Сесили Веджвуд

Тридцатилетняя война. Величайшие битвы за господство в средневековой Европе. 1618—1648

C.V. WEDGWOOD

THE THIRTY YEARS

WAR

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2019

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2019

Глава 1

Германия и Европа. 1618

Сколько их стоит вкруг тебя, надеясь поделить твои одежды?[1] Не обещаны ли они многим, кои ждут только часа твоей погибели? Долго ли еще ты надеешься прожить в благоденствии? Воистину, столько лишь, сколько пожелает Спинола.

Памфлет, 1620

1

1618 год был похож на многие другие годы в те неспокойные десятилетия вооруженного нейтралитета, которые порой случаются в истории Европы. Атмосфера, насыщенная предчувствием борьбы, периодически разражалась грозами политических смут. Дипломаты сомневались, взвешивая серьезность каждого нового кризиса, политики обдумывали последствия, коммерсанты жаловались на неустойчивость рынка и колебания курсов, а 40 миллионов крестьян, на которых покоилось громоздкое здание цивилизации, возделывали свои поля, вязали свои снопы и не интересовались делами далеких властителей.

В Лондоне испанский посол требовал казни Уолтера Роли (Рэли), а вокруг дворца собралась толпа, осыпавшая проклятиями короля, слишком слабого, чтобы его спасти. В Гааге соперничество двух религиозных группировок вновь и вновь перерастало в открытый бунт, а вдову Вильгельма Оранского Молчаливого (1533–1584, убит по заказу испанского короля Филиппа II наемным убийцей) освистывали на улицах. Между Францией и Испанией сложились крайне напряженные отношения, поскольку обе державы претендовали на контроль над долиной Вальтеллиной (ныне в Италии, провинция Сондрио в Альпах) – важнейшей дорогой из Италии в Австрию. В Париже боялись скорого разрыва и европейской войны; в Мадриде гадали, удержится ли под таким давлением недавно заключенный брак инфанты Анны с юным королем Франции. Семнадцатилетний Людовик XIII относился к авансам супруги с ледяным равнодушием, и расторжение неосуществленного брака могло в любой момент разрушить последнюю гарантию дружбы между правящими династиями Франции и Испании. Напрасно австрийские кузены испанского короля посредничали из Вены и ненавязчиво предлагали устроить помолвку молодого эрцгерцога и французской принцессы: регентское правительство в Париже, проигнорировав их, вступило в переговоры о ее браке со старшим сыном герцога Савойского – заклятого врага и австрийских, и испанских властей.

Разоблачение испанского заговора, имевшего целью свергнуть республиканское правительство в Венеции, и восстание протестантов в Вальтеллине угрожали погрузить Италию в войну. В Северной Европе честолюбивый король Швеции Густав II Адольф вырвал Эстляндию и Ливонию из рук русского царя[2] и строил планы на прочный союз с голландцами, который в случае успеха позволил бы им сообща господствовать в северных морях Европы. В Праге протестанты, восстав в подходящий момент, свергли непопулярное католическое правительство.

Политический мир находился в таком нервном напряжении, что любой из этих инцидентов мог быть воспринят чересчур обостренно. Осведомленные люди не сомневались, что война рано или поздно случится, и сомневались только в непосредственных причинах и масштабах конфликта; материальные и моральные противоречия, раздиравшие политическую жизнь, были совершенно ясны.

23 мая 1618 года в Праге произошло восстание; этот день традиционно считается началом Тридцатилетней войны. Но лишь через семнадцать месяцев даже государственным мужам тех стран, которые больше всего затронула война, стало ясно, что она разгорелась именно из-за этого, а не иного события, случившегося в те неспокойные времена. За эти месяцы дела в Чехии (Богемии) постепенно стали отождествляться с политической обстановкой в Европе. Сама эта обстановка и дала толчок к войне.

2

Устранение некоторых физических препятствий и недостатков в области административного управления за последние сто лет настолько изменило условия жизни, что нам нелегко разобраться в политике XVII века, не понимая ее механизма. Работа правительства была организована из рук вон плохо; политикам не на кого было опереться; честность, расторопность и благонадежность встречались нечасто, и типичные государственные мужи в своих действиях, по-видимому, исходили из неизбежности постоянной утечки денег и информации.

Скорость дипломатической коммуникации в Европе ограничивалась скоростью гужевого транспорта, на котором основывалось всякое сообщение, а в политические расчеты вмешивались неразумные силы природы: противный ветер и сильный снегопад порой могли затормозить или ускорить международный кризис. Важнейшие решения приходилось задерживать, а в каких-то совсем уж отчаянных случаях перекладывать на подчиненных, не имея времени посоветоваться с вышестоящей инстанцией.

Несовершенный порядок распространения новостей не позволял общественному мнению играть сколько-нибудь доминирующую роль в политике. Основная часть крестьян пребывала в полном неведении о происходящих вокруг событиях, безмолвно терпела их последствия и восставала, только если условия жизни становились совершенно невыносимыми. Горожане благодаря более эффективной передаче знаний имели возможность хотя бы в зачаточном виде выражать общественное мнение, но лишь относительно богатые и образованные люди могли постоянно усваивать и пользоваться политической информацией. Подавляющее большинство народа оставалось бессильным, невежественным и безразличным. В силу этого публичные действия и личные качества отдельных государственных деятелей приобретали несоразмерную важность, и дипломатическими отношениями в Европе управляли династические амбиции.

Неуверенность в будущем и тяготы жизни поощряли в правителях безответственность. Войны не приводили к немедленным бунтам, потому что в основном их вели профессиональные армии, а гражданское население – за исключением районов боевых действий – оставалось незатронутым, по крайней мере до тех пор, пока его не начинали обдирать как липку поборами и налогами, потому что у воюющих кончились деньги. И даже там, где шли сражения, бремя войны поначалу казалось не таким тяжким, как в наш уравновешенный цивилизованный век. Кровопролитие, изнасилования, грабежи, пытки и голод не так ужасали людей, которые сталкивались с ними в повседневной жизни, хотя и в более мягких формах. Разбойные нападения не были редкостью и в мирное время, пытки применялись в большинстве уголовных процессов, страшные и растянутые во времени казни совершались на глазах у толпы зрителей; землю то и дело опустошали чума и голод.

Даже образованные люди придерживались грубых взглядов на жизнь. Под маской вежливости скрывались примитивные нравы; пьянство и жестокость были обычным явлением во всех классах, судьи чаще проявляли суровость, чем справедливость, гражданские власти чаще действовали скорее круто, нежели эффективно, а благотворительность не могла ответить на все нужды людей. Лишения были слишком естественным делом, чтобы о них говорить; и зимняя стужа, и летний зной внезапной напастью обрушивались на неготового европейца: в их домах было слишком сыро и холодно для первой и слишком душно для второго. И правители, и нищие одинаково привыкли к вони от гниющих отбросов на улицах, грязным канавам между домами, к виду падальщиков, которые слетались на горы мусора и клевали разлагавшиеся трупы висельников. По дороге из Дрездена в Прагу один путешественник насчитал «больше ста сорока виселиц и колес с трупами грабителей, и еще свежими, и полуразложившимися, и останками убийц, которым на колесах одну за другой переломали конечности».

Война должна была лежать особо тяжким и долгим бременем на плечах этих людей, чтобы заставить их громко возмутиться, но к тому времени уже никто ничего не мог поделать.

Франция, Англия, Испания, Германия – уже в XVII веке историк встречает эти абстрактные конгломераты разнородных элементов. Самосознающая себя нация существовала, даже если связь этой нации с составляющими ее людьми с трудом поддавалась определению; у всех народов были свои проблемы на границах, свои меньшинства, свои разногласия. Некоторым профессиям была свойственна поразительная для современного ума текучесть: никто не считал странным, если французский полководец вел армию на французов, и преданность делу, вере, даже господину обычно ценилась выше, чем верность стране. Несмотря на это, национальная принадлежность уже начинала приобретать новый политический смысл. «Никто не может не любить своей страны, – писал Бен Джонсон, – тот, кто утверждает обратное, может восторгаться своими словами, но сердцем он там».

Но главным образом национальными чувствами мог воспользоваться государь, с правлением которого они были связаны, и, за редким исключением, династия в европейской дипломатии считалась важнее нации. Международную политику скрепляли королевские браки, а ее движущей силой была личная воля государя и интересы его семейства. С практической точки зрения неверно приравнивать династии Бурбонов и Габсбургов к Франции и Испании.

Между тем основы общества менялись так, что перед правителем вставал новый ряд проблем. В большинстве стран Западной Европы у власти стояла аристократия, сформированная в таком обществе, где землевладение и власть были неразрывно связаны друг с другом. Эта форма правления сохранилась и после того, как деньги сменили землю в качестве действующей силы, и политическая власть оставалась в руках тех, кто не имел богатства для осуществления своей воли, а торговые классы, имевшие средства, но не власть, часто находились к ней в оппозиции.

Возвышение класса, не зависящего от земли, уравновешивалось соответствующим упадком крестьянства. В феодальной системе, основанной на взаимных обязательствах между сеньором и держателем земли, серв (крепостной) занимал признанное, хотя и низкое положение. Открытое недовольство крестьян начинается со времен краха феодализма, когда землевладельческие и правящие классы начали обращать труд своих крепостных в деньги и использовать условия землепользования для извлечения прибыли.

Феодальная система предопределила такой мир, в котором все были связаны с землей и ответственность за физическое благополучие человека ложилась на землевладельца. По мере того как эта структура все больше отдалялась от реального положения дел, на церковь и государство легли новые обязанности. Медленный транспорт, плохое сообщение и нехватка денег не позволяли центральному правительству создать необходимый механизм для того, чтобы нести это растущее бремя, и государство раз за разом передавало свои полномочия уже существующим институтам – мировым судьям в Англии, приходским священникам и местным землевладельцам в Швеции, деревенским старостам и городским бургомистрам во Франции, знати в Польше, Дании и Германии. Таким образом, без содействия этих незаменимых помощников ни одно правительство не могло рассчитывать на то, что его распоряжения будут выполнены. Именно это дало польским, немецким и датским дворянам и английским джентри власть над центральным правительством, несоразмерную их фактическим богатствам, и восстановило баланс между землевладельческим и купеческим классами.

Однако не было ни адекватной связи между законодательной и исполнительной властью, ни четкого понимания того, как использовать государственные деньги. Поскольку налогообложение складывалось в основном как замена прежней воинской повинности, взыскание денег в сознании людей неразрывно переплеталось с военными лишениями. Идея взимания налогов на общественные службы еще не родилась. Парламенты, штаты, сеймы и кортесы – все эти частично представительные органы, возникшие за предыдущие века, полагали, что требовать денег можно только в кризисной ситуации, и упорно отказывались помогать правительству исполнять его повседневные обязанности. Это заблуждение породило немало зол. Монархи предавались легкомысленному расточительству в ожидании будущих доходов, распродавали земли короны, отдавали в заклад свои королевские привилегии и таким образом последовательно ослабляли центральное правительство.

Этим непониманием объясняются обиды и подозрительность по отношению к властям, характерные для средних классов в начале XVII века, – обиды, которые проявлялись в постоянном неподчинении и эпизодических мятежах. Переходные периоды всегда отличаются плохим управлением; таким образом, главной потребностью времени была эффективность власти. Остро чувствуя общую незащищенность, эта малая часть населения, обладавшая влиянием, была готова принять любое правительство, лишь бы оно гарантировало мир и порядок.

Итак, стремление иметь голос в политических решениях главным образом объяснялось не столько принципом свободы, сколько желанием иметь эффективное правительство. Теории о добре и зле, о божественном предопределении или естественном равенстве людей превращались в объединяющие лозунги, символы, за которые люди с чистым сердцем отдавали жизнь – и король Англии под топором палача, и австрийский крестьянин на колесе. Но успех или неудача в конечном итоге зависели от эффективности административного аппарата. Лишь немногие люди настолько бесстрастны, что предпочли бы жить в лишениях при правительстве, которое считают правильным, чем в довольстве при том, которое им кажется неправильным. Представительное правительство в Богемии (Чехии) потерпело крах потому, что работало значительно хуже, нежели деспотизм, который оно сменило, и Стюарты пали не потому, что идея божественного происхождения королевской власти оказалась несостоятельной, а по причине некомпетентности их правительства.

3

Возможно, поколение, жившее перед Тридцатилетней войной, не было добродетельнее предыдущего, но оно уж точно отличалось большей набожностью. Реакция против материализма эпохи Возрождения, начавшаяся в середине предыдущего века, достигла своего апогея; духовное возрождение пронизало все общество до самых корней, и религия стала реальностью тех, для кого политика оставалась бессмысленной, а общественные события – неизвестными.

Богословская полемика стала обычным чтением для всех слоев общества, проповеди руководили политическим курсом, а досуг скрашивали трактаты о морали. У католиков культ святых достиг неслыханного за много веков размаха и занял господствующее место в жизни как образованных классов, так и народных масс; чудеса помогали озарить мрак окружающего мира светом надежды. Перемены в материальных условиях, крушение старых традиций и несоответствие отмирающих порядков новому веку подталкивали мужчин и женщин к духовному и необъяснимому. Те, кто не попал в широкие объятия церквей, нашли прибежище в оккультизме: из Германии во Францию проникло розенкрейцерство, в Испании набирали силы иллюминаты. В образованных слоях общества росли страхи перед колдовством, а в народных массах распространилось поклонение дьяволу. Черная магия распространилась от северных пустошей Шотландии до средиземноморских островов, держа в мстительном ужасе и свирепых кельтов (в Шотландии, Уэльсе и Ирландии), и угнетенных крестьян в России, Польше и Богемии (Чехии), и рассудительных немецких купцов, и невозмутимых йоменов в Кенте в Англии.

Суеверия расплодились благодаря многочисленным брошюрам и листкам, которые сразу же фиксировали и преувеличивали всякое непонятное событие. Страхи перед потусторонним не отпускали даже образованного человека. Один известный ученый из Вюртемберга приписывал смерть брата «грабителям или привидениям». Князь Ангальтский (Анхальтский), умный и рассудительный юноша, без малейшего удивления и сомнения записал у себя в дневнике, что видел призрака. В семействе курфюрста Бранденбургского свято верили в Белую даму, которая якобы предупреждает о приближении смерти, а как-то раз дала такую оплеуху назойливому пажу, который ей надоедал, что тот вскоре отдал богу душу. Герцог Баварский считал, что на его жену наложили проклятие бесплодия, и велел изгонять из нее бесов.

В моду вошло псевдонаучное увлечение астрологией. Сам Кеплер, полушутя, полунегодуя, говорил, что астроном может прокормить себя, только исполняя капризы «глупенькой дочери» астрономии, то есть астрологии. Сам он принадлежал к тому узкому кругу проницательных мыслителей, которых те тревожные времена побуждали исследовать не вершины веры, а устройство и возможности материального мира. Во второй половине XVI века в Падуе, Базеле, Монпелье и Вюрцбурге открылись школы анатомии. В Риме в 1603 году и в Ростоке в 1619-м были предприняты попытки создать общества по изучению естественной истории. В Копенгагене и во всех датских школах молодой и просвещенный король поощрял преподавание физики, математики и естественных наук. Открытие Уильямом Гарвеем кровообращения за несколько лет радикально перевернуло медицину – ровно в то время, когда утверждение Галилея о том, что Земля вращается вокруг Солнца, произвело революцию в изучении материального мира.

Противоположность веры и науки отчасти была признана еще до открытия Галилея. Лютер неистово обрушивался на разум, называя его «блудницей». Считалось, что философия, наука и процессы рационального мышления безопасны только в том случае, если ими руководила богодухновенная религия. Источник истины – прямое божественное откровение, а научные факты, подтвержденные лишь свидетельством умственных и физических способностей человека, могли оказаться всего лишь расчетливым дьявольским обманом. Естественный консерватизм человеческого разума помогал церкви противостоять новому мировоззрению. Люди искали уверенности, а не новых причин для сомнений, и, поскольку научные открытия озадачивали их странными теориями о земле, по которой они ходят, и о телах, в которых обитают, люди со все большим рвением обращались к религии с ее надежными гарантиями.

