ни в чем, из отчего царства». Келено предрекла:

Держите вы в Италию путь: воззвавши к попутным

Ветрам, в Италию вы доплывете и в гавань войдете,

Но окружите стеной обещанный город не прежде,

Чем за обиду, что вы нанесли нам, вас не заставит

Голод жестокий столы пожирать, вгрызаясь зубами.

С этим не вполне понятным, но печальным напутствием беглецы пустились в дальнейший путь. Побывали они и в Эпире, где к этому времени, после смерти Неоптолема, уже правил Гелен. Троянский прорицатель и Андромаха, ставшая его супругой, устроили на своей новой родине некое подобие Троады. Земли, доставшиеся им во владение, Гелен назвал Хаонийскими в честь своего бывшего земляка Хаона.{536} Он дал местным рекам имена троадских рек. На берегу нового Симоента был воздвигнут курган в честь Гектора, и Андромаха совершала здесь возлияния своему первому мужу. А построенный Геленом город, где он царствовал вместе с Андромахой, напоминал Илион. Эней рассказывал о визите к Гелену:

С ним я иду и гляжу на подобие Трои великой —

Малый Пергам и на скудный ручей, именуемый Ксанфом,

Новых Скейских ворот порог и створы целую.

Радостно в город друзей со мною тевкры вступают…

Гелен дал своим прежним землякам много советов и прорицаний по поводу их грядущего путешествия. Он рекомендовал им держаться подальше от восточных берегов Италии, потому что «живут в городах там злобные греки»; объяснил, как обойти Сциллу и Харибду. Рассказал он и о том, как троянцам опознать конкретное место, где они в конце концов должны обосноваться. Он также предупредил Энея, что тот по прибытии в Италию должен встретиться с Кумской сивиллой — пророчицей, обитавшей возле озера Аверн, — чтобы получить от нее дальнейшие указания.

Троянцы вновь отправились в путь. На Сицилии они потеряли Анхиза — он умер естественной смертью и был похоронен на берегу Дрепанского залива на западе острова. До устья Тибра оставалось плыть совсем немного, но тут в дело вмешалась богиня Гера.

Супруга Зевса издавна не любила Дарданидов. Теперь же помимо старых обид она испугалась, что их потомки уничтожат любезный ее сердцу Карфаген — на этот счет имелось какое-то предсказание. Опасения богини сбылись — через восемьсот лет Карфаген действительно падет под ударами римлян. Но пока что Гера решила потопить флотилию Энея и попросила повелителя ветров Эола, чтобы тот напустил на троянцев своих подчиненных.

Эол согласился — благо ему это было нетрудно — и ударил обратным концом копья «в бок пустотелой горы», где томились в заточении восточный ветер Эвр, южный Нот и юго-восточный Африк. Ветры вырвались на волю и принялись бесчинствовать, потопив немало троянских кораблей. Еще немного, и Вечный город никогда не был бы основан, но на выручку Энею пришел Посейдон.

Ветры испугались бога морей и утихли, а уцелевшие корабли троянцев причалили к берегам Ливии[59]. Здесь их гостеприимно приняла карфагенская царица Дидона, которой Афродита немедленно внушила страсть к своему сыну. Дидона стала возлюбленной Энея, но очень скоро по велению богов троянец собрался плыть дальше. Несчастная царица напрасно умоляла его остаться в Карфагене или хотя бы задержать отъезд. И тогда она решилась покончить с собой, бросившись в огонь, но перед этим прокляла неверного любовника:

Пусть войной на него пойдет отважное племя,

Пусть изгнанником он, из объятий Аскания вырван,

Бродит, о помощи всех моля, и жалкую гибель

Видит друзей, и пусть, на мир согласившись позорный,

Не насладится вовек ни властью, ни жизнью желанной:

Пусть до срока падет, пусть лежит на песке не зарытый.

С этой последней мольбой я в последний мой час обращаюсь.

Вы же, тирийцы, и род, и потомков его ненавидеть

Вечно должны: моему приношеньем праху да будет

Ненависть. Пусть ни союз, ни любовь не связует народы!

Надо сказать, что проклятия Дидоны в какой-то мере сбылись, но все оказалось не так печально, как предсказывала царица. Герой действительно не дожил до старости и, возможно, не получил достойного погребения. Но римляне полагали, что «он живым был взят на небо»,{537} а это считалось гораздо почетнее, чем любые, самые пышные похороны.

А пока что Эней и его спутники продолжали свои странствия. Им пришлось вернуться на берега Сицилии, туда, где был погребен Анхиз. Здесь троянские женщины, измученные непрерывными скитаниями и наущаемые злокозненной Герой, подожгли корабли. В этих местах правил Эгест (Акест) — сын одной из сестер-троянок, сосланных на Сицилию Лаомедонтом. Он тепло принял беглецов, и женщины хотели остаться в его землях.

Надежды троянок сбылись, хотя и по другой причине. Корабли были потушены ливнем, который Зевс ниспослал по просьбе Энея (погибли лишь четыре судна), но сын Афродиты задумался, стоит ли ему плыть дальше или действительно осесть на Сицилии. И тогда мудрый старец Навт подал ему совет:

Здесь ведь дарданец Акест, от божественной крови рожденный:

В замыслы наши его посвяти и союзником сделай.

С ним пусть останутся те, чьи суда огонь уничтожил,

Также и те, для кого непосилен твой подвиг великий:

Дряхлых старцев и жен, истомленных невзгодами в море,

Всех, в ком нет уже сил и кому опасности страшны,

Выбери ты и для них на земле этой город воздвигни.

Пусть называется он с твоего изволенья Акестой.

Этот совет был одобрен и Анхизом, который той же ночью явился сыну в сновидении. Кроме того, Анхиз посоветовал Энею спуститься в Аид, чтобы там встретиться и лично обсудить грядущие свершения их рода… Наутро Эней призвал Акеста и поведал ему о своих планах.

С ним согласился Акест, и вот без долгих советов

Женщин в списки они заносят и всех, кто желает

В городе жить, кому не нужна великая слава.

(…)

Сам Эней между тем обводит плугом границу

Города, гражданам всем назначает по жребью жилища.

Здесь Илиону стоять, здесь Трое быть повелел он!

Новому царству Акест дает законы, ликуя.

А остальные троянцы, «в малом числе, но воинственной доблести полны», продолжили свой путь. Впрочем, конец их странствий был уже близок, и скоро они подошли к берегам Италии, к местам, где позднее выходцами с острова Эвбея будет основан город Кумы. Сами по себе эти земли были троянцам не нужны — согласно пророчествам, им следовало плыть к устью Тибра. Но сначала Энею надлежало встретиться с Кумской сивиллой и спуститься вместе с нею в царство мертвых, дабы побеседовать с отцом.

В сопровождении пророчицы герой пересек Аид, где встретил немало бывших товарищей по оружию. В Елисейских полях он повидал своих далеких предков Ила, Ассарака и Дардана. Здесь же его ждал Анхиз, который предрек блистательное будущее и самому Энею, и его потомкам вплоть до императора Октавиана Августа включительно (мать Октавиана происходила из рода Юлиев).

Вернувшись из загробного мира, Эней продолжил плавание вдоль берегов Италии. Однажды ему и его товарищам случилось выйти на берег для того, чтобы отдохнуть и пообедать. Запасов у них было немного, да и с посудой, видимо, дела обстояли неважно. Путешественники разложили яства на полбяных лепешках, а когда все было съедено, прикончили и сами лепешки.

Только успели они хлебов, отмеченных роком,

Дерзкой коснуться рукой и вкусить от круглых лепешек,

Юл воскликнул: «Ну вот, мы столы теперь доедаем!»

Он пошутить лишь хотел, — но, услышав слово такое,

Понял Эней, что конец наступил скитаньям, и сыну

Смолкнуть велел, поражен изъявленьем божественной воли.

Так сбылось пророчество гарпии Келено.{538} Путешествие беглецов на этом завершилось. Завершилась и их история в качестве троянцев. Теперь они стали жителями Италии и прародителями римского народа, а их история — историей римлян. И все же в двух словах расскажем о том, что случилось с Энеем и его спутниками на берегах Тибра, и для этого предоставим слово римскому историку Помпею Трогу:

«В царствование Латина в Италию прибыл после завоевания Трои греками из Илиона Эней. Его сперва встретили как врага. Но когда он построил свое войско в боевом порядке, его пригласили для переговоров. Эней до такой степени понравился Латину, что тот принял его в качестве соправителя и сделал его своим зятем, дав ему в жены Лавинию. После этого им пришлось сообща вести войну против Турна, царя рутулов, из-за того, что Латин нарушил свое обещание выдать Лавинию замуж за Турна. Во время этой войны погибли и Турн и Латин. Поэтому Эней, по праву победителя, стал править обоими народами и основал город, [назвав его] по имени своей супруги Лавинием. Затем Эней повел войну против Мезентия, царя этрусков, в которой и погиб. Энею наследовал сын его, Асканий (Он же Юл. — О. И.). Он покинул Лавиний и основал Альбу-Лонгу, которая триста лет была столицей царства».{539}

Ромул, потомок Энея в шестнадцатом поколении{540} (возможно, через младшего сына, Сильвия),{541} основал на берегах Тибра город, который назвал своим именем. Некоторые древнейшие патрицианские семьи в этом городе возводили свой род непосредственно к Юлу, Энею и Анхизу. К роду Юлиев принадлежал и Гай Юлий Цезарь.

Так говорят о странствиях Энея римские авторы. Конечно, римляне были пристрастны к троянцу. Что же касается Гомера, по его мнению, Энею предстояло после падения Илиона властвовать не над беглецами, а над троянцами вообще, и ни о какой эмиграции речь не шла.

Однако о бегстве Энея из Троады стали говорить задолго до того, как римляне решили украсить свою родословную. Причем это делали жители тех мест, которые римлянам еще не подчинялись.{542} Многие города Средиземноморья приписывали свое основание знаменитому дарданцу. Например, во фракийском городе, носившем имя Энея, в VI веке до н. э. была отчеканена монета, на которой он был изображен несущим на плечах своего отца. Тот же сюжет увековечили этруски на своих сосудах и в статуэтках.

Да и в окрестностях Рима Энея почитали задолго до возвышения рода Юлиев. В городе Лавиний (Лавиниум) еще в VII веке до н. э. было построено святилище в честь героя.{543} Неподалеку от города археологи обнаружили стелу, посвященную Энею, — она была воздвигнута на рубеже IV и III веков до н. э.

Впрочем, все эти «свидетельства» говорят лишь о том, что Энея во множестве мест помимо Троады, в том числе на берегах Тибра, почитали достаточно давно. Но они никак не доказывают того, что он лично посетил эти места. Тем более что даже самые древние из этих свидетельств не датируются раньше VIII века до н. э.

Одно время свидетельством того, что Эней действительно высадился неподалеку от устья Тибра, считались алтари, найденные археологами в четырех километрах от Лавиния, в полукилометре от моря. Дионисий Галикарнасский писал, что местные жители еще в его время показывали «два алтаря троянцев: один — обращенный к востоку, другой же — к западу». Алтари эти, по словам Дионисия, были установлены Энеем сразу после того, как он и его спутники съели лепешки, игравшие роль столов.{544}

Археологи нашли стоящие рядом тринадцать алтарей, Дионисий пишет о двух. Впрочем, от времени высадки Энея до времен Дионисия прошло больше тысячи лет, и многие алтари покрылись землей; естественно, что число их забылось. Но как выяснили археологи, все тринадцать алтарей были воздвигнуты не раньше VI века до н. э., а значит, людьми, жившими через пять веков после Энея.{545}

Насколько известно авторам настоящей книги, никаких достоверных археологических следов переселения троянцев в Италию по окончании Троянской войны, то есть на рубеже XIII и XII веков до н. э., не найдено. Впрочем, если верить античным авторам, Эней долго скитался, по дороге кто-то из его спутников умер, кто-то осел в основанных им городах. А под конец, уплывая из царства Эгеста, он и вовсе взял с собой лишь тех, что были «в малом числе, но воинственной доблести полны». И можно допустить, что горстка пришельцев попросту не оставила после себя археологических следов, а их культура растворилась в культуре приютившего их народа.

Известный отечественный историк, исследователь доримской Италии Л. С. Ильинская, допускает, что в Лации[60] могли появляться какие-то группы переселенцев из Восточного Средиземноморья, в том числе и из Троады, но происходило это (если происходило) не ранее IX века до н. э.{546}

Надо сказать, что не одни только римляне хотели возвести свой род к Дардану и считаться потомками Зевса и Электры. Во множестве средневековых хроник предлагаются самые фантастические варианты расселения троянцев по миру. Комментировать эти тексты, пожалуй, избыточно — они говорят сами за себя. Поэтому авторы настоящей книги предлагают лишь несколько цитат.

Некто Ненний — священник, живший в VIII веке в Уэльсе, — решил, по его собственному сообщению, «записать некоторые известия, каковыми пренебрегла косность народа Британии, ибо, не обладая никаким опытом в этом, ученые мужи нашего острова не оставили в своих книгах ни малейшего упоминания о происходившем на нем». Ненний счел свои долгом восполнить этот досадный пробел в истории острова и сообщил следующее:

«Если кто пожелает узнать, в какое время после потопа был заселен наш остров, то на этот счет я располагаю противоречивыми сведениями. В летописях римлян сказано так: после Троянской войны Эней с сыном Асканием прибыл в Италию и, одолев Турна, взял себе в супруги Лавинию, дочь Латина… Эней же, войдя к жене своей, породил сына по имени Сильвий. Сильвий взял за себя жену, и она зачала. Когда Энею стало известно, что невестка его беременна, он послал гонца к своему сыну Асканию, дабы тот направил своего прорицателя осмотреть жену Сильвия и выяснить, что у нее во чреве, младенец мужского или женского пола. Прорицатель осмотрел женщину и возвратился; он сказал Асканию, что дитя в чреве женщины — мальчик и что будет он „сыном смерти“, ибо убьет своего отца и свою мать и станет ненавистен всем людям. За это прорицание Асканий убил прорицателя. Случилось так, что мать мальчика умерла в родах; его взрастили и нарекли Бриттом.

Вот родословная этого ненавистного Бритта, к которому мы, бритты, восходим, сколько бы скотты, коим происхождение их не известно, ни утверждали, будто он их прародитель. Итак, Бритт был сыном Сильвия, сына Аскания, сына Энея, сына Анхиза, сына Капена, сына Асарака, сына Троса, сына Эрехтония, сына Дардана, сына Юпитера из рода Хама, который был проклят отцом своим Ноем, так как взирал на него и смеялся над ним…

Спустя долгое время после предвещания прорицателя Бритт, играя с другими детьми, не намеренно, а случайно убил стрелою своего отца и, изгнанный из Италии, стал скитальцем. Он добрался до островов Тирренского моря, но был изгнан греками из-за убийства Турна, которое совершил Эней. Наконец, Бритт прибыл к галлам и там основал город туронов, который ныне называется Турн. Позднее он прибыл на этот остров, получивший название от его имени, то есть на остров Британию, заселил его своим семенем и там обитал. С того самого дня и посейчас Британия обитаема».{547}

Французский монах XIII века Ригор в своей хронике «Деяния Филиппа Августа, короля франков» называет внука Энея не Бриттом, а Брутом (что резонно, поскольку речь идет о человеке, рожденном на берегах Тибра). Автор рассказывает, что Брут «пристал к берегу острова Альбион, что по его имени был назван Британия. И, видя красоту острова, он по образцу Трои основал город Лондон и назвал его Триновантом, то есть Новой Троей».

Впрочем, Ригор не ограничился историей заселения Британии. Он пишет: «После падения Трои множество людей бежало оттуда, а потом разделилось на два народа. Одна часть поставила над собой королем Франциона, внука короля Приама, то есть сына Гектора, другая — последовала за сыном Троила, сына Приама, по имени Турк. И именно отсюда, как рассказывают некоторые, два народа взяли названия „франки“ и „турки“ и так именуются и поныне».{548}

Средневековая итальянская «Вольтурнская хроника» тоже считает троянцев прародителями франков. При этом троянцы, по мнению хроники, дошли до берегов Дона и Азовского моря. В ней говорится:

«Итак, в Азии находилось укрепленное место троянцев, где был расположен город, который назывался Илион; вождем там был Эней. Народ этот был очень сильным в битвах, всегда беспокойным и покорявшим своих соседей. Но греческие цари поднялись против Энея и этого народа, и цари троянцев с огромным войском сразились с ними, и обе стороны понесли огромные потери. Эней бежал и укрылся в городе Илионе, против которого была предпринята война, он был осажден и подвергался атакам целых 10 лет. Наконец, когда город был взят и покорен, Эней вместе с прочими мужами бежал в Италию, чтобы укрыться там со своими людьми. Некоторые же из его князей — Приам и Антенор, взяв с собой 10000 воинов, бежали на кораблях и, поднявшись вверх по реке Танаис и Меотидскому болоту, завоевали земли Паннонии, где начали строить город, который назвали Сикамбрией; обитая там многие годы, они выросли в великий народ».{549}

«Младшая Эдда» — записанное в первой половине XIII века исландцем Снорри Стурлусоном изложение скандинавских мифов — так повествует о происхождении Одина — верховного бога скандинавского пантеона:

«Вблизи середины земли был построен град, снискавший величавую славу. Он назывался тогда Троя, а теперь Страна Турков. Этот град был много больше, чем другие, и построен со всем искусством и пышностью, которые были тогда доступны. Было там двенадцать государств, и был один верховный правитель. В каждое государство входило немало обширных земель. В городе было двенадцать правителей. Эти правители всеми присущими людям качествами превосходили других людей, когда-либо живших на земле.

Одного конунга в Трое звали Мунон или Меннон. Он был женат на дочери верховного конунга Приама, ее звали Троан. У них был сын по имени Трор, мы зовем его Тором. Он воспитывался во Фракии у герцога по имени Лорикус. Когда ему минуло десять зим, он стал носить оружие своего отца. Он выделялся среди других людей красотой, как слоновая кость, врезанная в дуб. Волосы у него были краше золота. Двенадцати зим от роду он был уже в полной силе. В то время он поднимал с земли разом десять медвежьих шкур, и он убил Лорикуса герцога, своего воспитателя, и жену его Лору, или Глору, и завладел их государством Фракией. Мы зовем его государство Трудхейм. Потом он много странствовал, объездил полсвета и один победил всех берсерков, всех великанов, самого большого дракона и много зверей. В северной части света он повстречал прорицательницу по имени Сибилла — а мы зовем ее Сив — и женился на ней».

Отдаленным потомком Трора (Тора) и Сив стал Один, который «славился своею мудростью и всеми совершенствами». Именно он, по мнению Снорри, и был обожествлен скандинавами — автор «Младшей Эдды» был христианином и придерживался рационалистического взгляда на происхождение языческих богов.{550}

А теперь вернемся на берега Троады, потому что, несмотря на описанный античными и средневековыми авторами массовый исход потомков Дардана из родных мест, кто-то все-таки остался жить на берегах Геллеспонта и даже в самом Илионе — об этом свидетельствуют и древние писатели, и современные археологи.{551} Например, Дионисий Галикарнасский считает, что Асканий не отплыл в Италию, а остался в Малой Азии.

Он пишет, что Эней, перед тем как навсегда покинуть берега Геллеспонта, послал «старшего из детей, Аскания, вместе с отрядом союзнического войска, в большинстве состоявшего из фригийцев, в землю, называемую Даскилитийской, где расположен Асканийский залив». Местность эта находилась в Малой Азии, на южных берегах Пропонтиды (Мраморного моря), совсем недалеко от бывших владений Приама. Правда, данное Асканию дипломатическое поручение не вполне согласуется с его возрастом — если верить Вергилию, в дни падения Трои он был еще совсем ребенком. Впрочем, тот же Дионисий допускает, что у Энея могло быть два сына с одним и тем же именем — старший стал царем на землях Асканийского залива, а младший отправился в плавание вместе с отцом, чтобы осесть в Италии и основать род Юлиев.

Потом к старшему Асканию явились другие троянские беглецы, и среди них сын Гектора Астианакс (он же Скамандрий). Обычно считается, что его еще младенцем скинули с городской стены при взятии города, однако Дионисий придерживается более гуманной версии. Он даже сообщает, что Астианакс вместе с другими потомками Гектора был отпущен Неоптолемом на волю. После прибытия Астианакса и его родичей Аксаний вместе с ними возвратился в Трою.{552}

По версии Страбона, Асканий и Астианакс основали город Скепсис в Троаде, и их потомки долго правили там.{553}

Существует версия, что Эней, «отправив в Италию отряд, вновь возвратился домой и царствовал в Трое, а при смерти оставил царство сыну Асканию, и род, пошедший от него, удерживал власть очень долго».{554}

Так или иначе, жизнь в Трое и в округе на некоторое время восстановилась, и даже правящая династия по-прежнему происходила из рода Дардана. Впрочем, не известно, как долго это продолжалось, — Страбон пишет, что однажды «фригийцы переправились из Фракии, умертвили владыку Трои и соседней страны и поселились здесь».{555}

Одним из свидетельств того, что Троя после войны была вновь отстроена и заселена, считается обычай, связанный с локрийскими девушками. После того как Аякс Оилеев совершил насилие над Кассандрой, Афина покарала царя, но этого ей показалось мало. Когда локрийцы вернулись домой, им пришлось отвоевывать свою землю у захватчиков, а через три года страну поразила чума. Оракул сообщил локрийцам, что во искупление святотатства они должны в течение тысячи лет регулярно (по некоторым сведениям, ежегодно){556} посылать в Илион двух девушек для служения в храме Афины. Аполлодор пишет:

«Первыми по жребию были избраны Перибея и Клеопатра. Когда они прибыли в Трою, местные жители стали их преследовать, и девы укрылись в храме. Они там не смели приблизиться к богине и только обрызгивали и подметали пол. Помещения храма они не покидали, волосы у них были острижены, носили они одни хитоны и ходили без обуви. После того как первые присланные туда девы умерли, были посланы другие. Эти девы входили в город ночью, чтобы их не заметили вне ограды храма и не убили».{557}

Жители Трои по традиции устраивали настоящую охоту на беззащитных девушек. Ликофрон так писал об участи несчастных служительниц храма:

Богини землю будут в чистоте держать —

И мыть, и убирать, коль уж спаслись они

От гнева беспощадных граждан: каждый ведь

Из илионян будет их выслеживать

С мечом в руках зловещим, или с камнем, иль

С секирой для быков, с дубьем с Фалакрских гор,

Дабы насытить кровью руку жадную.

И если кто убьет тот род отверженный, —

Не покарает, наградит народ его.

После смерти служительниц их тела сжигали, а пепел развеивали над морем.{558} Аполлодор пишет, что позднее вместо девушек «стали посылать грудных младенцев вместе с их кормилицами».

Обычай этот существовал очень долго — Аполлодор сообщает, что локрийцы перестали отсылать девушек в Трою после Фокидской (Третьей Священной) войны, которая датируется 357–346 годами до н. э.{559} Если верить, что эта традиция действительно продержалась тысячу лет, то Троянская война должна была завершиться около 1350 года. Это примерно на полтора века отличается от принятых на сегодня датировок. Впрочем, возможно, что локрийцы по какой-то причине прекратили выплачивать дань до истечения назначенного срока.

А теперь посмотрим, что говорят о послевоенной Трое археологи. Падение Трои произошло, по мнению Корфманна, около 1180 года. Жители города сопротивлялись: в слое пожарища, который венчает слой VIi, были найдены наконечники стрел и непогребенные человеческие скелеты, черепа, отдельные кости… Возле западного входа в цитадель лежали три большие груды камней, предназначенных для метания из пращей. Корфманн подчеркивает, что эти груды — свидетельство того, что защитники крепости потерпели поражение. Он пишет: «Люди, успешно защитившие город, собрали бы свои снаряды для пращи и отложили до следующей войны, но победоносный завоеватель не стал бы ничего с ними делать».{560}

Тем не менее в городе сразу же начались восстановительные работы. Слой обгорелого мусора достигал от полуметра до метра и даже чуть больше, и поверх этого мусора уцелевшие троянцы построили новые здания. Они отремонтировали оборонительную стену цитадели и сохранили планировку Верхнего города, заново вымостив старые улицы и возведя новые дома на месте прежних. Народа в Илионе стало значительно меньше, и все жители теперь умещались внутри цитадели — Нижний город пришел в запустение.

Часть людей, населивших Трою, относились к той же культуре, что и раньше, — они делали такую же керамику, строили такие же дома, и быт их ничем не отличался от прежнего, если не считать того, что они порядком обнищали по сравнению с подданными Лаомедонта и Приама. Но они уже не могли, а может, и не хотели полностью удерживать город за собой. В Трое появляется все больше пришельцев — возможно, из Фракии. Они приносят в город новые виды керамики — как ни странно, сделанной не на гончарном круге, а вручную.

Напомним, что археологический слой, относящийся ко времени перед войной и к самой войне, когда-то назывался VIIa. Слою, который возник сразу после войны, археологи присвоили номер VIIb, разделив его на VIIb1 и VIIb^2. Но поскольку люди, оставившие слои VIIa и VIIb1, принадлежали к той же самой культуре, что жители всей Трои-VI, в конце XX века их тоже решили отнести к Шестому городу. Трою VIIa переименовали в VIi. А период, который в книге Блегена называется VIIb1, сегодня зовется VIj — в этой Трое обитали люди, уцелевшие в мясорубке войны, и, хотя они построили свои дома на руинах, сами эти люди безусловно относились к Шестому городу, и среди них, надо думать, было немало бывших подданных Приама, еще вчера сражавшихся с ахейцами у стен Трои. Мигранты из Фракии пока еще оставались в меньшинстве.

Однако прежним хозяевам города недолго пришлось жить в восстановленном Илионе. Лет через тридцать — сорок в Трое резко сменяется население. Никаких следов разрушения или пожаров археологи не обнаружили; Блеген пишет: «Создается впечатление, что все произошло достаточно спокойно: жителей просто прогнали из их домов и туда сразу же въехали новые жильцы». На этом история Трои-VI заканчивается, и начинается короткая и невыразительная история Седьмого города. Она открывается периодом, который сохранил прежнее название VIIb^2.

Новые жители принесли в город новый архитектурный прием — они стали использовать так называемые ортостаты — каменные плиты, которые устанавливали в цокольной части стен с фасадной стороны. Пришельцы расширили здания, пристроив к ним дополнительные комнаты. А прежние однокомнатные дома, стоявшие вплотную друг к другу, они объединили, прорубив дверные проемы в общих стенах.

Пришельцы не любили пользоваться гончарным кругом и часто делали керамику вручную. Получалась она у них не лучшим образом — сосуды этого времени, украшенные декоративными «наростами», бывают грубыми и кривыми. Блеген называет это «шагом назад в гончарном искусстве». Существует более дюжины форм таких сосудов, и ни один из них не был известен в Трое раньше. Но прежние виды керамики — производившиеся еще гончарами Шестого города — тоже продолжают выпускаться, и это значит, что захватчики изгнали из города не всех его прежних жителей. Кто-то из наследников Трои Приама все еще оставался на родине.

Возможно, к этому времени относится и уже упоминавшаяся лувийская печать. Но в целом особо интересных находок археологи в слоях Седьмого города не сделали. Город постепенно все больше приходил в упадок. А в конце II тысячелетия до н. э. он пережил землетрясение, вновь был разграблен и подожжен. Некоторые дома его уцелели, но у археологов создалось впечатление, что многие из них к этому времени уже были заброшены.{561} Корфманн датирует конец Трои-VIIb^2 примерно 1030 годом до н. э.{562} На этом практически завершилась история города, который помнил Троянскую войну и в котором, несмотря на приход чужеземцев, еще оставались прямые потомки защитников Илиона.

Глава 12

Была ли Троянская война

Вопрос о том, «была ли Троянская война», а если была, то насколько соответствует истине все, что говорится о ней в поэмах Гомера и в других античных источниках, давно волнует умы.

Что сообщает об этом археология, мы уже в основном рассказали. Да, в Троаде, в том месте, которое было описано Гомером, во II тысячелетии до н. э. стоял большой город, действительно очень похожий на Илион. В начале XII века до н. э. — приблизительно в то время, которое называют античные авторы, — город пал после долгой войны и был сожжен захватчиками, в числе которых, вероятно, были жители материковой Греции — ахейцы.

Но с другой стороны, мало ли было на западе Малой Азии городов, ведших длительные войны со своими недругами и в конце концов разоренных ими. До раскопок Шлимана некоторые считали, что расположенный в восьми километрах от Гиссарлыка холм Бунарбаши ничуть не меньше соответствует топографии «Илиады». Какой из этих холмов имел в виду Гомер, воспевая войну, завершившуюся за четыре века до его рождения? Не могло ли случиться, что поэмы великого аэда — это попросту «худлит», созданный Гомером с опорой на знакомый ему пейзаж Троады? А война, следы которой открыты археологами, — это лишь одна из множества войн той эпохи, не имеющая никакого отношения к тексту «Илиады».

Все, что мы знаем об этой войне и ее героях, известно нам из произведений, которые сложились не раньше VIII века до н. э., а записаны еще позже. Так в какой мере им можно доверять?