Никогда еще церкви не казались такими сильными, как в первые десятилетия XVII века. И все-таки хватило одного поколения, чтобы они лишились политического господства. Крах уходит корнями в ситуацию 1618 года. Главная борьба шла между откровением и рационалистическими взглядами, но церкви не сумели распознать опасность и объединиться. Мелочная борьба между католиками и протестантами затмила собой более важную проблему, и таким образом церкви собственными руками вырыли себе могилу.

На первый взгляд, в Европе существовало две ветви христианства: католическая и протестантская[3], но на самом деле вторая была так явно разделена внутри себя, что по сути сложились три враждующие партии. Реформацию возглавляли два выдающихся вождя – Лютер и Кальвин, и их учения, а вернее, политические следствия их учений разделили ее на два лагеря, возникших один за другим и конкурирующих друг с другом. Как человек эмоциональный, а не рациональный, Лютер легко пал жертвой амбиций правящих классов: светские власти приветствовали его учение, ибо оно освобождало их от вмешательства папы-иноземца, и молодое движение, еще слишком слабое, чтобы крепко стоять на собственных ногах, стало прислужником государства. Оно не утратило своей духовной силы, но ее, по крайней мере отчасти, подавила сила материальная, и новая церковь процветала в богатстве и респектабельности своих прихожан и росла, потому что ее защищали короли и одобряли торговцы. Это говорится не в осуждение лютеранству, ведь человек преследует собственные интересы и в высоком, и в низком, и ни князья, ни народы не принимали лютеранство исходя из какого-то неприкрытого цинизма, как это видится позже при анализе их мотивов. Конечно, они верили, потому что хотели верить, но главным для них была вера, а не желание. И некоторые из них умерли за свою веру.

Кроме того, не утратил своей важности и первоначальный порыв против папства, поскольку его тут же присвоили светские власти и поставили на службу в своей извечной борьбе против властей духовных. Если реформированная церковь, обосновавшись за спиной государства, уже не особо поощряла мятежников, то по крайней мере она разрушила единство католического христианского мира и открыла дорогу для большей свободы мысли.

Тем не менее благонамеренное вмешательство Лютера в духовные вопросы решило проблему религии только для части общества; народные волнения не утихли, а лишь усилились с появлением новой веры, которая в силу того, что ею тотчас же воспользовались правящие силы, не показала никакого духовного превосходства над католической церковью. Возрождение католической и протестантской Европы произошло благодаря не Лютеру, а двум другим личностям, которые действовали одновременно с двух противоположных сторон. В 1536 году Кальвин опубликовал свой трактат Christianae Religionis Insti-tutio – «Наставление в христианской вере»; а за два года до того, в 1537 году, Игнатий Лойола основал Общество Иисуса (орден иезуитов).

Лютер, добросердечный немец, видел в религии опору и утешение человечества, сострадал своему ближнему и заговорил, потому что больше уже не мог молчать. Кальвин видел в религии откровение божественного разума, совокупность непреложных выводов из боговдохновенных писаний, благо само по себе, независимо от материальных потребностей человеческого рода. Основополагающие доктрины кальвинизма – это учения о благодати и предопределении; окончательная участь любой души, будь то в раю или в аду, предустановлена всеведущим Богом, и человек рождается либо с благодатью, либо без нее.

Это суровое учение, никого не стремящееся утешать, отличалось одним качеством, которое возвышало его над учением Лютера. Оно составляло не просто новую теологию, а и новую политическую теорию. Учредив институт старейшин (пресвитеров), Кальвин вверил мирянам заботу о нравственном состоянии общества и руководство над духовенством. Эта новая теократия, которая ставила Бога превыше всего, а общину – выше священника, объединила авторитарный и представительный принципы с теорией ответственности индивида перед общиной. По мере распространения кальвинистской организации и доктрины монархические правительства Европы по очереди сталкивались с тем вызовом, который бросала им религия, так как она сама по себе являлась конкурирующим политическим образованием.

Католическая церковь эпохи Возрождения достигла такой высоты культуры и цивилизации, на которой грубая этика ее основателей стала совершенно неуместной, и римское духовенство забывало о том, что варвары из-за Альп требовали от папы одновременно и больше, и меньше того, чтобы он все так же играл роль главного покровителя искусств среди европейских государей. На усилившиеся нападки извне церковь могла ответить только внутренней реформой, и ею церковь доказала свою неисчерпаемую жизнеспособность.

Первый шаг к внутренней реформе был сделан в Риме, когда в 1524 году появился орден театинцев. Этот новаторский орден не был монашеским, хотя его члены давали тройной обет целомудрия, бедности и послушания; его членами были мирские священники, которые предавались не только интеллектуальным занятиям, но и проповедовали и трудились среди народа. В орден принимали только отпрысков благородных семейств, и его основатели намеревались сделать его местом обучения для служителей церкви с обновленными духовными силами. Их врата были слишком узки, и семинария превратилась не в школу пастырей, а в оранжерею для будущих руководителей церкви; оттуда Контрреформация брала не приходских священников, а епископов, кардиналов и пап.

По-настоящему Контрреформация началась только после основания в 1534 году Общества Иисуса (ордена иеузитов). В каком-то смысле это был последний и величайший из воинствующих орденов; в своем наивысшем развитии – иерархия прекрасно подготовленных людей, связанных клятвой беспрекословного подчинения своим начальникам и управляемых генералом, так что по сути ее организация напоминала армейскую. Когда католическая церковь вышла из Тридентского собора вооруженной для борьбы, в лице иезуитов она получила боевой отряд, готовый нести веру в любую точку земного шара любыми средствами и любой ценой. Под влиянием иезуитов инквизиция, зародившаяся в Испании, была вновь учреждена в Риме в качестве эффективного инструмента для обнаружения и искоренения ереси.

Кальвинизм прижился в Германии, Польше, Богемии (Чехии), Австрии, Венгрии, Франции, однако не обладал необходимой силой для того, чтобы сохранить завоеванное. Будучи новой религией, он не мог подрубить глубокие корни традиции, как это удавалось учению иезуитов. Более того, иезуиты являли собой отборное войско, избранное для своего призвания. Кальвинисты же по мере распространения их религии превратились в неоднородную массу разрозненных общин без центрального управления. К тому же, хотя это была самая активная и деятельная среди новых ересей, они не могли взять на себя роль защитников и проповедников протестантской веры, как это сделали иезуиты для римской церкви. Они образовали воинствующее левое крыло протестантства, как иезуиты образовали воинствующее правое крыло католичества, но с той лишь разницей, что иезуиты отстаивали более-менее общее дело, а кальвинисты ненавидели собратьев-протестантов, особенно лютеран, едва ли не больше, чем самих папистов.

Единственной серьезной оппозицией, с которой столкнулись иезуиты в своей собственной церкви, было сопротивление капуцинов, но и оно имело форму соперничества, а не открытой вражды. Орден капуцинов – реформированная ветвь францисканцев – был основан за несколько лет до Общества Иисуса, но не сумел оставить такого же четкого следа в истории Контрреформации. Однако в первые годы XVII века они не сильно отставали от иезуитов в своем миссионерском пыле и намного опережали их в понимании политических интриг. Они специализировались на дипломатии и представляли собой неофициальных посредников между ведущими католическими монархиями, и в этой роли иезуиты, которые с самого начала больше занимались распространением веры и образованием молодежи, не пытались их заменить. Если бы два ордена действовали сообща, они обладали бы всеми необходимыми ресурсами для объединения католического христианского мира против еретиков. Однако с годами их соперничество переросло во вражду и лишь усилило, а не устранило отчужденность между католическими правительствами Европы. Примечательно, что иезуиты пользовались наибольшим влиянием в Испании и Австрии, а капуцины – во Франции.

Таким образом, в католической церкви возник разлом, не столь очевидный, но фактически столь же серьезный, как и между двумя главными протестантскими церквями. Если бы дело дошло до конфликта между Римом и еретиками, с обеих сторон неизбежно возникли бы разнонаправленные интересы, которые в существенной степени изменили бы равновесие сил.

Между тем ненависть между противостоящими конфессиями становилась все озлобленнее. Те, кто имел сомнительную привилегию исповедовать не ту религию, которой придерживались в стране их проживания, подвергались постоянной опасности. В некоторых частях Польши протестантские пасторы рисковали самой своей жизнью; в Чехии, Австрии, Баварии католические священники взяли в руки оружие. Путешественникам всегда угрожала опасность; в кантоне Люцерн и в Шварцвальде схватили и сожгли купцов-протестантов.

В первые годы Реформации слабость католических правителей вынудила многих из них пойти на уступки своим протестантским подданным, так что, во всяком случае официально, в католических странах было больше протестантских конгрегаций, чем католических – в протестантских. За исключением Италии и Испании почти все католические государства были вынуждены терпеть у себя ту или иную протестантскую общину. Этот факт, безусловно, усиливал ощущение несправедливости и опасности у католиков, а при малейшем нарушении протестантских привилегий официально протестантские правительства вскипали от негодования.

Постоянно сохранялась возможность столкновения. На первый взгляд, католицизм как старшая и более сплоченная вера должен был победить в этом конфликте. Едва минуло сто лет после Реформации, и католическая церковь еще лелеяла отнюдь не иллюзорную надежду на воссоединение христианского мира. Попытка не удалась. Невозможно объяснить эту неудачу какой-то единственной причиной, но все же одна из них выделяется меж всеми остальными. Судьба церкви роковым образом переплелась с судьбой австрийской династии, и территориальная зависть, которую вызывала эта династия, отразилась на католической церкви, посеяв раздор среди тех, кто должен был ее защищать.

4

В 1618 году дом Габсбургов владел величайшей державой в Европе. Их гордый девиз гласил: «Austriae est imperatura orbi universo»[4], и это хвастливое заявление не было беспочвенным в тех узких пределах мира, в каких его понимал средний европеец. Габсбургам принадлежали Австрия и Тироль, Штирия, Каринтия, Крайна, часть Венгрии, которая не находилась под властью турок, Силезия, Моравия, Лаузиц (Лужицы) и Богемия (Чехия); дальше на запад – Бургундия, Нидерланды и часть Эльзаса; в Италии – герцогство Миланское, владения Финале и Пьомбино, королевство Неаполь, которое занимало всю южную половину полуострова, а также Сицилия и Сардиния. Габсбурги были королями в Испании и Португалии и правили в Новом Свете – в Чили, Перу, Бразилии и Мексике. Они похвалялись, что великими их сделала политика браков, а не завоеваний, но, когда им не удавалось найти подходящей наследницы, они укрепляли прочность династии, заключая браки между собой; случалось так, что один правитель приходился другому одновременно зятем, шурином и кузеном, трижды связанным с ним узами любви и долга[5].

Один вид того, что такое могущество сосредоточено в одних руках, мог вызвать зависть у соседних государей, но за полвека до 1618 года династия дала своим соперникам настоящий повод для вражды, отождествив свою политику с двумя идеями. Ее правители бескомпромиссно выступали за абсолютизм и католическую церковь и так неумолимо проводили эти убеждения в жизнь, что внешний мир уже не видел различий между разными Габсбургами и их действиями.

Главой династии был король Испании, представитель старшей линии; поэтому политика Габсбургов отождествлялась с воинствующим правым крылом католицизма – крылом святого Игнатия и иезуитов. Кроме того, подчинение частных интересов интересам испанского короля ярко высветило одну из древнейших распрей Европы. Соперничество между правителями Франции и Испании продолжалось уже три века; теперь же, когда испанский король встал во главе династии, владевшей большей частью Италии, Верхним Рейном и Нидерландами, все сухопутные границы Франции оказались под угрозой. Всю последнюю четверть XVI века испанский король подливал масла в огонь, постоянно вмешиваясь во внутреннюю политику своих соседей, чтобы заполучить в свои руки и саму их корону. Он потерпел неудачу, и победителем из конфликта вышел основатель новой французской династии Бурбонов Генрих Наваррский, ставший французским королем Генрихом IV. Его убийство в 1610 году, в то время, когда он был готов продолжить соперничество, оставило его страну в руках регента, слишком слабого, чтобы воплотить его планы. С Испанией был заключен мир, и мальчик-король Людовик XIII женился на испанской принцессе. Временная и обманчивая дружба замаскировала, но не изменила подспудную вражду Бурбонов и Габсбургов. Она оставалась важнейшим фактором влияния на политическую ситуацию в Европе.

Самой же острой проблемой было восстание голландцев. Так называемая Республика Соединенных провинций – протестантские Северные Нидерланды – успешно взбунтовалась против испанского короля Филиппа II; после сорока лет борьбы, в 1609 году, они подписали перемирие с его преемником Филиппом III, по которому получили независимость и неприкосновенность на двенадцать лет. Однако Соединенные провинции представляли слишком большую ценность, чтобы от них можно было так легко отказаться, и испанское правительство согласилось на долгое перемирие не ради заключения мира, а чтобы подготовиться к окончательному усмирению повстанцев. Прекращение перемирия в 1621 году создавало прямую угрозу общеевропейского кризиса – давая протестантским правителям повод выступить в защиту свободной республики от уничтожения, а династии Габсбургов и католической церкви – шанс для триумфального наступления.

Скрытая вражда Бурбонов и Габсбургов и неминуемое нападение испанского короля на голландцев – вот что руководило действиями европейских политиков в 1618 году.

Испания была головоломкой для политиков, которые непрерывно рассуждали о ее слабости, но принимали все возможные предосторожности против ее мощи. «Каждодневно слабость правительства… становится мне все очевиднее. Мудрейшие и разумнейшие испанцы довольствуются лишь тем, что признают ее и скорбят о ней… Такова их крайняя праздность и невнимание к самым важным делам… которая не могла не раскрыть перед всем миром наготу и бедствие их сословий», – разумно заметил один англичанин еще в 1605 году, и его мнение подтверждали и голландские, и итальянские путешественники. Тем не менее король Англии долгие годы усердно добивался союза с испанцами. Испанцы – «прогнивший народ, задавленный священниками», – заявляли немецкие публицисты, но тут же расписывали огромные армии и секретные крепости на Рейне – довольно странное свидетельство упадка тех, кто их организовывал и строил.

Истина находилась где-то посередине. В Испании началась и набирала обороты экономическая депрессия, а население, особенно в Кастилии, ужасающе быстро сокращалось. Экономическая политика правительства была одинаково неконструктивной и в производстве, и в сельском хозяйстве, а финансовой политики попросту не существовало. За последние три поколения на королевские доходы легла такая нагрузка, что теперь многие налоги напрямую выплачивались кредиторам короны, минуя королевскую казну. В 1607 году правительство отказалось от уплаты своих долгов в четвертый раз за пятьдесят лет, но получило лишь кратчайшую передышку. Освобождение духовенства от финансового бремени, которое несло общество, усилило давление на средний класс и крестьянство и еще больше затруднило возможность выхода из кризиса. Несмотря на все это, великое государство даже во времена своего упадка может обладать большим могуществом, чем небольшое государство, еще не достигшее величия. Англия была благополучнее Испании, но она не была и на четверть столь же могущественной, и даже Франция не могла в условиях кризиса воспользоваться такими же ресурсами, которые пока еще оставались в распоряжении у некогда великой, а ныне чахнущей испанской монархии. Ослабленное правительство покоилось на четырех мощных опорах – серебряных рудниках Нового Света, вербовочных базах Северной Италии, верности Южных Нидерландов и таланте генуэзского полководца Амброзио Спинолы. У испанского королевства еще оставалась армия, по общему мнению, лучшая в Европе, оно еще могло оплачивать ее, поскольку перуанские серебряные слитки в основном для нее и предназначались, оно располагало плацдармом во Фландрии, откуда могло усмирять голландцев, и военачальником, который был на это способен. Если бы Испания вернула себе процветающие северные провинции Нидерландов, это дало бы шанс на экономическое возрождение для всей империи.

Южные провинции Нидерландов, опорная база для предстоящего нападения, в 1609 году вышли из войны между испанцами и голландцами разоренными и зависимыми от Испании в финансовом плане. Тем не менее с виду они казались процветающими. Отданные в приданое за инфантой Изабеллой, дочерью Филиппа II, когда она вышла замуж за своего двоюродного брата эрцгерцога Альбрехта, они формально обладали независимостью, по крайней мере до смерти ее мужа, после чего, поскольку брак был бездетным, они должны были вернуться под власть испанской короны. Поэтому, естественно, пожилой эрцгерцог и его супруга, хотя и ставили на чиновные посты местных граждан и поощряли национальное самоуважение, все же проводили такую политику, которая удовлетворяла их неизбежного наследника – короля Испании.

Деятельные, щедрые, благожелательные и справедливые, они издавна посвятили себя служению своему народу. Глубокое религиозное возрождение придало нации новые силы и ощущение единства, интеллектуально изощренный двор превратил Брюссель в европейский центр искусств, а дисциплинированная и педантично оплачиваемая армия обеспечила временное, но выгодное оживление экономической жизни во всей стране. Великодушная и величественная, эрцгерцогиня Изабелла стремилась завоевать любовь своего народа, и это ей удалось; ее популярность способствовала популярности правительства, и тот факт, что у провинций нет будущего, скрывался под завесой их активности и независимости.

Южные и северные провинции Нидерландов разделяла граница, проведенная произвольно по самой дальней линии обороны, которую в состоянии были поддерживать голландцы. Сама эта граница оставалась знаком нерешенного конфликта, поскольку не соответствовала никакому религиозному или языковому разделу; к югу от нее, во Фландрии и Брабанте, также говорили на голландском (фламандском), на севере от нее, в Голландии, Зеландии и Утрехте, также жили и католики, а на юге – протестанты. Перемирие не решило проблем ни национальной принадлежности, ни веры, а устранив военную угрозу, оно практически уничтожило шаткое единство восставших провинций.

Испанские Нидерланды, невзирая на внутреннюю слабость, по крайней мере, были объединены под сильным и любимым в народе правительством. А вот севернее каждая из семи Соединенных провинций претендовала на собственные привилегии, вопреки общему благу. Меньшинство тайных католиков как минимум в трех провинциях было угрожающе многочисленным, а сами протестанты враждовали между собой, поделившись на две непримиримые группировки. Единственный элемент единства обеспечивал Мориц, принц Оранский, сын Вильгельма I Молчаливого, который командовал армией и был статхаудером (штатгальтером) пяти из семи провинций. У него были свои враги; все больше сторонников находила партия, подозревавшая его в династических амбициях и опасавшаяся, как бы их страна, сбросив в себя тиранию Габсбургов, не попала под тиранию Оранского дома. Две религиозные фракции, на которые разделился его протестантский народ, более-менее совпадали с группами сторонников и противников принца Морица. Рано или поздно столкновение должно было произойти.

Внутренняя опасность усугублялась внешними угрозами. Феноменальное развитие голландской торговли озлобляло англичан, которые когда-то были надежными союзниками, не говоря уже о датчанах и шведах. Подчиненность коммерции и то, что значительная часть сельскохозяйственных земель была отдана под молочное скотоводство, сделали провинции зависимыми от Польши и Дании, откуда они получали зерно, и от Норвегии, откуда шла древесина. В городах же благодаря успехам частного предпринимательства национальное богатство сосредоточилось в нескольких руках, из-за чего народ крайне обнищал и начал роптать.

Англия, самая важная из трех северных держав, в 1618 году была раздираема собственными противоречиями и в силу этого реже играла какую-либо заметную роль в Европе. Ее правящий класс был слишком протестантским и слишком противился принципу абсолютизма, чтобы стремиться к альянсу с испанцами, в то время как экономические опасения мешали англичанам оказать помощь голландцам.

Две другие северные державы – Швеция и Дания с подчиненной ей Норвегией – едва ли стали бы сидеть сложа руки. Обе страны были лютеранскими. В обеих централизующее могущество короны сдерживалось честолюбивым дворянством, и обеими правили чрезвычайно одаренные короли, намеренные подчинить аристократию при помощи торгового и ремесленного классов. Из этих двух монархов, пожалуй, самым удачливым оказался юный Густав II Адольф, шведский король; его отец уже отчасти ограничил силу дворянства и после победы над русским царем обеспечил для своих купцов важную часть южного побережья Балтийского моря. С другой стороны, датский король Кристиан IX был хозяином пролива Зунд (Эресунн), где взимал пошлину с каждого проходящего через пролив корабля; вырученные средства шли на укрепление власти короны. Как повелитель Гольштейна, он располагал стратегическим опорным пунктом в Северной Германии.

Была и еще одна северная сила или, скорее, ее подобие – Ганзейский союз. Эта некогда влиятельная конфедерация торговых портов ныне погружалась в упадок, а те ее члены, которые еще преуспевали, стремились освободиться из-под ее контроля.

Дания, Швеция, Ганзейский союз – все они с ревностью смотрели друг на друга и на голландцев. Они могли бы сформировать эфемерные альянсы внутри группы, но о совместном оборонительном союзе против Габсбургов не могло быть и речи.

На Балтийском море было и еще одно государство, связанное как с Северной, так и с Центральной Европой, – Польша, граничившая на востоке с Россией и Турцией, а на юге – с владениями Габсбургов в Силезии и Венгрии. Семейные узы соединяли короля Сигизмунда III Вазу с династиями Севера и Юга. Сын шведского короля Иоанна III, он имел право по наследству претендовать на шведский трон, но потерял его из-за религии. Он был набожным католиком и учеником иезуитов, так что и его вера, и его политика – он упорно боролся против требований польского сейма – склоняли его к союзу с Габсбургами. Он дважды брал себе жен из этого дома (от первой у него было четверо, от второй семеро детей).

При всех этих разногласиях в северных королевствах, при том, что польский король Сигизмунд III мог встать на пути у любого из них, при том, что голландцы враждовали между собой и с подозрением относились к собственному правительству, у короля Испании Филиппа III были все шансы подчинить себе провинции после того, как закончится перемирие. Если бы это произошло, Франция оказалась бы между вновь объединенными владениями Габсбургов на северо-востоке, востоке и юге. Поэтому ее правительство, как никакое другое в Европе, было заинтересовано в том, чтобы предотвратить поражение голландцев.

К 1618 году Франция оправилась от разрушительных религиозных войн и прибыльно торговала на экспорт вином и зерном с Англией, Германией, Италией и Испанией; ее южные порты конкурировали с Венецией и Генуей в торговле с Левантом, и страна становилась европейским рынком для купли-продажи сахара, шелка и пряностей. С ростом королевских доходов от импортных и экспортных пошлин власть короны укреплялась. С другой стороны, процветание сделало купцов и крестьян менее сговорчивыми, а землевладельцы-дворяне смотрели на все это без восторга и роптали. В то же время значительное и привилегированное протестантское меньшинство возмущалось приверженностью короля и его правительства католической вере и одобряло вмешательство иностранных держав. К этой постоянной внутренней опасности прибавилась внешняя, заключавшаяся в том, что испанские и австрийские агенты непрерывно вмешивались в дела приграничных государств, Савойи и Лотарингии, откуда было бы удобно напасть на Францию.

У французского правительства был один ценный потенциальный союзник. Как глава католического христианского мира папа должен был бы приветствовать политику Крестового похода, которую проводила династия Габсбургов, но как итальянский государь он опасался усиления их власти и на полуострове, и во всей Европе. Поэтому папа, естественно, отдавал предпочтение их соперникам. Ревность между двумя ведущими католическими державами провела черту поперек политического устройства Европы, и высшая миссия папы должна была состоять в их примирении и объединении католического мира. Однако ему не хватало ни духовного авторитета, ни политических средств; Ватикан неуклонно отодвигался от Габсбургов в сторону Бурбонов.

Кроме того, французское правительство время от времени получало в союзники герцогство Савойское и Венецианскую республику. И первое, и вторая представляли для нее большую важность. Герцог Савойский владел альпийскими проходами из Франции в Италию, и по этой причине его усердно обхаживали и Габсбурги, и Бурбоны. Собственные симпатии привязывали его ко вторым всякий раз, когда робость не заставляла его уступить первым. С другой стороны, владения Венецианской республики граничили с долиной Вальтеллина на протяжении около 50 километров; эта долина была главным опорным пунктом всей империи Габсбургов. По ней транспорты с деньгами и войска направлялись из Северной Италии к верховьям Рейна и Инна и оттуда продолжали путь либо в Австрию, либо в Нидерланды. Все здание империи

Габсбургов скреплялось, как цементом, испанскими деньгами и подпиралось испанскими армиями. Заблокируйте Вальтеллину, и здание рухнет. Поэтому неудивительно, что Венеция имела возможность отстаивать свои права в спорах с династией, и неудивительно, что эрцгерцог Штирии и король Испании искали способы повергнуть ее, прежде чем она сможет повергнуть их.

Испанцы стремились контролировать Вальтеллину в одиночку, но не могли позволить себе рассердить Швейцарскую конфедерацию, один из кантонов которой, Граубюнден граничил с долиной Вальтеллина на севере. Поэтому они удовольствовались созданием происпанской партии в Граубюндене, и этому примеру сразу же последовали французы. Эта долина была самым слабым звеном в обороне Габсбургов, и стремление овладеть ею будет играть большую роль в политических событиях следующих 20 лет, несоразмерную фактической ценности, которой она могла бы похвастать.

От Испании до Польши, от Франции до восточных границ шведской Финляндии и замерзающих зимой портов Балтийского моря в основе всей европейской политики лежал краеугольный камень Германии. Этот огромный конгломерат взаимозависимых государств, называвшийся Священной Римской империей германской нации, образовывал и географический, и политический центр Европы. В борьбе между Габсбургами и Бурбонами, между королем Испании и голландцами, между католиками и протестантами Германии предстояло сыграть решающую роль. Каждое правительство осознавало это, и каждое пыталось преследовать свои интересы в этой раздробленной стране.

Испанскому королю нужен был Рейн, чтобы легко доставлять войска и деньги из Северной Италии в Нидерланды. Король Франции и голландцы не меньше нуждались в том, чтобы союзники на Рейне помешали этому. Короли Швеции и Дании искали союзников в борьбе друг против друга на побережье Балтийского моря, против короля Польши и против голландцев. Папа пытался создать католическую партию в Германии, оппозиционную императору Габсбургу, а герцог Савойский интригами старался обеспечить себе избрание на императорский трон.

Все взгляды из Рима, Милана, Варшавы, Мадрида, Брюсселя и Гааги, Парижа, Лондона, Стокгольма, Копенгагена,

Турина, Венеции, Берна, Цюриха и Кура были устремлены к империи. Главный конфликт назрел между династиями Габсбургов и Бурбонов, со дня на день должны были столкнуться король Испании и голландские республиканцы. Однако войну спровоцировало восстание в Праге и поступок одного князя на Рейне. И единственный ключ к проблеме давало географическое и политическое положение Германии.

5

Беда Германии в первую очередь заключалась в географии, а во вторую – в традиции. С незапамятных времен она была не отгороженной территорией, а широкой дорогой, по которой шли армии и племена, а когда в конце концов потоки народов схлынули, древний обычай подхватили европейские купцы.

Германию покрывала сеть дорог, связанных друг с другом на перепутьях крупными расчетными конторами во Франкфурте-на-Майне, Франкфурте-на-Одере, Лейпциге, Нюрнберге, Аугсбурге. Вест-индский сахар поступал в Европу через сахарные заводы Гамбурга, русские меха – через Лейпциг, соленая рыба – через Любек, восточные шелка и специи – из Венеции через Аугсбург, медь, соль, железо, песчаник, зерно шли по Эльбе и Одеру, испанская и английская шерсть, сотканная в Германии, конкурировала с испанскими и английскими тканями на европейском рынке, а древесина, из которой строилась Непобедимая Армада, доставлялась из Гданьска (в 1793–1945 гг. назывался Данцигом). Несметные полчища путешествующих купцов и иноземцев сильнее повлияли на развитие Германии, чем любой иной фактор. Торговля была ее жизнью, и города в Германии разрослись так плотно, как ни в одной другой европейской стране. Немецкая цивилизация сосредоточилась в маленьких городках, но деятельность ее торговцев, приток иностранцев на лейпцигские и франкфуртские ярмарки – все это направляло интересы немцев за пределы собственной страны.

Политические традиции Германии особо ярко подчеркивают ее характер, сложившийся благодаря географической случайности. Возрождение [Западной] Римской империи Карлом Великим не было совсем уж фантастическим замыслом, поскольку он владел землями по обе стороны от Рейна и Альп, но, когда со временем его титул перешел к династии саксонских королей, обладавших сравнительно небольшими территориями во Франции и Италии, термин «Римская империя» давал уже неверное представление. Вступив в противоречие друг с другом, античные и средневековые идеи, теории и факты породили в XV веке, можно сказать, извиняющееся название «Священная Римская империя» добавлением к ней слов «германской нации». Но было уже слишком поздно; античная традиция и жажда власти влекли германских государей в завоевательные походы в Италию, и германская нация с самого начала роковым образом растворилась в Священной Римской империи.

В погоне за тенью всемирной державы германские правители утратили шанс на державу национальную. Германский феодализм не был поглощен централизованным государством, а, напротив, полностью распался. Привычный уклад и слабость центрального правительства приводили к тому, что каждый мельчайший фрагмент все более полагался на собственные силы за счет единого целого, так что в конце концов один император с богохульной насмешкой объявил себя настоящим «царем царей». Феодами в империи владели и иноземные правители: датский король был герцогом Гольштейна, а огромные разбросанные владения, составлявшие часть империи, известную как Бургундский округ, фактически пользовались независимостью под властью короля Испании. При этом прямые вассалы императора, например курфюрст Бранденбургский, владели землями за границами империи, независимыми от императора. Подобное устройство давно уже не соответствовало ни одному из существующих определений государства.

Долгая вереница Габсбургов на императорском престоле значительно усугубила тяжесть положения. Обладая могуществом в пределах наследственных владений, они держали в страхе, но не могли контролировать правителей более низкого ранга, которые, в свою очередь, противились всяким попыткам централизации, так как считали правящую династию и без того уже слишком сильной. Родственные связи между испанским монархом и германским императором окончательно все испортили, поскольку император просил помощи у короля Испании для борьбы с недовольными его властью, а князья в ответ обращались к врагам Испании, и в первую очередь королю Франции. Шаг за шагом германские князья превратили свою страну в поле битвы, открыв ее для соперничества чужеземных правителей.

Между тем внутренняя раздробленность все больше усугублялась. Даже к началу века – а в Гессен-Касселе и к 1628 году – принцип первородства еще не успел закрепиться в империи, и князья делили земли между сыновьями, предоставляя каждому независимые или почти независимые права. В одной провинции могло возникнуть до полудюжины мелких государств, каждое из которых пользовалось независимостью, каждое имело столицу в каком-нибудь городке, а порой не более чем деревушке с королевским охотничьим домиком, который был и центром государства, и дворцом его государя. Каждый такой кусочек носил название родительского государства, к которому прибавлялось название его главного города, из-за чего география империи обременялась такими топонимами, как Гессен-Кассель, Гессен-Дармштадт, Баден-Баден, Баден-Дурлах; помимо Курпфальца и Рейнского Пфальца, существовали родственные ему княжества Цвайбрюккен, Нойбург, Циммерн и Зульцбах, а в небольшое государство Ангальт (Анхальт), которое само по себе не больше Эссекса в Англии, в 1618 году входило четыре княжества – Цербст, Дессау, Бернбург и Кётен.

Между этими княжествами были разбросаны вольные города – малые и большие территории, не зависевшие ни от кого, кроме императора. Некоторые из них, например Нюрнберг и Ульм, владели целыми провинциями; другие, такие как Нордхаузен или Вецлар, могли похвастать разве что опрятными садиками вокруг городских стен. Существовали даже вольные имперские селения. Всю эту географическую неразбериху довершали церковные владения, аббатства и епископства с независимыми правами, от мелкой провинции Мюнстер до разбросанных земель Фрайзинга, отделенных друг от друга расстояниями более чем в сто миль.

Все это лишь самые важные члены из этой федерации отдельных государств; а уж всех вольных рыцарей и графов, которые, подобно Гецу фон Берлихингену, могли заявить, что они «зависят только от Бога, императора и самого себя», невозможно и сосчитать. Пожалуй, нашлось бы сотни две тех, чьи богатства и земли давали им некоторое право голоса, и почти две тысячи тех, чье экономическое положение можно было сравнить с положением английского сельского дворянина. Таким образом, населением в 21 миллион человек управляли более чем две тысячи отдельных государей. Низшее дворянство, рыцари и свободные держатели императорской земли образовывали между собой конфедерации там, где их владения располагались плотнее всего, либо договаривались с главным администратором провинции там, где их было немного. Тем не менее даже с учетом этих объединений в Германии насчитывалось более трехсот потенциально конфликтующих правителей.