Для того чтобы попытаться ответить на этот вопрос, посмотрим сначала, какие произведения помимо «Илиады» и «Одиссеи» вообще повествуют о Троянской войне. Во-первых, это Троянский цикл так называемых «киклических» поэм. Киклические поэмы создавались аэдами примерно в те же времена, что и поэмы Гомера, или чуть позже: с VIII по VI век до н. э. Название свое они получили потому, что образовывали своего рода циклы (киклы), каждый из которых группировался вокруг одного географического центра. Самые известные циклы — Троянский и Фиванский, от остальных мало что осталось.

Впрочем, от поэм Троянского цикла до наших дней тоже дошли лишь отдельные строки, но зато многое сохранилось в пересказах. Авторство большинства киклических поэм уже в Античности было спорным; их часто приписывали Гомеру, но назывались и другие имена. Современные филологи не сомневаются в том, что Гомер, во всяком случае, не был их автором.{563}

Открывается Троянский цикл поэмой «Киприи» («Кипрские песни»), которая обычно приписывается современнику Гомера, аэду Стасину, жившему на Кипре. Эта поэма повествует о причине войны (перенаселение Геи-Земли), о споре богинь из-за яблока на свадьбе Пелея и Фетиды, о суде Париса, о похищении Елены и, наконец, о сборах на войну и о начале самой войны. До наших дней из текста поэмы сохранились всего полсотни строк. Но в первые века нашей эры некто Прокл написал книгу, которая вошла в историю как «Хрестоматия Прокла». Это было что-то вроде учебника греческой литературы, в котором помимо прочего давался пересказ некоторых киклических поэм, в том числе «Киприй». Считается, что сам Прокл «Киприй» не читал — они до его времени не дошли, — а использовал какие-то их переложения. Впрочем, текст «Хрестоматии Прокла» тоже до наших дней не дошел, но он дошел до жившего в IX веке н. э. константинопольского патриарха Фотия. Фотий был библиофилом и создал гигантское сочинение «Мириобиблион» (или «Библиотека»), в которое включил описание, пересказы, а иногда и пространные цитаты из прочитанных им книг; вошел туда и обзор «Киприй», сделанный по тексту Прокла. Кроме того, «Киприи» вскользь упоминаются или цитируются и в других произведениях. Например, Геродот, рассказывая о путешествии Париса и Елены из Спарты в Илион, ссылается на «Киприи» и приводит одну строку из поэмы.{564} По таким крупицам, дошедшим до нас через третьи руки, восстанавливаются сюжеты киклических поэм.

«Киприи» доводят рассказ до начала войны. Все главные события этой войны были сгруппированы на ее десятом году, поэтому «Илиада» хронологически следует за «Киприями» (хотя ее и не включают в состав «киклических» поэм). Действие «Илиады» начинается ссорой Ахиллеса и Агамемнона и заканчивается похоронами Гектора.

Последующие события были описаны в поэме «Эфиопида» — в ней рассказывалось о прибытии под стены Трои отряда амазонок во главе с Пенфесилеей и войска «эфиопов» с их царем Мемноном, о гибели обоих предводителей от руки Ахиллеса и, наконец, о гибели самого Ахиллеса от роковой стрелы. Поэма «Малая Илиада» была посвящена погребению Ахиллеса, спору из-за его доспехов, который разгорелся между Одиссеем и Аяксом Теламонидом, и самоубийству Аякса. В поэме «Разрушение Илиона» (не путать с поэмой Трифиодора «Взятие Илиона», созданной в V веке н. э.) излагались дальнейшие события: прибытие под Трою Филоктета и Неоптолема, гибель Париса, построение деревянного коня и, наконец, взятие города.

Судьбы ахейцев после войны описывала поэма (или несколько поэм под общим названием?){565} «Возвращения». В ней рассказывалось о том, как герои возвращались домой и что их там ожидало. «Одиссея» Гомера, хотя формально не входит в «циклические» поэмы, по сути, является одним из «Возвращений». И завершается троянский цикл поэмой «Телегония», в которой Одиссей погибает от руки своего сына Телегона.

Все эти поэмы — основа, на которой создавались более поздние произведения о Троянской войне. Античные авторы, в отличие от нас, с «киклическими» поэмами были хорошо знакомы — многим из них довелось их читать, кому-то в руки попадали подробные пересказы. И они, вдохновясь прочитанным, создавали новые тексты.

Так, Троянской войне посвящена значительная часть «Библиотеки» Аполлодора — книги, в которой дается краткий пересказ всей греческой мифологии. Аполлодор не говорит о том, какими источниками он пользовался, но ясно, что в основе его книги лежат поэмы, созданные аэдами VIII–VI веков до н. э. На ту же основу опирались драматурги, сочинявшие об этой войне трагедии (например, Еврипид), и лирики (Пиндар), и поэты, создававшие эпические поэмы (Квинт Смирнский)… Естественно, какие-то художественные детали они добавляли от себя, но за основу брали события, достоверность которых в их времена сомнений не вызывала. Конечно, существовали и авторы, которые очень вольно обращались с «киклическими» сюжетами, но их отличие от «канона» сразу бросается в глаза.

«Киклические» поэмы создавались разными авторами — это следует хотя бы из того, что исследователи датируют их разным временем. Тем не менее сюжеты поэм, рассказывающих о Троянской войне, прекрасно дополняют друг друга и сливаются в цельное повествование. Авторы «киклических» поэм не сочиняли «от себя» — они пели о том, о чем слышали от своих предшественников — аэдов. Более того, они использовали не только сюжеты, но и целые куски уже сложенных песен — благо понятия авторского права тогда не существовало.

Гомер жил в VIII веке до н. э. К этому времени в Греции и ее малоазийских колониях уже давно сложились традиции аэдов, исполнявших свои песни на пирах под аккомпанемент лиры. Песни эти повествовали о деяниях богов и героев. Объем их был значительно меньшим, чем у поэм Гомера и даже чем у «киклических» поэм, — он не превышал того, что слушатели могли «осилить» за один вечер, а то и в перерыве между двумя возлияниями. Устоявшихся текстов не существовало — песни передавались из уст в уста, и каждое выступление было в какой-то мере импровизацией.

Примером такого произведения может служить песня о том, «как слюбились Арес с Афродитой красивовеночной», — она входит в состав «Одиссеи», и ее на пиру у феаков исполняет местный певец Демодок. Объем этой песни — около ста строк, она рассказывает об одном конкретном событии — о том, как Афродита изменила своему мужу Гефесту с Аресом и как обманутый супруг поймал незадачливых любовников с помощью золотой сетки и опозорил их перед олимпийскими богами.

Примерно до XII века до н. э. (а на Кипре — до X века до н. э.) у греков существовала письменность — они пользовались так называемым «линейным письмом Б», — но песни аэдов никто не увековечивал. Археологи нашли при раскопках дворцов микенской эпохи тысячи табличек, в основном с хозяйственными текстами, но ни одной таблички с эпическими песнями. Вскоре после падения Трои Греция пережила нашествие дорийцев, наступили так называемые «темные века», и письменность была забыта — по крайней мере, никаких текстов, записанных в «темные века», до настоящего времени не обнаружено. Все эти годы информация о минувших событиях передавалась из поколения в поколение аэдами. Лишь около 800 года до н. э. греки приспособили для своих нужд финикийский алфавит. В течение VIII века грамотность быстро распространяется по всему греческому миру. И в эти же годы завершается период «темных веков». Поэты нового поколения создают новые, крупные произведения на базе песен своих предшественников — «киклические» поэмы, а поэмы Гомера становятся одним из символов культурного возрождения.

Произведения великого аэда, равно как и произведения «кикликов», очень скоро были записаны и обрели устойчивую форму. Есть предположение, что Гомер мог записать свои поэмы сам или же кто-то сделал это под его диктовку.{566} Правда, некоторое время по Греции ходили варианты «Илиады» и «Одиссеи», которые имели некоторые различия, но в VI веке до н. э. афинский тиран Писистрат создал специальную комиссию, чтобы унифицировать тексты. Не исключено, что именно тогда они были впервые записаны. В III–II веках до н. э. александрийские филологи продолжили дело Писистрата, восстанавливая подлинный гомеровский текст и очищая его от позднейших вставок. Но античные ученые, которые работали с поэмами Гомера (начиная от комиссии Писистрата), уже имели дело с текстами, различия в которых не имели принципиального значения для понимания общего хода событий. В целом традиция, повествующая о Троянской войне, полностью сложилась примерно к VII, самое позднее — к VI веку до н. э.

Гомер родился и жил, вероятно, на западе Малой Азии или на одном из ближайших островов. За право считаться его родиной спорили многие города, но текст его поэм свидетельствует в пользу малоазийской версии. Земли Троады описаны великим аэдом в мельчайших подробностях — он рассказывает, какого цвета вода у Скамандра, какие рыбы в нем водятся, какие деревья и цветы растут на его берегах… Как только повествование удаляется от берегов Малой Азии, пейзаж сразу становится абстрактным. Исследователи до сих пор не смогли проследить маршрут странствий Одиссея и идентифицировать места, которые он посетил, — никто не может с уверенностью сказать, где находились острова Эола, Цирцеи, Калипсо, земли лестригонов… Версий существует множество, но все они очень натянуты. Создается впечатление, что автор вообще не имел в виду конкретные острова и берега. Помимо Троады лишь Итаку Гомер описывает более или менее подробно и достоверно.

Слепым Гомер, вероятно, не был — по крайней мере, большую часть жизни он, скорее всего, прожил зрячим. Иначе трудно объяснить множество очень «зрелищных» деталей в его поэмах. Никакой достоверной информации о его слепоте не сохранилось — это лишь позднее предание, которое могло возникнуть потому, что автор «гомеровского» гимна «К Аполлону Делосскому» называет себя слепым.{567} Когда-то Гомера действительно считали создателем этого гимна, но позднее его авторство было поставлено под сомнение.

Гомер, безусловно, не сочинял свои поэмы «с нуля». Он собрал воедино множество песен своих предшественников, которые можно было объединить в рамках двух тем: ссора Ахиллеса с Агамемноном и скитания Одиссея. Вероятно, многое он изменил, отредактировал и, возможно, добавил. Но в основе его поэм лежат события, о которых аэды пели и раньше.

В поэмах Гомера есть фрагменты, древность которых не подлежит сомнению, — они, безусловно, были созданы задолго до VIII века. Иногда эти старые пласты вступают в противоречие с теми, что были созданы позже. Начнем с очень яркого примера, хотя он и не имеет прямого отношения к Трое.

По поэмам Гомера можно проследить, как менялись представления греков о загробном мире. Например, в «Одиссее» герой спускается в Аид и там видит бесчисленные тени почивших героев — они лишены памяти и ведут весьма безрадостное существование. Тени всех усопших находятся здесь в одинаково печальном положении, независимо от своих прижизненных деяний. Лишь напившись жертвенной крови, они на время обретают разум и память. Но в той же «Одиссее» есть отрывок, в котором царство Аида описано совершенно в иных красках. Закончив общаться со скорбными тенями своих товарищей, Одиссей увидел критского царя Миноса — «скипетр держа золотой, над мертвыми суд отправлял он». Затем Одиссей наблюдал и самих грешников, обреченных Миносом на разного рода наказания: Тантал терпел «танталовы муки», тщетно пытаясь наесться и напиться, Сизиф толкал в гору свой камень… А Орион, которому наказания не причитались, напротив, развлекался охотой… Более того, в другой главе поэмы развивается идея Елисейских полей — своего рода рая, где особо выдающиеся герои наслаждаются радостями вечной жизни.

Эти противоречия можно объяснить единственным образом. В те времена, когда создавались первые песни, повествующие о Троянской войне, греки еще не додумались до идеи загробного воздаяния — все их умершие становились бесплотными тенями, блуждающими в недрах Аида. Пространные описания царства мертвых и быта обитающих в нем Ахиллеса, Агамемнона, Аякса были придуманы задолго до Гомера. Но к VIII веку греки уже стали понемногу озадачиваться идеей загробной справедливости. И Гомер (или кто-то из его ближайших предшественников) дополнил свои сочинения строками, отвечающими требованиям дня. Но старые строки — необходимые для развития сюжета, да и просто очень образные и яркие — сохранились, несмотря на возникающее противоречие.

Еще один пример имеет уже непосредственное отношение к Троянской войне. Герои Гомера носят медные доспехи и сражаются медными клинками и копьями (конечно, имеется в виду не чистая медь, а бронза). В VIII веке бронзовые мечи давно отошли в прошлое — клинки делали только из железа. Наконечники копий и стрел все еще могли быть бронзовыми, хотя и их чаще ковали из железа. Железо теперь использовалось и при изготовлении доспехов (за редким исключением). Но герои «Илиады» пользуются только «медным» оружием и «медными» доспехами. Медные предметы упоминаются в «Илиаде» больше ста раз — медь (точнее, бронза) в эпоху Троянской войны была довольно дорогим металлом, а качественные изделия из нее — предметом гордости. В эпоху Гомера никто уже не стал бы особо подчеркивать, что предмет изготовлен из меди, или гордиться медной пикой — это свидетельствовало бы о низком статусе владельца. И значит, строки о медном оружии перекочевали в «Илиаду» из песен, сложенных много веков назад…

То же самое можно сказать и о конкретных видах вооружения. В «Илиаде» описан шлем следующей конструкции:

Крепко внутри он сплетен был из многих ремней, а снаружи

Белые были клыки белозубого вепря нашиты

Густо с обеих сторон, и туда, и сюда простираясь

В стройных, красивых рядах; подкладкой же войлок являлся.{568}

Такие шлемы действительно были в ходу в микенскую эпоху, но ко времени Гомера их уже четыре с половиной столетия как не носили. Последнее известное изображение такого шлема было найдено в Пилосском дворце, погибшем почти одновременно с Троей.{569} И значит, описание шлема было, скорее всего, составлено аэдом, жившим во времена Троянской войны; оно кочевало из песни в песню и было использовано Гомером.

Гомер подробно описывает щиты, которыми прикрываются его герои. Есть среди них и круглые — такие, какие использовались современниками великого аэда. Но щит Аякса Теламонида трижды сравнивается с башней: «Аякс подошел, пред собою неся, словно башню, щит свой…»{570} Такие щиты — большие, почти прямоугольные, с округлым верхом, прикрывающие не только туловище, но и колени бойца, — вышли из употребления еще до Троянской войны, и Гомер их видеть не мог.{571} Вероятность того, что щит рубежа XIII–XII веков попался ему на глаза, примерно такая же, как для нас вероятность найти завалявшийся в кладовке щит эпохи Ивана Грозного. Сделанные из дерева и кожи щиты времен Троянской войны давно истлели за прошедшие века, а медь, которой они были отделаны, пошла в переплавку. И значит, строки с описанием щита Аякса тоже дошли до нас — через посредство Гомера — от современников или даже участников битв под стенами Илиона.

Ярким примером того, что поэмы Гомера начали складываться за много веков до рождения самого аэда, является использование в «Илиаде» словосочетания «сила Гераклова» — оно встречается в поэме пять раз. В древнегреческом языке времен Гомера оно выбивается из ритмического рисунка стиха. А вот в языке, на котором греки говорили в XIII–XII веках до н. э., имя Геракла звучало немного иначе, и ритм стиха не нарушался. Значит, «силу Гераклову» вставили в свои песни современники Троянской войны (или даже самого Геракла), а их наследники, изменив имя в соответствии с нормами своей эпохи, нарушили ритм гекзаметра, но не стали менять устоявшуюся формулировку.{572}

Особенно интересный результат дает анализ используемых Гомером топонимов. В «Илиаде» и в «Одиссее» очень часто встречаются описания городов, которые в его дни лежали в развалинах. Сегодня благодаря археологическим раскопкам мы знаем, что Микены в эпоху Троянской войны действительно были огромным и богатым городом. Но в VIII веке до н. э. это были вросшие в землю руины, на которых едва теплилась жизнь. Однако же великий аэд воспевает их как столицу предводителя ахейского войска, который привел под стены Илиона «рать многочисленней всех». Микены Гомера — это «многозлатный» и «прекрасно устроенный»{573} город; таким его могли описать не позже начала XII века до н. э.

То же самое касается и многих других городов. Гомер упоминает «город, для ветров открытый, Ениспу».{574} Описывает «хранимый богами» «песчаный Пилос» — столицу обширного и богатого края.{575} Но эти города пали примерно тогда же, когда и Микены, и Гомер не мог ни видеть величия Пилоса, ни слышать о нем из более или менее достоверных источников. Между ним и славой этого города лежали четыре с лишним бесписьменных века. Только песни древних аэдов — песни, чья ритмизированная форма способствовала их сохранности, — могли донести до Гомера сведения о величии Пилоса и его роли во взятии Трои. А строки этих песен или устойчивые эпитеты (например, «многозлатная Микена») — могли без изменений войти в его поэмы.

И наконец, обратимся к приведенному в «Илиаде» «Списку кораблей» — перечню предводителей ахейского войска, с указанием того, сколько кораблей и откуда привел под Трою каждый из них. Здесь перечислены 184 города или местности, где ахейцы проводили свою мобилизацию. 129 из них сегодня определены (хотя бы приблизительно), но до античного времени дожили очень немногие из них, и Гомер попросту не мог о них знать. Тем не менее они фигурируют в «Списке». Об остальных 56 сегодня вообще нет никакой информации — они не упоминаются другими древними авторами, несмотря на то что после Гомера Греция пережила настоящий бум письменности. И это значит, что города эти исчезли задолго до создания «Илиады».

В то же время в «Списке кораблей» не упоминаются некоторые города, которые в античное время были очень значительными, например Мегара. Все это дает основания думать, что «Список кораблей» перекочевал в «Илиаду» из древнего текста, созданного современниками Троянской войны. Правда, этой точки зрения придерживаются не все исследователи, но авторам настоящей книги она представляется очень убедительной.{576}

…Примеров того, что поэмы Гомера складывались в течение долгого времени и что многие их отрывки восходят ориентировочно к XIII–XII векам, можно привести множество. И это — еще один довод в пользу того, что поэмы Гомера (как и «киклические» поэмы) были основаны на реальных событиях. Другое дело, что эти события художественно перерабатывались множеством авторов и за несколько веков могли измениться до неузнаваемости.

Для того чтобы окончательно убедиться в том, что реальная война, которой завершился археологический период Троя-VIi, и война, которую античные авторы называют Троянской, — это одно и то же событие, обратимся к их датировкам. Как мы уже говорили, Корфманн датирует конец периода VIi примерно 1190–1180 годами. Эта дата получена с учетом радиоуглеродных исследований, и маловероятно, чтобы ее когда-нибудь пришлось сильно пересматривать.

О датировке Троянской войны можно судить и по документам. Сопоставляя древнеегипетские и хеттские документы с греческой традицией, отечественный историк А. В. Сафронов делает вывод о том, что Троя пала «в период между 1203 и 1190 гг. до н. э., даже ближе к концу этого отрезка». Правда, на основании тех же самых документов другие исследователи получают иные даты (отличающиеся на несколько десятков лет). Но доводы Сафронова вполне убедительны и при этом совпадают с данными современной археологии.{577}

Итак, реальная Троя (город на Гиссарлыке) была разрушена примерно в 1190 году до н. э. А теперь обратимся к свидетельствам античных авторов.

Согласно знаменитому ученому Эратосфену, возглавившему в III веке до н. э. Александрийскую библиотеку и считающемуся основателем научной хронологии, Троя пала в 1184/1383 году. «Хронография» Эратосфена не сохранилась, но некоторые сведения из нее дошли в пересказе других авторов. Климент Александрийский, живший четырьмя веками позднее, писал: «Летоисчисление же Эратосфена такое: со времени взятия Трои до прихода Гераклидов — 80 лет; со прихода Гераклидов до образования Ионии — 60 лет (1044/1043); с образования Ионии до правления Ликурга — 159 лет (885/884); от начала его правления до 1-го года 1-й Олимпиады — 108 лет…»{578}

Посмотрим, на какие события опирается Эратосфен. Дата первой Олимпиады (777/776) известна — ее проводили уже во вполне исторические времена. Что же касается других событий, о них стоит сказать особо. «Приход Гераклидов» (чаще называемый «возвращением Гераклидов»), как и Троянская война, в какой-то мере принадлежит сразу двум пластам реальности: мифологии и (в меньшей мере) истории. Мифографы рассказывают, как после смерти Геракла микенский царь Эврисфей и дети героя, Гераклиды, стали делить власть над Пелопоннесом. В конце концов Гераклиды разбили Эврисфея, пошли войной на Пелопоннес и «захватили все города». Но после того как они в течение года властвовали над захваченным полуостровом, «чума поразила весь Пелопоннес и оракул возвестил, что причиной чумы явились Гераклиды: они вернулись раньше положенного времени. По этой причине Гераклиды оставили Пелопоннес…»{579} Диодор пишет, что они поселились на севере Греции, среди дорийских племен,{580} которые, хотя и приходились остальным грекам ближайшими родичами и говорили на схожем языке, все-таки стояли несколько особняком от своих южных соседей. Сын Геракла, Гилл, даже стал царем одного из этих племен, но мысли об утерянной их родом власти над Пелопоннесом не давали покоя изгнанникам. Гилл вопросил оракул, когда потомки Геракла смогут вернуться на родину. Ответ божества гласил: «После третьего плода».{581} Гераклиды повременили три года и вновь пошли войной на Пелопоннес. Судьбу полуострова должен был решить поединок Гилла с аркадским царем Эхемом: в случае поражения своего вождя Гераклиды обязались отступить и не возвращаться в течение ста лет{582} (по другим данным, пятидесяти).{583} Гилл погиб,{584} и его возмущенные товарищи предъявили достаточно обоснованные претензии к богу, давшему оракул. Бог объяснил, что под «третьим плодом» имелось в виду третье поколение. Дорийцы вернулись на север, исправно выждали положенный срок и вновь напали на южных соседей. На этот раз их поход увенчался успехом, и дорийцы, предводительствуемые Гераклидами, захватили Пелопоннес.{585}

Именно отсюда, вероятно, и вытекают цифры, с помощью которых античные авторы пытались определить дату падения Трои. Геракл погиб незадолго до начала Троянской войны, Гилл в это время был юношей. Его походы на Пелопоннес, вероятно, пришлись на период, предшествовавший войне, которая длилась около двадцати лет (военные действия непосредственно у стен Трои продолжались около десяти лет, но ахейцы очень долго собирались). Таким образом, античные авторы датировали окончательную победу дорийцев восьмидесятым годом после завершения войны. Этот срок (20 лет войны плюс 80 лет) соответствовал и договоренности о столетнем мире, и оракулу о «третьем плоде» — три поколения составляют около ста лет.

Следующим базовым событием, на которое опирается Эратосфен (да и другие античные хронографы), было основание греками колоний в Ионии. Эратосфен считает, что это произошло еще через 60 лет (скорее всего, счет тоже шел на поколения).

Как именно рассчитывал Эратосфен время, прошедшее до установления законов знаменитого спартанского правителя Ликурга (159 лет), а затем до первой Олимпиады (108 лет), авторам настоящей книги не известно, но у него могли быть для этого достаточно веские основания. Некоторые храмы вели списки жрецов, восходившие к глубокой древности. Например, в Аргосе велись списки жриц Геры с числом лет их служения (они доходили по крайней мере до XIII века до н. э.),{586} в Лакедемоне (Спарте) существовали списки царей с указанием сроков их правления. Такого рода документы могли служить ориентиром. Ну а начиная с первой Олимпиады греки вели уже постоянные записи с именами победителей, и с этого времени можно говорить о более или менее систематической хронологии. Теперь любое событие, о котором упоминали древние историки, получало четкую привязку, например: «в 3-й год 79-й Олимпиады…» (Олимпиадами назывались не только собственно игры, но и четырехлетние промежутки между ними).

Итак, вернемся к формуле Эратосфена. Начало правления Ликурга отстоит от первого года Первой Олимпиады (777/776) на 108 лет. Значит, оно приходится на 885/884 год. Следовательно, Иония, основанная за 159 лет до этого, была образована в 1044/1043 году. Это событие отстоит на 60 лет от прихода Гераклидов — значит, потомки Геракла вернулись в Грецию в 1104/1103 году. А вернулись они через 80 лет после падения Трои. В результате получаем, что Троя пала в 1184/1183 году до н. э. Вывод Эратосфена с поразительной точностью совпадает с данными археологии.

Примерно так же, как и Эратосфен, датирует Троянскую войну Диодор Сицилийский в своей «Всемирной истории». Он пишет: «Что касается общей хронологии, принятой в этом сочинении, то мы не старались точно зафиксировать события перед Троянской войной, потому что в отношении их не располагали никакой достоверной хронологической таблицей, а с Троянской войны в соответствии с Аполлодором из Афин мы определяем 80 лет до возвращения Гераклидов, а от этого возвращения до первой Олимпиады прошло 328 лет, определяя время по лакедемонским царям…»{587} Таким образом, согласно Аполлодору Афинскому, Троянская война завершилась в 1184 году, что полностью соответствует данным Эратосфена.

Еще один весьма основательный древний памятник, сообщающий нам дату окончания Троянской войны, — так называемый «Паросский мрамор».{588} Это найденная на острове Парос мраморная плита с текстом, содержащим хронику важнейших событий греческого мира от начала правления афинского царя Кекропа (1581/1580 год до н. э.) до афинского же архонта Диогнета (264/263 год до н. э.), при котором плита и была установлена. И если по поводу времени правления древнего царя Кекропа, имевшего вместо ног змеиный хвост, у историков могут быть вполне обоснованные сомнения (связанные не столько с датами, сколько с самим фактом существования хвостатого царя), то с Троянской войной дело обстоит иначе. «Паросский мрамор» сообщает: «После взятия Трои, а случилось это на двадцать втором году царствования в Афинах Менесфея в седьмой день до окончания месяца фаргелиона[61], прошло 945 лет». А значит, Троянская война, по мнению авторов надписи, завершилась в 1209/1208 году.

Не обошли своим вниманием хронологию античных мифов и раннехристианские богословы. В III–IV веках отец церковной истории Евсевий Кесарийский составил обширнейшую хронологическую таблицу, в которой свел воедино даты различных событий мировой мифологии и истории по иудейским (ветхозаветным) и греческим источникам (включая посвященные Двуречью и Египту), — она сохранилась в изложении блаженного Иеронима Стридонского.{589} Датировки Евсевия во многом спорны, местами противоречивы (и это неизбежно, поскольку он и сам пользовался очень противоречивой информацией, которую оставили античные мифографы). Некоторые даты у него выглядят неубедительно. Но показательно, что его датировка падения Трои (1183/1182 гг.) едва ли не год в год совпадает с эратосфеновской. При анализе более давних событий Евсевию приходилось пользоваться малодостоверной информацией, но в том, что касается этой войны, у историка, вероятно, были достаточно надежные сведения.

Подобную работу (но менее объемную) по совмещению библейской и античной хронологии провел основатель средневекового энциклопедизма Исидор Севильский, который в числе прочего сообщил время рождения Афины (около 3434 года от сотворения мира, или 1763 год до н. э.) и начало правления Приама в Трое (между 1239 и 1216 годом до н. э.). Троя, по Исидору, пала в 1178 году до н. э.{590}

Нельзя не признать, что разброс датировок падения Трои у разных авторов достаточно велик. Самую раннюю дату называет историк Тимей: он полагал, что Троя пала за 1000 лет до Фокидской (Третьей Священной) войны, то есть в 1346 году, но эту дату уже в силу ее явной округленности — «тысячу лет назад» — трудно принять во внимание. Одна из самых поздних дат принадлежит Эфору Кимскому: он датировал это событие 1135 годом. В целом большинство античных историков склоняются к рубежу веков или началу XII века.{591}

Если отбросить датировку Тимея, то остальные, претендующие на большую точность, сведения выглядят так:

Эрет — 1290 год.

Псевдо-Геродот («Жизнь Гомера») — 1270 год.

Геродот — ок. 1250 года.

Клитарх — 1235 год.

Дикеарх — 1213 год.

Паросский мрамор — 1209 год.

Африкан — 1198 год.

Фрасилл — 1194 год.

Веллей Патеркул — 1190 год.

Эратосфен — 1184 год.

Аполлодор Афинский — 1184 год.

Евсевий/Иероним — 1181 год.

Исидор — 1178 год.

Сосибий — 1172 год.

Артемон — 1154 год.

Демокрит — 1150 год.

Евтропий — 1148 год.

Эфор — 1135 год.

Аппиан — 1135 год.

Фаней — 1130 год.{592}

И еще одно свидетельство: американские астрономы на основании упоминаний положения небесных светил в тексте «Одиссеи» установили, что царь Итаки вернулся домой 16 апреля 1178 года.{593} Поскольку странствовал он десять лет, война должна была завершиться в 1188 году.

Таким образом, мифическая Троя пала примерно в 1188–1185 годах до н. э. И это можно считать веским доводом в пользу того, что война, описанная античными авторами, и война, следы которой археологи раскопали на Гиссарлыке в слое VIi, — это одно и то же событие.