Подобное положение дел создавало непреодолимые трудности для механизма императорского правительства. Теоретически император имел возможность созвать всех независимых правителей в рейхстаг или сейм, изложить перед ними свои замыслы и получить их согласие, чтобы придать им силу закона. Любой общий закон или налог считался недействительным, если не был принят на подобной ассамблее. К сожалению, ни один рейхстаг не обходился без пустых препирательств о том, кто главнее и кто имеет право голоса. Часто не так-то просто было ответить на вопрос, кто именно из множества князей, деливших между собой провинцию, имеет право голосовать в рейхстаге. Когда количество частей Брауншвейга сократилось с четырех до двух, оба их правителя получили по два голоса, а вот когда Анхальт распался на четыре княжества, его представителям пришлось делить один голос на четверых. Вдобавок, если возникали споры вокруг раздела каких-то территорий, соперники непременно требовали себе равных прав, что вызывало вражду между участниками рейхстага, а за его стенами проливалась кровь.

По своему происхождению рейхстаг был совещательным органом, и правом личного голоса распоряжались только высшие князья и сановники церкви. Таким образом, сравнительно малая кучка князей могла получить большинство голосов и не считаться ни с равными, ни с нижестоящими. Поэтому некоторые князья вообще добились права не подчиняться никаким решениям, которые не имели их личного согласия. Вследствие этого рейхстаг как всеимперский законодательный орган потерял всякий смысл. Если император хотел управлять Германией не только на словах, но и на деле, ему следовало найти иные способы законотворчества. Он вернулся к управлению посредством манифестов и обращений и, где мог, добивался их исполнения за счет престижа своей династии. Едва ли справедливо обвинять императора в тирании, как это часто происходит, только потому, что он правил государством без участия рейхстага, – ведь править вместе с рейхстагом стало невозможно.

Император мог бы освободиться от рейхстага, но он никак не мог избавиться от коллегии курфюрстов. Церемония выборов всегда неукоснительно проводилась после смерти императора, хотя, как правило, итог ее был известен заранее. Таким образом, истинными властителями империи были семь курфюрстов, поскольку без них нельзя было выбрать императора; без их согласия не мог собираться рейхстаг; при этом председатель коллегии имел право созвать ее без ведома императора, а ее указы были обязательны к исполнению как с одобрения императора, так и без него. Еще одна особенность коллегии курфюрстов полностью выводила ее из-под контроля Габсбургов: курфюрстов было семь, но только шестеро из них имели право заседать на обычных собраниях. Король Богемии (Чехии), который на самом деле был не имперским князем, а независимым монархом соседней страны, имел право голосовать на выборах императора, но больше ни в каких случаях не мог вмешиваться в дела империи. На троне Чехии уже много лет сидели Габсбурги; и если их кандидат всегда мог быть уверен, что на выборах получит хотя бы один голос за, то, став императором, он уже не мог никоим образом контролировать решения коллегии. Поскольку император был обязан советоваться с курфюрстами, прежде чем созвать рейхстаг, ввести новый налог или изменить старый, распорядиться выморочными землями, заключить межгосударственный союз или объявить войну, тем самым он лишался всяких прав на самостоятельные действия.

Над финансово-бюджетной и военной организацией император имел так же мало власти, как и над законодательным процессом. Для этих целей империя была поделена на десять округов, каждый со своим местным окружным собранием и выборным главой. В случае нападения на округ его глава мог обратиться за помощью к двум соседним округам, а если они и вместе были не в состоянии защититься, то могли призвать на помощь еще два. Если и это не облегчало положения, пять округов могли попросить курфюрста Майнцского созвать главных депутатов рейхстага во Франкфурт-на-Майне на ассамблею, которая не требовала согласия императора и называлась депутационстаг – собрание депутатов. Если это собрание соглашалось с тем, что округу, подвергшемуся нападению, требуется дополнительная помощь, оно, в свою очередь, ходатайствовало перед императором о созыве общего рейхстага. Благодаря этой удивительной процедуре половина империи могла быть полностью охвачена гражданским конфликтом или войной с внешним врагом, прежде чем кто-то хотя бы поставил императора в известность об этом.

Разделение на округа фактически ослабило центральную власть, не решив никаких проблем организации. Возникала бесконечная неразбериха из-за ненормальных отношений между округом и его отдельными членами в связи с непрерывными пререканиями о том, кто отвечает за оборону, денежное обращение, сохранение мира и управление районом. Более того, главой каждого округа – в теории имперского чиновника – на самом деле всегда становился самый влиятельный из местных князей, и вследствие этого его политика основывалась на его личных предпочтениях. Он мог выполнять императорские указы, однако никто не мог принудить его делать это против воли. Его председательство лишь добавляло несколько полномочий к тем правам, которыми он и так уже обладал в качестве владетельного князя.

Лишь отправление правосудия оставляло императору некоторую свободу действий, но и тут она была ограничена. Орган, именуемый Reichskammergericht, или имперский камеральный суд, рассматривал все апелляции из местных судов, за исключением тех случаев, а их было немало, когда правящий князь сам имел право выносить окончательное решение. Однако, если даже привилегированный правитель отказывал в правосудии или препятствовал ему, имперский камеральный суд мог взять дело в свои руки, но это право могло осуществиться лишь в том случае, если правитель был слаб, а центральная власть пользовалась сильной местной поддержкой. Помимо этого имперский камеральный суд разбирал споры между прямыми вассалами императора и случаи вооруженного нарушения мира. В этом последнем случае император имел также право собрать имперские войска и направить их против мятежников.

Имперский камеральный суд состоял из двадцати четырех членов и председателя. Габсбурги как императорская династия, эрцгерцоги Австрийские и герцоги Бургундские имели право назначать шестерых из них, а оставшиеся восемнадцать назначались князьями и главами округов. Для рассмотрения постановлений этого суда и придания им силы законов в Германии ежегодно собиралась комиссия в составе одного из курфюрстов, двух князей, свободного графа, церковного сановника, делегата от вольного города и полномочных представителей курфюрста Майнцского и императора. В 1608 году председателем был избран протестант, и члены-католики отказались ему подчиниться; с этого момента всякие разбирательства были прекращены вплоть до решения этой неразрешимой проблемы.

Приостановка деятельности суда позволила императору упрочить свою власть. В империи издавна существовал еще один судебный орган, через который император имел возможность выводить из ведения камерального суда дела, касавшиеся прав наследования и владения. Это был Reichshofrat – имперский надворный совет, орган, состоявший исключительно из императорских советников, который занимался вопросами преемственности и привилегий и разбирал преступления, совершенные прямыми вассалами императора. Имперский камеральный суд имел право выносить решения только в случаях фактического мятежа или нарушения мира в империи, когда под угрозой оказывалась безопасность всего государства. Его крах, таким образом, автоматически расширил полномочия надворного совета.

Имперская конституция представляла непреодолимые трудности для кодификации. Поэтому после каждых выборов императора приводили к присяге, где утомительно долго перечислялись все привилегии его подданных. Он обязывался править только с согласия рейхстага, не назначать иностранцев на имперские посты, не начинать войну и не объявлять вне закона никого из своих подданных без общего согласия. Эта присяга, или капитуляция, слегка изменялась на каждых новых выборах, и бывали такие случаи, когда многие ее положения нарушались, если не все вообще. В конечном итоге власть императора опиралась не на конституцию, а на силу.

Имперская армия набиралась за счет контингентов отдельных государств, а оплачивалась из средств, выделенных голосованием рейхстага. Субсидии почему-то назывались «римскими месяцами» и составляли 128 тысяч гульденов, то есть такую сумму, в которую обходилось месячное содержание армии. Однако в случае вооруженного конфликта, который неизбежно становился последним аргументом в споре за власть, император, вероятно, смог бы собрать только ту армию, которую мог содержать из собственных ресурсов. А так как династия Габсбургов обладала куда большими ресурсами, чем любые ее предшественники, она сравнительно эффективно сохраняла свои позиции.

Несмотря на то что в 1618 году императорский титул по сути был пустышкой, Габсбурги не оставляли надежд вернуть ему реальную власть. У такого приверженного традициям народа, как германский, в глубине души всегда таилось почтение к императору даже среди самых рьяных защитников «германских свобод» – и расчетливый император всегда мог воспользоваться этим чувством.

Выражение «германские свободы» набрало популярность в XVI веке. В теории оно означало конституционные права отдельных правителей империи, а фактически – все то, что диктовали прихоти и выгоды князей, но эта неприкрытая правда ничуть не умаляет той личной искренности, с которой большинство из них верило в свои возвышенные мотивы. У менее многочисленной группы сторонников державной власти, сплотившейся вокруг императора, был свой объединяющий лозунг – «справедливость»; у одних на первом месте стояло правительство, у других – независимость. В конце концов разрыв не мог не наступить.

Если бы разногласия между императором и его подданными проявились очевиднее, может быть, катастрофа имела бы не такие разрушительные последствия. Но такова была участь Германии, что ее разногласия были скрыты под пеленой. Вольные города опасались князей даже больше, чем князья опасались императора, и, разделяя теорию «германских свобод», сомневались в искренности князей, выступавших за них. С подозрением относясь к земельной аристократии, из рук которой они когда-то силой вырвали свободу, вольные города предпочли бы оставить все, как есть, чем пытаться выиграть хоть что-нибудь, если плодами победы придется делиться с классом, который вызывал у них такое недоверие. Высшее католическое духовенство, с другой стороны, поддерживало императора-католика, рассчитывая на то, что он защитит их от враждебно настроенных князей, нередко принадлежавших к еретическим церквям. Высокоразвитое классовое сознание разделяло землевладельцев, бюргеров, церковников и крестьян, и общее благо приносилось в жертву частным интересам. А появление у каждой из этих групп своей военной организации сделало и без того опасную ситуацию еще более угрожающей.

И даже при этом между этими партиями не существовало четких политических границ. Одни вольные города питали к соседям острую зависть конкурентов: Линдау и Брегенц на Боденском озере отказывались пускать в свои порты корабли друг друга, Любеку на Балтике не давало покоя процветание Гамбурга. Слабый князь, боясь сильного соседа, мог обратиться к императору за защитой, а спор из-за наследства мог рассорить и королевский дом, как рассорились династии, правившие в Саксонии, Гессене и Бадене. Из-за личных страхов и мелочных интересов партия германских свобод размежевалась на бесчисленные враждебные друг другу фрагменты.

Среди всех этих независимых князей, прелатов, графов, рыцарей и дворян лишь около дюжины обладали достаточным авторитетом, чтобы считаться фигурами в европейской политике; вокруг этих выдающихся деятелей сосредотачивалась муравьиная политика империи. С дипломатической точки зрения они находились в двойственном положении: мелкие пешки в европейской игре, но крупные фигуры дома. Их политика отражала одновременно и ничтожество, и величие их положения, колеблясь между респектабельной дипломатией и закулисными интригами, между показной пышностью и скупостью в зависимости от того, что диктовали их интересы.

Первыми по статусу стояли семь курфюрстов. Возглавлял их курфюрст Майнцский, который вместе с курфюрстами Кёльна и Трира обладал приоритетом над всеми германскими князьями. Эти трое выражали в правительстве империи интересы религии, а точнее, католической церкви, и их престиж опирался больше на традиции, чем на власть. Остальные четыре курфюрста были светскими князьями: король Богемии (Чехии), правители Пфальца, Саксонии и Бранденбурга.

Монархами Чехии, как и Венгрии, уже почти век оставались представители дома Габсбургов. Не считая императорского семейства, высшим светским правителем в Германии считался курфюрст Пфальцский. Этот титул в течение многих поколений передавался по наследству в южногерманском роду Виттельсбахов, которому когда-то принадлежала и сама императорская корона. Столицей Пфальца был Гейдельберг (Хайдельберг) на реке Неккар, и курфюрст владел большей частью богатого винодельческого района между Мозелем, Сааром и Рейном – неправильным треугольником, в который вдавались земли епископств Шпейер (Шпайер), Вормс, Майнц и Трир. Область носила название Рейнского или Нижнего Пфальца, но курфюрсту также принадлежал и Верхний Пфальц, сравнительно небогатый сельскохозяйственный район между Дунаем и горами Чешский Лес и Шумава. Другие князья, возможно, были богаче, но курфюрст Пфальца занимал две ключевые позиции в Германии: выгодное положение на Рейне и на Дунае, откуда мог угрожать путям сообщения между разбросанными владениями Габсбургов.

У шестого курфюрста – Саксонского – столица находилась в Дрездене, откуда он правил плодородными равнинами рек Эльба и Мульде. Это была богатая, густонаселенная провинция, процветание которой зиждилось на Лейпциге – рынке всей Восточной Европы. Лейпциг был не вольным городом, а ценнейшей собственностью курфюрста. Старшей линии того же семейства, лишенной прав наследства, принадлежала вереница «малых Саксоний» – с центрами в городах Гота, Веймар, Альтенбург, – лежавших к западу от метрополии.

Седьмой курфюрст – Бранденбургский – обладал самыми крупными, но и самыми бедными владениями: песчаной равниной на северо-востоке Германии, не имеющей торговых морских портов. Его земли питали Эльба и Одер, но в устье одной стоял вольный город Гамбург, а устье другой находилось совсем в другом герцогстве – Западной Померании. Столица Бранденбурга, малонаселенной сельскохозяйственной страны, располагалась в небольшом городке Берлине с деревянными постройками и населением менее 10 тысяч человек. Лишь в 1618 году курфюрст унаследовал Пруссию с ее прекрасным Кёнигсбергом, но эта отдаленная область за Вислой не входила в империю, а была феодом польской короны.

Помимо курфюрстов, в Германии было и еще несколько правителей высокого статуса. Герцог Баварский, властелин почти миллиона подданных, занимал настолько важное положение, которое никто не мог превзойти. Дальний родственник курфюрста Пфальцского, он был главой младшей ветви династии Виттельсбахов, и его земли образовывали бастион между Австрией и князьями Центральной Германии. Баварское герцогство в основном было сельскохозяйственным, и в нем было немного городов. Сам Мюнхен, несмотря на новый герцогский дворец, собор и внушительные ворота, больше походил на разросшуюся деревню в предгорьях, чем на столичный город.

Герцог Вюртембергский со столицей в Штутгарте, маркграфы Баденские и ландграфы Гессенские также были не последними фигурами. Герцог Лотарингский, контролировавший один из путей во Францию, играл более важную роль в европейской дипломатии, нежели в имперской политике. Герцоги Брауншвейгские, князья из династии Вельфов, а восточнее герцоги Мекленбургские и Померанские доминировали в политике северной части империи.

6

Если в такой ситуации, когда столько течений шло против главного потока, формирование даже двух партий по вопросу о реформе империи становилось делом весьма нелегким, то религиозные распри делали его окончательно невозможным.

Лишь единая вера поддерживала единство распадающейся империи. Когда же протестантизм в клочки разорвал слабо скрепленные княжества, когда самые предприимчивые князья ухватились за него как за новое оружие в борьбе против императора, пятисотлетние теории развеялись словно дым. В 1555 году в тексте Аугсбургского религиозного соглашения был сформулирован принцип cujus regio, ejus religio («чья страна, того и вера»), согласно которому князьям разрешалось вводить на своей земле католическую или лютеранскую веру, а их подданным, не желавшим подчиниться, полагалось эмигрировать. Этот необычайный компромисс спас теорию религиозного единства в каждом отдельном государстве, но разрушил ее в рамках всей империи.

Религиозная рознь лишь яснее выявила разногласия между князьями и императором, поскольку семейство Габсбургов принадлежало к католической вере и не пользовалось популярностью у подданных-протестантов, притом что захват лютеранами многих епархий в Северной Германии усилил территориальную власть князей. Однако кальвинизм, возникший в течение десяти лет после Аугсбургского мира, уничтожил всякие шансы мирного исхода.

«Дракон кальвинизма, – заявлял один лютеранский автор, – чреват всеми ужасами магометанства». Яростный пыл, с которым некоторые германские правители приняли и распространяли новый культ, в какой-то степени оправдывал это утверждение. Например, курфюрст Пфальцский самым грубым образом продемонстрировал, что не верит в пресуществление. Громко смеясь, он разорвал гостию на кусочки со словами: «Что из тебя за Бог! Думаешь, ты сильнее меня? Поглядим!» У него в аскетично побеленных монастырях купелью служил оловянный таз. Ландграф Гессен-Кассельский принял дополнительные меры: велел раздавать на причастии самый черствый хлеб, чтобы у его подданных не осталось никаких сомнений в материальной природе того, что они вкушают.

Лютеране были потрясены вдвойне. Сами они уже не почитали святынь старой веры, но все же почтительно сохранили их в качестве внешних символов своего культа и питали естественное уважение к договору, который гарантировал им свободу вероисповедания. Они боялись, что кальвинисты дискредитируют все протестантское движение, и пришли в настоящую панику, когда в прямое нарушение Аугсбургского договора кальвинисты беззастенчиво и скрупулезно начали обращать в свою веру новых приверженцев. Принцип cujus regio, ejus religio претерпел одно разумное изменение. Отныне любой владетельный прелат, аббат, епископ или архиепископ лишался своих земель в том случае, если переходил в протестантство. Это важное правило – «духовную оговорку», Reservation Ecclesiasticum, – кальвинисты уважали не больше, чем сам Аугсбургский мир, положения которого не упоминали никаких иных протестантских вероисповеданий, кроме лютеранского.

Теперь, однако, лютеране стали опасаться, что будет подорван и сам договор, который обеспечивал им право на существование. Игнорирование имперских эдиктов стороной, которая считала врагами всех, кто не с ними, угрожало лютеранам не меньше, чем католикам, и правители обоих вероисповеданий стали неуверенно нащупывать пути друг к другу. Между бескомпромиссными католиками, с одной стороны, и кальвинистами – с другой, начала возникать центристская партия.

У католичества, лютеранства и кальвинизма было нечто общее: все они использовались князьями и другими правителями для усиления своего могущества. Это было весьма характерно для Габсбургов, которые во всех своих действиях неуклонно придерживались принципа абсолютизма; а вот со стороны князей с их громкими призывами к свободе это было вопиющее лицемерие. Они требовали от императора того, в чем отказывали собственному народу. Движение за свободы, судорожные всплески мятежей в торговом и крестьянском сословии приводили в ужас злосчастных правителей, зажатых между бунтом снизу и притеснением сверху. Шли одновременно две битвы: одна между князьями и императором, другая – между князьями и их подданными, и князья несли на себе бремя обеих, принимая удары с обеих сторон, неся факел свободы в одной руке и меч тирана – в другой.

Естественный союз между теми, кто требовал свободы совести, и теми, кто требовал политической свободы, помимо их воли развалился. Религиозная политика князей-реформа-тов создала дымовую завесу и затушевала, но не устранила антагонизм между католическими авторитарными государствами и их протестантскими оппонентами. Выиграли от этого католики. Их позиция оставалась четкой, в то время как протестанты, кальвинисты и лютеране тонули в противоречиях.

Личные прихоти и требования князей вредили благополучию их подданных. Саксония, Бранденбург и Пфальц метались от лютеранства к кальвинизму и обратно, оставляя за собой след из лишений, изгнаний и насилия. В Пфальце регент-кальвинист силой увез в сектантский молельный дом ребенка – наследника князя-лютеранина, который отбивался и кричал. В Бадене умер правитель, оставив беременную жену, и регент бросил вдову в тюрьму, а после рождения наследника забрал его, чтобы воспитать в своей вере. В Бранденбурге курфюрст заявил, что скорее сожжет свой единственный университет, чем допустит, чтобы в него пролезла хоть одна кальвинистская доктрина. И тем не менее его преемник стал кальвинистом и поставил нового пастора в Берлине, тогда толпа лютеран ворвалась в его дом и разграбила его до такой степени, что на следующий день, в Страстную пятницу, ему пришлось читать проповедь в зеленых подштанниках, которые только и оставили ему мятежники.

Извращенные усилия образованного класса тратились на сочинение ругательных книг, охотно читавшихся неразборчивой публикой. Кальвинисты призывали всех истинно верующих к насилию и особо предпочитали самые кровожадные псалмы. Но и католики с лютеранами не были невинными жертвами, и повсюду доказательством истинной веры становилась грубая сила. Лютеране нападали на кальвинистов на улицах Берлина; католические священники в Баварии носили при себе ружья для самообороны; в Дрездене толпа остановила похоронную процессию одного итальянца-католика и разорвала его труп в клочки; протестантский пастор и католический священник подрались прямо на улице во Франкфурте-на-Майне, а в Штирии иезуиты часто срывали богослужения у кальвинистов: они тайно пробирались на собрание, умыкали молитвенники из рук молящихся и ловко подсовывали вместо них свои требники.

Подобное происходило не каждый день и не везде. Бывали относительно спокойные годы; встречались не тронутые враждой области; представители всех трех направлений христианства заключали браки, дружили и мирно обсуждали противоречия. Но ни в чем нельзя было быть уверенным. Человек мог быть великодушен или безразличен, местный священник или пастор мог пользоваться уважением всех трех сторон, но везде, явно или подспудно, оставалась опасность вспышки, а центральная власть была слишком слаба или слишком пристрастна, чтобы не допустить пожара.

7

Из-за хронических болезней администрации и нравственного упадка интеллектуальный авторитет Германии и ее социально-культурные достижения начали вырождаться. То тут, то там над толпой современников возвышались великие люди: в Саксонии композитор и музыкант Генрих Шютц, в Силезии поэт Мартин Опиц, в Аугсбурге архитектор Элиас Холль, а в Вюртемберге теолог Иоганн Валентин Андреэ. Однако они выделялись самой своей редкостью; их были единицы. Кое-где предпринимались попытки улучшить систему образования и развивать немецкую культуру, особенно среди правящего класса, но добивались они немногого. Как в политической, так и в интеллектуальной и общественной жизни Германию затмевали соперницы – Франция и Испания; при императорском дворе завели повадки, искусство и одежду на испанский манер, при дворах Штутгарта и Гейдельберга (Хайдельберга) – на французский. Дрезден и Берлин отвергали иностранное влияние и расплачивались за это культурной отсталостью. Музыка, танцы и поэзия ввозились из Италии, картины – из Нидерландов, романы и мода – из Франции, пьесы и даже актеры – из Англии. Мартин Опиц, красноречиво призывая сделать немецкий язык средством литературного творчества, сам писал на латыни, чтобы наверняка быть услышанным. Принцесса Гессенская сочиняла изящные вирши по-итальянски, курфюрст Пфальца писал любовные письма по-французски, а его жена-англичанка так и не посчитала нужным выучиться говорить по-немецки.

Фактически в ту эпоху Германия славилась в Европе только обжорством да пьянством. «Вол перестает пить, когда утоляет жажду, – говорили французы, – а немцы только начинают». Путешественников из Испании и Италии поражали чудовищный аппетит и неумение поддерживать разговор в стране, где богатые люди любого сословия целыми часами молча ели и пили под оглушительный грохот духового оркестра. Немцы не отрицали обвинений. «Мы, немцы, – гласила народная поговорка, – съедаем и выпиваем наши деньги». Valete et inebriamini[6] – такими словами один вельможа, вечно навеселе, имел обыкновение заканчивать письма к друзьям. Ландграф Гессенский основал общество трезвости, но его первый же президент умер от пьянства; Людвиг Вюртембергский по прозвищу Благочестивый перепил двух собутыльников до потери сознания и, сохранив достаточную трезвость, велел отправить их домой в телеге со свиньей. Пьянство охватило все слои общества; молодые господа в Берлине, возвращаясь домой после кутежа, врывались в дома мирных бюргеров и гонялись за ними по улицам. На крестьянских свадьбах в Гессене на еду и питье тратили сбережения, накопленные за год и больше, и свадебный кортеж чаще добирался до церкви уже пьяным, чем трезвым. В Баварии и еще с меньшим успехом в Померании правительство раз за разом принимало законы, пытаясь запретить подобные излишества.

Такой репутацией не стал бы гордиться немецкий интеллектуал, однако патриоты попроще были не прочь прославить национальную любовь к мясу и вину. Они опирались на авторитет Тацита, утверждая, что их предки вели себя примерно так же. Эта своеобразная разновидность национальной гордости, впоследствии достигшая в Германии своего апогея, зародилась еще в XVI веке. Арминия[7] оптимистично превратили в Германа (Германна) и уже начали создавать из него национального героя, а как минимум один ученый пытался вывести прямое происхождение всей германской нации от четвертого сына Ноя, который родился на свет уже после потопа. Словом Teutsch[8] называлось все честное и смелое, и любой правитель, желавший заручиться народной поддержкой, ссылался на текущую в нем германскую кровь и присущие ему германские добродетели. Национальное самосознание германской нации сохранялось нетронутым и служило едва ли не единственной гарантией существования государства, чья культурная и политическая жизнеспособность, казалось, угасла.

Это интеллектуальное бесплодие имело под собой и другую, более глубокую причину, нежели то, что все силы народа поглощал религиозный конфликт. Начали исчезать сами условия, в которых складывалось величие Германии. Ее культура опиралась на города, но города пришли в упадок. Ненадежность транспорта в политически нестабильной стране и сокращение итальянской торговли губительно сказались на немецкой коммерции. Кроме того, в ее денежном обращении царил полный хаос; не было эффективной центральной власти, которая бы контролировала выпуск денег бесчисленными монетными дворами; и князья, и города, и прелаты наживались на чеканке монет, как хотели. Саксонская династия распоряжалась сорока пятью монетными дворами, герцоги Браунншвейгские – четырьмя десятками; в Силезии их было восемнадцать, в Нижнерейнском округе – шестьдесят семь.

Между тем кредитоспособность Германии упала, а из-за рискованных спекуляций один за другим терпели крах крупные банковские дома. Фирма Манлиха в Аугсбурге разорилась еще в 1573 году, а фирма Хауга – год спустя; более крупное предприятие Вельзеров обвалилось в 1614 году, и всемирно известные Фуггеры не сумели пережить бури и вскоре объявили о закрытии, потеряв в общей сложности больше 8 миллионов гульденов.

Все это время шведская, голландская и датская конкуренция душила Ганзейский союз, и во всей Германии только Гамбург и Франкфурт-на-Майне показывали признаки стабильности и растущего процветания.

В сельском хозяйстве упадок проявился даже хуже, чем в городах. После крестьянской войны взаимные страхи между крестьянами и землевладельцами полностью сменили собой прежние отношения взаимных обязательств. Землевладельцы использовали любую возможностью для упрочения своей власти, и крепостной гнет либо ничуть не ослаб, либо даже усилился. Секуляризация церковных земель на севере Германии добавила причин для недовольства, поскольку крестьяне – хотя давно уже протестанты – не были столь же привязаны к сеньору-мирянину, как прежде к епископам и аббатам. Мелкий свободный землевладелец из класса «рыцарей» не отличался высокой нравственностью; как правило, это были ленивые, безответственные и взыскательные хозяева. Пристрастие аристократов к охоте заставляло тщательно охранять опасную дичь, наносившую вред хозяйствам, и крестьяне были вынуждены даром обслуживать охотничьи кампании своего хозяина, которые порой опустошали целые поля.

Нищета, политические беспорядки, религиозные распри, конфликт интересов и личная зависть – все это угрожало в любой момент вспыхнуть войной. А в огне не было недостатка.

В 1608 году столкновение между католиками и протестантами в Донауверте, вольном городе на Дунае, несколько месяцев держало империю на грани катастрофы. Надворный совет с одобрения императора лишил Донауверт прав и вернул католикам тамошнюю церковь, неправомерно захваченную протестантами. Протестантская Германия встретила этот указ бурей возмущения, и, если бы у нее нашелся вождь, могла бы начаться война. Однако межпартийные ссоры затушили костер, ибо города не желали объединяться с князьями, а лютеране – с кальвинистами.

В 1609 году восстание в Чехии вынудило императора гарантировать в стране свободу вероисповедания, но, не считая некоторого ослабления императорского авторитета, инцидент не привел ни к каким заметным последствиям.

В 1610 году смерть герцога Клеве-Йюлиха, не оставившего наследников, вызвала третий и самый опасный кризис. Его земли – Йюлих (Юлих), Клеве, Марк, Берг и Равенсберг – были разбросаны по Рейну от голландской границы до Кёльна и могли служить важным военным плацдармом как для Габсбургов, так и для их противников. Двое претендентов, оба протестанты, заявили о своих правах, и император тотчас же ввел в регион войска в ожидании того, чем решится дело. Это было самое меньшее, что мог сделать император для того, чтобы предотвратить серьезное столкновение между соперниками, но протестантские князья увидели в его действиях попытку захватить земли для собственной династии, а французский король Генрих IV усмотрел в них козни испанского короля Филиппа III, который стремился обеспечить себе этот важный район для операций против голландцев. Генрих IV не колебался; действуя вместе с германскими союзниками, он стал готовиться к вторжению, и лишь его случайное убийство предотвратило европейскую войну. Когда у конфликта не стало вождя, он перешел в затяжные переговоры, пока один из претендентов не попытался решить проблему переходом в католичество. Его соперник, курфюрст Бранденбургский, в надежде заручиться поддержкой крайней протестантской партии обратился в кальвинизм, но из-за этого шага у него возникло столько личных затруднений, что в конце концов ему пришлось согласиться на временное урегулирование вопроса, по которому Йюлих и Берг отошли к его сопернику, а ему остались только Клеве, Марк и Равенсберг.

Пока империю бросало из кризиса в кризис, из которых она каждый раз выходила все с большим трудом, отдельные правители стремились обеспечить собственную безопасность. Первоочередной задачей казалась сильная оборона. Одного путешественника в 1610 году поразило, что даже в самых маленьких городках люди грозили друг другу оружием. Один заезжий англичанин, которого быстро и беспардонно выдворили за ограду герцогского дворца, с негодованием заявил, что дома «этих недостойных князей охраняются голодными алебардистами и заплесневелыми стражниками да парой головорезов, так что их дворцы больше похожи на тюрьму, чем на свободный и благородный двор могущественного владыки». Оружие поставляли союзники, пока не образовалась паутина столь озлобленной вражды, что и самый дальновидный из тогдашних политиков не мог бы предсказать, где плотину прорвет в конце концов и кто на чью сторону встанет. Как выразился главный советник императора, даже сам Соломон не смог бы развязать узел Германии; в империи и за ее пределами каждый дипломат сам решал, что да как, и поступал соответственно в ожидании неминуемого взрыва.

8

В конце второго десятилетия XVII века империя так и продолжала опасно дрейфовать между подводными рифами, и в Европе никто не сомневался в том, что окончание перемирия в Голландии в 1621 году станет сигналом к германской войне.

Амброзио Спинола, генуэзский полководец, командующий испанской армией, тщательно подготавливал свой план нападения. Если ему удастся задействовать во Фландрии людские ресурсы равнин Северной Италии и обеспечить связь между Миланом и Брабантом, он выиграет войну. Силы и деньги голландцев когда-нибудь истощатся. Получая серебро из Испании и пушечное мясо из Северной Италии через Геную и долину Вальтеллину, Спинола измотает врага. Его путь из Милана в Брабант шел через долину Вальтеллину по северному берегу Боденского озера (озеро Констанц), оттуда через Эльзас, на север по левому берегу Рейна, через католическое епископство Страсбург. Нижний Рейн находился в дружественных руках – епископов Кёльна и Трира и нового герцога Йюлиха и Берга. Но между возделанными землями Страсбурга и Трира лежали 80 километров Пфальца, принадлежавшие князю-кальвинисту. Пока этот князь остается союзником голландцев, сухопутный маршрут по Рейну представлял опасность, так что пришлось бы доставлять испанские войска и деньги по морю, что на неопределенный срок затормозит планы Спинолы. Поэтому было чрезвычайно важно овладеть этим участком земли.