И напоследок предоставим слово Манфреду Корфманну:

«На основании своего многолетнего опыта и знаний о Трое я полагаю, что вопрос должен звучать так: „Почему исследователям, не исключающим определенную степень историчности основных событий „Илиады“, приходится защищать свою позицию?“ В свете поразительных масштабов открытий, состоявшихся в последние 10–15 лет, бремя доказательства теперь должно быть возложено на тех, кто полагает, что не существует абсолютно никакой связи между тем, что случилось в Трое конца бронзового века, и событиями „Илиады“…

Согласно археологическим и историческим открытиям, особенно совершенным в последнее десятилетие, сегодня скорее вероятно, чем невероятно, что в конце бронзового века в Трое и вокруг нее произошло несколько вооруженных конфликтов. Сегодня нам не известно, слились ли в памяти следующих поколений некоторые или все эти конфликты в Троянскую войну, или среди них была единственная, особенно памятная Троянская война. Однако сегодня все указывает на то, что Гомера следует принимать всерьез, что его рассказ о военном столкновении между греками и троянцами основан на памяти об исторических событиях — каковы бы они ни были. Если бы однажды на раскопках ко мне кто-то подошел и заявил, что Троянская война действительно здесь произошла, то я как археолог, работающий в Трое, ответил бы: „Почему нет?“».{594}

Глава 13

Троя греческая

Неспокойным временем были XII–XI века до н. э. Походы «народов моря» привели к падению Хеттского царства. Греки продолжали завоевывать и осваивать западные берега Малой Азии. На смену эпохе бронзы шла эпоха железа; возможно, в Троаде она началась именно с греческой колонизации. Но технический прогресс не оживил городов, разоренных «народами моря». Не только ремесла, но и культура пришли в упадок, и Эгеида погрузилась в «темные века», которым суждено будет завершиться лишь в VIII веке.

Когда-то считалось, что Троя в это смутное время лежала в руинах, что люди полностью ее оставили и вернулись сюда лишь на рубеже VIII и VII веков до н. э. Согласно Блегену, город был окончательно покинут около 1100 года до н. э.{595} Корфманн отметил в Трое период VIIb^3, который, с его точки зрения, продолжался до 950 года. Но потом выяснилось, что и после этого на развалинах Илиона теплилась жизнь. Правда, жилых домов, построенных в X–IX веках до н. э., в Трое не найдено, и создается впечатление, что в городе «обитали» скорее боги и духи, чем люди. Немногие уцелевшие троянцы внезапно ударились в религиозность, и в опустевшем городе вместо домов и пекарен начинают возводиться культовые сооружения.

К этому времени в Трое, возможно, уже стоял храм Афины. Правда, никаких его следов археологи не нашли (знаменитый храм, посвященный этой богине, будет построен позже). Однако в город все эти годы регулярно поступали локрийские девушки, и, значит, какой-то храм Афины имелся. Сообщения о злополучных жертвах богини оставлены слишком многими античными авторами, чтобы их можно было посчитать просто легендой.

Археологи тоже отмечают, что в городе впервые появляются явные и недвусмысленные следы поклонения богам и предкам. Напомним, что о религиозной жизни троянцев мы знаем в основном из поэм Гомера. Что же касается археологов — их находки говорят о том, что за все время существования города, с первых его дней и до примерно одиннадцатого века включительно, троянцы не отличались особой религиозностью. Но вот в разоренном и почти опустевшем Илионе запылали жертвенные костры.

Мы уже описывали здание, где незадолго до Троянской войны, возможно, проводились какие-то скромные ритуалы, — там были обнаружены фигурка то ли божества, то ли богомольца, ритон в форме быка и миниатюрный каменный топорик. Дом этот находился снаружи цитадели, недалеко от западных ворот, и был разрушен в дни взятия Трои. 130 лет он простоял в развалинах. Но теперь немногие оставшиеся троянцы неожиданно загорелись религиозным рвением и перестроили его, воздвигнув в центральной зале гигантский каменный алтарь размером 1,8 на 5,6 метра. Рядом археологи обнаружили пьедестал, на котором раньше стоял какой-то объект поклонения — возможно, статуя. У его подножия ревностные богомольцы закопали овцу. Алтарь был заполнен пеплом и костями — в основном овечьими или козьими, хотя встречались и кости быков и свиней. Здесь же лежали приношения другого рода — бронзовые фибулы, кольца, наконечник копья. Здание это археологи назвали «Террасный дом». Где обитали сами богомольцы — не известно, вероятно, не в городе, а в окрестностях, а в Трою приходили лишь для богослужений. Так или иначе, какая-то жизнь, хотя бы и только религиозная, здесь продолжалась.{596}

Вскоре вокруг «Террасного дома» возник целый культовый комплекс — так называемое «Западное святилище». Возможно, такой всплеск религиозности связан с тем, что Троада стала понемногу заселяться греками, а греки охотно обращались за помощью к богам и не забывали благодарить их жертвоприношениями. По всему западу Малой Азии тогда шла греческая колонизация, и Трою она не миновала. Археологи нашли в Трое черепки, относящиеся к разным периодам протогеометрического и геометрического стилей. Эти стили греческой керамики существовали примерно с 1150 до 700 года, и, значит, в это время в Троаду поступали греческие товары.{597}

Корфманн считает, что в геометрический период память о великой войне и гибели Илиона могла сохраняться окрестными жителями{598} — полностью безлюдными эти земли не становились никогда, а замещение троянцев и дарданцев на греков происходило не сразу.

На рубеже VIII и VII веков начинается новый, «греческий», период, который археологи назвали Троя-VIII, — он продлится до 85 года до н. э. Теперь город на Гиссарлыке будут часто называть «Новый Илион», подчеркивая его отличие от Илиона «старого». А со временем появятся и сомнения по поводу того, что Новый Илион стоит на том самом месте, где стояла Троя Гомера. Уже в V веке до н. э. тождество Нового Илиона и гомеровской Трои будет требовать доказательств и обоснований — этому посвятит часть своей «Троики» Гелланик, один из древнейших греческих историков.{599} А Страбон на рубеже эр будет считать, что Новый Илион не совпадает со «старым».{600} Окончательно эти сомнения разрешатся лишь в XIX веке стараниями Шлимана.

Важное отличие восьмого периода от всех предшествующих — о нем мы знаем не только по археологическим находкам, но по текстам античных авторов. Конечно, об Илионе времен Троянской войны в древности было написано гораздо больше, чем о Новом Илионе, но это были тексты, достоверность которых все-таки остается под сомнением. Что же касается Нового Илиона, он все чаще будет упоминаться в исторических хрониках и документах, а приблизительные радиоуглеродные датировки сменятся четкими датами хронистов. Впрочем, изучение первых лет Трои-VIII еще остается прерогативой археологов.

В городе появляются жители, хотя пока еще немногочисленные, и очень похоже, что эти люди не просто помнили о битвах за Илион, но и поклонялись павшим защитникам (а может, и захватчикам) города. На территории Западного святилища, у самой стены цитадели, на трехметровой террасе они выложили 28 каменных кругов с диаметрами около двух метров. В центре каждого круга когда-то горел костер. Рядом сохранились черепки диносов и кратеров, служивших для смешивания вина с водой, и чаш для питья. Все это очень напоминает культ героев, которых новые жители Трои поминали и в честь которых совершали возлияния.

Археологи, изучавшие этот памятник, считают, что двадцать восемь костров, полыхавших на высокой сцене-террасе под стенами древней полуразрушенной крепости, должны были выглядеть очень «театрально». Для тех, кто участвовал в этих действах, крепость, возведенная за 700 лет и павшая за 400 лет до их рождения, должна была представляться невероятно древней святыней, а люди, погибшие у ее стен, — мифическими героями, детьми богов, о которых слагали песни аэды.{601}

Другое святилище располагалось примерно в 80 метрах к северо-западу от цитадели. Археологи назвали его «Место сожжения» — когда-то, еще в дни Шестого города, в дни Троянской войны, здесь, вероятно, горели погребальные костры. Здесь же могли закапывать и некоторые урны с прахом. Потом погребения прекратились (в том числе и за почти полным отсутствием жителей). Но в начале VII века новые троянцы обнаружили следы золы и погребальные урны. Они опоясали всю территорию овальной стеной и стали совершать внутри ритуальные возлияния; свидетельством тому — множество найденных чаш. Судя по количеству предназначенной для питья посуды, возлияния были излюбленной формой ритуальной деятельности троянцев в этот период.

Впрочем, пить во славу павших героев им пришлось недолго — по крайней мере, в этом месте. В середине VII века в городе что-то произошло — то ли землетрясение, то ли вражеский набег. Археологи обнаружили следы пожаров и разрушений. Овальное святилище пострадало, и его не стали восстанавливать.{602}

Примерно на эту эпоху — эпоху яркого, зрелищного поклонения теням погибших под стенами Илиона героев — приходится жизнь Гомера. Неудивительно, что великий аэд вдохновился теми действами, которые он увидел на величественных руинах древнего города. Память о войне передавалась в песнях аэдов, а возможно, и в рассказах местных жителей.

Впрочем, обитателям Троады только и оставалось, что гордиться своей древней историей, — их настоящее было более чем скромным. Ни Илион, ни другие города округи уже не могли претендовать на звание столицы государства, и эти места (или, по крайней, мере, значительная их часть) надолго попали под власть Лидийского царства. А камни от разрушенных в середине VII века домов и стен великого Илиона — камни, которые, если верить преданию, были вытесаны и уложены руками Посейдона, — пошли на строительство других городов.

Страбон писал: «От древнего города не осталось и следа. Да это и естественно, потому что все окрестные города были опустошены, хотя и не совсем разрушены; однако этот город был разорен дотла, так что все его камни были перенесены для восстановления других городов». Выходцы с Лесбоса основали на Сигейском мысе город Сигей, и стена вокруг него была возведена из троянских камней.{603}

Но через четверть века Троя вновь возрождается, и снова как религиозный центр. Видимо, лесбосцы вывезли с развалин не все камни, кое-что осталось и очередным троянцам — впервые за 500 лет в городе было возведено полностью каменное здание. Его построили в северной части Западного святилища, и здесь, как предполагают археологи, новые жители возродили традиции ритуальных возлияний. По крайней мере, в одной из комнат был найден гигантский — намного больше обычного — кратер, предназначенный для разведения вина.

Неподалеку стояли два алтаря — на одном приносили в жертву животных, к другому богомольцы несли подарки. Здесь лежали фаянсовый жук-скарабей, пряслица, грузики для ткацких станков, булавки-фибулы, бусины, колечки, наконечники стрел, обетные статуэтки… Судя по подношениям, второй алтарь был посвящен женскому божеству, и обращались к нему в основном женщины. Найденные здесь терракотовые фигурки тоже в основном представляют собой женщин или женские головки. Впрочем, изобразительное искусство в Трое еще не достигло особых высот, и авторам настоящей книги не вполне понятно, почему, например, глиняный столбик с утолщением наверху, условными руками и полным отсутствием половых признаков считается изображением женщины. Но так утверждают специалисты, и нам остается только довериться их мнению… Кроме терракотовых «женщин» возле этого алтаря были найдены терракотовые же головки гусей и лебедей.{604}

Примерно в те дни, когда греки снова заселяли руины Трои и учреждали здесь новые культы — около 625 года до н. э., — афиняне отбили у лесбосцев недавно основанный Сигей. В битве за Сигей участвовал знаменитый лесбосский поэт Алкей. Он бежал с поля боя, бросив свой щит, который достался врагу. В те времена это считалось позором, но Алкей не постеснялся рассказать о своем позоре в стихах. Битва, в которой участвовал Алкей, хотя и не касалась троянцев напрямую, происходила совсем рядом с Троей — не исключено, что ее можно было видеть с холма, на котором лежали руины Верхнего города. Это была первая в Троаде битва, свидетельства о которой — стихи Алкея — дошли до нас из первых рук:{605}

Моим поведай: сам уцелел Алкей,

Доспехи ж взяты. Ворог аттический,

Кичась, повесил мой заветный

Щит в терему совоокой Девы.{606}

Щит Алкея, как сообщает Геродот, был повешен победителями в сигейском храме Афины{607} (совоокой Девы).

Победившие лесбосцев афиняне прочно обосновались на берегах Геллеспонта. С этого времени в Трое появляется много аттической посуды, — скорее всего, восстанавливать Илион стали те же люди, которые завоевали Сигей. Естественно, что в городе был возведен величественный храм Афины — его построили на верхней точке акрополя. Между храмом и стоявшим во дворе алтарем находился источник, а под ним — подземная комната. Сюда из города вел потайной ход, — возможно, им пользовались локрийские служительницы Афины, которым надо было прятаться от троянцев. Правда, к этому времени город давно уже населяли не земляки Кассандры, а скорее потомки воинов Аякса и Агамемнона. Тем не менее традиция, согласно которой жители города убивали локрийских девушек, застигнув их за пределами храма, сохранялась.{608} Отметим, что, кроме источника и подземных сооружений, от храма того времени ничего не осталось — вся эта территория была расчищена и выровнена во второй половине III века до н. э. при строительстве нового храма.

Еще одним напоминанием о Троянской войне стала храмовая сокровищница — здесь хранились реликвии, имевшие отношение к героям войны. Вообще говоря, трудно представить, чтобы какие-то предметы из города, разрушенного и сожженного почти шесть столетий назад, могли уцелеть и попасть в это святилище. Но вероятно, жрецы приняли надлежащие меры для увеличения числа паломников и обеспечили сокровищницу подобающими «реликвиями».

Город понемногу рос и развивался. Впрочем, с жильем у новых троянцев по-прежнему дело обстояло неважно — они отдавали явное предпочтение строительству культовых сооружений. Так, они полностью перестроили Западное святилище: поверх старых, не вполне понятного назначения, алтарей здесь вырос греческий храм в эолийском стиле.

В 546 году до н. э. северо-запад Малой Азии попадает под власть персов, которыми правил царь Кир II. Но Кир не насаждал в завоеванных областях своих порядков, и Новый Илион оставался греческим городом, на внутренней жизни которого персидская власть не слишком сказывалась.

Один из преемников Кира, Ксеркс I, посетил Трою во время своего похода на Грецию в 480 году. Персы собирались переправиться в Европу через Геллеспонт, и Ксеркс заранее приказал построить два моста возле города Абидос, находившегося на землях Троады. Мосты были построены, но буря разметала их. Ксеркс разгневался, но не на ветра, а на само море. Геродот пишет:

«Ксеркс распалился страшным гневом и повелел бичевать Геллеспонт, наказав 300 ударов бича, и затем погрузить в открытое море пару оков. Передают еще, что царь послал также палачей заклеймить Геллеспонт клеймом. Впрочем, верно лишь то, что царь велел палачам сечь море, приговаривая при этом варварские и нечестивые слова: „О ты, горькая влага Геллеспонта! Так тебя карает наш владыка за оскорбление, которое ты нанесла ему, хотя он тебя ничем не оскорбил. И царь Ксеркс все-таки перейдет тебя, желаешь ты этого или нет. По заслугам тебе, конечно, ни один человек не станет приносить жертв, как мутной и соленой реке“. Так велел Ксеркс наказать это море, а надзирателям за сооружением моста через Геллеспонт — отрубить головы».

Следующий опыт постройки был успешнее — новый мост оказался надежным, и Ксеркс, узнав об этом, выдвинулся в Троаду со своей армией. Впрочем, местные стихии по-прежнему не жаловали персов — когда войско вступило в Илионскую область и остановилось на ночлег у подножия Иды, разразилась гроза с ураганом, и множество воинов погибли от ударов молний. Но на этот раз Ксеркс не стал никого наказывать, а, напротив, проявил уважение к местным божествам и духам. Геродот сообщает:

«Когда затем Ксеркс прибыл к реке Скамандру (это была первая река с тех пор, как выступили из Сард, которая иссякла, и в ней не хватило воды, чтобы напоить войско и скот). И вот, когда царь прибыл к этой реке, он, желая осмотреть кремль Приама, поднялся на его вершину. Осмотрев кремль и выслушав все рассказы о том, что там произошло, царь принес в жертву Афине Илионской 1000 быков. Маги же совершили [местным] героям жертвенное возлияние».{609}

Щедрые жертвы не помогли Ксерксу. После славной гибели спартанцев Леонида у Фермопил греки разбили персидский флот у Саламина и армию при Платеях. Греческие города в Малой Азии, подчинявшиеся Персии, восстали… Греки перенесли военные действия в Малую Азию, и война продолжалась, с переменным успехом, до 449 года. По заключенному миру Персия потеряла свои территории в Европе и узкую полосу побережья на западе Малой Азии. Греческие города, в их числе и Илион, стали теоретически свободными.

Итак, на эгейском побережье Малой Азии вновь хозяйничали греки. Илион оказался в сфере влияния Лесбоса, но в 431 году до н. э. в Греции началась так называемая «Пелопоннесская война», в которой с одной стороны выступал Делосский союз во главе с Афинами, а с другой — Пелопоннесский союз во главе со Спартой. Лесбос входил в Делосский союз и в 427 году попытался выйти из него, но восстание было жестоко подавлено союзниками. С этого времени города на побережье Геллеспонта, прежде находившиеся под главенством Лесбоса, перешли к Афинам.

Как ни странно, война внесла некоторое оживление в жизнь города. Появляются свидетельства денежного обращения: археологи нашли две монеты конца V и начала IV веков — одну с Тенедоса и вторую, электровую, — из ионийского порта Фокеи. В эти годы был построен небольшой, но многокомнатный дом, следы которого сохранились в юго-восточном углу акрополя, — это было нечто вроде здания городского управления. И все же Илион оставался очень скромным городом — скорее даже поселком.

Как и другие города Делосского союза, он должен был платить сбор в общую казну. И по той сумме, в которую союзники оценили возможности троянцев, можно судить, что великая Троя Гомера превратилась в заштатный городишко, бедный даже по местным провинциальным меркам. Так, Лампсак и Кизик должны были ежегодно платить по 12 и 9 талантов; города поменьше (например, Абидос) — по 3–4 таланта; Париум, Арисба и Илион — по 2 таланта. И только два города были оценены еще ниже: Скепсис и Ассос вносили по одному таланту.{610}

Через некоторое время Троя перешла под контроль Пелопоннесского союза, но случилось это, вероятно, достаточно мирно. Следов разгрома города археологи не обнаружили, ни о чем подобном не сообщают и античные историки. Жителям Нового Илиона вот уже примерно два века исключительно везло, и гремевшие вокруг войны обходили их стороной, а иноземные полководцы входили в стены города в основном для того, чтобы принести жертвы богам и героям. Так и теперь: в 411 году у берегов Троады разгорелась одна из решающих битв между афинянами и спартанцами, но троянцев она коснулась лишь в том смысле, что спартанский полководец Миндар побывал в городе и принес жертвы Афине. Увидев с высоты акрополя, что на Геллеспонте в районе Ретия начинается бой, он отправился туда со своим флотом на помощь союзникам.{611}

Лишь около 360 года до н. э. Илион таки был взят вражеским войском. Впрочем, его жители сами на это напросились. В те дни на берега Геллеспонта пришел со своей армией наемников грек-авантюрист Харидем — сначала он служил одному из персидских сатрапов, а затем, когда началось так называемое «Великое восстание сатрапов», решил под шумок выкроить для себя небольшое владение. Он захватил города Скепсис и Кебрен. Жители Илиона решили воспользоваться ситуацией в своих целях и, по сообщению военного писателя середины II века н. э. Полиена, в свою очередь стали грабить один из захваченных Харидемом городов. В этом набеге участвовали и рабы. Один из них попал в плен, и Харидем склонил его к предательству. Чтобы раб не вызвал подозрений, ему дали увести много мелкого скота и нескольких пленников. Стражники Илиона обрадовались добыче и стали охотно выпускать раба и его товарищей из города по ночам, чтобы они продолжали свои «набеги». В одну из ночей Харидем захватил спутников предателя, переодел своих людей в их одежду и отправил обратно в Илион с «добычей», в числе которой был конь. Для того чтобы впустить коня, стражники полностью открыли ворота; переодетые воины перебили стражу, и войско Харидема вошло в город.{612}

Плутарх прокомментировал это так: «Илион был взят Гераклом из-за коней Лаомедонта и затем Агамемноном при помощи так называемого деревянного коня, а в третий раз город занял Харидем — и опять-таки потому, что какой-то конь оказался в воротах и жители Илиона не смогли достаточно быстро их запереть».{613}

Впрочем, археологи недоверчиво относятся к сообщению как Полиена, так и Плутарха. Вероятно, Харидем действительно взял город, но застрявший в воротах конь ему не понадобился по той простой причине, что Илион того времени не имел ни стен, ни ворот. Фортификации здесь появились лишь около 240–230 годов до н. э. Впрочем, греческий авантюрист недолго владел городом — очень скоро он был разбит афинским полководцем Менелаем.{614}

Не исключено, что Харидем захватил Илион не потому, что он был ему нужен, а лишь для того, чтобы отомстить за нападение троянцев на оккупированные им самим города. Новый Илион в ту эпоху был бедным и малонаселенным и представлял большую ценность для паломников, чем для завоевателей. Археологи отмечают скудость слоев, относящихся к V — началу IV века до н. э. Сигей доминировал в округе и чеканил свою монету, а троянцы лишь пользовались чужой.{615}

Примерно в середине IV века троянцы воздвигли возле храма Афины статую Ариобарзана II Ктиста — персидского сатрапа, восставшего против персов и образовавшего в Малой Азии дружественное Афинам полунезависимое государство. За весь IV век никого другого троянцы так не восславили. И это несмотря на то, что в Илионе недавно побывал довольно крупный спартанский полководец Миндар, а чуть позже его посетит сам Александр Македонский. Греки любили устанавливать статуи по любому поводу, однако же Александр, в отличие от Ариобарзана, не удостоился такой чести. Но чем сумел бывший персидский сатрап угодить гражданам Илиона — не известно.{616}

В 334 году до н. э. Александр, уже подчинивший себе Грецию, отправился в поход против персов. Он высадился на берегах Геллеспонта и двинулся на восток. Но прежде чем начать боевые действия, великий полководец посетил Илион. Впрочем, он принялся воздавать честь героям войны еще на европейском берегу пролива — здесь, напротив Илиона, находился курган, в котором, по преданию, был похоронен Протесилай, первый ахеец из армады Агамемнона, ступивший на землю Троады. Непонятно, почему его могила оказалась так далеко от ахейского лагеря, тем не менее о том, что она (или, по крайней мере, святилище героя) находилась на южной оконечности Херсонеса Фракийского, сообщают многие античные авторы.{617} В Илионе Александр, по словам историка II века н. э. Арриана, «совершил жертву Афине Илионской, поднес ей и повесил в храме полное вооружение, а взамен его взял кое-что из священного оружия, сохранившегося еще от Троянской войны», которое он не использовал в боях — «в сражениях его носили перед ним».{618} Диодор пишет иное: «Из доспехов, лежавших в храме, он выбрал самый прочный щит и с ним бился в первом сражении, которое завершилось благодаря его храбрости громкой победой».{619} Впрочем, подлинность этого оружия в любом случае остается на совести жрецов.

Кроме того, в Илионе Александру предложили взглянуть еще на одну реликвию — лиру Париса. Но македонец ответил, «что она его нисколько не интересует, разыскивает же он лиру Ахилла, под звуки которой тот воспевал славу и подвиги доблестных мужей».{620}

Александр возложил венок на могилу Ахиллеса и устроил вокруг его кургана состязания в беге, в которых участвовал и сам, — такие состязания были принятой формой почитания мертвых, чему примером игры, устроенные в свое время на похоронах Патрокла и самого Ахиллеса. Ближайший друг Александра, Гефестион, возложил венок на могилу Патрокла.{621}

Мать Александра, Олимпиада, была дочерью эпирского царя Неоптолема I, а этот царь, согласно преданию, был потомком Неоптолема (сына Ахиллеса) и Андромахи.{622} Таким образом, в жилах Александра текла и ахейская, и троянская кровь. Правда, Андромаха не была, строго говоря, троянкой по происхождению — она родилась в троадском городе Фивы Плакийские,{623} но после брака с Гектором жила в Илионе. Троянцем был и ее последний муж Гелен. Во всяком случае, Александр Македонский, прибыв в Троаду, оказал почтение как ахейцам, так и троянцам. Совершив ритуалы на могилах ахейских героев, он «принес жертву Приаму, моля его не гневаться больше на род Неоптолема»,{624} к которому себя причислял.

Кроме того, Александр позаботился не только об усопших героях, но и о жителях Нового Илиона. Страбон пишет: «Город современных илионцев, как говорят, прежде был селением с небольшим и незначительным святилищем Афины. Когда же Александр после победы при Гранике прибыл сюда[62], он украсил храм посвятительными дарами, назвал селение городом, приказал тем, кому было вверено попечение над городом, восстановить его постройки и объявить независимым и свободным от податей; впоследствии же после разгрома персов он отправил туда благосклонное послание, обещая построить великий город, сделать храм знаменитым и учредить священные игры».{625}

Надо полагать, Александр действительно отдал соответствующие распоряжения, но выполнены они были далеко не в полном объеме, если вообще были. Обещание «построить великий город» на месте развалин Трои царь, вероятно, не успел исполнить, и Новый Илион еще около полувека оставался в довольно плачевном состоянии, лишь понемногу восстанавливая если не былое величие, то хотя бы былое благосостояние.

После распада державы Александра Троада попала под власть Антигона Одноглазого — одного из сподвижников македонского царя. Нельзя сказать, чтобы Антигон не заботился об этих землях, но специально Илион он не отличал. В тридцати километрах к югу от Трои новый правитель построил большой портовый город — Антигонию Троадскую (позднее — Александрия Троадская), которая стала его излюбленным детищем.

Впрочем, вкладывая деньги в Антигонию, царь предоставил илионцам почетное преимущество — Новый Илион стал центром союза (койнонии) одиннадцати{626} городов Троады. Союз этот носил не столько политический, сколько религиозный характер — его объединяло общее поклонение Афине Илионской, а основной целью было проведение религиозных праздников и состязаний. Вероятно, именно поэтому союз просуществовал очень долго — до III века н. э. Никакие политические и военные катаклизмы не могли нарушить это единство, и распался он лишь после окончательной победы христианства.

Став центром союза, Новый Илион начал чеканить собственную монету. Первые троянские монеты были бронзовыми. На аверсе была изображена голова Афины в шлеме, на реверсе — богиня в полный рост, с копьем и прялкой, ведь она покровительствовала военному делу и рукоделию одновременно.{627}

Главным мероприятием года для городов — членов Троадского союза был праздник Панафинеи, посвященный Афине Илионской. Проводился он, естественно, в Илионе. В программу входило шествие канефор — юных девушек, несущих богине свои подношения (корзины со злаками и фруктами); возложение венка на статую Афины; жертвоприношение скота; состязание рапсодов; театральные представления. Проводились, вероятно, состязания гимнастов и скачки на лошадях. Картинки с этого праздника разбросаны по найденным в Трое рельефам и отчеканены на монетах… В общих чертах программа была скопирована с одноименного праздника, который издавна проходил в Афинах, но что-то илионцы добавили и от себя. Например, сохранилось изображение всадника, который в рамках праздничной программы настигал и связывал быка.

У жителей Троады был собственный календарь, один из месяцев которого назывался «панафинеи», — вероятно, это и был тот самый месяц, когда в Илионе чествовали Афину.

Города — члены союза совместно финансировали праздник Панафинеи, кроме того, каждый город должен был пригнать определенное количество скота для жертвоприношения. Для тех, кто уклонялся от участия, существовало нечто вроде «доски позора». В храме Афины сохранилась установленная в III веке до н. э. плита, на которой сообщалось, что два города — Халкидон и Мирлеа — не внесли положенных денег.{628}

Но существовали и поощрительные надписи. Сохранилось шесть каменных плит, посвященных Малусию, сыну Вакхия, — богатому жителю близлежащего города Гаргары. Малусий давал Илиону огромные беспроцентные ссуды на проведение «священных ритуалов» и «зрелищ» и на «содержание» храма. Но главной заслугой Малусия, без сомнения, было то, что он, судя по всему, финансировал строительство театра. Правда, плиты, в которых воспеваются деяния Малусия, не конкретизируют цель его пожертвования — там сообщается лишь, что он дал деньги на нужды театра. Но, судя по огромности суммы, речь могла идти только о строительстве.

Так, согласно лишь одной из надписей, Малусий ссудил театру 1450 золотых статеров. Точный курс статера на то время не известен, во всяком случае, эта сумма составляла примерно между 4,8 и 5,8 таланта. Для сравнения отметим, что возведение знаменитого театра в Эпидавре, рассчитанного более чем на 15000 зрителей, обошлось чуть больше 10 талантов. Театр Илиона вмещал 10000 зрителей. Он находился в полукруглом естественном углублении на северо-восточном склоне холма акрополя.

Другая плита сообщает, что Малусий ссудил 3500 статеров «для театра и для других приготовлений и для священных ритуалов и для посольства»[63]. В благодарность Троадский союз неоднократно увенчивал своего мецената золотыми венками, освободил его и его потомков от налогов и предоставил им всем наследственное право на играх сидеть на почетных местах в первом ряду.{629}

Театр, возведенный на рубеже IV и III веков до н. э., был на то время единственной архитектурной роскошью, которую позволили себе горожане. Пышные празднества справлялись в городе, лишенном стен, в храме, который был возведен еще в конце VII века. Антигон, хотя и сделал Новый Илион религиозным центром, строительство здесь особо не финансировал. Если у него и были какие-то начинания на этой счет, до ума он их не довел — в 301 году царь погиб, а Троада попала под власть другого сподвижника Александра Македонского, Лисимаха.