Замысел Спинолы, о котором давно уже подозревала противная сторона, сделал Рейнский Пфальц краеугольным камнем европейской политики и выдвинул его молодого государя в первые ряды дипломатических интриг. Курфюрст Пфальцский был не одинок. Страх, охвативший немецкие города после нападения на Донауверт, и еще более сильная паника протестантских князей из-за имперской оккупации Клеве позволили советникам курфюрста убедить по меньшей мере некоторых правителей княжеств и городов позабыть о своей вражде и заключить союз, известный как уния. Формально протестантская, уния по преимуществу была кальвинистской. Она стала отнюдь не малочисленным ядром оппозиции Габсбургам в Германии и получила моральную поддержку от венецианцев и финансовую – от голландцев. Вдобавок король Англии отдал в жены курфюрсту Пфальцскому свою единственную дочь.

Королевские браки в начале XVII века привлекали всеобщее внимание, так что свадьба английской принцессы вызвала ажиотаж. Принцесса Елизавета, единственная оставшаяся в живых дочь Якова I, была одной из самых завидных невест в Европе, и ее прочили в жены и французскому дофину, и наследнику испанского короля, не говоря уже о короле Швеции. Немецкие курфюрсты редко попадали в список претендентов рядом с такими соперниками, и вплоть до последнего момента сторона жениха опасалась, что все их планы сорвутся. Но желание короля выдать дочь за протестанта, решительное вмешательство принца Уэльского и то, что обаятельный молодой жених сразу же завоевал расположение и короля, и его министров, и невесты, и лондонской толпы, – все это способствовало триумфу пфальцской дипломатии. Победа, однако, ни к чему не привела; договаривающиеся стороны преследовали разные цели. Европейские политики видели в курфюрсте главную проблему для Габсбургов, незаменимого союзника голландцев и протестантских правительств, пешку, пусть и огромной важности, но всего лишь пешку в их игре. При этом в самой империи он был вождем протестантской партии и избранным защитником германских свобод. Курфюрст и его министры были немцами; для них главной задачей было ослабление императора, упрочение в Германии княжеских прав и безусловной религиозной свободы. Вражда между Бурбонами и Габсбургами, предстоящая война с голландцами были для них всего лишь картами в игре, которые нужно было так хитроумно разыграть, чтобы заполучить поддержку иностранных держав.

Для курфюрста и его друзей очаг европейской напряженности находился не в Мадриде, Париже, Брюсселе или Гааге, а в Праге. Причина была проста: правящий император Маттиас[9] был стар и бездетен, так что на очередных выборах императора представлялась возможность не дать Габсбургам снова сесть на императорский трон, и протестантское большинство в коллегии курфюрстов получало отличный шанс добиться успеха. В ней числилось три курфюрста-католика, все трое епископы, и трое курфюрстов-протестантов – Саксонский, Бранденбургский и Пфальцский. Седьмым же курфюрстом был король Богемии, где на большинстве предыдущих выборов неизменно побеждал католик и Габсбург. Однако корона Чехии была выборной, а не наследственной, а среди чехов было много протестантов, и если бы какой-то смелый германский принц поднял восстание в Чехии, вырвал бы из рук Габсбургов чешскую корону и вместе с нею право голоса на выборах императора, то протестантская партия в коллегии курфюрстов получила бы численное преимущество над католиками в соотношении 4 к 3, и участь императорской династии была бы решена.

Подобные же намеки делались и во время бракосочетания курфюрста Пфальцского. Таким образом, о чешском проекте знали все, кто подписал брачный союз, но если советники курфюрста рассчитывали на то, что английский король поможет им осуществить планы, то король Англии со своей стороны предполагал, что эта блажь далеких германских олухов никогда не будет играть роли в настоящей европейской политике.

Две проблемы сошлись на одном человеке: европейская дипломатия, образовывавшая широкий круг, включавший Мадрид, Париж, Брюссель и Гаагу; и германская дипломатия, искавшая подходов к императорской власти и короне

Чехии. Обе они упирались в курфюрста Пфальцского. Редко в истории Европы случалось так, чтобы столь многое зависело от личных качеств одного-единственного человека.

В 1618 году курфюрсту Фридриху V шел двадцать второй год от роду, и он девятый год находился у власти. У стройного, хорошо сложенного юноши приятные черты лица и красивые глаза дополнялись необыкновенно располагающими манерами. Не считая того, что порой его охватывало уныние, он был любезным хозяином и приятным собеседником, веселым и непритязательным. Мягкий и доверчивый, одинаково неспособный гневаться, ненавидеть и проявлять решительность, он добросовестно стремился исполнять свои обязанности, хотя очень любил охотиться, играть в теннис, плавать и даже просто поваляться в постели. Судьба-шутница не наделила его никакими пороками, зато одарила всеми достоинствами, совершенно бесполезными для государя. Он не был силен ни телом, ни духом, и нежное воспитание, которое по идее должно было расшевелить его робкую натуру и подготовить к предстоящей архисложной задаче, совсем ослабило даже те ростки твердости характера, которые у него имелись.

Его мать, дочь Вильгельма I Молчаливого, с необыкновенной силой духа хранила преданность своему болезненному мужу-пьянице, но все же удалила сына от неуправляемых вспышек его отца, отправив на воспитание к сестре в Седан, где он жил при дворе ее супруга герцога Буйонского (Бульонского). Этот дворянин был признанным вождем кальвинистской партии во Франции.

Застенчивым мальчиком четырнадцати лет Фридриха после смерти отца вернули в Гейдельберг (Хайдельберг), где он завершил свое образование под присмотром еще отцовского канцлера Христиана Ангальтского (Анхальтского). Чувствительный и ласковый, юный принц поддался влиянию взрослых, которые лепили его по своему желанию, безоговорочно верил в ту миссию, которую они наметили для него, покорно подчинялся их мнению и обращался за советом к своему капеллану или Анхальтскому, как прежде к герцогу Бульонскому.

Никто из них не обладал качествами, необходимыми для разрешения европейского кризиса; герцог Бульонский (Буйонский) был типичным неукротимым дворянином прежнего века, храбрым, благородным, честолюбивым, но не способным видеть что-либо дальше собственного носа. Капеллан Шульц не отличался от большинства своих коллег: фанатичный педант, опьяненный властью над своим чрезмерно совестливым повелителем.

Христиан Анхальтский, самая важная фигура из троих, сам родился князем, но предоставил управление своим крошечным государством Анхальт-Бернбург помощникам, чтобы найти лучшее применение своим талантам в Пфальце. Это был безгранично самоуверенный, энергичный человечек с копной необычайно рыжих волос. Он выказал некоторый талант в военных делах, управлении и дипломатии. Как блестяще, например, он устроил брак с английской принцессой! Однако он и не задумывался о том, что однажды для него настанет день расплаты, когда король Англии поймет, что его втянули в германскую войну. Дипломатические игры Анхальтского с Англией, с Соединенными провинциями, с немецкими князьями, а затем с герцогом Савойским основывалась на простом принципе: он обещал всегда и все. Он рассчитывал, что, когда разразится германский кризис, его союзники выполнят свою часть сделки, прежде чем заставят его выполнить обещанное. Но он просчитался: когда пришла пора, ни один из союзов, которых он так упорно добивался, не выдержал напряжения.

Его величайшим достижением за пределами Германии был английский брак, а в самой Германии – Евангелическая уния. Воспользовавшись паникой, вызванной решением по Донауверту, он создал этот альянс и с тех самых пор поддерживал в нем жизнь. Однако Христиан Анхальтский не относился к тем, кто внушал доверие, и князья, равно как и города унии, уже начали подозревать, что он использует дело протестантов и германских свобод для усиления позиций курфюрста Пфальцского. Сам же курфюрст настолько явно был марионеткой в руках своего министра, что никоим образом не мог развеять этих растущих сомнений. К несчастью, Фридрих оказался совершенно безобидным, но категорически неспособным решать поставленные задачи, так что его союзники плыли вместе с ним по течению к неминуемой пропасти, не имея достаточной уверенности ни для того, чтобы поддержать его, ни для того, чтобы найти повод с ним порвать.

Единственная причина столь явной нечестности Христиана Анхальтского заключалась в том, что он каждый раз обманывал и самого себя; мало кто мог быть так же безапелляционно уверен в том, что является хозяином положения. Вдобавок к самонадеянности он обладал и другими качествами, которыми рассчитывал вызвать рабское поклонение своего господина. Он казался примером всех человеческих добродетелей, преданнейшим мужем и любимейшим отцом, а его дом бы мог послужить образцом для всех германских князей. Легко понять, почему курфюрст по-прежнему в нарушение всех условностей своего времени звал министра mon pere[10], а подписывался словами «ваш смиренный и покорный сын и слуга».

Среди домочадцев курфюрста Пфальцского был и еще один человек, обладавший влиянием, с которым нельзя было не считаться, – это его жена Елизавета. В принцессе крепкое здоровье и жизнерадостность сочетались с твердым характером, умом и красотой. Ее очарование заключалось в яркой внешности и оживленности, и ее почерневшие и выцветшие от времени портреты доносят до нас лишь следы ее былого великолепия. Блеск золотисто-каштановых волос, нежность румянца на щеках и быстрота жестов, меняющееся выражение умных, проницательных глаз и лукавых губ, зеркало того «буйного нрава», который шокировал и очаровывал ее современников, – все это утеряно для нас навсегда. Ее письма дают представление об отдельных вспышках ее храброй и своевольной души, но и о более твердой сердцевине, о смелости и решимости, не лишенной упрямства и гордости.

Брачный союз, заключенный в самых прозаических целях, быстро перерос в брак по любви. Елизавета презирала родной язык мужа и так и не выучилась на нем говорить, ссорилась с его родственниками и устроила беспорядок в его домашних делах, но с курфюрстом она жила в непрерывном медовом месяце, называя его именем героя из модного тогда любовного романа[11], посылая маленькие подарки и предаваясь прелестным перепалкам и примирениям. Однако это было неподходящее для идиллии время, да и курфюрст Пфальцский для нее не годился.

Протестантская партия в Европе и сторонники германских свобод возлагали надежды на Фридриха и его элегантный двор в Гейдельберге (Хайдельберге). Те же, кто верил в политическое и религиозное предназначение династии Габсбургов, обращали взоры в сторону Граца в Штирии, где находился скучный двор эрцгерцога Фердинанда, кузена правящего императора. После смерти в 1598 году Филиппа II семейство испытывало нехватку способных людей. Его преемник в качестве главы династии – Филипп III Испанский (правил в 1598–1621) – был человеком бездарным и непримечательным. Его дочь, талантливая инфанта Изабелла, которая в то время правила в Нидерландах вместе со своим супругом эрцгерцогом Альбрехтом, по причине своего пола и бездетности была лишена возможности играть ведущую роль в династической политике. Ее кузен, старый император Матиас (Матвей), думал только об одном: как оттянуть наступление кризиса до тех пор, пока он сам благополучно не сойдет в могилу. Матвей тоже не имел детей, и семья избрала преемником его кузена Фердинанда Штирийского. Поддержку Филиппа III купили значительной уступкой: после избрания на имперский трон Фердинанд обещал передать феоды Габсбургов в Эльзасе своим испанским кузенам. Это было все равно что пообещать испанскому королю всемерную помощь в транспортировке войск для голландской войны. Задолго до фактического подписания договора по соответствующим условиям были проведены консультации со Спинолой. И опять внутренние проблемы Германии переплелись с европейскими.

Крестник Филиппа II Фердинанд задумал довести до конца труд, начатый крестным отцом. Ему еще в детстве внушили чувство долга перед церковью, ведь он обучался в иезуитском коллеже в Инголынтадте. Впоследствии он совершил паломничество в Рим и Лорето, где, как многие ошибочно полагали, якобы дал клятву искоренить ересь в Германии. Фердинанду ни к чему было клясться. Его не мучили никакие сомнения, и миссия, для которой его воспитали, была для него такой же естественной, как способность дышать.

Сразу же по достижении совершеннолетия Фердинанд ввел в Штирии католичество, проявив при этом непоколебимую убежденность, а не осторожность. Протестанты составляли столь значительное меньшинство, что его отец так и не осмелился выступить против них; Фердинанд же рискнул – позднее рискованные действия стали визитной карточкой его политики. Как-то раз он заявил, что лучше потеряет все, но не потерпит ереси, однако ему хватило проницательности понять, что его собственная власть во многом зависит от усиления католичества. В его семье не без оснований полагали, что всякое сопротивление светскому правительству исходит от протестантов.

В политике Фердинанда хитрость сочеталась со смелостью; он подрывал позиции протестантов ограничениями гражданских прав, завлекал на свою сторону молодое поколение воспитанием и пропагандой и постепенно затягивал гайки, пока протестанты с опозданием не осознали, что у них больше нет никаких способов для противодействия. Триумф этой политики в Штирии послужил предостережением для всей Германии. Религиозный мир 1555 года основывался всего лишь на обычае; по странному недосмотру его так и не ратифицировали. А что, если появится император, который решит просто не обращать на него внимания?

В 1618 году эрцгерцогу Фердинанду было 40 лет. Это был веселый, дружелюбный краснолицый человек невысокого роста, у которого для всех готова была приветливая улыбка. Его веснушчатое лицо и близорукие выпуклые голубые глаза лучились искренностью и добродушием. Рыжеволосый, грузный и суетливый, он совершенно не производил внушительного впечатления, а фамильярная манера поведения побуждала придворных и слуг пользоваться ею. И друзья, и враги сходились на том, что трудно найти более покладистого человека. Штирией он правил добросовестно и благодушно; он организовал общественные программы по предоставлению помощи больным и нуждающимся и бесплатной юридической защите для бедных в судах. Его благотворительность не имела границ; он помнил в лицо своих самых скромных подданных и интересовался их личными бедами. Он питал две непреодолимые страсти: церковь и охота; он пунктуально выполнял все религиозные обязанности и ездил на охоту раза три-четыре в неделю. У него были необычайно счастливые отношения с детьми и женой. Он вел совершенно обычную частную жизнь, и только привычка к некоторым патологическим самоограничениям рисует ее в неожиданном свете.

И в общественном мнении, и в частных разговорах все восхваляли достоинства эрцгерцога, но не его способности. Большинство современников с пренебрежительной мягкостью отзывалось о нем как о добродушном простаке, который полностью находился в руках своего главного министра Ульриха фон Эггенберга. И все же столь явное отсутствие личной инициативы у Фердинанда, возможно, было лишь позой; еще в юности иезуиты научили его перекладывать ответственность за политические решения на других, чтобы не обременять свою совесть. Похоже, он не прислушивался к политическим советам своих исповедников, и послушание церкви не мешало ему при случае жестко разобраться с кардиналом или бросить вызов папе, когда его целью было то, что сам он считал правильным. Не раз за свою жизнь он превращал неудачу в преимущество, внезапно обращал в свою пользу огромную опасность, вырывал победу из поражения. На современников это не производило впечатления, и они объясняли все его поразительной везучестью. Если это везучесть, то она была в самом деле поразительной.

Сбитые с толку явным противоречием между всем известной добротой Фердинанда и его беспощадной политикой, его современники придумали объяснение, что в политическом смысле он был всего лишь марионеткой, и не сумели понять того, что для марионетки он проявлял феноменальную находчивость и последовательность. В качестве единственного доказательства в поддержку этой распространенной точки зрения приводились отношения Фердинанда и Эггенберга. Конечно, он был привязан к своему министру, в котором его очень привлекали учтивость, невозмутимость и ясность суждений. Когда Эггенберг заболел, Фердинанд то и дело заходил к нему в комнату обсудить государственные дела. Это лишь доказывает, что Фердинанд не действовал без одобрения Эггенберга. Но это совсем не доказывает того, что Эггенберг инициировал политику Фердинанда. Когда много позже место Эггенберга постепенно занял другой министр, политика Фердинанда не изменилась. Нет никаких сомнений, что Фердинанд доверял Эггенбергу больше, чем кому-либо другому, и во многом полагался на его советы; но между ними никогда не было такого подчинения одной воли другой, как между курфюрстом Фридрихом и Христианом Анхальтским.

Личное добродушие и политическая беспощадность не являются взаимоисключающими качествами, и, если таланты Фердинанда были не из тех, что проявляются в разговорах и письмах, это еще не доказывает того, что способностей у него не было. По существу, люди надеялись на приход Фердинанда к власти или боялись его потому, что считали его инструментом в руках династии и иезуитов, поскольку верили в то, что он дал священную клятву искоренить ересь, поскольку думали, что у него нет иной воли, помимо стоящих за ним громадных сил воинствующего католицизма. Но им следовало бы опасаться его потому, что он был одним из самых смелых и целеустремленных политиков, которых когда-либо производила на свет династия Габсбургов.