Лисимах тоже не слишком озадачился городским строительством, несмотря на то что пишет о нем Страбон. Великий географ утверждает, что после смерти Александра Великого «Лисимах проявил особую заботу о городе: он отстроил храм и окружил город стеной около 40 стадий длины, переселил в него жителей старых и уже разрушенных городов из окрестностей».{630}

Однако все те благие деяния, которые он, по мнению Страбона, совершил в Илионе, относятся, вероятно, к Александрии Троадской (так после смерти Антигона стали называть Антигонию Троадскую). Во всяком случае, археологи не находят в Илионе этого времени никаких оборонительных стен, кроме того немногого, что осталось от стен Трои Приама. Следов бурного жилищного строительства, которым должно было сопровождаться упомянутое Страбоном переселение, тоже не найдено.{631}

Отметим заодно и другую ошибку великого географа. Рассказав о том, как якобы расцвел Новый Илион стараниями Лисимаха, Страбон, перейдя к событиям начала II века до н. э., пишет: «Современный Илион также был чем-то вроде города-деревни, когда римляне впервые вступили в пределы Азии и вытеснили Антиоха Великого из области по эту сторону Тавра. Во всяком случае, согласно Деметрию из Скепсиса, который в то время подростком посетил этот город, он нашел городские дома в таком запустении, что они даже не имели черепичной кровли».{632}

Современные исследователи считают, что Страбон и здесь воспользовался непроверенными сведениями. Как раз к названному времени в городе наконец завершится масштабное строительство: будут построены новый храм Афины, агора, новые храмы Западного святилища… Город будет окружен новой крепостной стеной. Более того: именно в этот период дома илионцев получат черепичные кровли.{633}

Истина, вероятно, лежит посередине между двумя сообщениями Страбона. Восстановление города понемногу началось еще в дни Антигона (строительство театра), было продолжено Лисимахом и неуклонно шло весь III век до н. э., активизировавшись во второй его половине. Поскольку Новый Илион был теперь центром союза городов, ему полагалось иметь соответствующие его статусу общественные здания, торговую площадь и пристойный центр, что, в свою очередь, вызвало приток населения и строительство новых кварталов в Нижнем городе.

На самом рубеже IV и III веков до н. э. совсем рядом с городом, в 400 метрах к югу от цитадели, началась добыча камня. Через некоторое время илионцы подлатали стену цитадели — не настолько, чтобы она могла служить защитой в дни войны, но достаточно, чтобы она не портила пейзаж в дни религиозных праздников. На месте старого здания городской администрации был построен Булевтерий — здание городского Совета. Вокруг него была обустроена агора — базарная площадь, она же деловой центр города.

Храм был полностью перестроен примерно в 240 году до н. э. Собственно, это даже трудно назвать перестройкой — старый храм снесли, на северо-востоке акрополя выровняли большую площадку, почти полностью уничтожив лежавшие ниже культурные слои, и возвели большой храмовый комплекс. От старого храма сохранился только источник, под которым находилась подземная комната — предполагаемое укрытие локрийских девушек. Впрочем, самих девушек сюда уже около века как не присылали.{634} С трех сторон храмовый комплекс был огражден портиками, и лишь с северной стороны с него открывался вид на Геллеспонт и на лежащий внизу театр.{635}

Западное святилище тоже было перестроено. Какие именно культы здесь отправлялись, доподлинно не известно — вероятно, это были мистерии, посвященные малоазийской богине Кибеле. Археологи нашли здесь и параллели с так называемыми «самофракийскими мистериями».{636}

Около 240 года до н. э. город был окружен стеной. Она проходила примерно по той же линии, что и древний ров, опоясывавший когда-то Нижний город Трои-VI, но жилые кварталы были хорошо спланированы, улицы пересекались под прямыми углами… Легендарная Троя Приама окончательно избавлялась от следов старины и превращалась в обычный греческий новострой эллинистического времени.{637}

Поднявшийся из руин город снова претендовал на то, чтобы стать столицей округи. И действительно, окружающие его мелкие города постепенно переходили под его власть. Не всегда это случалось мирно — по сообщению Страбона, Сигей «был разрушен илионцами до основания за неповиновение».{638} С некоторыми городами вопрос решился добром, и их жители получили илионское гражданство. Сохранилась плита, на которой был вытесан список «новых» граждан Илиона — он состоял из 231 имени. Вероятно, это были жители очередного города (скорее всего, Ретия или Гергиса), который перешел под юрисдикцию Илиона.{639} На рубеже эр Страбон писал: «…Впоследствии под властью илионцев было все побережье вплоть до Дардана, принадлежащее им и теперь».{640}

Впрочем, власть эта была ограниченной. Илионцы господствовали в Троаде, но сама Троада давно уже входила в состав более могущественных государств. Поэтому вернемся чуть-чуть назад и посмотрим, чьими же стараниями (и деньгами) илионцы восстанавливали свой город в III веке до н. э.

Наследники Александра Македонского воевали друг с другом, деля власть над миром, и в 281 году Лисимах был разбит Селевком I Никатором, основавшим в азиатской части бывшей империи Александра династию Селевкидов. Основное строительство, развернувшееся в Илионе в эллинистический период, пришлось именно на правление этой династии и династии пергамских правителей Атталидов.

Илионцы приветствовали смену власти. Селевк I после завоевания Троады прожил меньше года и не успел удостоиться особых почестей от благодарных жителей[64]. Но уже наследовавший Селевку Антиох I был увековечен илионцами: в храмовом комплексе Афины они установили его конную статую (бронзовую, покрытую золотом). Профиль Антиоха II украсил выпускавшуюся в Илионе серебряную монету. А чуть позже в храме появилась еще одна статуя очередного правителя из этой династии, — правда, до сих пор не известно, изображала ли она Селевка II или его брата Антиоха Гиеракса.{641} Оба брата попеременно (то мирно, то воюя друг с другом) владычествовали на западе Малой Азии; именно в их царствование и, вероятно, не без их участия Илион был окружен стеной и в нем был построен новый храм Афины. Главным спонсором строительства считают Антиоха Гиеракса,{642} однако основные почести почему-то достались его старшему брату. Возможно, это было связано с тем, что Селевк II освободил жителей Илиона от податей, — биограф первых императоров Гай Светоний Транквилл упоминает «старинное письмо, в котором сенат и народ римский предлагали царю Селевку дружбу и союз только за то, чтобы он предоставил соплеменникам их, илионянам, свободу от всяких поборов».{643} Вероятно, царь выполнил просьбу.

Граждане Илиона оказали Селевку II все мыслимые почести — сохранилась стела, на которой вытесан декрет, изданный илионцами для восславления царя. Они воздвигли на агоре именной алтарь Селевка, «такой красивый, как только возможно». Они назвали в его честь один из месяцев и постановили ежегодно, 12 селевкия, проводить посвященные этому царю гимнастические соревнования юношей и эфебов. Раз в четыре года, в тех же числах и по тому же поводу, проводили музыкальные, спортивные и конные состязания. Несмотря на то что царь жил и здравствовал, был расписан порядок жертвоприношений Селевку (такого рода практика у восточных эллинистических монархов встречалась повсеместно).{644} Кроме того, жрецам и магистратам надлежало молиться о здравии и благополучии царя.{645}

Вероятно, молитвы илионцев подействовали, потому что Селевк II царствовал довольно долго — около двадцати лет. Со здравием у него тоже все обстояло благополучно, но в 225 году до н. э. царь погиб, упав с лошади.{646} К этому времени власть над Троадой уже успела на недолгий срок перейти к пергамскому царю Атталу I. Но войны и политические потрясения каким-то образом обходили Илион стороной, и Аттал лишь продолжил строительные работы, начатые Селевкидами.{647} Илионцы умудрялись не только выстраивать мирные отношения с любой внешней властью, но и получать хорошее финансирование от царей, деливших между собой Малую Азию.

Что касается внутреннего устройства, государство, столицей которого был Илион, базировалось на принципах демократии, и жители его установили суровые законы, жесточайшим образом каравшие тех, кто на эти принципы покусится. Сохранилась стела, датируемая 270 годом, на которой илионцы высказали свое отношение к любой тирании: «…Кто убьет тирана или вождя олигархии, или того, кто ниспровергает демократию, получит, если он гражданин, от города талант серебра в тот же день или на следующий, а народ должен поставить его бронзовую статую; он получает также пожизненное довольствие в пританее[65] и право занимать место в первом ряду на состязаниях, причем имя его возглашается глашатаем; сверх того следует давать ему пожизненно по две драхмы ежедневно».

Особые меры принимались для того, чтобы обеспечить сменяемость власти: «Если кто-либо отправлял должность стратега или иную должность денежного характера дважды, все его имущество конфискуется. Каждый желающий имеет право в любое время предъявить иск на его имущество, как на имущество казенное, однако исход процесса имеет произойти лишь тогда, когда в Илионе будет демократия… Если кто-либо при олигархии, злоумышляя против законов, изберет совет или прочих должностных лиц, намереваясь коварно проводить дела, как если бы была демократия, все распоряжения [таких органов власти] признаются недействительными, и учинивший все это несет ответственность, как вождь олигархии…»{648}

В тексте рефреном повторяются слова «когда в Илионе будет демократия» — лишь после этого могли войти в силу решения судов, разбиравших тяжбы между тиранами и олигархами с одной стороны и пострадавшими от них гражданами с другой. До тех пор, пока в стране существовала тирания (или олигархия), постановления судов не могли считаться окончательными… Так две с лишним тысячи лет тому назад крохотное малоазийское государство установило и соблюдало законы, которые могли бы стать образцом для некоторых государств XXI века.

В 190 году до н. э. произошло эпохальное для Илиона событие — в него вошла римская армия. Непосредственно перед приходом римлян Илион находился под властью очередного царя из династии Селевкидов — Антиоха III, прозванного Великим. Антиох не поделил сферы влияния с Римом, мировое господство которого еще только намечалось. Перед тем как выступить против будущих владык мира, Антиох побывал в Илионе и принес жертву в храме Афины.{649} Но богиня не помогла царю, и довольно скоро его армия была разбита возле Магнесии — города в Малой Азии[66].

Античные авторы преподносили приход римлян в Троаду как восстановление исторической справедливости и воссоединение двух ветвей рода Дардана. Помпей Трог сообщал о первых днях войны с Антиохом: «И вот, в то время как обе стороны готовились к войне, а римляне уже вступили в Азию и подошли к Илиону, жители Илиона обменялись с римлянами взаимными приветствиями. Жители Илиона говорили, что с их [родины] пришел в Рим Эней, а с ним и другие вожди, а римляне говорили [жителям Илиона], что от них-то они и произошли. Все радовались так, как радуются обыкновенно дети и родители при встрече после долгой разлуки. Жителей Илиона радовало то, что их потомки, покорив Запад и Африку, теперь завоевывают Азию, как свое наследственное царство; они говорили, что счастливым событием было разрушение Трои, раз она возрождается теперь при столь счастливых обстоятельствах. Римляне, в свою очередь, испытывали ненасытное желание увидеть обитель дедовских ларов[67], колыбель предков своих, храмы и изображения богов».{650}

Римлян в их войне с государством Селевкидов поддержал Пергам, и в благодарность победители отдали Пергамскому царству покоренные земли Малой Азии, в том числе Троаду. Но само это царство пребывало в зависимости от Рима, а в 133 году до н. э. последний пергамский царь Аттал III завещал свое государство римлянам. Правда, не все подданные Аттала III согласились с этим решением, но римляне силой оружия заставили их признать завещание покойного государя. Они образовали на западе Анатолии провинцию Азия, и с этого времени Троада уже полностью и на много веков стала составной частью Римской державы.

Илионцы мирно жили под эгидой римлян около ста лет, после чего оказались втянуты в неожиданно разгоревшуюся смуту. В 86 году до н. э. римский чиновник и полководец Гай Флавий Фимбрия, участвовавший в войне с царем Понта Митридатом VI, поссорился с начальством, убил главнокомандующего, возглавил армию и стал захватывать малоазийские земли.

Жители Илиона не поддержали мятежника; тогда он осадил город и взял его за одиннадцать дней. Такая легкая победа стала для Фимбрии предметом особой гордости — он хвалился, что «на одиннадцатый день захватил этот город, который Агамемнон взял лишь с трудом на десятый год, имея флот в тысячу кораблей». Тогда один из илионцев заметил: «Да, но у нас не было такого защитника, как Гектор».{651}

Впрочем, Гай Флавий недолго похвалялся воинскими подвигами — римский полководец Луций Корнелий Сулла заключил мир с Митридатом и двинул свою армию на мятежника. Солдаты Фимбрии не захотели биться с соотечественниками, и он покончил с собой, а Илион вернулся в лоно Римской державы. Это случилось в 85 году до н. э.

На этом завершился восьмой, греческий, этап жизни города. До сих пор, хотя Илион и был подчинен Риму, подавляющая часть общественных и жилых зданий здесь были построены греками. И стены вокруг города, и его храмы были возведены еще до прихода римлян. Теперь же Сулла вознаградил Илион за верность и помог горожанам восстановить то, что было разрушено в дни войны. Так было положено начало римской Трое-IX.

Глава 14

Троя римская

Если верить историку II века н. э. Аппиану, Фимбрия буквально стер город с лица земли: «Он, не щадя ни святынь, ни тех, кто бежал в храм Афины, сжег их вместе с храмом. Он срыл и стены, и на следующий день он сам обошел город, следя за тем, чтобы ничего не осталось от города. Илион, испытавший худшее, чем во времена Агамемнона, погиб от рук „родственника“; не осталось целым ни одного алтаря, ни одного святилища, ни одной статуи…»{652}

Лукан, римский поэт середины I века н. э., описывая визит Гая Юлия Цезаря в Илион в 48 году до н. э., тоже рассказывает, что здесь вообще не осталось явных следов города:

Разбитые камни лежали,

Не сохраняя следов какой-нибудь древней святыни…{653}

Но авторы времен империи любили подчеркивать, что к правлению очередного воспеваемого ими владыки любезная римлянам Троя лежала в руинах и именно этот император поднял ее из пепла. На самом деле разрушения, причиненные Илиону Фимбрией, были не так уж страшны. В основном пострадало только Западное святилище. Страбон пишет, что Сулла, разбив Фимбрию, оказал илионцам «большую помощь по восстановлению города», но археологи считают это некоторым преувеличением: масштабных строительных работ в Илионе при Сулле не проводилось, да и острой необходимости в них не было. Тем не менее жители города оказали римскому диктатору большую честь, поменяв после его визита в 85 году до н. э. свой календарь. Теперь даты всех событий, отраженных в илионской «летописи», исчислялись от посещения города Суллой.{654}

Еще одним римлянином, который вскоре удостоился почестей от жителей Илиона, был политик и полководец Гней Помпей Великий, очистивший моря от пиратов. Жители Троады, как и других прибрежных местностей, давно уже страдали от пиратских набегов, а в начале I века до н. э. это стало настоящим бедствием. Римские власти, чтобы защитить Илион от пиратов, присылали в город войска, но это не решало проблемы. Лишь в 67 году до н. э. Рим смог заняться пиратами всерьез; направленный против них Помпей взял в плен больше двадцати тысяч морских разбойников и сделал моря безопасными. В благодарность в 62 году до н. э. жители Илиона воздвигли ему статую.

В 48 году до н. э. город навестил Гай Юлий Цезарь, уже ставший диктатором. Он, согласно Страбону, проявил об илионцах «гораздо большую заботу», чем Сулла, — ведь он принадлежал к роду Юлиев и считал себя прямым потомком Энея. Поэтому Цезарь «отдал им землю, сохранив свободу и освобождение от государственных повинностей».{655}

Интересно, что римляне уже неоднократно освобождали жителей Илиона от повинностей — начало этому было положено еще в середине III века до н. э., когда сенат обратился к царю Селевку с просьбой избавить от податей «родоначальников римского народа».{656} От налогов освобождал их и Сулла после разгрома Фимбрии.{657} Но каким-то образом все возвращалось на круги своя, и очередной правитель Рима вновь дарил илионцам такие же милости. Забегая вперед, отметим, что со времен Гая Юлия не пройдет и века, как шестнадцатилетний Нерон, выступая с одной из своих первых речей, будет снова добиваться «снятия с жителей Илиона всех государственных повинностей»{658} и его отчим император Клавдий уважит просьбу своего наследника.{659}

Но вернемся к Гаю Юлию Цезарю. Он был первым из римлян, кто высказал мысль о возможном переселении столицы в Илион. Светоний писал в его биографии: «…Все чаще ходили слухи, будто он намерен переселиться в Александрию или в Илион и перевести туда все государственные средства…»{660} Впрочем, это намерение так никем и не было выполнено. Однако статуи Цезаря и не только его самого, но и его дочери Юлии украсили акрополь Илиона.{661}

Преемник Цезаря, император Октавиан Август, посетил город примерно в 20 году до н. э., во время своего путешествия по Азии. Он, первым из римских правителей, не ограничился дарованием разного рода привилегий, но и развернул в Илионе масштабное строительство.

В конце I века до н. э. в истории Илиона произошло событие, которое для самих жителей, вероятно, оказалось не слишком значительным (тем более что все закончилось благополучно), но которое представляет особый интерес, потому что в нем принял участие царь Иудеи Ирод Великий, печально известный своим приказом об умерщвлении младенцев. Впрочем, в этой истории Ирод проявил себя с лучшей стороны…

Все началось с того, что Юлия, дочь императора Октавиана Августа, вышла замуж за крупного государственного деятеля и полководца Марка Випсания Агриппу. С 17 по 14 год до н. э. Агриппа был губернатором Сирии, и Юлии случалось путешествовать вслед за мужем. Однажды ей довелось проездом быть в Илионе и ночью переправляться через Скамандр. Река сильно разлилась из-за дождей, и Юлия едва не погибла. Илионцы не знали, что рядом с городом терпит бедствие высокопоставленная дама, но Агриппа разгневался на них за то, что они не пришли на помощь его жене, и наложил штраф — 100000 серебряных драхм. Это была огромная сумма, и жители города решили просить, чтобы кто-нибудь влиятельный походатайствовал за них перед Агриппой и добился отмены взыскания. Они обратились к историку Николаю Дамасскому, секретарю и близкому другу царя Ирода Великого, проезжавшего в это время по Малой Азии. Именно благодаря Николаю эта история и дошла до наших дней.

Ирод был человеком образованным и почитавшим ученость и к своему высоокообразованному секретарю относился с уважением. В то же время он пользовался влиянием у римлян, поскольку проводил активную проримскую политику. Вероятно, в Илионе существовала иудейская община,{662} и это давало жителям основание обратиться к заступничеству царя Иудеи.

«Помня о былой славе Илиона, Николай очень охотно взял на себя это поручение и попросил царя и объяснил ему все, сказав, что несправедливо гневается на илионцев Агриппа, без предупреждения пославший к ним свою жену, тем более что они вообще не ожидали, чтобы она ехала ночью. Взяв на себя защиту илионцев, Ирод добился, наконец, освобождения их от наказания…»

Николай прибыл в Илион и отдал письмо с известием о прощении долга. «И ему, а еще больше царю, илионцы оказали величайшие почести».{663} Интересно, что какими бы ни были эти почести, на акрополе Илиона в результате этой истории появилась статуя не Ирода и даже не Николая, а Агриппы.{664}

В Илионе римского времени побывало множество известных людей, в том числе немало императоров, — всех не перечислить, поэтому мы называем лишь самых знаменитых.

В 18 году н. э. Илион навестил со своими родителями шестилетний Калигула.{665}

В начале III века н. э. сюда заехал император Марк Аврелий Север Антонин, вошедший в историю под прозвищем Каракалла. Геродиан пишет: «Обойдя развалины города, он пришел к могиле Ахилла, роскошно украсил ее венками и цветами и отныне стал подражать Ахиллу. В поисках какого-нибудь Патрокла он затеял вот что. Был у него любимец-вольноотпущенник по имени Фест, состоявший при нем в секретарях. Так вот этот Фест умирает как раз тогда, когда Антонин был в Илионе; поговаривали, что он был отравлен для того, чтобы можно было устроить погребение наподобие Патроклова; другие, правда, говорили, что он умер своей смертью. Антонин велит принести труп и разложить большой костер; затем, положив его посередине и заклав разных животных, он сам зажег костер, взял чашу и, совершая возлияние, обратился с молитвой к ветрам (так Ахиллес призывал ветра, чтобы они раздули погребальный костер Патрокла. — О. И.). Волосами он был весьма беден; поэтому когда он хотел бросить в огонь локон, то вызвал общий смех: он отрезал все волосы, какие у него только были».{666}

В начале IV века император Константин стал искать место для новой столицы империи. Историк конца V века Зосим пишет: «Константин начал искать город, который стал бы противовесом Риму и куда он мог бы перенести императорский дворец. Когда он нашел подходящее место в Троаде между Сигеем и древним Илионом, пригодное для строительства города, он заложил фундамент и построил часть стены, которую до сих пор еще можно видеть, если плыть по направлению к Геллеспонту. Однако император вскоре разочаровался и оставил работу незаконченной; изменив свое первоначальное решение, он уехал в Византий».{667}

Византий был сравнительно небольшим городом, стоявшим на европейском берегу Босфора, там, где пролив впадал в Пропонтиду. Именно это место император в конце концов и выбрал для своей новой столицы. Город получит название Константинополь, а его старое название даст имя великой империи — наследницы Рима. Константинополь будет расти; из столицы Восточной Римской империи он ненадолго превратится в столицу Латинской империи крестоносцев, многие века будет столицей Османской империи и в конце концов станет крупнейшим городом Турецкой республики…

Если бы император Константин неожиданно не поменял свои планы, эта судьба была бы суждена Илиону. Новая столица, возникшая между Сигеем и Новым Илионом, очень скоро поглотила бы своих соседей, которых разделяли всего лишь пять километров равнины. К XIX веку на месте Трои стояли бы дворцы и мечети османских султанов, и Шлиман не мог бы даже мечтать о раскопках на холме Гиссарлык (впрочем, тогда и холм назывался бы иначе). В XX–XXI веках археологи, конечно, исследовали бы город (как они исследуют Стамбул), но ни о каких масштабных раскопках речь идти бы не могла. Кроме того, гигантская столица с ее портами и аэропортами, железнодорожными насыпями и дорожными развязками давно бы изменила рельеф местности; многие памятники были бы попросту уничтожены строителями прошлых веков, и, скорее всего, мы бы по сей день не знали о том, что под небоскребами четырнадцатимиллионного мегаполиса лежит древняя столица Приама… Но, к счастью для поклонников Гомера, Константин бросил начатое строительство.

Основав новую столицу, император озаботился и о новой религии для своих подданных. Он не только прекратил гонения на христиан, но и впервые дал их религии преимущества перед старыми культами. Его наследники продолжили дело Константина, и очень скоро по всей империи, в том числе в Илионе, начались преследования (пока еще сравнительно мягкие) тех, кто исповедовал язычество.

В середине IV века в Новый Илион приехал племянник Константина Великого, будущий император Юлиан, получивший позднее прозвище Отступник за свою неудавшуюся попытку реставрации язычества. Позднее, уже став императором, он написал письмо, в котором рассказал о своих впечатлениях от города.

Юноша посетил Илион в годы, когда языческие храмы по всей империи постепенно закрывались, а в тех, что оставались открытыми, все реже проводились жертвоприношения и праздники. Кроме того, христиане уже начинали уничтожать связанные с язычеством храмы, жертвенники и даже надгробия. К радости Юлиана, в Трое все оставалось более или менее по-прежнему. Его проводником по городу был некто Пегасий — «епископ галилеян» (то есть христиан). Однако Юлиан убедился, что Пегасий принял сан лишь для того, чтобы воспрепятствовать разрушению языческих храмов, а по зову сердца «он имел мудрость почитать и прославлять богов». Император пишет:

«…Я ехал именно этой дорогой и, поднявшись ранним утром, прибыл из Троады в Илион во время, когда рынок полон. Пегасий вышел меня встречать; поскольку я хотел познакомиться с городом, — это был мой предлог для посещения храмов — он стал водить меня повсюду и всё мне показывать… Там есть героон[68] Гектора, его бронзовое изображение находится в крошечном храмике, а напротив, в открытом дворе, стоит громадный Ахиллес… Я увидел, что на алтарях еще горит жертвенный огонь, что они, можно сказать, пылают, и блестит умащенное изображение Гектора. Я взглянул на Пегасия и сказал: „Что же это? Разве илионяне приносят жертвы?“ Так я испытывал его, чтобы выяснить его собственные взгляды. „Разве нелепо, — отвечал он, — служить благому мужу, своему соотечественнику, так же, как служим мы мученикам?… Пойдем же, — сказал он, — в ограду Афины Илионской“. Радушно он привел меня и открыл храм… Этот самый Пегасий зашел вместе со мной в храм Ахиллеса и показал мне его вполне сохранившийся гроб, в то время как я был осведомлен, что он был им разбит на куски. Но он даже приближался к нему с великим благоговением, и я это видел собственными глазами».{668}

Уничтожение «гроба» Ахиллеса, вероятно, входило в обязанности Пегасия-епископа, однако он сумел уберечь реликвию. Конечно, это был не «гроб» в современном понимании слова — речь, вероятно, шла о надгробии. Так или иначе, Пегасий позаботился о сохранении всех вверенных ему языческих и исторических памятников. Придя к власти, Юлиан удостоил Пегасия жреческим саном. Это вызвало неудовольствие некоторых язычников, поскольку новоявленный жрец еще недавно был христианином и, как говорили, участвовал в разрушении языческих святынь. Но император вступился за своего ставленника. Он написал письмо в его защиту и выразил уверенность, что илионец кривил душой, «чтобы спасти храмы богов»: «…Он облачился в те одежды и только притворялся нечестивым до той степени, до какой обязывал его сан, — а ведь и в самом деле ясно, что он не нанес ущерба ни одному храму, разве что немногим камням, как предлог, чтобы спасти остальное — так что же, если мы примем это в расчет, то разве будем поносить его за его поступки…»

Надеждам на спасение языческих святынь не суждено было сбыться. Набирающее силу христианство очень скоро сотрет с лица земли то немногое, что еще связывало Новый Илион с Троей Приама. Но прежде чем перейти к христианскому Илиону, посмотрим, что же представлял собой в архитектурном плане языческий Илион времен Римской империи.

В I веке н. э. в Илионе началось активное строительство.{669} Агору замостили. На юге, сразу за оборонительной чертой Шестого города, был возведен новый театр — он был меньше прежнего (всего на 300 мест), но зато построен по последнему слову римской архитектуры. Позднее в нем была установлена гигантская статуя императора Адриана.{670} Старый театр тоже не был заброшен — его отреставрировали.{671} Восстановили и Западное святилище, разрушенное Фимбрией, — правда, теперь из двух храмов здесь остался только один.

Отметим, что в театрах Илиона шли не только спектакли, но и гладиаторские игры — археологи нашли рядом с городом могильный камень с посвятительной надписью в честь павшего гладиатора. Он жил во II или III веке н. э.{672}

Нижний город быстро рос, особенно во II и III веках н. э. Мощеные улицы достигали пяти метров в ширину. В домах появились мозаичные полы, расписные потолки. В это время в каждом домовладении был по крайней мере один колодец.{673} Тем не менее илионцы построили акведук, который поставлял воду с гор, забирая ее примерно в 20–25 километрах от города. Вода шла по глиняным трубам, по мостам пересекала долины и, приближаясь к городу, уходила в подземные каналы.{674} В Илионе была построена общественная баня — в ней имелись по крайней мере две залы, одна из которых, площадью 7 на 11 метров, имела встроенную систему подогрева.{675} Город был так хорошо обеспечен водой, что прямо на его территории появились даже рыбные садки.{676}

Время от времени Илион страдал от землетрясений, но фатальных разрушений не случалось, рушились лишь отдельные здания, и жители вновь отстраивали их. Сравнительно сильная катастрофа произошла примерно в 260–270 году: были уничтожены рыбные садки, пострадал водопровод, некоторые колодцы Нижнего города оказались засыпаны строительным мусором. Но археологи так и не поняли, было тому виной землетрясение или нашествие готов, которые незадолго до этого вторглись на территорию Римской империи и теперь хозяйничали на берегах Геллеспонта и Эгейского моря.{677}

Примерно к этому же времени относится найденная археологами на дне колодца мраморная фигурка Кибелы. Богиня изображена в каноническом виде: она сидит на троне, в левой руке у нее кимвал, в правой — светильник. На коленях у Кибелы лежит ее традиционный спутник — лев (очень маленький по сравнению с ней самой). Скульптура сохранилась в целости — вероятно, ее не выбросили, а аккуратно опустили в колодец. Археологи предполагают, что владельцы спрятали ее от грабителей-готов.{678}

Но можно предположить и то, что Кибела оказалась на дне колодца в результате внутрисемейных споров между язычниками и христианами. Правда, конец III века ознаменовался гонениями на христиан. Но в рамках отдельно взятой семьи кто-то мог возражать против того, что в доме стоит «богомерзкая» статуя, и поклонники старых богов могли спасти Кибелу от уничтожения. До эпохи, когда христиане принялись массово разбивать изображения языческих богов, оставалось меньше века. А в конце IV века языческие культы на территории империи были полностью запрещены стараниями императора Феодосия I.

Христианам случалось превращать языческие храмы в христианские, но илионский храм Афины избегнул этой участи. В Нижнем городе примерно на рубеже IV и V веков была построена церковь площадью 18 на 30 метров. От нее до наших дней сохранился прекрасный мозаичный пол со зверями и птицами, вписанными в сложные декоративные медальоны. Христиане избрали Нижний город не из смирения — уже с середины V века акрополь Илиона стал приходить в запустение. Агора потеряла свою роль торговой площади, магазины стали перемещаться вниз на равнину, и после закрытия храма Афины акрополь окончательно опустел, а с середины V века агора превратилась в кладбище.{679}

Илионский собор по крайней мере до IX века был центром Троадской епархии.{680} В начале V века епископом здесь был некий святой муж Сильван, с именем которого связано чудо, описанное церковным историком Сократом Схоластиком: «На морском берегу Троады только что было отстроено огромное грузовое судно, называемое плоскодонным и назначенное для перевозки больших колонн. Это судно следовало стянуть в море. Но несмотря на множество веревок и народа, который тянул его, судно нисколько не двигалось. В этом прошло уже несколько дней. Наконец, все пришли к мысли, что демон держит судно, и потому обратились к епископу Сильвану и просили его совершить на том месте молитву, веруя, что только этим средством можно сдвинуть судно. Но Сильван, по своей скромности, называл себя грешником и говорил, что это не ему делать, а какому-либо праведнику. Когда же те стали настойчиво просить его, он пошел на морской берег, совершил молитву, потом взялся сам за одну из веревок и приказал приступить к делу. Они принялись и лишь только сделали небольшое усилие, судно быстро пошло в море. Это чудо, совершенное Сильваном, возбудило к благоговению всех жителей области».{681}

Однако, хотя в Илионе проживал муж столь замечательной святости, город в V веке пришел в крайнее запустение. Причины этого не вполне понятны — вероятно, другие города Троады, прежде всего Александрия Троадская, имели более удачное расположение и лучшие порты. Сакральное значение Илиона как прародины римлян и места, где отправлялись культы героев Троянской войны и культ Афины, в эпоху победившего христианства потеряло свою ценность. Скорее наоборот, теперь это было место, где когда-то обитали языческие демоны. Уже к концу V века большинство домов в городе стояли заброшенными. А в первые годы VI века землетрясение уничтожило то немногое, что оставалось от Нового Илиона.

На этом заканчивается история Трои-IX. Впрочем, уцелевшие илионцы перебрались на акрополь, и в течение VI века там еще теплилась жизнь. Последняя найденная в Илионе монета датируется 610 годом — возможно, кто-то здесь пережил чуму, разразившуюся в правление Юстиниана и изрядно проредившую население Малой Азии. Однако в VII веке люди полностью покидают город. Лишь в собор, вероятно, приходили богомольцы — по крайней мере, центром Троадской епархии по-прежнему числился Илион.{682}

Глава 15

От Византии до наших дней

В течение шести веков опустевшие руины на Гиссарлыке постепенно зарастали травой и уходили в землю. Лишь в поздневизантийский период, примерно с конца XI века, здесь снова обосновались люди. На развалинах Илиона появилось крохотное поселение — Троя-X, в нем обитало не больше пятисот человек.

Троя-X возникла на территории доживающей свои последние дни Византии. Потом, в 1204 году, эти земли перешли к Латинской империи, основанной крестоносцами после Четвертого крестового похода. Благочестивое воинство разграбило Константинополь, учинив там страшную резню, и поделило между собой византийские земли.

Как мы уже упоминали в главе «Исход», в средневековой Европе бытовала версия, согласно которой франки (не говоря уже о римлянах и их наследниках-итальянцах) произошли от троянцев. Теперь она была использована для обоснования прав крестоносцев на византийские земли. Как заявил рыцарь-крестоносец Пьер де Брешель: «Троя принадлежала нашим предкам, а те из них, кто уцелел… поселились в той стране, откуда пришли мы; и так как Троя принадлежала нашим предкам, то мы поэтому и прибыли сюда, чтобы завоевать землю».{683}

Впрочем, своими «правами» крестоносцы пользовались недолго. Вскоре Никейская империя (правители которой были потомками последнего византийского императора) вернула азиатские владения, а в 1261 году — и Константинополь.

Сто лет спустя, в середине XIV века, земли Троады были захвачены турками-османами. На этом жизнь последнего троянского поселения завершается. Правда, какие-то люди в XV и в начале XVI века еще продолжали заниматься сельским хозяйством на территории Нижнего города, и люди эти были не турками.

Если говорить о Троаде в целом, то в конце XV века здесь появляются еврейские беженцы из Испании, а во второй половине XVI века поселяется довольно много христиан. Но город на Гиссарлыке они уже не восстанавливают.{684}

В середине XV века султан Мехмед II Завоеватель захватил Константинополь. Мехмед был образованным человеком и поклонником Гомера. Троянцев Приама он считал азиатами (что формально соответствовало истине, поскольку они жили в Малой Азии), а значит, людьми, близкими ему по крови.

Сохранился средневековый текст, так называемое «Письмо Морбизана», в котором некий султан, обращаясь к Римскому папе, называет себя и свой народ дарданцами, потомками Тевкра. Это письмо иногда приписывали Мехмеду II, хотя, скорее всего, оно не имело к нему никакого отношения. Некоторые исследователи думают, что текст этот был создан еще в XIV веке, другие вообще считают его фальсификацией.{685}

Но независимо от подлинности письма Мехмед II, согласно другому, гораздо более достоверному источнику, сочувствовал троянцам, и покорение европейских земель было, с точки зрения султана, прекрасной местью ахейцам (действительно, все территории, посылавшие корабли под Трою, входили к этому времени в его империю). Сановник Мехмеда II, византийский историк Михаил Критовул, так описывал визит султана на развалины Трои:

«Он сам со своей армией пересек Геллеспонт, прошел маршем Малую Фригию[69] и достиг Илиона. Он осмотрел руины и следы древнего города Трои, его размеры и место его нахождения, и все преимущества местности, и его удачное расположение по отношению к суше и морю. Он поинтересовался могилами героев — Ахиллеса, Аякса и остальных. И он восхвалил их, их память и их дела, и поздравил их с тем, что у них есть такой человек, как Гомер, чтобы восславить их. Рассказывают, что он сказал, покачав слегка головой: „Бог дал мне, пусть и через много лет, право отомстить за город и его жителей. Потому что я покорил их врагов и я разграбил их города, и сделал их добычей мисийцев[70]. Они были греками, и македонцами, и фессалийцами, и пелопоннесцами — те, кто опустошили это место в прошлом и чьи потомки теперь, моими усилиями, отдали долг справедливости, хотя бы и через много лет, за их неправедное отношение к нам, азиатам, в те, да и во многие последующие времена“».{686}

Новый Илион был окончательно покинут людьми лишь в XIV веке, и никаких сомнений по поводу того, где он стоял, до Нового времени не существовало. Когда в XV веке Мехмед II прибыл в Троаду, чтобы почтить память героев Троянской войны, он без долгих поисков «осмотрел руины и следы древнего города Трои» — за сто лет ни руины, ни память о Новом Илионе не могли исчезнуть; хранилась и память о том, что Троя Приама стояла именно здесь.

История о том, что Генрих Шлиман первым поверил в достоверность Гомера и нашел древний Илион, сообразуясь лишь с текстом великого аэда, — это в значительной мере легенда. В течение почти трех тысяч лет, с глубокой древности и по крайней мере до конца Средних веков, Новый Илион (а значит, и холм Гиссарлык) обычно отождествлялся с древним городом Приама. Лишь очень немногие, вслед за Страбоном, считали, что Троя находилась хотя и поблизости, но в другом месте.

Только в XVII веке на этот счет появляются серьезные сомнения: традиция прервалась, руины разрушались, потомки прежних жителей были в основном вытеснены турками-османами. Европейские путешественники, бывавшие в этих местах и оставившие свои записки, занимались поисками Трои Приама, но часто отождествляли ее с Сигеем или с Александрией Троадской. Впрочем, уже в первой половине XVII века английский путешественник Джордж Сандис предположил, что описанные Гомером Скамандр и Симоент — это турецкие реки Мендерес и Дюмрек.

Во второй половине XVIII века англичанин Роберт Вуд — писатель и путешественник — впервые занялся троянской проблемой специально. Он дважды посетил Троаду и провел здесь серьезные топографические изыскания. Результатом этих изысканий и анализа текста «Илиады» стала книга «Опыт о прирожденном гении и творениях Гомера». Вуд не нашел развалин гомеровской Трои (он считал, что от них ничего не осталось), но зато изучил топографию Троянской равнины и пришел к выводу, что сформировалась она в значительной мере уже после войны за Елену, что в дни войны перед городом лежала большая бухта и что русла рек сильно изменились за прошедшие века. Вуд считал, что поэмы Гомера — не выдумка гениального поэта, а порождение устной традиции и что Трою можно найти, если хорошо поискать.

В конце XVIII века в Троаду приехал другой исследователь, француз Жан Батист Лешевалье — астроном, археолог и литератор. Он продолжил исследования местности и вслед за Вудом подтвердил точность гомеровской топографии. Троя, по его мнению, находилась на холме Бали-Даг возле селения Бунарбаши, в восьми километрах к югу от Гиссарлыка и в десяти от Эгейского моря. Здесь имелись источники, которые он отождествил с теми, что, согласно Гомеру, били под стенами Трои, «образуя истоки пучинного Ксанфа».

К этому времени уже появились разногласия по поводу расположения не только Трои Гомера, но и руин Нового Илиона — на карте XVIII века этим именем были обозначены развалины города, который начал, но так и не закончил строить император Константин, искавший место для своей новой столицы.

В XIX веке троянская тема становится модной, и ею занимается множество исследователей. Шлиман в книге «Илион» приводит длинный список ученых, согласных с тем, что Трою Гомера следует искать возле Бунарбаши. Столь же длинным оказался и список тех, кто размещал Трою на территории Нового Илиона (по поводу самого Нового Илиона, несмотря на частное мнение отдельных картографов, в основном все были согласны, что он находился на Гиссарлыке). И наконец, множество исследователей предлагали свои особые варианты. Некоторые отрицали историчность Троянской войны, но соглашались с тем, что Гомер, создавая «Илиаду», привязывал ее к топографии конкретного, хорошо знакомого ему места, — это место они и хотели найти.{687}

Из особо значимых исследований начала XIX века можно отметить работы шотландского журналиста и геолога Чарльза Макларена. В 1822 году он опубликовал книгу с длинным заголовком: «Описание Троянской равнины и идентичность Илиона Гомера с Новым Илионом Страбона, доказанная путем сравнения описаний Поэта с современной топографией».{688} Тогда же вышла его «Диссертация по топографии Троянской равнины», в которой он доказывает, что Троя Гомера находилась на холме Гиссарлык.{689}

Но доводы Макларена убедили не всех. В 1864 году австрийский дипломат, филолог и историк Иоганн Георг фон Хан начал раскопки возле Бунарбаши — это была первая попытка отыскать Трою археологическими методами. Фон Хан обнаружил следы древнего города, окруженного стенами, но город относился к классическому периоду — ничего более древнего под ним не оказалось. Ученый настолько свято верил в то, что копает в «правильном» месте, что, не найдя здесь слоев бронзового века, объявил Троянскую войну выдумкой Гомера, но настаивал на том, что Гомер имел в виду именно холм Бали-Даг возле Бунарбаши.{690}

Сразу после фон Хана начал свои раскопки Фрэнк Калверт — английский и американский консул, семья которого владела частью холма Гиссарлык. Калверт увлекался археологией; он много лет жил в Троаде, тщательно изучил окрестности и пришел к выводу, что Троя Гомера должна находиться на месте Нового Илиона. Он составил план раскопок Гиссарлыка и обратился с ним в Британский музей, однако там его не поддержали. Тем временем стало известно, что фон Хан не нашел возле Бунарбаши ничего даже отдаленно напоминающего Трою Гомера. Это повышало шансы Калверта, и он за собственные средства провел пробные раскопки в северной части Гиссарлыка. Результат был обнадеживающим — Калверт обнаружил остатки античного храма Афины, стену эллинистического времени, укрепления Трои-VI… Но ему стало ясно, что культурный слой на холме — гигантский и имеет очень сложную структуру. Такие раскопки Калверту — археологу-самоучке и человеку не слишком богатому — были не под силу.

И тут в Троаде появился энтузиаст, который взялся воплотить в жизнь планы Калверта. Это был Генрих Шлиман. Он приехал в Троаду в 1868 году и поначалу придерживался мнения, что Троя должна была находиться возле Бунарбаши. Но встреча с Калвертом и знакомство с его раскопками заставили Шлимана пересмотреть свою точку зрения.

О биографии Шлимана написано так много, что, пожалуй, нет смысла ее подробно пересказывать. Сын бедного немецкого пастора, в подростковом возрасте бросивший учебу и работавший подручным в лавке, он стал миллионером, полиглотом, великолепным знатоком античной истории и литературы. В конце концов любовь к Гомеру привела его в Троаду. Его жена Софья разделяла увлечения мужа.

Шлиман был человеком невероятной энергии и увлеченности. Его вклад в археологию трудно переоценить. В то же время он был авантюристом и фантазером, не гнушался и прямой ложью. Он сам писал о себе: «…Мой самый большой недостаток, что я хвастун и обманщик… давал бесчисленные преимущества».{691} Шлиман мечтал о мировой славе и творил историю своей жизни как авантюрный роман, сочиняя и перекраивая свою биографию и подгоняя ее под литературные стандарты. Его дневники и письма полны противоречий и явных выдумок. Он не собирался делиться с Калвертом славой первооткрывателя Трои. Кроме того, он не желал кропотливо копаться в земле, по крупицам собирая информацию, — он желал немедленно явить миру Трою Приама во всем ее блеске.

Археология в те годы сравнительно недавно отделилась от кладоискательства. Если главной целью сегодняшней археологии стала информация, то во времена Шлимана во главу угла зачастую все еще ставилось нахождение эффектных предметов и ценностей. Правила проведения раскопок, которых подобало придерживаться археологу, были крайне необременительными, не говоря уже о том, что их соблюдение никем не контролировалось. Никакого законодательства, которое регулировало бы методику раскопок, в Османской империи не существовало. От Шлимана потребовали лишь, чтобы он не уничтожал остатки строений и сдал половину находок в археологический музей Турции. Оба требования Шлиман нарушил без особых последствий для себя.

Если бы раскопки Шлимана происходили веком позже, то до «золота Трои» он попросту не дошел бы, медленно снимая слой за слоем, фиксируя и изучая бесчисленные черепки и зарисовывая борта раскопов. Но в XIX веке еще можно было работать иначе. Приступив в 1870 году к раскопкам, Шлиман проложил через холм гигантские траншеи, вынув сотни тонн земли. Шлиман не изучал памятник — он искал Трою Приама. Он фиксировал и описывал лишь самые ценные находки из верхних слоев, безжалостно срывая остатки зданий и стен. В результате шестой слой, который и был Троей Приама, оказался в значительной степени уничтожен его же раскопками — Шлиман считал, что Троянская война относится ко второму слою. Возмущенный таким подходом, Калверт отозвал свое разрешение на раскопку той части холма, которая принадлежала его семье, и соратники поссорились.

Впрочем, у самого Шлимана, несмотря на то что знаменитые золотые клады второго слоя уже были найдены, тоже появились сомнения. Обнаруженный им город был слишком мал для Трои Приама, здесь не было ни широких улиц, ни дворцов, ни величественного храма Афины…

После четырех археологических сезонов (включая пробные раскопки 1870 года) Шлиман оставляет Трою и переключается на раскопки в Греции, в Микенах.

В 1878 году Шлиман вернулся в Турцию, чтобы продолжить работы на Гиссарлыке. Он провел здесь еще два сезона и по результатам своих раскопок написал книгу «Илион». Но вопрос о том, был ли найденный им город Троей Гомера, оставался открытым. Дело в том, что, работая в Микенах и совершив там действительно сенсационные открытия, Шлиман близко познакомился с микенской культурой. Троя времен Приама должна была во многом напоминать Микены той же эпохи, но Второй город решительно не походил на Микены Агамемнона, равно как и на другие города эпохи поздней бронзы.

В 1881 году Шлиман две недели путешествовал по Троаде в сопровождении местного проводника, — вероятно, его терзали сомнения, и он искал другое место, где могла бы находиться Троя. Но эти поиски не дали результатов, и в 1882 году Шлиман вернулся на Гиссарлык. Теперь ему помогал молодой археолог Вильгельм Дёрпфельд. Дёрпфельд уже прошел хорошую археологическую школу, да и сам Шлиман из кладоискателя превратился за эти годы в профессионального ученого. Два исследователя начинали понемногу разбираться в сложной мешанине культурных слоев, которые представлял из себя Гиссарлык.

Последняя троянская экспедиция Шлимана и Дёрпфельда пришлась на 1889–1890 годы. И теперь наконец было сделано решающее открытие: в шестом слое был обнаружен мегарон, напоминающий мегарон микенского времени в Тиринфе, и микенская же керамика. С одной стороны, это сводило на нет все предыдущие доводы Шлимана — он понял, что своими руками уничтожил значительную часть гомеровской Трои. С другой стороны, эти находки говорили о том, что в микенское время на Гиссарлыке действительно стоял большой укрепленный город и этот город мог быть столицей Приама… К сожалению, Шлиман так и не успел сделать окончательные выводы — он умер в 1890 году.

…Обозревая всю эту историю из XXI века, нельзя не признать, что Шлиман проводил свои раскопки самыми варварскими методами даже по меркам его времени. С другой стороны, если бы не Шлиман, не известно, что бы мы знали о Трое сегодня. Конечно, раскопки на Гиссарлыке рано или поздно начались бы. Вероятно, они бы проходили медленно, ведь требования к археологическим методам ужесточались от десятилетия к десятилетию. Не известно, кто бы финансировал этот проект — ведь до тех пор, пока не было более или менее доказано, что на Гиссарлыке стояла Троя Гомера, этот холм был лишь одним из тысяч археологических памятников Турции. Не исключено, что и по сей день там шли бы методически безупречные вялотекущие раскопки, не углубляющиеся ниже эллинистических слоев, а «Илиада» все еще считалась бы худлитом, хотя бы и имеющим эпические корни.

Шлиман подарил нам Трою Гомера, хотя сам же ее частично уничтожил. После его сенсационных находок раскопки на Гиссарлыке уже не могли прекратиться.

Дёрпфельд продолжил дело Шлимана (работы оплачивали Софья Шлиман и правительство Германии). И именно на долю Дёрпфельда выпало раскопать значительную часть цитадели Шестого города и удостовериться в том, что он в достаточной мере соответствует описанию, оставленному Гомером. Более того, Шестой город по состоянию на конец XIX века походил на гомеровскую Трою даже больше, чем сегодня, — ведь тогда археологи еще не подозревали о существовании посада.{692}

В 1932–1938 годах на Гиссарлыке работала американская экспедиция университета Цинциннати под руководством Карла Блегена. К этому времени в археологии уже существовала строгая методика раскопок, хотя еще не было современных физико-химических методов — таких, как магнитная съемка, радиоуглеродный анализ, химический анализ содержимого сосудов и пр. По результатам своих раскопок Блеген написал книгу «Троя и троянцы» — она была издана в России в 2002 году (к сожалению, перевод был выполнен более чем небрежно и содержит огромное количество ошибок).

В 1988 году раскопки на Гиссарлыке возобновились — теперь их вела немецкая экспедиция Тюбингенского университета, которой руководил Манфред Корфманн. Наша книга написана во многом именно по результатам этих раскопок. В числе важнейших достижений экспедиции — открытие и изучение Нижнего города и изучение окрестностей залива Бесика, где, по мнению Корфманна, находилась троянская (а потом и ахейская) гавань. В эти же годы геологи и палеогеографы составили карты древней Троады за разные периоды, нанеся на них береговые линии, заливы и русла рек.

После смерти Корфманна в 2005 году экспедицию возглавил его коллега Эрнст Перника. В 2012 году немецкие археологи завершили запланированные работы. Но Гиссарлык все еще раскопан далеко не полностью, кроме того, под раскопки зарезервированы и окрестные земли. Но теперь Турция решила продолжить работу силами своих специалистов. Особо сенсационных открытий, которые в корне могли бы изменить наши представления об истории Трои, ждать уже не приходится — с помощью геомагнитной съемки немецкие археологи нанесли на карту не только контуры города, но и отдельные дома и могилы. Тем не менее какие-то находки могут оказаться очень интересными.

Одному из авторов настоящей книги (Ольге Колобовой) довелось побывать в Трое в 1998 году. Главное впечатление, которое она вынесла из этой поездки: надо очень сильно любить Гомера, чтобы сюда приехать, и надо очень хорошо знать Гомера и историю города, чтобы что-то здесь понять.

В Трое нет музея — троянские находки разбросаны по музеям мира. А здесь стоит лишь крохотное здание, в котором можно увидеть несколько макетов и схем. Раз нет музея — нет и экскурсоводов, к которым можно обратиться с вопросом. Множество гидов, проводящих экскурсии, знают о Трое лишь то, что требуется для короткой пробежки по развалинам. Троя стоит на отшибе, здесь почти нет неорганизованных туристов. Нормальный турист приезжает сюда на двухчасовую экскурсию вместе с группой, фотографируется возле деревянного коня, покупает гипсового позолоченного Ахиллеса и едет дальше — в Измир, или в Эфес, или на пляжи Анталии. Соответственно, и для экскурсоводов Троя — не дело их жизни, а одна из многих курортных достопримечательностей. Что же касается археологов — участки, где они работают, огорожены, и подойти туда, чтобы поговорить со специалистами, нельзя.

В результате поклонник Гомера, приехавший в Трою самостоятельно, оказывается один на один с невероятной мешаниной слоев: множеством фундаментов, стен, плит, вымосток, разобраться в которых без специальных знаний абсолютно невозможно. Не так легко разобраться и в топографии Троянской равнины, понять, которое из множества пересекающих ее русел — Скамандр, а которое — Симоент, где стояли корабли, где гремели описанные Гомером битвы… Купленный здесь же и на скорую руку изученный путеводитель не поможет! Для того чтобы ехать сюда, надо очень хорошо подготовиться…

И все же, даже если ты совсем не подготовился, достаточно отрешиться от толп галдящих туристов, штурмующих деревянного коня и лотки с сувенирами. И тогда ты понимаешь, что по камням, которые ты сейчас топчешь своими кроссовками, ступали сандалии Елены и Париса. И если тебе удастся найти Скейские ворота, ты окажешься на том самом месте, где Гектор прощался с Андромахой и где маленький Астианакс плакал, испугавшись конской гривы на шлеме отца.

Когда-то здесь лилась кровь троянцев и ахейцев. Здесь оседало их дыхание, их пот и слезы. Они и сейчас здесь — в этой земле, в этих травинках, пробивающихся сквозь камни. Ты ступаешь ногой по молекулам, которые когда-то были Гектором… Приамом… Парисом…

А вечером, стоя на окраине маленького турецкого села, ты смотришь, как солнце садится в Эгейское море и пастух гонит стада овец в сторону Геллеспонта. Их шкуры золотятся в закатных лучах. Пастух не знает ни слова ни по-русски, ни по-английски, а ты ни слова не знаешь по-турецки. Но вы вместе повторяете имена троянских героев, а он показывает рукой в сторону Трои и улыбается, и вы долго идете рядом и прекрасно понимаете друг друга.

Библиография

Anton. Liber. — Антонин Либерал. Метаморфозы. Пер.: В. Н.Ярхо // Вестник древней истории. 1997, № 3, 4.

Apoll. Rhod. — Аполлоний Родосский. Аргонавтика. Пер.: Н. А. Чистякова. М., 2001.

Apollod. — Аполлодор. Мифологическая библиотека. Пер.: В. Г. Борухович. Л., 1972.

Арр., Mith. — Аппиан Александрийский. Митридатовы войны. Пер.: С. П. Кондратьев. По изданию: Аппиан. Римские войны. СПб., 1994.

Arist., Hist. anim. — Аристотель. История животных. Пер.: В. П. Карпов. М., 1996.

Ат., Ап. — Арриан. Поход Александра. Пер.: М. Е. Сергеенко. СПб., 1993.

Aur. Vict., Or. — Аврелий Виктор. Происхождение римского народа. Пер.: В. С. Соколов // Римские историки IV века. М., 1997.

Aus., Epit. — Децим Магн Авсоний. Эпитафии героям, павшим в Троянской войне. Пер.: М. Л. Гаспаров. По изданию: Авсоний. Стихотворения. М., 2003.

Cic, Tusc. — Цицерон. Тускуланские беседы. Пер.: М. Л. Гаспаров. По изданию: Цицерон. Избранные сочинения. М., 1975.

Clem. Аех., Str. — Климент Александрийский. Строматы. Том I–III. Пер.: Е. В. Афонасин. СПб., 2003.

Coluth. — Коллуф. Похищение Елены. Пер.: М. Е. Грабарь-Пассек// Памятники поздней античной поэзии и прозы. М., 1964.

Cypr. — Кипрские сказания. По изданиям: пер.: О. Цыбенко. Эллинские поэты. М., 1999; Greek Epic Fragments: From the Seventh to the Fifth Centuries BC. Ed. and transi. by M. L. West (Loeb Classical Library, № 497). Cambridge, 2003.

Diod. — Диодор Сицилийский. Историческая библиотека.

По изданиям: книги IV–VII: Диодор Сицилийский. Греческая мифология (Историческая библиотека). Пер.: О. П. Цыбенко. М., 2000; книга XVII: Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога Historia Philippicae. Диодор. Историческая библиотека. Книга XVII. Рязань, 2005.

Dion. Hal. — Дионисий Галикарнасский. Римские древности. Т. I–III. Пер. под ред. И. Л.Маяк. М., 2005.

Drac., Or. — Драконций. Орестея. Пер.: В. Н. Ярхо. По изданию: Драконций. Мифологические поэмы. М., 2001.

Eur. — Еврипид. Пер.: И. Анненский. По изданию: Еврипид. Трагедии. Т. I–II. М., 1999.

Iphig. Aul. — Ифигения в Авлиде.

Orest. — Орест.

Herodian. — Геродиан. История императорской власти после Марка. Пер. под ред. А. И. Доватура. М., 1996.

Herodot. — Геродот. История. Пер.: Г. А. Стратановский. М., 1972.

Hes., Theog. — Гесиод. Теогония. Пер.: В. В. Вересаев. По изданию: Гесиод. Полное собрание текстов. М., 2001.

Hieronym., Chron. — Бл. Иероним Стридонский. Хроника. По интернет-версии: http://www.tertullian.org/fathers/jerome_chronicle_02_part1.htm.

Hom. — Гомер.

Il. — Илиада. По изданию: Гомер. Илиада. Пер.: В. В. Вересаев. М.—Л., 1949. Использовались также переводы Н. И. Гнедича, Н. М. Минского.

Od. — Одиссея. По изданию: Гомер. Одиссея. Пер.: В. В. Вересаев. М., 1953.

Hyg. — Гигин.

Astr. — Гигин. Астрономия. Пер.: А. И. Рубан. СПб., 1997.

Fab. — Гигин. Мифы. Пер.: Д. О. Торшилов. СПб., 2000 (исправленная интернет-публикация: http://annales.info/ant_lit/gigin/index.htm).

Hymn. Hom. — Гомеровские гимны. Пер.: В. В. Вересаев // Античные гимны, М., 1988.

Il. Parv. — Малая Илиада. Пер.: О. Цыбенко // Эллинские поэты. М., 1999.

Iord., Get. — Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Пер.: Е. Ч. Скржинская. СПб., 2001.

Isid., Chron. — Исидор Севильский, Всеобщая хроника. Пер.: Я. Лапатка. Интернет-публикация: http://www.vostlit.mfo/Texts/rus/Isidor_S/text4.phtml?id=10359.

Jul., Ер. — Император Юлиан. Письма.

Just. — Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога Historia Philippicae. По изданию: Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога Historia Philippicae. Диодор. Историческая библиотека. Кн. XVII. Рязань, 2005.

Liv. — Тит Ливий. История Рима от основания города. Пер. под ред. М. Л. Гаспарова, Г. С. Кнабе. Т. I–III. М., 2005.

Luc. — Марк Анней Лукан. Фарсалия. Пер.: Л. Е. Остроумов. М., 1993.

Lucian., DMar. — Лукиан. Морские разговоры. Пер.: С. С. Лукьянов. По изд.: Лукиан. Сочинения. Т. I. СПб., 2001.

Lycophr. — Ликофрон. Александра. Пер.: И. Е. Суриков // Вестник древней истории, 2011, № 1, 2.

Malal. — Иоанн Малала. Хронография.

Marm. Par. — Паросский мрамор. По интернет-компиляции: http://ancientrome.ru/antlitr/marble/index.htm.

Mela — Помпоний Мела. О положении Земли. Пер.: С. К. Апт // Античная география. М., 1953.

Myth. Vat. I — Первый Ватиканский мифограф. Пер.: В. Н. Ярхо. СПб., 2000.

Nic. Dam. — Николай Дамасский. Фрагменты // Вестник древней истории. 1960, № 3, 4.