9

Фердинанд Штирийский был кандидатом на императорский трон. Фридрих, курфюрст Пфальцский, возглавлял партию германских свобод. Ни тот ни другой не стояли за единство германской нации. Однако между двумя крайностями были еще два человека, чьи интересы лежали исключительно в Германии, чья политика придерживалась среднего курса и чей переход на ту или иную сторону сыграл бы решающую роль. Курфюрст Иоганн-Георг Саксонский и герцог Максимилиан Баварский – эти два человека могли бы основать центристскую партию, которая еще имела шансы вытащить германский народ из-под развалин Священной Римской империи.

Иоганну-Георгу, курфюрсту Саксонскому, было чуть за тридцать; этот белокурый мужчина с широким квадратным лицом и нездоровым румянцем придерживался консервативных и патриотичных взглядов на жизнь. Он носил бороду в народном духе, стриг волосы и ни слова не понимал по-французски. Одевался он богато, просто и благоразумно, как и подобает князю, доброму христианину и отцу семейства, а его стол ломился от местных плодов, дичи и пива. Три раза в неделю он со всем своим двором ходил на службу и причащался в лютеранской церкви. По своему собственному разумению, Иоганн-Георг не отступал от принципов и вел безупречную частную жизнь в удушающе домашней атмосфере. При маниакальной любви к охоте он не был бескультурным человеком, интересовался ювелирными изделиями, но больше всего – музыкой. При его покровительстве Генрих Шютц сотворил чудо, соединив немецкие и итальянские веяния в музыке, опередившей свой век.

Несмотря на эти культурные притязания, Иоганн-Георг сохранил старый добрый немецкий обычай кутежей, чем шокировал людей, подпавших под французское или испанское влияние, – Фридриха Пфальцского и Фердинанда Штирийского. Известно, что Иоганн-Георг, презиравший иностранные деликатесы, мог просидеть за столом семь часов кряду, поглощая домашнюю снедь и местное пиво и прерываясь только затем, чтобы отодрать за уши придворного карлика или вылить остатки из кружки на голову слуге, давая тому понять, чтобы принес еще. Он не был завзятым пьяницей; его ум, когда он трезвел, был совершенно ясным, и пил он по привычке и за компанию, а не по слабости. Однако он пил слишком много и слишком часто. Позже стали говорить, что курфюрст был навеселе всякий раз, когда он допускал глупость в политике, и по меньшей мере у одного посла депеши усыпаны пометками вроде: «Вино его несколько разгорячило» и «Мне показалось, что он сильно пьян». Попробуй тут остаться дипломатом.

Но это ничего не меняло, потому что Иоганн-Георг, пьяный или трезвый, был весьма загадочной личностью. Никто не знал, на чью сторону он встанет. Возможно, не было никакого вреда в том, чтобы заставлять обе партии гадать, кого он поддержит, если бы сам Иоганн-Георг это знал; к несчастью, он блуждал во тьме так же, как и те, кто его обхаживал. Прежде всего, он хотел для Германии мира, коммерческого процветания и единства; в отличие от Фридриха и Фердинанда он не видел перед собой высокого предназначения и не хотел рисковать нынешним удобством ради сомнительных будущих благ. Видя, что Священная Римская империя германской нации угрожает рухнуть, он не представлял иного средства ее спасти, кроме как снова подставить подпорки. Стоя между двумя партиями, которые разрушали здание империи, между партией германских свобод и партией абсолютизма Габсбургов, он выступал за укрепление древних традиций. В первую очередь Иоганн-Георг был конституционалистом.

Из трех лидеров Иоганн-Георг, по-видимому, был умнее всех, но он не обладал ни самоуверенностью Фердинанда, ни доверием Фридриха к советникам; он принадлежал к числу тех, кто видит обе стороны любой медали, но не имеет достаточной смелости, чтобы сделать выбор. Когда он действовал, то исходил из мудрых, честных и конструктивных мотивов, но всегда начинал действовать слишком поздно.

Большое, хотя и не решающее влияние на него оказывали два человека: жена и придворный священник. Курфюрстина Магдалена-Сибилла была женщиной с характером, благонравной, доброй, энергичной и без причуд. Она была недалекого ума; считала, что лютеранство – самая правильная вера, что низшие классы должны знать свое место и что политический кризис, видимо, можно преодолеть всеобщим постом. Она превосходно заботилась о детях и домашнем хозяйстве курфюрста, и отчасти благодаря ей курфюрст и его подданные питали друг к другу симпатию, так как она была одной из первых правительниц, которые осознали важность респектабельного и скромного образа жизни для укрепления престижа правящего семейства.

Придворный капеллан доктор Хеэ, легковозбудимый венецианец из знатного рода, воспитывался среди католиков и в силу этого получил некоторое представление об их взглядах. У кальвинистов в вероучении, говаривал он, в сорок четыре раза больше ошибок. С другой стороны, он был убежденным протестантом и, как и его господин, конституционалистом. Язвительный автор и красноречивый оратор, он питал неуемную страсть к печатному слову, впервые проявившуюся, когда ему было 16 лет, и во всей Германии был известен как полемист. Кальвинисты, обыгрывая произношение его имени, прозвали Хеэ «первосвященником» – Hohepriester. Чванясь своим интеллектом и происхождением, ученый доктор легко становился мишенью для насмешек. «Не знаю, как и благодарить Господа за все те великие и возвышенные дары, которыми он в своем божественном всемогуществе наделил меня» – так выражался он, по словам современников.

Потомки оказались неблагосклонны к Иоганну-Георгу и его советникам. Как защитники невразумительной конституции и расколотого народа, они взвалили на свои плечи неблагодарную задачу и, как показали дальнейшие события, плохо выполнили ее, но, однако, надо отдать должное курфюрсту хотя бы за некоторые качества, которые довольно редко встречались среди князей в последующие годы. Он всегда был честен, всегда говорил, что думал, искренне трудился ради мира и общего блага Германии, и если порой он ставил Саксонию на первое место и нахватал для себя больше, чем следовало, то вина лежит на обычаях того времени, и, по крайней мере, он никогда не просил помощи у иноземцев. В историю курфюрст вошел человеком, который предал протестантов в 1620 году, императора – в 1631 году, шведов – в 1635-м. На самом же деле он был едва ли не единственным, кто проводил последовательную политику среди переменчивых интриг и врагов, и союзников. Будь он другим человеком, возможно, он нашел бы средний путь к спасению страны от катастрофы. В этом и состоит одна из главных трагедий германской истории, что Иоганн-Георг не был великим человеком.

Среди германских правителей наилучшей репутацией за рубежом пользовался герцог Максимилиан Баварский, хоть и не был курфюрстом. Дальний родственник курфюрста Пфальцского, он тоже принадлежал к роду Виттельсбахов, которые в некоторых частях Германии почитались больше, чем не такая древняя династия Габсбургов. По мнению современников, он был самым способным из германских правителей; человек бесконечно находчивый, терпеливый и расчетливый, он правил Баварией больше 20 лет со времени отречения отца. Теперь же ему было 45 лет, и он был одним из самых преуспевающих и самых малоприятных правителей в Европе. За счет бережливости и неусыпного контроля он скопил такое богатство в своей казне, что мог не только распоряжаться баварским ландтагом, когда позволял ему собираться, но и диктовать общую политику союзникам, когда заключал с ними альянсы и оплачивал львиную долю расходов.

Холодно благожелательный, педантично справедливый и неукоснительно нравственный, Максимилиан не щадил себя, выполняя нелегкий труд по управлению страной. Он построил больницы, организовал общественное вспомоществование, поощрял образование и искусство и дал своему народу то чувство безопасности, которое бывает при стабильном и платежеспособном правительстве. Однако он ввел смертную казнь за прелюбодеяние; ежегодно отправлял преступников на галеры и помогал допрашивать ведьм с помощью пыток. Он содержал постоянную армию и проводил набор призывников по всей стране. Он вмешивался даже в самые личные дела своих подданных: никому, даже дворянину, не позволялось иметь экипаж, пока ему не исполнится 55 лет, чтобы не ухудшилась порода верховых лошадей и мастерство его кавалеристов; за три года он семь раз издавал предписания об одежде, чтобы его подданные одевались не только более пристойно, но и более практично для войны. Не было ни одного уголка, куда бы герцог не сунул нос в поисках преступлений. Шокированный безнравственностью крестьян, он запретил им танцы и потребовал, чтобы работники-мужчины и работницы-женщины не спали в одном помещении, и ему не пришло в голову, что у бедняков и без того мало удовольствий и они не всегда отвечают за те условия, в которых живут. Его скаредность стала в Европе притчей во языцех: он урезал содержание престарелого отца, посчитав сумму слишком большой для того, кто уже отошел от власти, и слугам герцог платил хотя и регулярно, но очень мало, и управлял своим хозяйством за счет страха и почтения.

Максимилиан, отталкивающий в политике, был таким же малоприятным и в человеческих качествах. Судьба немилостиво наделила его весьма невыразительной внешностью; это был нескладный, худой, небольшого роста человек с волосами мышиного цвета и одутловатым лицом, аденоиды сильно портили его речь и черты. Он имел отточенные манеры, умел вести непринужденный и эрудированный разговор, но его пронзительный голос пугал неподготовленных собеседников. В угоду жене, принцессе Лотарингской, он завел у себя французскую моду, чье изящество вряд ли могло скрыть его физические недостатки.

Более способный и политически продуктивный, чем Иоганн-Георг, Максимилиан не обладал той бескомпромиссной прямотой, которая искупала изъяны курфюрста Саксонского. Осторожный сверх меры, герцог всячески избегал брать на себя обязательства и тем самым вселял пустые надежды во всех, кто пытался чего-то добиться от него. Как и Иоганн-Георг, он искренне стремился к общему благу для Германии, но, в отличие от того, имел ясное понимание политики и четкие взгляды. Тем больше его вина, когда он, подобно курфюрсту, ставил личные интересы на первое место. В этом смысле и курфюрст Саксонский, и герцог Баварский подвели свою страну, но Максимилиан – с куда более бесстыдным эгоизмом. Как никто другой, он желал, чтобы остальные жертвовали своей выгодой ради общего блага, и, как никто другой, ревниво и губительно цеплялся за собственные.

Связанный с эрцгерцогом Фердинандом двумя браками[12], Максимилиан начал правление пламенным сторонником Контрреформации, и считалось, что на его землях по сравнению с остальной Германией ереси меньше всего. В 1608 году его выбрали для того, чтобы исполнить судебное решение по Донауверту. Максимилиан сразу же согласился, тем самым твердо встав на сторону императорской власти. Он стал настолько непопулярен среди защитников германских свобод, что ему пришлось основать Католическую лигу чуть ли не для самозащиты в пику Евангелической унии Христиана Анхальтского.

Позднее, больше опасаясь вмешательства испанской короны в германские дела, курфюрст изменил свою политику. Сначала он попытался вывести всех габсбургских правителей из Католической лиги. Затем он совсем распустил ее и основал новую лигу, состоявшую исключительно из правителей, подчиненных его воле. В письме курфюрсту Пфальцскому он изобразил этот орган как чисто политическую ассоциацию, созданную ради сохранения конституции, и предложил объединить ее с Евангелической унией на неконфессиональном принципе. В то время это предложение было не такой уж нелепицей, какой ее представили будущие историки обеих организаций, так что нет никаких оснований подозревать герцога в неискренности.

И католики, и протестанты шептались о том, как бы выдвинуть Максимилиана в качестве соперника Фердинанда на очередных императорских выборах. Его репутация оправдывала подобную высокую честь, и у него не было никаких рискованных обязательств перед иноземцами. За пределами Баварии Максимилиан не проявил особой враждебности к протестантам и был очень дружен с курфюрстом Г[фальцским. Таким образом, герцог получил бы поддержку трех протестантских курфюрстов; а из трех рейнских епископов епископ Кёльнский приходился ему родным братом, на Майнцского мог надавить курфюрст Г[фальца, а Трирским командовал французский двор[13]. Таким образом, все будут за него, кроме богемского короля. Однако в июне 1617 года королем Богемии (Чехии) избрали Фердинанда Штирийского. Вот если бы кто-то вырвал из его рук корону… Но все это были пустые гадания, ведь сам Максимилиан до сих пор не принял никакого решения. Он был способен сделать выбор, но его осторожность пересилила разум; ему не хватало той решительной, но и осмотрительной смелости, которая знает, когда и ради чего стоит идти на риск.

В Германии практически не было других князей, которых следовало бы принимать в расчет. Курфюрст Иоганн-Сигиз-мунд Бранденбургский, кальвинист, чьи подданные по большей части исповедовали лютеранство, был стар, ничего собой не представлял и полностью погрузился в дворцовые интриги. Кроме того, он только что приобрел Пруссию в качестве феода от польской короны и боялся и на шаг подойти к династии Габсбургов, пока ему грозил их сторожевой пес – польский король. В общем и целом он уныло тащился по пятам за Саксонией.

Из трех церковных курфюрстов Иоганн-Швайкард Майнцский был человеком неглупым, ответственным и миролюбивым, но почти не обладал влиянием вне коллегии. Значение епископа Трирского было настолько ничтожно, что можно прочесть груду литературы того периода и даже не найти его имени, хотя в историю Трира вошло другое выдающееся имя – Меттерних[14]. Достаточно и того, что этот отпрыск семейства ничего не добавил к его репутации. Кёльнский курфюрст тоже не играл особой роли, если не считать того, что был братом Максимилиана Баварского.

В Вене император Матиас (Матвей) стоял одной ногой в могиле. Он мрачно предсказывал, что после его кончины произойдет нечто ужасное. Но он не имел даже сомнительного удовольствия вовремя умереть. Вместе с Европой он ошибся в расчетах на три года. Сигнал к войне подало не окончание голландского перемирия в апреле 1621 года, а восстание в Чехии, поднятое в мае 1618 года.

Глава 2

Король для Чехии. 1617-1619

Более того, мы сочли, что если отвергнем это законное призвание, то отяготим свою совесть кровопролитием и разорением множества земель…

Декларация Фридриха V

1

Богемское (Чешское) королевство было всего лишь небольшой провинцией, но статус короля давал права владения на герцогства Силезию и Лаузиц (Лужицы) и маркграфство Моравию. У всех четырех провинций были свои столицы в Праге, Бреслау, Баутцене и Брюнне (Брно), свои сеймы, которые принимали и соблюдали свои законы. В Силезии говорили на немецком и польском языках, в Лаузице (Лужицах) – на немецком и вендском, в Богемии (Чехии) – на немецком и чешском, а в Моравии – на чешском.

Сомнительно, что все они или какие-либо из четырех по-настоящему находились в границах Священной Римской империи.

Богемия (Чехия), самая богатая провинция, господствовала над тремя остальными. Здесь раньше, чем где-либо, достигли зрелости движения за религиозную независимость, национальное единство и политическую свободу, будоражившие остальную Европу. От немцев чехов отделял язык, от других славян – вероисповедание и характер; самодостаточные и предприимчивые, они издавна славились своей деловой хваткой, а их фольклор восхвалял добродетели трудолюбия. Они переняли христианство от византийских миссионеров, но изменили культ, приспособив к местным обычаям; когда позже чехи слились с католической церковью, они сохранили на богослужениях родную речь и приняли в качестве покровителя не кого-то из знаменитых христианских святых, а своего короля Вацлава, чья святость опиралась на народную любовь, а не какой-то иной более высокий авторитет.

Чехи закономерно одними из первых бросили вызов всевластию Рима, подарив Европе сразу двух великих учителей – Яна Гуса и Иеронима Пражского, сожженных за ересь в городе Констанц в 1417 году[15]. Реформаторов осудили, но их учение легло в основу национального достоинства чехов, а затем они, обретя вождя в лице Жижки и сплотившись на широкой горе Табор, отвоевали свою страну. В следующем поколении Йиржи из Подебрад, первый некатолический король в Европе, ввел религию Гуса на всей территории Чехии и повелел поместить на фасаде каждой церкви скульптурное изображение чаши – символ реформы. Отличительной чертой утраквизма, нового учения, было то, что миряне смогли причащаться под обоими видами[16]; в остальном же от католичества она отличалась только в мелочах. Пятьдесят лет спустя в Европу нахлынула германская Реформация и распространила в Чехии лютеранство, за которым последовал кальвинизм.