Nonn., Dion. — Нонн Панополитанский. Деяния Диониса. По изд.: Nonnos. Dionysiaca. Vol. I–III (Loeb Classical Library, № 344, 354, 356).

OGIS — Greek Inscriptions: Orientis Graeci Inscriptiones Selectae.

Ovid. — Овидий.

Ep. ex Pont. — Письма с Понта. По изданию: Публий Овидий Назон. Скорбные элегии. Письма с Понта. М., 1978.

Fast. — Фасты. Пер.: Ф. А. Петровский. По изданию: Публий Овидий Назон. Элегии и малые поэмы. М., 1973.

Met. — Метаморфозы. Пер.: С. Шервинский. По изданию: Овидий. Собрание сочинений. Т. II. СПб., 1994.

Paus. — Павсаний. Описание Эллады. Т. I–II. Пер.: С. П. Кондратьев; исправление перевода: Э. Д. Фролов. М., 2002.

Pind. — Пиндар. Пер.: М. Л. Гаспаров. По изданию: Пиндар, Вакхилид. Оды, фрагменты. М., 1980.

Ol. — Олимпийские песни.

Pyth. — Пифийские песни.

Philostr. — Филострат Старший (Лемносский).

Imag. — Картины. Пер.: С. П. Кондратьев. По изданию: Филострат (Старший и Младший). Картины. Каллистрат. Статуи. Л., 1936.

Her. — Героиды. По: http://chs.harvard.edu/CHS/article/display/3565.

Philostr. iun., Imag. — Филострат Младший. Картины. Пер.: С. П. Кондратьев. По изд.: Филострат (Старший и Младший). Картины. Каллистрат. Статуи. Л., 1936.

Plin., Н. N. — Плиний Старший. Естественная история. По интернет-компиляции русских переводов (http://annales.info/ant_lit/plinius/index.htm); использовался также английский перевод Дж. Бостока и Г. Т. Райли.

Plut. — Плутарх.

Alex. — Александр. Пер.: М. Н. Ботвинник и И. А. Перельмутер. По изданию: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. II. М., 1994.

Pomp. — Помпей. Пер.: Г. А. Стратановский. По изданию: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. II. М., 1994.

Pyrrh. — Пирр. Пер.: С. А. Ошеров. По изданию: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. I. М., 1994.

Sert. — Серторий. Пер.: А. П. Каждан. По изданию: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. II. М., 1994.

Paral. min. — Собрание параллельных греческих и римских историй. Пер.: Н. В. Васильева // Вестник древней истории. 1980, № 2.

Polyaen. — Полиэн. Стратегемы. Пер. под ред. А. К. Нефёдкина. СПб., 2002.

Ptol. Chenn. — Птолемей Гефестион (Хенн). Используется в изложении патриарха Фотия (Мириобиблион, 190), http://simposium.ru/ru/node/10516.

Ps.-Erat., Catast. — Псевдо-Эратосфен. Превращения в созвездия. Пер.: А. А. Россиус // Небо, наука, поэзия. М., 1992.

Qu. Smirn. — Квинт Смирнский. После Гомера. Пер.: А. П. Большаков. М., 2016.

Socr. Schol. — Сократ Схоластик. Церковная история. Пер. под ред. И. В. Кривушина. М., 1996.

Serv., ad. Verg., Aen. — Мавр Сервий Гонорат. Комментарии к «Энеиде» Вергилия. По сайту Perseus Digital Library.

Sext. Emp., Adv. math. — Секст Эмпирик. Против ученых. По изданию: Секст Эмпирик. Сочинения в двух томах. М., 1976.

Stat., Achill. — Публий Папиний Стаций. Ахиллеида. Пер. под ред. А. В. Подосинова. М., 2011.

St. Byz. — Стефан Византийский. Этника. По изданию: Stephanus Byzantius. Ethnicorum quae supersunt. Ex Recensione Augusti Meinekii. Т. I. Berolinum, 1849.

Strab. — Страбон. География. Пер.: Г. А. Стратановский. М., 1964. Использовались также переводы В. Ф. Мищенко (русский) и Г. Л. Джонса (английский).

Suet. — Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. Пер.: М. Л. Гаспаров. М., 1993:

Claud. — Божественный Клавдий;

Iul. — Божественный Юлий;

Nero — Нерон.

Тас., Ann. — Корнелий Тацит. Анналы. Пер.: А. С. Бобович. По изд.: Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Т. I. Анналы. Малые произведения. М., 1993.

Tryph. — Трифиодор. Падение Илиона. По изд.: Oppian, Colluthus and Tryphiodorus (Loeb Classical library, № 219).

Thuc. — Фукидид. История. Пер.: Г. А. Стратановский. М., 1999.

Tzetz., Ad Lycophr. — Иоанн Цец. Комментарии к «Александре» Ликофрона.

Verg., Aen. — Вергилий. Пер.: С. Ошеров. По изд.: Публий Вергилий Марон. Собрание сочинений. СПб., 1994. Энеида.

Zos. — Зосим. Новая история.

Авилова. Троянское золото — Авилова Л. И. Троянское золото. Интернет-публикация: http://www.ancientcraft.archeologia.ru/avilova.htm.

Античная лирика — Античная лирика. М., 1968.

Античные писатели — Античные писатели. Словарь. СПб., 1999.

Антология — Антология источников по истории, культуре и религии Древней Греции. СПб., 2000.

Бартонек. Златообильные Микены — Бартонек А. Златообильные Микены. М., 1991.

Безрученко. Троянская — Безрученко И. М. Троянская война. М., 2007.

Белоусов. Ахилл — Белоусов А. В. Ахилл, Палемон, дети Медеи и Лемносское очищение: к вопросу о фессалийском культе Ахилла в Троаде (Philostr. Heroic. 52.3–54.1) // Новый Гермес: Вестник классической филологии и археологии. Вып. 3. Новоалексеевка, 2009.

Белох. Греческая история — Белох К. Ю. Греческая история. М., 2009.

Бикерман. Государство Селевкидов — Бикерман Э. Государство Селевкидов. М., 1985.

Блаватская. Ахейская Греция — Блаватская Т. В. Ахейская Греция во втором тысячелетии до н. э. М., 1966.

Блеген. Троя — Блеген К. Троя и троянцы. М., 2002.

Богатова. Культ — Богатова О. В. Культ Великой Матери богов Кибелы в греко-римской древности (К проблеме религиозного синкретизма в античности). Дисс… к. и.н. СПб., 1998.

Бужилова. Homo sapiens — Бужилова А. П. Homo sapiens: история болезни. М., 2005.

Волков. Одиссей — Волков А. Одиссей, Пенелопа и немного черного солнца // Знание — сила. 2010, № 4.

Вольтурнская хроника — Вольтурнская хроника. Пер.: И. В. Дьяконов. Интернет-публикация. Книга I, часть 3 — http://www.vostlit.info/Texts/rusl7/Chr_Vulturn/frametext13.htm.

Вуд. Троя — Вуд М. Троя: в поисках Троянской войны. М., 2007.

Герни. Хетты — Герни О. Р. Хетты. М., 1987.

Гиндин. Население — Гиндин Л. А. Население гомеровской Трои. М., 1993.

Гиндин. Лувийцы — Гиндин Л. А. Лувийцы в Трое // Вопросы языкознания. 1990, № 1.

Гиндин, Цымбурский. Гомер — Гиндин Л. А., Цымбурский В. Л. Гомер и история Восточного Средиземноморья. М., 1996.

Гиндин, Цымбурский. Прагреки — Гиндин Л. А., Цымбурский В. Л. Прагреки в Трое // Вестник древней истории. 1994, № 4.

Грейвс. Мифы — Грейвс Р. Мифы Древней Греции. М., 1992.

Де Клари. Завоевание — Де Клари, Робер. Завоевание Константинополя. Пер.: М. А. Заборов. М., 1986.

Зайцев. Древнегреческий героический эпос — Зайцев А. И. Древнегреческий героический эпос и «Илиада» Гомера // Гомер. Илиада, [серия «Литературные памятники»]. М., 2008.

Ильинская. Легенды — Ильинская Л. С. Легенды и археология. М., 1988.

Ильинская. Находки в древнем Лации — Ильинская Л. С. Находки в древнем Лации и их место в понимании традиции об Энее на Западе // Вестник древней истории. 1983, № 3.

Истон. Исследования Трои — Истон Д. Ф. Исследования Трои: прошлое, настоящее и будущее // Вестник древней истории. 1996, № 4.

Казанский. Палладий — Казанский И. Н. Палладий в контексте Троянского мифа // Античное общество-2. Тезисы докладов научной конференции 29–30 октября 1996 года. Интернет-публикация СПбГУ: http://centant.spbu.ru/centrum/publik/confcent/1996—11/kazansk.htm.

Клейн. Анатомия — Клейн Л. С. Анатомия «Илиады». СПб., 1998.

Клейн. Древние миграции — Клейн Л. С. Древние миграции и происхождение индоевропейских народов. СПб., 2007.

Клейн. Индоевропейская прародина — Клейн Л. С. Индоевропейская прародина // Троицкий вариант — наука. 2014, № 160.

Клейн. Каталог кораблей — Клейн Л. С. Каталог кораблей: структура и стратиграфия // STRATUM PLUS. 2000, № 3.

Кожин. К проблеме — Кожин П. М. К проблеме происхождения колесного транспорта//Древняя Анатолия. М., 1985.

Корфманн. Была ли Троянская война? — Корфманн М. Была ли Троянская война? Пер.: О. В. Любимова. Интернет-публикация переводчика: http://ancientrome.ru/archaeol/article.htm?a=251; оригинал — Archaeology. 2004, № 3.

Лаптева. Ахейцы — Лаптева М. Ю. Ахейцы в Ионии // Мнемон. Вып. 4. СПб., 2005.

Лаптева. Крит и Иония — Лаптева М. Ю. Крит и Иония во II тыс. до н. э. (мифологическая традиция и археология) // Мнемон. Вып. 3. СПб., 2004.

Лосев. Гомер — Лосев А. Ф. Гомер. М., 1960.

Любкер. Словарь — Любкер Ф. Реальный словарь классических древностей.

Младшая Эдда — Младшая Эдда. Пер.: О. А. Смирницкая. Л., 1970.

Маккуин. Хетты — Маккуин Дж. Г. Хетты и их современники в Малой Азии. М., 1983.

Моисеева. К интерпретации — Моисеева Т. А. К интерпретации историко-географических представлений о Фригии в гомеровском эпосе // Вестник древней истории, 1985, № 3.

Мосолкин. Несколько слов — Мосолкин А. В. Несколько слов к русскому переводу «Александры» Ликофрона // Вестник древней истории. 2011, № 1.

Мэллори. Индоевропейские прародины — Мэллори Дж. П. Индоевропейские прародины // Вестник древней истории, 1997, № 1.

Немировский. Троя после Троянской войны — Немировский А. А. Троя после Троянской войны // Вестник Московского университета. Серия История, 1999, № 5.

Немировский. Датировка — Немировский А. А. Датировка Троянской войны в античной традиции: к легендарной хронологии «героического века» Эллады // Studia historica. Вып. III. М., 2003.

Ненний. История бриттов — Ненний. История бриттов. Пер: С. А. Ошеров // Гальфрид Монмутский. История бриттов. Жизнь Мерлина. М., 1984.

Никулина. Ритуальные молоты-топоры — Никулина Н. М. Ритуальные молоты-топоры из троянского клада L // Вестник древней истории. 1999, № 2.

Нудельман. Библейская археология — Нудельман Р. Библейская археология. Научный подход к тайнам тысячелетий. Ростов-на-Дону, 2008.

Поэма Пентаура — Поэма Пентаура. Пер.: М. А. Коростовцев // Повесть Петеисе III. М., 1978.

Пыслару. Индоевропейцы — Пыслару И. Индоевропейцы, конь и узда в эпоху бронзы // Stratum Plus, 2000, № 2. Рождение Европы.

Радциг. История древнегреческой литературы — Радциг С. И. История древнегреческой литературы. М., 1982.

Ригор. Деяния Филиппа Августа — Ригор. Деяния Филиппа Августа, короля франков. Пер.: Ю. В. Юшин и О. В. Дуров // Кентавр. Studia classica et mediaevalia. Вып. 4. М., 2008.

Сафронов. Проблема датировки — Сафронов А. В. Проблема датировки Троянской войны в контексте великого переселения народов в последней четверти II тыс. до н. э. // Сборник Русского исторического общества. Вып. 2 (150). М., 2000.

Сафронов. Троянцы в Ливии — Сафронов А. В. Троянцы в Ливии: греческие реминисценции об участии населения Западной Анатолии в движении «народов моря» // Индоевропейское языкознание и классическая филология. Вып. XVII. СПб., 2014.

Северин. По пути Ясона — Северин Т. По пути Ясона // Северин Т. Путешествие на «Брендане». По пути Ясона. Экспедиция «Улисс». СПб. М., 2008.

Толстой. Миф о браке Ахилла — Толстой И. И. Миф о браке Ахилла на Белом острове // Журнал министерства народного просвещения, 1908, № 6.

Трейстер. Троянские клады в ГМИИ — Трейстер М. Ю. Троянские клады в ГМИИ им. А. С. Пушкина // Вестник древней истории. 1996, № 4.

Трейстер. Троянские клады — Трейстер М. Ю. Троянские клады // Бронзовый век. Европа без границ. СПб., 2013.

Цымбурский. Этно- и лингвогенез Трои — Цымбурский В. Л. Этно- и лингвогенез Трои как преломление индоевропейской проблемы (к 75-летию со дня рождения Л. А. Гиндина) // Вопросы языкознания, 2003, № 3.

Черных. Дендрохронология — Черных Н. Б. Дендрохронология и археология. М., 1996.

Шлиман. Илион — Шлиман Г. Илион. Город и страна троянцев. Т. I–II. М., 2009.

Шлиман. Троя — Шлиман Г. Троя. М., 2010.

A short report 1999 — A short report on the 1999 excavation campaign, https://web.archive.org/web/20071112101922/http://www.uni-tuebingen.de/troia/eng/grab1999.html.

Ancient Coinage — Ancient Coinage of Troas, Ilion. Интернет-публикация: http://www.wildwinds.eom/coins/greece/troas/ilion/i.html.

Aşkin. Troy ~ Aşkin M. Troy. Antalya, 1998.

Aslan, Rose. City and Citadel — Aslan C. Ch., Rose Ch. B. City and Citadel at Troy from the Late Bronze Age through the Roman Period // Cities and Citadels in Turkey: From the Iron Age to the Seljuks. Leuven — Paris — Walpole (Ma), 2013.

Aslan. A Place of Burning — Aslan C. Ch. A Place of Burning. Hero or Ancestor Cult at Troy // Hesperia. 2011 (vol. 80), № 3.

Aylward et al. The Aqueduct — Aylward W., Bieg G., Aslan R. The Aqueduct of Roman Ilion and the Bridge across the Kemerdere Valley in the Troad // Studia Troica. Bd. 12. Tübingen, 2002.

Baikouzis, Magnasco. Is an eclipse — Baikouzis C., Magnasco M. O. Is an eclipse described in the Odyssey? // PNAS. July 1, 2008, vol. 105, № 26.

Becker, Fassbinder. In Search for the City Wall — Becker H., Fassbinder J. W. E. In Search for the City Wall of Homers Troy — Development of High Resolution Caesium Magnetometry 1992–1994 // Archaeological Prospection. Third International Conference on Archaeological Prospection. Munchen, 1999.

Blegen. Troy — Blegen C. W. Troy and the Trojans. New — York, 1963.

Boehm. Synoikism — Boehm R. A. Synoikism, Urbanization, and Empire in the Early Hellenistic Period. Berkeley, 2011.

Brückner et al. Holocene delta — Brückner H., Vott A., Schriever A., Handl M. Holocene delta progradation in the eastern Mediterranean — case studies in their historical context. Méditerranée. 105. 2005 (no электронной версии: http://mediterranee.revues.org/2342).

Burgess. Tumuli of Achilles — Burgess J. S. Tumuli of Achilles (по электронной публикации Центра греческих исследований Гарвардского университета: http://chs.harvard.edu/CHS/article/display/1312).

Carpenter. The Greek Penetration — Carpenter R. The Greek Penetration of the Black Sea // American Journal of Archaeology. 1948 (vol. 52), № 1.

Driscoll et al. From wild animals — Driscoll C. A., Macdonald D. W., O’Brien S. J. From Wild Animals to Domestic Pets, an Evolutionary View of Domestication // Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA. 2009, June 16. Vol. 106, suppl. 1. C. 9974 и сл.

Easton D. F. Schliemann’s «Burnt City» — Easton D. F. Schliemann’s «Burnt City» // Studia Troica. Bd. 10. Tübingen, 2000.

Excavation Show — Excavation Show. New Data on Troy // The Gazette Montreal. 1935, December 27, № 310. C. 4.

Freely. A Travel Guide to Homer — Freely Jh. A Travel Guide to Homer: On the Trail of Odysseus through Turkey and the Mediterranean. London, 2014.

Göbel et al. Stratigraphy — Göbel J., Satir M., Kadereit A., Wagner G. A., Kayan I. Stratigraphy, Geochemistry and Geochronometry of Sedimentary Archives Around Hisarlik Hill — a Pilot Study // Troia and the Troad. Scientific Approaches. Издательство Springer, 2003.

Gündem. Animal Based Economy — Gündem, Can Yümni. Animal Based Economy in Troia and the Troas During The Maritime Troy Culture (c. 3000–2200 BC.) and a General Summary for West Anatolia. Ph. D. Dissertation. Adana, 2010.

Guterbock. Troy — Guterbock H. G. Troy in Hittite Texts? Wilusa, Ahhiyawa, and Hittite History // Troy and the Trojan War: A Symposium Held at Bryn Mawr College, October 1984. Bryn Mawr (PA), 1986.

Guzowska et al. On the Origin — Guzowska М., Kuleff L, Pernicka E., Satir M. On the Origin of Coarse Wares of Troia VII // Troia and the Troad. Scientific Approaches. Издательство Springer, 2003.

Hawkins, Easton. A Hieroglyphic Seal — Hawkins J. D., Easton D. F. A Hieroglyphic Seal from Troia // Studia Troica. Bd. 6. Tübingen, 1997.

Hertel, Kolb. Troy — Hertel D., Kolb F. Troy in Clearer Perspective // Anatolian Studies. Vol. 53. Ankara, 2003.

History of Mehrned — History of Mehmed the Conqueror by Kritovoulos. Westport, 1970.

Hnila. Pottery of Troy VIIb — Hnila, P. Pottery of Troy VIIb. Chronology, classification, context and implications of Trojan ceramic assemblages in the Late Bronze Age/Early Iron Age transition. Диссертация. Tübingen, 2012. Интернет-публикация Тюбингенского университета: https://publikationen.uni-tuebingen.de/xmlui/handle/10900/46997.

Hübner, Giese. Geomagnetische — Hübner Ch., Giese S. Geomagnetische Prospektion 2002 bis 2005 in der Unterstadt von Troia // Studia Troica. Bd. 16. Tübingen, 2006.

Jablonka, Rose. Late Bronze Age Troy — Jablonka P., Rose Ch. B. Late Bronze Age Troy: A Response to Frank Kolb // American Journal of Archaeology. 2003 (vol. 108), № 4.

Jablonka. The Link — Jablonka P. The Link Between the Black Sea and the Mediterranean Since the End of the Last Ice Age: Archaeology and Geology // Troia and the Troad. Scientific Approaches. Издательство Springer, 2003.

Jansen, Blindow. The Geophysical Mapping — Jansen H. G., Blindow N. The Geophysical Mapping of the Lower City of Troia/Ilion // Troia and the Troad. Scientific Approaches. Издательство Springer, 2003.

Kayan et al. Geoarchaeological — Kayan I., Oner E., Uncu L., Hocaoglu B., Vardar S. Geoarchaeological Interpretations of the «Troian Bay» // Troia and the Troad. Scientific Approaches. Издательство Springer, 2003.

Kayan. Kesik plain — Kayan I. Kesik plain and Alacaligöl mound an assessment of the Paleogeography around Troia // Studia Troica. Bd. 18. Tübingen, 2009.

Kayan. The Troia Bay — Kayan I. The Troia Bay and Supposed Harbour Sites in the Bronze Age // Studia Troica. Bd. 5. Tübingen, 1995.

Kayan. The Water Supply — Kayan I. The Water Supply of Troia // Studia Troica. Bd. 10. Tübingen, 2000.

Knacke-Loy et al. Zur Herkunftsbestimmung — Knacke-Loy O., Satir M., Pernicka E. Zur Herkunftsbestimmung der bronzezeitlichen Keramik von Troia. Chemische und isotopengeochemische (Nd, Sr, Pb) // Studia Troica. Bd. 5. Tübingen, 1995.

Korfmann, Kromer, Demircihüyük — Korfmann М., KromerB., Demircihüyük, Besik-Tepe, Troia — Eine Zwischenbilanz zur Chronologie dreier Orte in Westanatolien // Studia Troica. Bd. 3. Tübingen, 1993.

Korfmann. Beşik Tepe — Korfmann M. Beşik Tepe: New Evidence for the Period of the Trojan Sixth and Seventh Settlements // Troy and the Trojan War: A Symposium Held at Bryn Mawr College, October 1984. Bryn Mawr (PA), 1986.

Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1990 — Korfmann M. Troia — Ausgrabungen 1990 und 1991 // Studia Troica. Bd. 2. Tübingen, 1992.

Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1993 — Korfmann M. Troia — Ausgrabungen 1993 // Studia Troica. Bd. 4. Tübingen, 1994.

Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1994 — Korfmann M. Troia — Ausgrabungen 1994 // Studia Troica. Bd. 5. Tübingen, 1995.

Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1995 — Korfmann M. Troia — Ausgrabungen 1995 // Studia Troica. Bd. 6. Tübingen, 1997.

Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1996 — Korfmann M. Troia — Ausgrabungen 1996 // Studia Troica. Bd. 7. Tübingen, 1997.

Korfmann. Troia in the Light — Korfmann M. Troia in the Light of New Research. Trier, 2003.

Korfmann. Troy: Topography — Korfmann M. Troy: Topography and Navigation // Troy and the Trojan War: A Symposium Held at Bryn Mawr College, October 1984. Bryn Mawr (PA), 1986.

Korfmann. Was There a Trojan War? — Korfmann. Was There a Trojan War? // Archaeology. 2004 (vol. 57), № 3.

Kraft et al. Geology — Kraft J. C., Kayan I., Erol O. Geology and Paleogeographic Reconstructions of the Vicinity of Troy // Troy. The archaeological geology. Princeton, 1982.

Kraft et al. Sedimentary Facies Patterns — Kraft J. C., Kayan I., Brückner H., Rapp G. Sedimentary Facies Patterns and the Interpretation of Paleogeographies of Ancient Troia // Troia and the Troad. Scientific Approaches. Издательство Springer, 2003.

Krönneck. Troian bird — Krönneck P. Troian bird remains: environment and hunting // Troia and the Troad: Scientific Approaches. Berlin, 2003.

Lawrence Angel. The Physical Identity — Lawrence Angel J. The Physical Identity of the Trojans // Troy and the Trojan War: A Symposium Held at Bryn Mawr College, October 1984. Bryn Mawr (PA), 1986.

Leake’s Remarks — [Leake M.] Leake’s Remarks on the Trojan Controversy // The classical journal. 1818, September.

Luce. The Case — Luce J. V. The Case for Historical Significance in Homer’s Landmarks at Troia // Troia and the Troad. Scientific Approaches. Издательство Springer, 2003.

MacLaren. A Dissertation — MacLaren Ch. A Dissertation on the Topography of the Plain of Troy. Edinburgh, 1822.

MacLaren. The Plain of Troy — MacLaren Ch. The Plain of Troy Described and the Identity of the Ilium of Homer with the New Ilium of Strabo Proved Comparing the Poet’s Narrative with the Present Topography. Edinburgh, 1863.

Mannsperger. Das Dardanische Tor — Mannsperger B. Das Dardanische Tor in der Ilias // Studia Troica. Bd. 3. Tübingen, 1993.

Mannsperger. Die Funktion — Mannsperger B. Die Funktion des Grabens am Schiffslager der Achäer // Studia Troica. Bd. 5. Tübingen, 1995.

Mellaart. The End — Mellaart J. The End of the Early Bronze Age in Anatolia and the Aegean // American Journal of Archaeology. 1958 (vol. 62), № 1.

Meserve. Empires of Islam — Meserve M. Empires of Islam in Renaissance Historical Thought. Harvard, 2008.

Mountjoy, Mommsen. A Neutron Activation Analysis — Mountjoy P. A. and Mommsen H. A Neutron Activation Analysis of Mycenean Pottery from Troia (1988–2003 Excavations) // Studia Troica. Bd. 16. Tübingen, 2006.

Pernicka et al. Early Bronze Age Metallurgy — Pernicka E., Eibner C., Öztunah Ö., Wagner G. A. Early Bronze Age Metallurgy in the Northeast Aegean // Troia and the Troad. Scientific Approaches. Издательство Springer, 2003.

Piejko. Seleucus II — Piejko F. Seleucus II and Ilium // Classica et Mediaevalia. Vol. 42. Copenhagen, 1991.

Riehl. Archäobotanik — Riehl S. Archäobotanik in der Troas // Studia Troica. Bd. 9. Tübingen, 1999.

Rigsby. A Greek Inscription — Rigsby K. J. A Greek Inscription from Troja, 1998 // Studia Troica. Bd. 10. Tübingen, 2000.

Riorden. A Hadrianic Theater — Riorden E. A Hadrianic Theater at Ilion (Troy): a Paradigm Shift for Roman Building Practice and Its Aesthetic Aftermath. Интернет-публикация Кембриджского университета: http://www.arct.cam.ac.uk/Downloads/ichs/vol-3-2635-2652-riorden.pdf.

Rose. Assessing — Rose Ch. B. Assessing the Evidence for the Trojan Wars. Интернет-публикация Археологического института Америки: https://www.archaeological.org/pdfs/papers/AIA_Troy.pdf.

Rose. The 1998 Post- Bronze Age Excavations — Rose Ch. B. The 1998 Post-Bronze Age Excavations at Troia// Studia Troica. Bd. 9. Tübingen, 1999.

Rose. The 1999 Post-Bronze Age Excavations — Rose Ch. B.The 1999 Post-Bronze Age Excavations at Troia // Studia Troica. Bd. 10. Tübingen, 2000.

Rose. The Archaeology — Rose Ch. B. The Archaeology of Greek and Roman Troy. Cambridge, 2013.

Satir, Zoldfoldi. Provenance Studies — Satir M., Zoldfoldi J. Provenance Studies of Pottery and Granite Columns in Troia // Troia and the Troad. Scientific Approaches. Издательство Springer, 2003.

Sevinç. Troia — Sevinç N. Troia. Istanbul, 2001.

Sperling. Kum Tepe — Sperling J. W. Kum Tepe in the Troad // Hesperia. 1967 (vol. 45), № 4.

Steadman. The Early Bronze Age — Steadman Sh. R. The Early Bronze Age on the Plateau // Ancient Anatolia. 10,000–323 В. С. E. Oxford, 2011.

Strauss. The Trojan War — Strauss B. The Trojan War: a New History. New-York, 2006.

Traill. J. G. Von Hahn’s report — Traill D.A. J. G. Von Hahn’s report of his excavations at Balli Dag in 1864: The Finlay translation // The Annual of the British School at Athens. Vol. 92. Athens, 1997.

Uerpmann H. Environmental Aspects — Uerpmann H. P. Environmental Aspects of Economic Changes in Troia // Troia and the Troad. Scientific Approaches. Издательство Springer, 2003.

Uerpmann М., Van Neer. Fischreste — Uerpmann М., Van Neer W. Fischreste aus den Grabungen in Troia (1989–1999) // Studia Troica. Bd. 10. Tübingen, 2000.

Watkins. The Language — Watkins С. The Language of the Trojans // Troy and the Trojan War: A Symposium Held at Bryn Mawr College, October 1984. Bryn Mawr (PA), 1986.

Weninger, Easton. The Early Bronze Age Chronology of Troy — Weninger B., Easton D. The Early Bronze Age Chronology of Troy (Periods I–III): Pottery Seriation, Radiocarbon Dating and the Gap // Western Anatolia before Troy. Proto-Urbanisation in the 4th Millennium BC? Vienna, 2014.

Wittwer-Backofen. Regional Palaeodemographic Aspects — Wittwer-Backofen U. Regional Palaeodemographic Aspects of Troia and Its Ecosystem // Troia and the Troad. Scientific Approaches. Издательство Springer, 2003.

Wolkersdorfer, Göbel. Hydrogeologie — Wolkersdorfer Ch., Göbel J. Hydrogeologie der troianischen Landschaft — eine Bestandsaufnahme // Studia Troica. Bd. 14. Tübingen, 2004.

Yakar. Troy and Anatolian — Yakar J. Troy and Anatolian Early Bronze Age Chronology// Anatolian Studies. Vol. 29. Ankara, 1979.

Zangger. Some Open Questions — Zangger E. Some Open Questions About the Plain of Troia // Troia and the Troad. Scientific Approaches. Издательство Springer, 2003.

Материалы сайтов

Aegean Prehistoric Archaeology (http://www.dartmouth.edu/~prehistory/aegean).

Ancient Coins: Roman, Greek, Byzantine and Celtic Numismatic Reference for Attribution and Values (http://www.wildwinds.com).

AramcoWorld (http://archive.aramcoworld.com).

Attalus (http://www.attalus.org).

The Greek Age of Bronze. Weapons and warfare in the late Helladic time 1600–1100 BC (http://www.salimbeti.com/micenei/index.htm).

Livius (http://www.livius.org).

Perseus Digital Library (http://www.perseus.tufts.edu).

Project Troia (https://eb.archive.org/web/20090501195815/http://www.uni-tuebingen.de/troia/eng/index.html).

TAY (Archaeological Settlements of Turkey) Project (http://www.tayproject.org/enghome.html).

Википедия — интернет-энциклопедия (https://www.wikipedia.org).

История Древнего Рима (http://ancientrome.ru).

Образовательный сайт «Тгоу» — Совместный проект университета Цинциннати и Тюбингенского университета (http://cerhas.uc.edu/troy/index.html).

Примечания

1

Дошедший до нас текст «Библиотеки» является, скорее всего, сделанным в конце I века до н. э. или в I веке н. э. сокращением трудов грамматика II века до н. э. Аполлодора Афинского.

2

Apollod., III. 12.3. При чтении русского перевода В. Г. Боруховича может сложиться впечатление, что и сам Илион был основан во Фригии. Там говорится: «Ил последовал за этой коровой, и та, придя к тому холму Фригии, который называется Ата, прилегла». Это понимание перекочевало в перевод А. К. Шапошникова. Но буквальный перевод гласит, что корова пришла к «холму фригийской Аты» — то есть фригийской богини, носящей имя Ата или отождествляемой с греческой богиней по имени Ата. (Подробнее об этой богине см.: Шлиман, Илион. Т. I. C. 238–239.)

3

По поводу времени заселения Малой Азии фригийцами существуют разные точки зрения, но исследование этого вопроса выходит за рамки настоящей книги. Подробнее см.: Богатова. Культ; Маккуин. Хетты. С. 54–57; Моисеева. К интерпретации.

4

Она же Эсеп или Эзеп (совр. Гёнен); впадает в Мраморное море чуть западнее полуострова Кизик (совр. Капу-Даг).

5

Отметим, что «Хроника» Иеронима Стридонского датирует гибель Геллы 1382 годом до н. э., а основание Илиона — 1308 годом, но объяснений этому не дает.

6

Западная окраина совр. г. Чанаккале. О раскопках города писал еще Шлиман (Илион. Т. I. С. 208).

7

Отметим, что в греческом языке имелось несколько слов для обозначения моря, причем слово «понт» чаще относилось к морям, лежащим к востоку от Греции. — См.: Властов Г. «Теогония» Гезиода и Прометей. СПб., 1897. С. 33.

8

См., например: Göbel et al. Stratigraphy. Предположения по топографии древней Троады, сделанные Шлиманом (Шлиман. Илион. Т. I. С. 125 и сл.), в том, что касается водных бассейнов, оказались во многом ошибочными. Первые палеогеографические исследования были проведены на Троянской равнине под его руководством, но палеогеография в те годы делала лишь первые шаги, и выводы Шлимана и его коллег сегодня представляются сильно устаревшими. В частности, установлено, что пробитые ими шурфы попросту не достигали нужной глубины. См.: Шлиман. Илион. Т. I.C. 144–145; Kraft et al. Sedimentary Facies Patterns. C. 371.

9

Греческий стадий — примерно от 175 до 195 метров.

10

Strabo., XIII.1.43; Отметим, что Шлиман помещал истоки Скамандра на вершине Гаргар (Шлиман. Илион. Т. I. С. 106).

11

Иероним датирует Девкалионов потоп 1526 годом до н. э. (Hieronym., Chron.). «Паросский мрамор» дает близкую к этой дату: 1529/28 год (Marm. Par.). Климент Александрийский называет 1519 год (Clem. Alex., Str., 1.136.5–138.1). Встречается мнение, что Девкалионов и Дарданов потопы — это одно и то же (Lycophr., 72 и след, и комментарий И. Е. Сурикова к этому месту). Но обычно их все-таки различают (Nonn., Dion., 204–219).

12

Strab., XIII.1.33; Шлиман (Илион. Том I. С. 207) считал, что Дардания выходила к Геллеспонту, но на чем он основывался, авторам настоящей книги не известно; на их взгляд, текст Страбона такого понимания не допускает.

13

Отметим, что Диодор считал город Дардан с самого начала стоящим на берегу (IV.75.1), но он в своем мнении одинок.

14

Арктин Милетский — греческий поэт VIII века до н. э. Ему приписывали «Эфиопиду» и «Падение Илиона» — две поэмы, посвященные Троянской войне.

15

Отметим, что в некоторых источниках похищенному Зевсом юноше по имени Ганимед приписывают иное происхождение. Но авторы настоящей книги склонны доверять Гомеру.

16

«Гомеровскими гимнами» называют ряд древних гимнов, чье авторство приписывалось Гомеру. Сегодня установлено, что большинство из них были созданы позднее, но название сохранилось.

17

Гермес.

18

Сын Посейдона и/или бог озера в Ливии.

19

Имя Электра носили разные богини, в частности дочь Атланта (мать Дардана) и дочь Океана. Кто имеется в виду здесь — авторам настоящей книги не известно.

20

«Потомок Адраста» — ахеец Диомед; Улисс — латинский вариант имени Одиссей.

21

Речь, естественно, идет об амазонках мифологических. Вопрос о том, существовали ли реальные амазонки, выходит за рамки настоящей книги, но Олег Ивик посвятил им всем, как мифическим, так и историческим, отдельную книгу «Женщины-воины: от амазонок до куноити» (М., Ломоносовъ, 2011), к которой и отсылает всех интересующихся этой темой.

22

Herodot., VII.20. Пеней (совр. Пиньос) — река на севере Греции.

23

Lycophr., 1341–1345. Эорды — племя, жившее на севере Македонии; Галадры — город в Македонии.

24

Отметим, что в книге К. Блегена «Троя и троянцы», которая, безусловно, знакома многим нашим читателям, о первом периоде существования Кум-тепе не говорится — свидетельства ранней жизни поселения появились у археологов лишь в конце XX века.

25

Для тех читателей, которые далеки от исторической науки, авторы настоящей книги хотят особо подчеркнуть, что эта «новая хронология» не имеет ничего общего с одноименной псевдонаучной «теорией», согласно которой известная нам история человечества является в значительной мере плодом фальсификации.

26

Этого перерыва нет в большинстве ранее разработанных таблиц. Он был предложен в 2012 году в результате анализа огромного архива радиоуглеродных дат. См.: Weninger, Easton. The Early Bronze Age Chronology of Troy. C. 189.

27

В 1984 году Корфманн высказал сомнение по поводу существования длительного перерыва между слоями Трои-VII и Трои-VIII (Korfmann. Troy: Topography. С. 14). В 1996 году он уже пишет, что «небольшое население» на территории города присутствовало всегда (Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1996. Раздел ЗВ). Наконец, в публичной лекции, прочитанной им в 2003 году, этот перерыв отмечен без комментариев, но что имелось в виду под перерывом — полное отсутствие жизни на городище или же ее упадок, — не оговорено (Korfmann. Troia in the Light. С. 18).

28

How big was Troy? (http://cerhas.uc.edu/troy/q412.html); акр — единица площади в английской системе мер, равен 0,405 гектара.

29

При стабильной численности населения и средней продолжительности жизни в 50 лет (без учета детской смертности) за один год умирает 1/50 населения, или 2 процента; за 100 лет — 200 процентов от изначальной численности.

30

Турецкое название острова Тенедос.

31

Нельзя не упомянуть и альтернативную точку зрения, согласно которой торговля, в том числе морская, между бассейнами Эгейского и Черного морей существовала со времен неолита, но следы ее в прибрежных поселениях не сохранились в связи с изменением уровня моря или речными наносами. См., например: Jablonka. The Link. С. 91.

32

Сегодня «клады» Шлимана находятся в пяти музеях, в том числе в археологических музеях Афин, Стамбула и Берлина. Находки, вывезенные из Германии в Россию, можно видеть в Эрмитаже и в Пушкинском музее — в них представлены 17 кладов (некоторые не полностью). В Пушкинском музее, в частности, экспонируются «украшения Елены» и знаменитые топоры из полудрагоценных камней. В Эрмитаж в основном попали находки из бронзы и керамики.

33

Например, д. и. н., искусствовед Н. М. Никулина уверенно помещает клад L в Трою-VI (Никулина. Ритуальные молоты-топоры).

34

Атриды (то есть сыновья Атрея) — Агамемнон и Менелай; сын Тидея — Диомед.

35

Κητος, см., например: Lycophr., 954; в русских переводах иногда «чудовище», например: Apollod., II.5.9.

36

Составленная в конце X–XI веке компиляция позднеантичных латинских текстов.

37

Не путать с чудовищным Тифоном — мужем Ехидны. Отметим, что Диодор считает троянца Тифона сыном Ила (Diod., IV.75.4).

38

Один из эпитетов Афродиты.

39

Авторы настоящей книги не смогли понять логику Афродиты. Имя Αινειας созвучно скорее слову αινη — восхваление, слава. И это прекрасное имя для воина, только не ясно, какое отношение оно имеет к поразившему богиню горю.

40

Hom., Il., III. 184–189. Отрей — царь Фригии, тесть Лаомедонта; его дочерью назвалась Афродита, придя к Анхизу. Мигдон — царь бебриков, живших к востоку от Боспора. Сангарий — река на северо-западе Малой Азии, совр. Сакарья.

41

Не путать с одноименным городом (где стоял известный Пергамский алтарь), который после падения Трои был основан Пергамом, сыном Неоптолема и Андромахи (Paus., I.11.2).

42

Авторы предупреждают, что они излагают, причем в упрощенном виде, лишь один из возможных вариантов переселения народов в ту эпоху.

43

Для читателей, далеких от исторической науки, отметим, что «микенская культура» далеко не ограничивалась Микенами. Так называлась культура, существовавшая с XVII (или даже с XIX) по XI век до н. э. в Греции и на островах Эгейского моря.

44

Blegen. Troy. С. 119. Отметим, что в русском переводе (Блеген. Троя. С. 145) размеры бассейна указаны неправильно: 4 на 25 сантиметров (!).

45

Археологи, в том числе Блеген (Blegen. Troy. С. 131), называют здание «Pillar house». В русском издании это переведено: «дом с колоннами» (Блеген. Троя. С. 159). Но перевод некорректен, потому что имя «дом с колоннами» закрепилось у археологов за другим зданием Трои-VI, в котором были найдены основания 12 колонн.

46

Не путать с «домом с колоннами», который по недоразумению появился в русском издании книги Блегена.

47

Формула расчета населения, которую мы приводили для эпохи ранней бронзы, для средней и поздней бронзы не вполне подходит, и разные ученые называют разные числа.

48

Korfmann. Beşik tepe. С. 27–28. «Микенская» керамика — это керамика микенской культуры, совсем не обязательно сделанная именно в Микенах.

49

Впрочем, в хеттских текстах конструкция «страна А, страна Б» могла означать одно государство, в которое входят области А и Б; подробнее см.: Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 99.

50

Лесбиянка — в данном случае жительница острова Лесбос.

51

Атрид (сын Атрея) — здесь Агамемнон, вождь союзной армии.

52

Город в Киликии, одном из районов Троады; не путать с Киликией на юго-востоке Малой Азии (см.: Strab., XIII.1.49 и 4.7).

53

Кронид — сын Крона, в данном случае Зевс.

54

Например: «Потрохи жертвы проткнули и стали держать над Гефестом» (Hom., Il., II.426).

55

Dion. Hal., I.63.1; согласно Паросскому мрамору (Marm. Par.) — в седьмой день до конца таргелиона.

56

У римлян — домашние божества.

57

Ныне Сакарья, на северо-западе Малой Азии, впадает в Черное море.

58

Историческая область на западе Балканского полуострова.

59

Ливией в античном мире называли обширные территории Северной Африки, намного превосходящие территорию одноименного современного государства.

60

Историческая область на западном побережье Центральной Италии.

61

Фаргелион соответствует второй половине мая — первой половине июля.

62

Другие авторы относят визит Александра в Трою ко времени до битвы при Гранике, сразу после его высадки в Азии.

63

Вероятно, имеется в виду посольство к Антигону, которое упоминается в другой надписи.

64

Памятная стела с перечнем разного рода мероприятий в его честь, как недавно выяснилось, оказалась посвященной не ему, а его правнуку Селевку II. См.: Piejko. Seleucus II. С. 129.

65

Пританей — одно из общественных зданий; обед в пританее за государственный счет был у греков высокой честью.

66

На западном побережье Малой Азии, ныне Маниса в Турции.

67

Лары — домашние божества римлян, иногда отождествлявшиеся с покойными предками.

68

Культовое сооружение в честь героя.

69

Территория вдоль азиатского берега Мраморного моря и Дарданелл.

70

Мисия — историческая область в Малой Азии; здесь имеются в виду турки как азиаты.

Комментарии

1

Apollod., III.12.3.

2

Strab., XIII. 1.14; Hom., Il., II.824.

3

Исключение из этой закономерности — Hom., II, 1.71. Подробнее см.: Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 103.

4

Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 103.

5

Подробнее об употреблении топонимов Илион и Троя см., напр.: Шлиман. Илион. Т. I. C. 215; Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 99–103.

6

http://www.ancient.eu/aegean, со ссылкой на словарь Гесихия Александрийского.

7

Apollod., I.9.1.

8

Korfmann. Troy: Topography. С. 11.

9

Strab., XIII.1.5.

10

St. Byz, ст. Τενεδος.

11

Apoll. Rhod., III.174–175.

12

Strab., VII.3.6.

13

Историческая география Троянской равнины и ее рек будет описана в основном по: Brückner и др. Holocene delta, § 2, 14–19; Kayan et al. Geoarchaeological. С. 379, 382. Подробнее на эту же тему см.: Kraft et al. Sedimentary Facies Patterns. Использована также статья: Kraft et al. Geology, но следует обратить внимание на то, что опубликованная в ней информация в значительной мере устарела и позднее ее авторы частично пересмотрели свои выводы.

14

Hom., Il., XXI.2 и 307–308; Hes., Theog., 337, 342 и 345.

15

Hom., Il., V.77.

16

Hom., Il., XX.74.

17

Arist., Hist. anim. III.78.

18

Hom., Il., XX.73.

19

Hom., Il., XXI. 1.

20

Plin., N.H., V. 124.

21

Шлиман. Илион. Т. I. C. 153.

22

Mela, I.82.

23

Шлиман. Илион. Т. I. С. 134–135.

24

Шлиман. Илион. Т. I. C. 152.

25

Hom., Il., XXI.307.

26

Hom., Il., V.777.

27

Hom., Il., XXI.350–354.

28

Kayan et al. Geoarchaeological. С. 379.

29

Шлиман. Илион. Т. I. C. 149.

30

Kayan et al. Geoarchaeological. С. 387.

31

Plin., H.N., V. 124.

32

Strab., XIII.1.31 и примечание к этому слову.

33

Kraft et al. Sedimentary Facies Patterns. C. 376.

34

Любкер. Словарь. Ст. «Симоэнт».

35

Leake’s Remarks. С. 146.

36

Brückner и др. Holocene delta., fig. 3 (I).

37

Kayan et al. Geoarchaeological. C. 382.

38

Источники по исторической географии Троянской равнины — см. прим. 13.

39

Hom., Il., XII. 19–22.

40

Strab., XIII. 1.5, 33–34.

41

Strab., XIII. 1.5.

42

Apollod., III. 12.1; Diod., IV.75.1.

43

Hom., Il., XI. 183 и XIV. 158.

44

Hom., Il., XII. 19–21.

45

Hom., Il., XXII. 147–152.

46

Strab., XIII. 1.43.

47

Шлиман. Илион. T. I. C. 127, 137.

48

Strab., XIII. 1.43.

49

Apollod., III.12.1; Diod., IV.75.1.

50

Lycophr., 1301–1307.

51

Мосолкин. Несколько слов. С. 216–217.

52

Strab., XIII. 1.46, 48.

53

Apollod., III.12.1; Diod., IV.75.1. Ликофрон (1308) называет ее Арисбой.

54

Diod., V.48.2.

55

Dion. Hal., I.51.5.

56

Dion. Hal., I.51.1.

57

Verg., Aen, III.165–167; Myth. Vat. I, II.33.3.

58

Dion. Hal., I.61.2; Lycophr., 72 и след.

59

Apollod., III. 12.1.

60

Apollod., III. 12.1.

61

Hom., Il., XX.215–218.

62

Шлиман. Илион. Т. 1. С. 208.

63

Strab., XIII.1.24.

64

История Дардана, его семьи и Палладия была изложена в основном по: Dion. Hal., I.61.1–62.2, 68.3–69.3.

65

Diod., IV.43.4.

66

Apollod., III.12.1; Dion. Hal., I.50.3.

67

Dion. Hal., I.62.1.

68

Hom., Il., XX.216–229.

69

Apollod., III. 12.2; Dion. Hal., I.62.2.

70

Apollod., III.12.2.

71

Hom., Il., XX.231–233.

72

Apollod., III.12.2; Hymn. Hom., IV.53 и след.

73

Hom., Il., XX.234–235.

74

Hymn. Hom., IV.202–217.

75

Apollod., III. 12.2; Hyg., Astr., II.16.

76

Ovid., Met., X. 155–161.

77

Pind., Olimp., I.45.

78

Eur., Iphig. Aul., 1049–1050.

79

Qu. Smirn., VIII.427 и сл.

80

Herodian., I.11.2.

81

Apollod., III. 12.3.

82

Apollod., III. 12.3.

83

Ps.-Plut., Paral. min., 17.

84

Apollod., III. 12.3.

85

Hom., Il., XIX.91–131.

86

О возможном слиянии культа Афины с культом фригийской богини, имя которой могло быть созвучно имени Ата, см.: Шлиман. Илион. Т. I. C. 238–241.

87

Diod., IV.75.5.

88

Hom., Il., III. 184–189.

89

Hom., Il., II.811–814.

90

Diod., III.51–55.

91

Гиндин, Цымбурский. Прагреки. С. 37.

92

Hom., Od., XI., 582–592.

93

Pind., Olimp., I.36–39.

94

Strab., XIII.8.21.

95

Diod., IV.74.1.

96

Diod., IV.74.1.

97

Pind., Olimp., I.55.

98

Pind., Olimp., I.63.

99

Diod., IV.74.2.

100

Anton. Liber., 36.2–3.

101

Hyg., Fab., 83.

102

Herodian., I.11.2.

103

Diod., IV.74.4.

104

Apollod., III.5.6.

105

Nic. Dam., fr. 19.

106

Anton. Liber., 36.3.

107

Paus., II.22.4.

108

Strab., I.3.17.

109

Strab., XIII. 1.25, 34.

110

Pernicka et al. Early Bronze Age Metallurgy. C. 148.

111

Кум-тепе и другие энеолитические поселения Троады были описаны в основном по: Rose. The Archaeology. С. 8–9; Sperling. Kum Tepe. С. 305–306, 355 и сл.; Uerpmann Н. Environmental Aspects. С. 253–254; Kumtepe на сайте TAY Project: http://www.tayproject.org/TAYages.fm$Retrieve?CagNo=2011&html=ages_detail_e.html&layout=web.

112

Rose. Assessing. С. 1.

113

Korfmann. Troia in the Light. C. 31; Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1995; Easton D. F. Schliemann’s «Burnt City»; Трейстер. Троянские клады в ГМИИ. С. 200.

114

Истон. Исследования Трои. С. 214; Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1995; Korfmann, Kromer, Demircihüyük.

115

http://canakkale.icozum.com/exca/exca.html.

116

Черных. Дендрохронология, гл. 1, раздел «Современные зарубежные…».

117

См., напр.: Korfmann. Troia in the Light. С. 32; Блеген. Троя. С. 214; Steadman. The Early Bronze Age. С. 230; Gündem. Animal Based Economy, часть 1. С. 64; http://www.dartmouth.edu/~prehistory/aegean/?page_id=624.

118

Korfmann. Troia in the Light. C. 18, 33.

119

Описание Трои-I ниже сделано в основном по: Блеген. Троя. С. 40–66; Rose. The Archaeology. С. 9–11; Gündem. Animal Based Economy; Tour of Troy I (видеореконструкция): http://cerhas.uc.edu/troy/troy_i_video.html; http://www.salimbeti.com/micenei/history.htm; Aşkin. Troy. C. 26–27; Sevinç. Troia. C. 26–28.

120

Блеген. Троя. С. 48; Tour of Troy I (видеореконструкция): http://cerhas.uc.edu/troy/troy_i_video.html.

121

Wittwer-Backofen. Regional Palaeodemographic Aspects. C. 314.

122

Блеген. Троя. С. 61–63, 216.

123

Rose. The Archaeology. C. 25; Aşkin. Troy. C. 19.

124

Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1993.

125

Блеген. Троя. С. 173–175.

126

Korfmann. Beşik tepe. С. 20 и сл.; Wittwer-Backofen. Regional Palaeodemographic Aspects. C. 306.

127

Rose. The Archaeology. C. 37.

128

Wittwer-Backofen. Regional Palaeodemographic Aspects. C. 306, 310–312.

129

Hübner, Giese. Geomagnetische.

130

Lawrence Angel. The Physical Identity. C. 67.

131

Бужилова. Homo sapiens. C. 17.

132

Lawrence Angel. The Physical Identity. C. 67; Wittwer-Backofen. Regional Palaeodemographic Aspects. C. 314.

133

Блеген. Троя. С. 63–64.

134

Гиндин. Население. С. 71, 175.

135

Гиндин. Население. С. 144.

136

Mellaart. The End; Гиндин. Лувийцы. С. 46.

137

Обзор версий см.: Мэллори. Индоевропейские прародины; см. также: Клейн. Древние миграции, гл. II, 5.

138

Клейн. Индоевропейская прародина.

139

Блеген. Троя. С. 42.

140

Цымбурский. Этно- и лингвогенез Трои. С. 16; Блеген. Троя. С. 65–66.

141

Gündem. Animal Based Economy. Часть 1. С. 47.

142

Driscoll et al. From wild animals.

143

Gündem. Animal Based Economy. C. 145–167.

144

О животных Трои эпохи ранней бронзы существует великолепная диссертация: Gündem. Animal Based Economy.

145

О рыбной ловле у троянцев см., напр.: Uerpmann M., Van Neer. Fischreste; Gündem. Animal Based Economy. C. 173–174.

146

Riehl. Archäobotanik.

147

О керамике Трои-I см. также: Yakar. Troy and Anatolian. С. 54.

148

Подробнее о троянской металлургии и об импорте металлов см.: Pernicka et al. Early Bronze Age Metallurgy.

149

Литература no Трое-I — см. прим. 119.

150

Троя-II здесь и далее описана в основном по: Блеген. Троя. С. 67–109; Rose. The Archaeology. С. 11 и сл.; Gündem. Animal Based Economy; Tour of Troy II (видеореконструкция) — http://cerhas.uc.edu/troy/troy_ii_video.html; http://www.dartmouth.edu/~prehistory/aegean/?page_id=624; Sevinç. Troia. C. 29–36; Aşkin. Troy. C. 27–28.

151

Rose. The Archaeology. C. 16; A short report 1999.

152

Korfmann. Troia in the Light. C. 27.

153

How big was Troy? (http://cerhas.uc.edu/troy/q412.html); акр — единица площади в английской системе мер, равен 0,405 гектара.

154

Подробнее о геомагнитных исследованиях Нижнего города и окрестностей Трои см., напр.: Hübner, Giese. Geomagnetische; Jansen, Blindow. The Geophysical Mapping.

155

Шлиман. Илион. Т. I. С. 78.

156

О водоснабжении Трои см.: Rose. The Archaeology. С. 180–182; A short report 1999, part. Troia VI–VII, § 3; Wolkersdorfer, Göbel. Hydrogeologie; Kayan. The Water Supply; Блеген, Троя. С. 145.

157

Krönneck. Troian Bird. С. 282.

158

Lawrence Angel. The Physical Identity. C. 67.

159

Блеген. Троя. С. 99.

160

Yakar. Troy and Anatolian. C. 55.

161

Knacke-Loy et al. Zur Herkunftsbestimmung. См. также: Satir, Zöldföldi. Provenance Studies. C. 227 и сл.

162

Подробнее о троянской металлургии см., напр.: Pernicka et al. Early Bronze Age Metallurgy; Трейстер. Троянские клады.

163

Литература по Трое-II — см. прим. 150.

164

Кожин. К проблеме. С. 174; Пыслару. Индоевропейцы.

165

Основные торговые связи Трои-II можно видеть на карте, опубликованной образовательным сайтом «Тгоу» (http://cerhas.uc.edu/troy/trade1.html).

166

Подробнее о Приморской Троянской культуре см., напр.: Korfmann. Troia in the Light. С. 26–27; Gündem. Animal Based Economy; Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1995.

167

Korfmann. Troy: Topography. C. 13.

168

Состоянии мореплавания в эпоху Приморской Троянской культуры здесь и далее описано в основном по: Korfmann. Troy: Topography.

169

Подробнее о течениях и ветрах в Босфоре и Дарданеллах см.: Течения морей Атлантического океана (сайт Научного центра «Геоприрода»: http://geopriroda.ru/water/199-techeniya-morej-atlanticheskogo-okeana.html).

170

Strauss. The Trojan War. С. 8.

171

Hom., Il., III.305.

172

Korfmann. Troy: Topography. C. 7–8.

173

Carpenter. The Greek Penetration.

174

Северин. По пути Ясона.

175

Korfmann. Troy: Topography. С. 10; Kraft et al. Geology. C. 29–30.

176

Kayan et al. Geoarchaeological. C. 379.

177

Korfmann. Troy: Topography. C. 9; Wittwer-Backofen. Regional Palaeodemographic Aspects. C. 314.

178

Luce. The Case. C. 9.

179

Kayan. The Troia Bay.

180

Kayan et al. Geoarchaeological. C. 395–401. Против этого мнения: Zangger. Some Open Questions. C. 322.

181

Korfmann. Troy: Topography. C. 8; Korfmann. Beşik tepe. C. 17.

182

Kraft et al. Sedimentary Facies Patterns. C. 376.

183

Korfmann. Beşik tepe. C. 20.

184

Korfmann. Troy: Topography. C. 18 и сл.; Gündem. Animal Based Economy. C. 34; Korfmann. Beşik tepe. C. 17 и сл.

185

Korfmann. Beşik tepe. C. 19.

186

Hertel, Kolb. Troy. C. 73.

187

Шлиман. Илион. Т. I. С. 84–85.

188

Шлиман. Илион. Т. 1. С. 85.

189

Вуд. Троя. С. 74, 86.

190

Блеген. Троя. С. 85–86; Excavation show.

191

Описание «кладов» Шлимана сделано в основном по: Сокровища Трои из раскопок Генриха Шлимана. М., 1996; Трейстер. Троянские клады; Авилова. Троянское золото; Трейстер. Троянские клады в ГМИИ.

192

Блеген. Троя. С. 186–187.

193

Gündem. Animal Based Economy. С. 223.

194

Gündem. Animal Based Economy. C. 121–123.

195

Gündem. Animal Based Economy. C. 121–123.

196

Gündem. Animal Based Economy. C. 124.

197

Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1994.

198

Блеген. Троя. С. 113–114.

199

Блеген. Троя. С. 115–116.

200

Блеген. Троя. С. 118.

201

Блеген. Троя. С. 120.

202

Weninger, Easton. The Early Bronze Age Chronology of Troy. C. 189.

203

Троя-IV и Троя-V описаны в основном по: Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1995; Блеген. Троя. С. 120; сайт «The Greek Age of Bronze» — http://www.salimbeti.com/micenei/history.htm.

204

Блеген. Троя. С. 121.

205

Блеген. Троя. С. 130.

206

Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1994.

207

Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1996.

208

Блеген. Троя. С. 134.

209

Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1996.

210

Hom., Il., XXI.407–411.

211

Hom., Il., V.649.

212

Hom., Il., XX.236.

213

Hom., Il., XXI.452.

214

Hom., Il., XXI.444.

215

Schol. Hom., Il., XXI.444 (по: http://www.theoi.com/Text/Ap2a.html).

216

Apollod., II.5.9.

217

Hom., Il., XXI.441–456.

218

Hyg., Fab., 89.

219

Hom., Il., 265–269.

220

Hes., Theog., 732–733.

221

Diod., V.69.4.

222

Pind., Ol., VIII.41; Schol. Pind., Ol., VIII.41 и Schol. ad Eurip., Orest., 1373 — no http://www.mythindex.com/greek-mythology/L/Laomedon.html.

223

Pind., Ol., VIII.31–46.

224

Блеген. Троя. С. 150–151.

225

Hom., Il., VI.433–449.

226

Блеген К. Троя и троянцы. М., 2002. С. 140 и сл.

227

Apollod., II.5.9.

228

Ovid., Met., XI.209–210.

229

Myth. Vat. I,II.34.

230

Hom., Il., XX. 146–148.

231

Philostr. iun., Imag., 13.

232

Apollod., II.5.9.

233

Hyg., Fab., 89.

234

Lycophr., 470–478 и 951–967.

235

Lycophr., 31–37.

236

Sext. Emp., Adv. math., I.255.

237

Hom., Il., V.650–651.

238

Apollod., II.6.4.

239

Hom., Il., V.640–642.

240

См. «Список кораблей» во второй песни «Илиады».

241

Apollod., II.6.4.

242

Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 119.

243

Myth. Vat. I, II.34.5.

244

Hom., Il., VIII.281–284.

245

Hom., Il., VIII.392; Hyg., Fab., 114; Paus., I.23.8.

246

Paus., I.28.11; Just., XLIV.3.2–3.

247

Diod., IV.42.5–7.

248

Diod., IV.49.3–6.

249

Apollod., III. 12.3.

250

Hom., Il., VI.23–24.

251

Myth. Vat. I, II.33.7.

252

Apollod., III. 12.3.

253

Hom., Il., III.146–153.

254

Diod., III.67. Перевод Т. А. Миллер, по изданию: Библиотека в саду. Писатели античности, средневековья и Возрождения о книге, чтении, библиофильстве. М., 1985.

255

Qu. Smirn., VI–VIII; Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 272.

256

Hom., Od., V.390.

257

Hom., Il., I.477.

258

Hom., Il., XIX.1–2.

259

Apollod., I.4.4.

260

Apollod., III. 12.4.

261

Hom., Od., XII. 1–4.

262

Hymn. Hom., IV.218–238.

263

Hom., Od., V.1–2.

264

Diod., IV.75.5.

265

Hymn. Hom., IV.79–80, 158–159, 165.

266

Hom., Il., V.268–270.

267

История связи Анхиза и Афродиты описана по: Hymn. Hom., IV.

268

Hymn. Hom., IV.45–255.

269

Apollod., III.12.1.

270

Hyg., Fab., 94; Verg., Aen., II.645 и сл.

271

Hom., Il., XIII.460–461

272

См., напр., МНМ, ст. «Эней». Но напрямую из текста «Илиады» (XX.89–96 и 187–194) это не следует.

273

Malal., V. Перевод А. В. Захаровой, по: Дарет Фригийский. История о разрушении Трои. СПб., 1997. С. 136.

274

Serv. ad Verg., Aen., II.318.

275

Hom., Il., XXIV.234.

276

Hyg., Fab., 90.

277

Cic., Tusc., I.85.

278

Verg., Aen., II.501.

279

Hom., Il., VI.242–250.

280

Hom., Il., II.830–834.

281

Эта история пересказана Аполлодором и Овидием (Apollod., III.12.5; Ovid., Met., XI.749 и сл.). Овидий и Аполлодор по-разному зовут возлюбленную Эсака, а Овидий даже выражает некоторые сомнения по поводу того, кто был ее матерью. Однако отцовство Приама признается обоими.

282

Apollod., III. 12.5.

283

Гомер называет Гекубу дочерью некоего Диманта, жившего «в крае Фригийском вблизи сангарийских течений» (Hom., Il., XVI.718–719). Некоторые считали Гекубу дочерью Киссея (у Вересаева иногда Кисея) и даже дочерью реки Сангария, но Кисей тоже жил во Фригии, и там же протекал Сангарий, так что Гекуба во всяком случае была родом из Фригии. См.: Apollod., III. 12.5; Hyg., Fab., 91; Hom., Il., VI.299 и XI.222–223.

284

Apollod., III. 12.5.

285

О Муниппе и Килле см.: Apollod., III.12.3; Lycophr., 224–228, 319–322; Tzetz., ad Lycophr., 224, 319 (по: Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 267).

286

Hyg., Fab., 273 и 91.

287

Malal., V. Перевод А. В. Захаровой, по: Дарет Фригийский. История о разрушении Трои. СПб., 1997. С. 138.

288

Hom., Il., VI.520–523.

289

Apollod., III. 12.5.4; Hyg., Fab., 93.

290

Lycophr., 348–351.

291

Hom., Il., XXIV.700; XII.361 и сл.

292

Hom., Il., XXIV.699.

293

Malal., V. Перевод А. В. Захаровой, по: Дарет Фригийский. История о разрушении Трои. СПб., 1997. С. 139.

294

Paus., III. 19.5, III.26.3.

295

Hom., Il., VI.76.

296

Hom., Il., VI.75 и сл.; VII.44 и сл.

297

Cypr., по изданию: Greek Epic Fragments. Cambridge, 2003.

298

Hom., Il., VIII.298.

299

Hom., Il., XXI.544.

300

Hom., Il., I.129.

301

Hom., Il., VI.327.

302

Hom., Il., XXII.3.

303

Hom., Il., XX.29–30.

304

Hom., Il., XXII.251.

305

Hom., Il., XXII. 143–156.

306

Strab., XIII. 1.37.

307

Шлиман. Илион. Т. I.C. 221.

308

Sevinç. Troia. С. 6–7.

309

Mannsperger. Das Dardanische Tor.

310

Aşkin. Troy. C. 8–9.

311

Hom., Il., XXII.412–417.

312

Aslan, Rose. City and Citadel. C. 9–11; Блеген. Троя. С. 183.

313

Hom., Il., VI.237.

314

Hom., Il., XXIV.662–663.

315

Hom., Il., V.445–446.

316

Hom., Il., VI.88 и сл.

317

Hom., Il., VI.297 и сл.

318

Hom., Il., VII.345–346.

319

Шлиман. Илион. Т. I. C. 218.

320

Hom., Il., XXIV.700.

321

Шлиман. Илион. T.I. C. 217–218.

322

Hom., Il., V.460.

323

Hom., Il., III. 145–149.

324

Hom., Il., VI.391.

325

Hom., Il., XXIV.322–327.

326

Hom., Il., XXIV. 191–192 и 227–235.

327

Hom., Il., XXII.440–444.

328

Hom., Od., IV.48, III.468 и XVII.87 соответственно; Блаватская. Ахейская Греция. С. 137.

329

Hom., Il., VI.313–324.

330

Hom., Il., III.125–128.

331

Strab., XIV.5.28.

332

Hom., Il., XVIII.288–292.

333

Korfmann. Troia in the Light. С. 59.

334

Заселение Греции и Малой Азии индоевропейцами описано в основном по: Клейн. Древние миграции, гл. 7–8; Гиндин, Цымбурский. Прагреки; Блеген. Троя. С. 177–179.

335

Гиндин, Цымбурский. Прагреки. С. 19–23.

336

Блеген. Троя, с. 178.

337

Планировка, архитектура и быт Трои-VI были описаны в основном по: Блеген. Троя. С. 135–179; Tour of Troy VI (видеореконструкция): http://cerhas.uc.edu/troy/troy_vi_video.html; Troy VI–VII trade map: http://cerhas.uc.edu/troy/trade2.html; сайт «The Greek Age of Bronze» — http://www.salimbeti.com/micenei/history.htm; Rose. The Archaeology. C. 19 и сл.; Aşkin. Troy; Sevinç. Troia.

338

Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1994.

339

Hom., Il., XVIII.274–276.

340

Hom., Il., VI.386–394.

341

Блеген. Троя. С. 169–170; Rose. The Archaeology. C. 24.

342

Rose. The Archaeology. C. 21–23; Korfmann. Was There a Trojan War?; Конспект новостей проекта «Троя»: http://forum.xlegio.ru/forums/thread-view.asp?tid=7505; Jablonka, Rose. Late Bronze Age Troy; Aslan, Rose. City and Citadel; Becker, Fassbinder. In Search for the City Wall; Mannsperger. Die Funktion.

343

Rose. The Archaeology. C. 21.

344

Hom., Il., VII.324–325, 337–343, 436–441, 448–463.

345

Блеген. Троя. С. 170.

346

Jablonka, Rose. Late Bronze Age Troy. C. 619; Rose. The Archaeology. C. 24.

347

«Дом с пилонами» здесь и ниже описан в основном по: Блеген. Троя. С. 159–163; Rose. The Archaeology. С. 24; Sevinç. Troia. С. 47–48.

348

Hom., Od., V. 61–62.

349

Hom., Od., XXII.421–424.

350

Дом VIE описан по: Блеген. Троя. С. 163–167; Sevinç. Troia. С. 16–17.

351

Блеген. Троя. С. 181–182.

352

Kormann. Troia — Ausgrabungen 1990.

353

Литература по архитектуре и быту Трои-VI — см. прим. 337.

354

Wittwer-Backofen. Regional Palaeodemographic Aspects. С. 307.

355

Блеген. Троя. С. 173–175.

356

Korfmann. Beşik tepe. С. 20 и сл.; Wittwer-Backofen. Regional Palaeodemographic Aspects. С. 306.

357

Rose. The Archaeology. C. 37.

358

О некрополе Бесика-тепе подробно см.: Korfmann. Beşik tepe. С. 20 и сл.

359

О троянских некрополях см.: Rose. The Archaeology. С. 37.

360

Hom., Il., VIII.201.

361

Блеген. Троя. С. 188.

362

Троя-VIi описана в основном по: Aslan, Rose. City and Citadel. С. 8 и сл.; Блеген. Троя. С. 180 и сл.; Rose. The Archaeology. С. 37.

363

Подробнее о критской колонизации и о Лиман-тепе см., напр.: Лаптева. Крит и Иония.

364

Mountjoy, Mommsen. A Neutron Activation Analysis.

365

Rose. The Archaeology. C. 26.

366

Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 55.

367

Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 46; Лаптева. Крит и Иония. С. 43.

368

Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 56.

369

Watkins. The Language.

370

Rose. The Archaeology. C. 35.

371

Rose. The Archaeology. C. 34–35; Hawkins, Easton. A Hieroglyphic Seal; Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1995.

372

Прежде всего благодаря работам Ф. Старка и Дж. Д. Хокинза. В России этой темой занимались Л. Гиндин и В. Цымбурский — см., напр.: Гиндин, Цымбурский. Гомер.

373

«Анналы» Тудхалии IV, цит. по: Антология. С. 79.

374

О Вилусе и Труисе подробнее см.: Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 95 и сл.

375

Rose. The Archaeology. С. 27.

376

Антология. С. 35.

377

Казанский. Палладий; Rose. The Archaeology. С. 27.

378

Антология. С. 74.

379

Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 109.

380

Герни. Хетты. С. 31.

381

Поэма Пентаура. Строки 52–53.

382

Цит. по: Антология. С. 72–73. См. также: Лаптева. Ахейцы. С. 41 и сл.

383

Лаптева. Ахейцы. С. 45.

384

Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 103 и сл., 115 и сл.

385

Антология. С. 74–75.

386

Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 247 и сл.; Guterbock. Troy. С. 42.

387

Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 54.

388

Антология. С. 78–80.

389

Антология. С. 92, прим. 4.

390

Cypr., fr. 1.

391

Hyg., Fab., 54; Apollod., III. 13.4–5.

392

Coluth., 69–192; Hyg., Fab., 92; Lucian., DMar., 5; Myth. Vat. I, III.5.2.

393

Paus., III.20.9; Apollod., III. 10.8.

394

Apollod., III. 11.1.

395

Apollod., III. 12.6.

396

Cypr. (пересказ Прокла, § 1, по изданию «Greek Epic Fragments…»).

397

Lycophr., 132–135 и комментарий И. E. Сурикова к этому месту; Грейвс. Мифы. С. 472.

398

Apollod., Ер.3.3.

399

Apollod., Ер.3.5.

400

Hom., Il., III.395–417.

401

Herodot., II.113–120.

402

Apollod., Ер.3.7.

403

Apollod., III. 13.8.

404

Apollod., III. 13.6.

405

Hes., fr. 300.

406

Stat., Achil., I.269–270.

407

Qu. Smirn., III.62; Hyg., Fab., 107.

408

Apollod., III. 13.8.

409

Hom., Il., IX.398.

410

Hom., Il., IX.343.

411

Hom., Il., IX.663–667.

412

Hom., Il., II.484–760. Данные других авторов могут отличаться.

413

Apollod., Ер.3.15.

414

Hom., Od., V. 105–107; XIV.240–242.

415

Hom., Il., II.326–329.

416

Hom., Il., XXIV.765–766.

417

Сборы ахейцев на войну и начало войны описаны в основном по: Apollod., Ер.3.17–33.

418

Qu. Smirn., VI. 135–136.

419

Aus., Epit., 127

420

См. сноску 417.

421

Hom., Il., II.92.

422

См, напр.: Strab., XIII.1.31; Mela, I.80.

423

Hom., Il., XVIII. 150.

424

Подробно о версиях расположения ахейского лагеря и об аргументах в пользу залива Бесика см.: Korfmann. Troy: Topography, особенно с. 9–12.

425

О некрополе Бесика-тепе подробно см.: Korfmann. Beşik tepe. С. 20 и сл.

426

Kraft et al. Geology. С. 29.

427

Hom., Il., XIV.33–36.

428

Zangger. Some Open Questions. С. 322.

429

Kayan. Kesik plain.

430

Hom., Il., II.484–760.

431

Hom., Il., II.123–130.

432

Hom., Il., XVIII.290–292.

433

Qu. Smirn., I.88–90.

434

Hom., Il., VIII. 188–189.

435

Thuc., I.11.

436

Myth. Vat. I, 1.35.

437

Myth. Vat. I,1.35; Apollod, Ep.3.8.

438

Hom., Il., IX.328–333.

439

Hom., Il., I.225–228.

440

Apollod., Ep.3.32.

441

Hom., Il., XXI.34 и сл. Цитата в переводе Н. М. Минского.

442

Apollod, Ер.3.34.

443

Hom., Il., XVII.223–226.

444

Дальнейшие события описаны на основе «Илиады».

445

Об особой ненависти Геры к троянцам см, напр.: Verg., Aen., I.25–28.

446

Apollod., Ер.5.1.

447

Qu. Smirn., I.

448

Поход Пенфесилеи описан по: Qu. Smirn., I.

449

История Мемнона изложена по: Qu. Smirn., II.

450

Strab., XIII. 1.11.

451

Tac., Ann., II.61.

452

Paus., I.42.3.

453

Hom., Il., XXII.359–360.

454

Hyg., Fab., 113.

455

Ovid., Met., XII.598–606.

456

Strab., XIII. 1.35; Еврипид. Трагедии. Том II. M, 1999. С. 699, прим. к с. 508.

457

Philostr., Her., 51.1–6.

458

Hyg., Fab., 110.

459

Hom., Od., XXIV.85–92; подробно — Qu. Smirn., IV.74–595.

460

Apollod., Ep.5.6–7; Hyg., Fab., 107.

461

Hom., Od., XXIV.71–84.

462

Qu. Smirn., III.730 и сл.

463

Курганы Троады описаны ниже в основном по: Burgess. Tumuli of Achilles.

464

Arr., Anab., I.11.7–12.1; Plut., Alex., 15.8–9.

465

Strab., XIII. 1.32.

466

Cook J. M. The Troad. Oxford. 1973 (no: Burgess. Tumuli of Achilles).

467

Шлиман. Троя. С. 246–247.

468

Об этом кургане см., напр.: Вуд. Троя. С. 268–269; Rose. The Archaeology. С. 299; Freely. A Travel Guide to Homer. C. 81.

469

Rose. The 1999 Post-Bronze Age Excavations.

470

Так этот курган обозначен даже на карте Троады на сайте «Troy» университета Цинциннати: http://cerhas.uc.edu/troy/map.html.

471

О возможном расположении Ахиллейона и кургана Ахиллеса см.: Burgess. Tumuli of Achilles.

472

Apollod., Ep.3.27.

473

Hyg., Fab., 102.

474

Qu. Smirn., IX.354 и сл.

475

Apollod., Ep.5.8.

476

Qu. Smirn., IX.461–464; Ovid., I.3.5–6.

477

Hom., Il., II.731–732.

478

Qu. Smirn., X. 167 и сл.; Apollod., III. 12.6.

479

Schol. ad. Hom., И, IV.40 (= Дионисий Скитобрахион, fr. 11 Jac, fr. 39 Rusten; цит. по: Торшилов Д. О. Античная мифография: мифы и единство действия. С. 104); Ptol. Chenn., IV.

480

Hom., Od., IV. 12–14.

481

Начиная от нового замужества Елены, события изложены по: Apollod., Ер.5.9 и сл.

482

Verg., Aen., II.172–175.

483

Hom., Od., IV.240–264.

484

Qu. Smirn., VI–VIII; Apollod., Ер.5.12; Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 272.

485

Dion. Hal., I.63.1.

486

История создания коня описана в основном по: Qu. Smirn., XII. 1–335.

487

Apollod., Ep.V. 14.

488

Apollod., Ep.V. 15.

489

Verg., Aen., II.32–34.

490

О Муниппе и Килле см.: Apollod., III. 12.3; Lycophr., 224–228, 319–322; Tzetz., ad Lycophr., 224, 319 (по: Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 267).

491

Встреча троянцев с конем была описана по: Hyg., Fab., 135; Apollod., Ер.5.16–19; Verg., Aen., II.

492

Hom., Od., IV.274–275.

493

Apollod., Ep.5.19.

494

Verg., Aen., VI.515–519.

495

Verg., Aen., II.360–558.

496

Apollod., Ep.5.22; Strab., VI. 1.14.

497

Qu. Smirn., XIII.420–429.

498

Philostr., Her., 31.4.

499

Qu. Smirn., XIII.425–429.

500

Tryph., 645; Il. Parv., fr. 5.

501

Qu. Smirn., XIII.251–256.

502

Qu. Smirn., XIII.293–299; Apollod., Ep.5.21.

503

Apollod., Ep.3.23–28.

504

Hom., Il., VII.347 и сл.

505

Hom., Il., XX.307–308.

506

Liv., I.8.5–7.

507

События изложены по: Verg., Aen., II.

508

Verg., Aen., VI. 520–527 и 494–497.

509

Изложено no: Qu. Smirn., XIII.385 и сл.

510

Qu. Smirn., XIII.544–550.

511

Qu. Smirn., XIV. 179 и сл.

512

Qu. Smirn., XIX.347–351.

513

Qu. Smirn., XIV.360–363; Apollod., Ep.5.23.

514

Hom., Od., III. 145–164.

515

Дальнейшие судьбы ахейцев и троянцев, отплывших из-под Трои, описываются в основном по Аполлодору (Эпитома).

516

Hom., Od., IV.499–411.

517

Paus., II.16.6.

518

Drac., Or., 41–107.

519

См. прим. 518.

520

Paus., I.11.1.

521

Paus., I.11.1; Verg., Aen., III.295 и сл.

522

Paus., I.11.1–2.

523

Dion. Hal, I.52.1–4.

524

Herodot., IV. 191.

525

Pind., Pyth., V. 80–85.

526

Подробнее см.: Сафронов. Троянцы в Ливии.

527

Dion. Hal., I.34.1–2.

528

Liv., I.1.1–3.

529

Aur. Vict., Or., 9; Myth. Vat. I,II.100.

530

Verg., Aen., III.5–6.

531

Verg., Aen., I.382.

532

Dion. Hal., I.47 и 63.

533

История скитаний Энея будет изложена в основном по «Энеиде» Вергилия.

534

О странствиях Энея см. также: Dion. Hal., I.63.2–3; Aur. Vict., Or., 9–10; Strab., XIII. 1.53; Myth. Vat.I, II. 100.1–7.

535

Verg., Aen., III.166–167, VII.207–208.

536

Serv., ad. Verg., Aen., III.297 и III.335; Myth. Vat. I,I.41.6.

537

Aur. Vict., Or., 14.3–4.

538

Изложено в основном по «Энеиде» Вергилия.

539

Just., XLIII. 1.10–13.

540

Liv., I.3–7.

541

Verg., Aen., VI.763–765.

542

О свидетельствах культа Энея в Эгеиде и в Италии см.: Ильинская. Легенды, глава 6; Ильинская. Находки в древнем Лации.

543

Ильинская. Легенды. С. 95.

544

Dion. Hal., I.55.2–3.

545

Ильинская. Легенды. С. 110–112.

546

Ильинская. Находки в древнем Лации. С. 156.

547

Ненний. История бриттов. С. 172–173.

548

Ригор. Деяния Филиппа Августа. С. 206–207.

549

Вольтурнская хроника, глава «О Соре».

550

Младшая Эдда. Пролог, глава 3.

551

О судьбе Трои и Троады в послевоенные годы см., напр.: Немировский. Троя после Троянской войны.

552

Dion. Hal., I.47.5–6, I.65.1, I.72.

553

Strab., XIII. 1.52.

554

Dion. Hal., I.53.4.

555

Strab., XIII.8.3.

556

Strab., XIII.1.40.

557

Apollod., Ep.6.20–22.

558

Lycophr., 1141–1173.

559

Apollod., Ep.6.22.

560

Корфманн. Была ли Троянская война?; Rose. The Archaeology. С. 36–37.

561

Послевоенная Троя описана по: Блеген. Троя. С. 202–211; Rose. The Archaeology. С. 38–40; Hnila. Pottery of Troy VIIb.

562

Korfmann. Troia in the Light. C. 18.

563

Подробнее см., напр.: Зайцев. Древнегреческий героический эпос.

564

Herodot., II.117.

565

Радциг. История древнегреческой литературы. С. 96.

566

Зайцев. Древнегреческий героический эпос. С. 400.

567

Hymn. Hom., III.127.

568

Hom., Il., X.262–265.

569

Безрученко. Троянская. С. 66.

570

Hom., Il., VII.219–220, XI.485–486 и XVII. 128–129.

571

Клейн. Анатомия. С. 161–162.

572

Гиндин, Цымбурский. Гомер. С. 14.

573

Hom., Il., II.576–577, VII. 180 и II.569 соответственно.

574

Hom., Il., II.606.

575

Hom., Il., I.251–252 и II.77.

576

Подробнее см.: Клейн. Каталог кораблей.

577

Сафронов. Проблема датировки. С. 287.

578

Clem. Alex., Str., I.138.

579

Apollod., II.8.2.

580

Diod., IV.58.6.

581

Apollod., II.8.2.

582

Herodot., IX.26.

583

Diod., IV.58.3.

584

Diod., IV.58.4.

585

Apollod., II.8.2–3.

586

Белох. Греческая история. С. 57.

587

Diod., I.5.1.

588

Marm. Par. Далее без сносок.

589

Hieronym., Chron. Далее без сносок.

590

Isid., Chron. Далее без сносок.

591

Немировский. Датировка.

592

Составлено на основе таблицы в: Немировский. Датировка.

593

Baikouzis, Magnasco. Is an eclipse. Изложение на русском языке см.: Волков. Одиссей.

594

Корфманн. Была ли Троянская война?

595

Блеген. Троя. С. 211–214.

596

Rose. The Archaeology. С. 47–50.

597

Rose. The Archaeology. С. 45–50.

598

Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1996, раздел 3B.

599

См.: Strab., XIII. 1.42.

600

Strab., XIII. 1.25–26.

601

Rose. The Archaeology. C. 50–51.

602

Подробно о позднейших исследованиях «Террасного дома» и «Места сожжения» см.: Aslan. A Place of Burning.

603

Strab., XIII. 1.38; Rose. The Archaeology. C. 53–54.

604

Rose. The Archaeology. C. 54–56.

605

Античные писатели. Ст. «Алкей»; Rose. The Archaeology. С. 58; Herodot., V.95.

606

Перевод Вяч. Иванова, по изданию: Античная лирика. С. 50.

607

Herodot., V.95.

608

Rose. The Archaeology. С. 59–61, 64.

609

Herotod., VII.35, 42–43.

610

Rose. The Archaeology. C. 146–147.

611

Thuc., VIII.99–105; Rose. The Archaeology. C. 150.

612

Polyaen., III. 14 и комментарий № 273 Л. Д. Бондарь к этому месту.

613

Plut., Serf., 1.

614

Rose. The Archaeology. С. 151–152.

615

Rose. The Archaeology. C. 143–152.

616

Rose. The Archaeology. C. 154.

617

Herodot., IX. 116; Strab., VII.fr.51.

618

Arr., An., I.11.7–8.

619

Diod., XVII. 18.1.

620

Plut., Alex., 15.4–5.

621

Arr., An., I.12.1; Plut., Alex., 15.4.

622

О предках Александра Македонского по материнской линии см., напр.: Paus., I.11,1–2.

623

Hom., Il., VI.394–397.

624

Arr., An., I.11.8.

625

Strab., XIII. 1.26.

626

Некоторые исследователи считают, что их было не меньше двенадцати; см.: Aslan. Rose. City and Citadel. С. 18.

627

Rose. The Archaeology. C. 159–160; Ancient Coinage, монета Bellinger T1.

628

Rose. The Archaeology. C. 159–162.

629

Rose. The Archaeology. C. 164–167; тексты посвятительных надписей см.: http://www.attalus.org/docs/sigl/s330.html.

630

Strab., XIII. 1.26.

631

Boehm. Synoikism. С. 24.

632

Strab., XIII. 1,27.

633

Boehm. Synoikism. C. 24–25.

634

Apollod., Ep.6.22.

635

Подробнее о храмовом комплексе см.: Rose. The Archaeology. С. 183 и сл.; Aslan, Rose. City and Citadel. C. 18 и сл.

636

Rose. The Archaeology. C. 201, 209 и сл.

637

Строительные работы в III веке до н. э. описаны в основном по: Rose. The Archaeology. С. 163 и сл.; Aslan, Rose. City and Citadel. С. 18 и сл.

638

Strab., XIII.1.39.

639

Boehm. Synoikism. С. 26.

640

Strab., XIII. 1.39.

641

Rose. The Archaeology. C. 171–172; Piejko. Seleucus II. C. 127.

642

Aslan, Rose. City and Citadel. C. 23.

643

Suet., Claud., 25.3.

644

Подробнее о культе царей, в том числе здравствующих, в государстве Селевкидов см.: Бикерман, Государство Селевкидов, глава 7.

645

О почитании Селевка II илионцами см.: Piejko. Seleucus II. С. 127–129.

646

Just., XXVII.3.12.

647

Rose. The Archaeology. С. 185.

648

OG1S, № 218; по изданию: Античный способ производства в источниках. Л., 1933. № 665.

649

Liv., XXXV.43.3.

650

Just., XXXI.8.1–4.

651

Strab., XIII.1.27.

652

Арр., Mith., 53.

653

Luc., IX.977–978.

654

Rose. The Archaeology. C. 219–222.

655

Strab., XIII. 1.27.

656

Suet., Claud., 25.3.

657

Rose. The Archaeology. C. 221.

658

Suet., Nero, 58.

659

Suet., Claud., 25.3.

660

Suet., Iul., 79.3.

661

Rose. The Archaeology. C. 228.

662

Rose. The Archaeology. C. 227.

663

Nic. Dam., fr. 4.

664

Rose. The Archaeology. C. 227.

665

Rose. The Archaeology. C. 227.

666

Herodian., IV.8.3–5.

667

Zos., II.30. Перевод H. H. Болгова. По изданию: Зосим. Новая история. О Константине и основании Константинополя (II.8–39) // Мир Византии. Белгород, 2007.

668

Iul., Ер. 34. Перевод Т. Г. Сидаша. По изданию: Император Юлиан. Сочинения. СПб., 2007. С. 394–395.

669

О строительных работах времен императорского Рима см.: Aslan, Rose. City and Citadel. С. 26–27.

670

Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1993.

671

О театрах Илиона см.: Rose. The Archaeology. С. 240–241, 248–252; Riorden. A Hadrianic Theater.

672

Rigsby. A Greek Inscription.

673

Korfmann. Troia — Ausgrabungen 1994. Раздел 3.

674

Подробнее об акведуке см.: Aylward et at. The Aqueduct.

675

Rose. The Archaeology. C. 232.

676

Rose. The 1998 Post-Bronze Age Excavations.

677

Rose. The Archaeology. C. 263.

678

Rose. The Archaeology. C. 263.

679

Rose. The Archaeology. C. 269.

680

Rose. The Archaeology. C. 269.

681

Socr. Schol., VII.37.

682

Rose. The Archaeology. C. 269.

683

Де Клари. Завоевание. С. 75.

684

Rose. The Archaeology. С. 276.

685

Meserve. Empires of Islam. C. 36.

686

History of Mehmed. C. 181. Пер. с англ.: О. Ивик.

687

Шлиман. Илион. Т. 1. С. 274 и сл.

688

Переиздана в 1863 году; см.: MacLaren. The Plain of Troy. С. VIII.

689

MacLaren. A Dissertation.

690

Traill. J.G. Von Hahn’s report.

691

Вуд. Троя. С. 71–72.

692

Описание раскопок Г. Шлимана сделано в основном по: Вуд. Троя. Главы 1, 2.

Content

Олег Ивик
Троя
Пять тысяч лет реальности и мифа

Глава 1 Место, избранное коровой

Глава 2 От Тевкра до Лаомедонта

Глава 3 Археологические слои Трои

Глава 4 Троя I–V глазами археологов

Троя-I

Троя-II

Приморская Троянская культура — «Maritime Troy culture»

Золото Трои

Троя-III

Троя-IV и V. Анатолийская культура Трои

Г лава 5 В преддверии Троянской войны

Глава 6 Троя-VI

Глава 7 Союзники и враги Шестого города

Глава 8 Начало Троянской войны

Глава 9 Десятый год войны

Глава 10 Падение Илиона

Глава 11 Исход

Глава 12 Была ли Троянская война

Глава 13 Троя греческая

Глава 14 Троя римская

Глава 15 От Византии до наших дней

Библиография

Примечания

Комментарии