Примерно в это же время Чехия (Богемия) попала в руки династии Габсбургов[17], в которых осталась надолго. Королевство было желанной наградой, ведь его доходы от налогов с богатого сельского хозяйства и не менее успешной торговли покрывали более половины расходов на управление империей. «Там было и есть все, что требуется человеку… кажется, будто сама природа сделала страну своей житницей или кладовой» – так отзывался о Чехии один восхищенный путешественник. Трудно понять, почему чехи так долго гнули спину перед Габсбургами, которые растрачивали ее богатства на иноземные дела; это было тем более странно, что чешская монархия была не наследственной, а выборной.

Правда же заключалась в том, что Чехия в конце XVI века пребывала в состоянии самой чудовищной смуты. Пока утраквисты (чашники), лютеране и кальвинисты дрались между собой за привилегии, короли Габсбурги снова сделали католичество официальной религией, а три остальные еле-еле терпели. Между тем начался упадок; прежние ценности, основанные на землевладении, рушились, сопротивляясь до конца; маленькую страну делили между собой не менее 1400 дворянских семейств, и каждое из них претендовало на социальную исключительность, которая обходилась недешево. Большинство этих семейств принадлежали к лютеранству, но страх перед фанатичным кальвинистским меньшинством заставил их искать защиты у правительства Габсбургов, пусть даже католического. В довершение всего дворяне одинаково не ладили ни с горожанами, ни с крестьянами.

Эти внутренние распри давали Габсбургам ощущение собственной безопасности. И все же случайный кризис ненадолго сплотил чехов: в 1609 году, когда император Рудольф попытался отменить веротерпимость к протестантам, даже католическая знать выступила против ущемления их прав. Угроза всеобщего восстания вынудила императора издать так называемую «Грамоту его величества», которая гарантировала протестантам свободу вероисповедания, а для его защиты учреждалась организация, члены которой назывались дефенсорами.

Император Рудольф сделал Прагу столицей своей империи. Здесь он провел последние мрачные годы правления среди астролябий и небесных карт своих лабораторий, заполняя конюшни лошадьми, на которых он никогда не ездил, а имперские апартаменты – наложницами, которых он редко видел и даже не трогал; он часами закрывался со своими астрологами и астрономами, в то время как указы и депеши неделями пылились без подписи у него на столе. В конце концов лютеранское дворянство Чехии добилось его низложения и возвело на трон его брата Матиаса (Матвея).

«Чехи, – писал один анонимный политик, – готовы на все, лишь бы уничтожить католическую церковь, и ничего не сделают ради пущей славы Матиаса». И действительно, лютеранская партия собиралась связать нового государя узами благодарности, но традиционное католичество династии Габсбургов оказалось для них слишком чуждым. Не прошло много времени, как Матвей нарушил если не букву, то дух «Грамоты его величества»; между тем он перенес свою резиденцию в Вену, добавив тем самым финансовое бремя к тому, что уже вызывало негодование его подданных. И дворяне, и горожане почувствовали себя преданными и возмущенно задумались о том, что их страну превратили в простую провинцию Австрии. В отместку пражский сейм принял законы, запрещающие кому-либо селиться в стране или приобретать права гражданства, если он не говорит на чешском языке.

Чешский сейм включал в себя представителей трех сословий: дворян, бюргеров и крестьян, из которых лишь первые имели право голоса, а остальные выполняли совещательные функции. Только землевладельцы могли быть дворянами, и утрата земли влекла за собой утрату всякого права заседать или голосовать в сейме; и наоборот, приобретая землю, человек приобретал и все привилегии землевладельца. Таким образом, чешский сейм насчитывал 1400 землевладельцев, в основном мелких, чуть больше, чем фермеров, которые действовали по рекомендациям крестьянских и бюргерских комитетов. Именно они, кто собирал налоги и от кого они поступали правительству, могли вынудить дворян с правом голоса действовать по своей указке; в частности, 42 вольных королевских города играли достаточно важную роль в экономике Чехии, чтобы в сейме добивались их расположения.

Землевладельцы делились на два класса – панов и рыцарей, причем паны имели по два голоса. Рыцарей, с другой стороны, было примерно втрое больше, чем панов. Полное отсутствие представительного принципа помешало многим авторам увидеть в чешском сейме элементы демократического правительства; в Англии, стране с более многочисленным населением, парламент насчитывал вдвое меньше депутатов, считая палату и лордов, и общин, и, хотя в нем проявился зачаточный принцип территориального представительства, там, в отличие от Чехии, никто не пытался учесть различные интересы общественных классов. Таким образом, в конституции Чехии не было ничего ущербного.

Опасность заключалась в ее слишком активной политической и религиозной жизни, в противоречивых стремлениях религий и классов. Одни выступали за национальную независимость, другие – за религиозную свободу, третьи – за то, чтобы сейм фактически взял под контроль центральное правительство. Все три стремления можно было объединить, но бюргеры подозревали, что дворяне, естественные вожди страны в случае войны, могут использовать вооруженное восстание ради своей личной выгоды; вольные крестьяне, которые едва могли обеспечить себе пропитание, не хотели рисковать нынешней безопасностью ради будущих улучшений, боясь как жадных горожан, так и тиранов-землевладельцев. Лютеране, утраквисты (чашники), кальвинисты, католики – все опасались религиозной нетерпимости друг друга. Фактически национальной независимости можно было добиться только путем свержения той самой династии, которая, несмотря на всю свою постылость, все-таки обеспечивала некоторое равновесие между сторонами.

Однако этот шаткий нейтралитет быстро приближался к концу, поскольку Матвей был бездетным, и его преемником и в империи, и в Чехии, скорее всего, должен был стать эрцгерцог Фердинанд Штирийский, чьи непопулярные политические и религиозные взгляды были уже хорошо известны. Никто не сомневался в том, что он так же основательно разберется с протестантами и народным правительством в Чехии, как сделал это у себя в Штирии.

Оставалось неясным, смогут ли чехи сплотиться воедино, как во время кризиса 1609 года. Три главных принципа – национальная независимость, веротерпимость и демократия – отталкивали их от Фердинанда, австрийца, католика и деспота, но при этом тянули их в три разных стороны. Если их знаменем станет религиозная свобода, они должны объединиться с германскими протестантами, которые уже готовились вместе выступить против Фердинанда; если же они защищали народное правительство, то дворянам и бюргерам надо было сообща добиваться конституционной реформы от будущего короля; если их лозунгом была национальная независимость, то чехам следовало поднять открытое восстание и все принести в жертву ради первоочередных потребностей войны. У каждой из трех точек зрения было примерно равное число приверженцев во всей стране, но ни одна из них не оформилась в достаточной мере четко, чтобы объединить сторонников в партию. Границы между ними размывались из-за частных интересов и междоусобиц, а позади мертвым грузом тащилась консервативная покорность.

Подходящий человек, возможно, сумел бы сплотить народ под общим лозунгом, но если эрцгерцог Фердинанд, со своей стороны, был готов бороться с чешскими свободами по всем трем направлениям, то в стране не было никого, кто мог бы объединить эти элементы с таким же политическим мастерством, которым по стечению обстоятельств обладал Фердинанд в силу национальности, происхождения и убеждений. По старшинству и положению вождем протестантской знати был дворянин из древнего рода Андреас Шлик. Лютеранин граф Шлик был благородным и миролюбивым господином, который с пользой проводил жизнь, отстаивая привилегии соотечественников конституционными средствами. Умный, смелый, добросовестный, Шлик не был прирожденным лидером; у него был слишком философский склад ума, чрезмерное чувство юмора и, пожалуй, слишком много имущества, чтобы его потерять. Будучи издавна добропорядочным гражданином, он смотрел в будущее с позиции безопасности своих сыновей.

Эта слабость Шлика отдала инициативу в руки менее значительного и менее умного человека. Граф Генрих Матиас Турн[18] относился к тому типу людей, которые во время смут часто оказываются лидерами. Немецкоязычный дворянин (по матери чех), владевший землями за пределами Чехии, а также небольшим поместьем в стране, которое давало ему право заседать в сословном собрании, он не говорил по-чешски, а образование получил в Италии; сначала он был католиком, затем перешел в лютеранство, а теперь склонялся к кальвинизму. Профессиональный военный, он был скор на принятие решений, действовал непреклонно и неразборчиво в средствах и даже с лихвой был наделен тем самым качеством, которого не хватало Шлику, – уверенностью в себе. Он воображал себя сразу дипломатом, политическим вождем и полководцем. К несчастью, он обладал лишь немногими из тех качеств, которыми гордился: его дипломатия сводилась к интригам, политическая дальновидность – к ошибочным догадкам, а воинское искусство – к пустому бахвальству. Он был храбр и, по его собственным стандартам, благороден, но не отличался ни тактом, ни терпением, ни благоразумием, ни проницательностью; более того, он был жаден, властолюбив и хвастлив, так что, несмотря на множество сторонников, у него было мало друзей.

Выборы короля Чехии не должны были волновать никого, кроме чехов. Однако тот злополучный факт, что их короли являлись также курфюрстами Священной Римской империи и почти целый век служили интересам Габсбургов, придал этому событию общеевропейское значение; но если чехов интересовало, кто будет править их страной, то остальную Европу – лишь то, кто получит голос на выборах императора.

Императора Матвея избрали на чешский престол после того, как сильная протестантская партия внутри страны добилась отречения его брата Рудольфа. Матвей разочаровал их и тем самым поставил под большое сомнение перспективы избрания еще одного Габсбурга ему на замену. Сознавая это, король до последней возможности оттягивал выборы, даже вынудил жену притвориться беременной, чтобы оставить открытым вопрос о наследнике. Однако подобное притворство не может длиться вечно, и к 1617 году, когда Матвей с каждым днем дряхлел все заметнее, дальнейшие проволочки стали уже невозможны.

Для династии Габсбургов сложилась безвыходная ситуация. Одни члены семейства считали, что эрцгерцога Фердинанда нельзя выдвигать ни в коем случае. Как минимум он вряд ли был тем правителем, который внушил бы доверие преимущественно протестантской стране, взбудораженной борьбой за свои права. Испанцы справедливо полагали, что выдвигать Фердинанда – значит потерпеть поражение, которое может привести к катастрофическим последствиям для самой династии. Но какой еще был у них кандидат? Остальные австрийские эрцгерцоги в силу престарелого возраста не могли надолго гарантировать спокойствие. Сыновья короля Испании, старший из которых был еще подростком, вызвали бы не меньшую подозрительность со стороны протестантов-чехов. Будучи чужеземцами, которые учились в Мадриде, они имели еще меньше шансов на народную симпатию, чем эрцгерцог Фердинанд, который, по крайней мере, говорил по-немецки и бывал в Праге. Поэтому идею выдвижения одного из испанских принцев нельзя было рассматривать всерьез, и в июне 1617 года мадридское правительство согласилось отказаться от замысла, если взамен эрцгерцог Фердинанд откажется от своих прав на феоды Габсбургов в Эльзасе в пользу испанской короны. Это было то самое знаменитое тайное соглашение, по которому Фердинанд получил единую поддержку династии с расчетом на то, что он, как король Чехии, а затем и император, должен будет обеспечить испанским войскам проход через Германию.

Таким образом, избрание эрцгерцога Фердинанда дало чешским протестантам и европейским врагам Габсбургов возможность выдвинуть своего кандидата. Необходимость этого была очевидна, не хватало лишь человека. Христиан Анхальтский в последние пять лет добивался чешского трона для своего молодого господина, курфюрста Пфальцского, но всех его трудов так и не хватило, чтобы создать достаточно мощную партию для поддержки кандидатуры Фридриха. Курфюрст был кальвинистом, пока еще не имел ни опыта, ни репутации среди европейских правителей; вполне естественно, что протестантская партия в Чехии, которую в основном составляли лютеране, не стремилась сделать его своим королем. Единственным другим кандидатом на трон был курфюрст соседней Саксонии Иоганн-Георг. Лютеранин, зрелый и терпимый властелин, он мог бы стать более приемлемым королем, но упорно отмахивался от любых переговоров, так что о его выдвижении не могло быть и речи.

Таким образом, за неимением лучших кандидатов королевский трон должен был отойти Фердинанду, если только протестанты вовсе не откажутся от выборов или не попытаются выдвинуть условия, неприемлемые для нового короля. Возможно, Турн мог бы заблокировать выборы таким образом, если бы ему выпал шанс это сделать. Но Турн был простым рыцарем в сейме и не имел права голоса на выборах. В этот критический момент возглавить протестантскую партию выпало графу Шлику, а Шлик, как и император Матвей, надеялся на отсрочку. Вместо того чтобы ускорить развязку опасного кризиса, он упустил возможность, и 17 июня 1617 года кандидатура Фердинанда была поставлена на голосование, он без колебаний отдал ему свой голос, а растерянная, но послушная протестантская знать последовала его примеру вся до единого человека.

На следующий день все члены сейма, кроме двух – Ярослава Мартиница и Вилема Славаты, фанатичных католиков, потребовали от избранного короля гарантировать соблюдение «Грамоты величества». Славата призывал Фердинанда отказаться, утверждая, что странное поведение Шлика не отражает типичного мнения протестантов; ему казалось, что настал момент нанести последний и сокрушительный удар. Император Матвей и его миролюбивый советник кардинал

Мельхиор Клезль считали иначе; оба они искренне желали, чтобы Фердинанд обязался поддержать «Грамоту». Даже если он позднее и намеревается обрушиться на протестантов, нет никакой необходимости сразу же заявлять об этом во всеуслышание. Сам же Фердинанд колебался: он отнюдь не собирался соблюдать положений «Грамоты», но не был уверен в том, что наступил подходящий момент для открытых действий. Совесть не давала ему покоя при мысли о том, что он сделает даже формальную уступку еретикам. В то же время Фердинанд раскусил Турна и экстремистов и прекрасно осознавал, что ему нужно лишь подождать, пока они не совершат какое-либо явно враждебное действие в отношении правительства и не дадут ему желанного повода для отмены протестантских привилегий. Посоветовавшись с духовником, Фердинанд убедился в том, что политическая целесообразность все же оправдывает некоторое отклонение от полной искренности, и на следующий день официально объявил, что гарантирует соблюдение «Грамоты величества».

Лицемерный поступок Фердинанда нельзя объяснить, разве что тем, что явный отказ признать «Грамоту» должен бы неизбежно привести к всеобщему мятежу. Положение было таково, что еще оставались шансы, что Турн поведет себя агрессивно и необдуманно, протестантская партия безнадежно рассорится и Фердинанд, настраивая одну группировку против другой, сможет искоренить религиозные свободы без кровопролития.

Вероятно, ни Матвей, ни Клезль до конца не понимали происходящего. И тем не менее осенью после выборов вышло два эдикта. Ни один из них не противоречил конституции, хотя оба показали, что Фердинанд уже начинает прибирать к рукам правительство. Первый давал королевским судьям право присутствовать на всех местных и общенациональных собраниях, второй вводил королевскую цензуру над пражской печатью. Покидая столицу, Матвей назначил пять наместников, среди которых были Славата и Мартиниц, но не нашлось места ни Турну, ни Шлику.

В этой атмосфере подозрительности два инцидента получили развязку. В селе Клостерграб (Гроб), принадлежавшем архиепископу Пражскому, протестанты строили церковь, ссылаясь на то, что они вольные жители королевской земли, а не вассалы архиепископа. Так претензия на свободу совести опасно слилась с претензией на гражданские права. Аналогичный случай произошел в городке Браунау (Броумов), где протестанты не только строили церковь, но и крали для нее лес из близлежащих монастырских угодий. В обоих случаях они утверждали, что строят церкви на королевской земле и что «Грамота величества» однозначно гарантирует им такое право. Власти ответили, что, хотя протестантам и дозволено строить на королевской земле, «Грамота» не препятствует и королю отчуждать такие земли; что король в действительности подарил эти владения церкви и, соответственно, протестанты утратили на них свои права. Как в протесте, так и в ответе на него проявилась одна и та же мысль; дело было в конфликте не просто между протестантами и католиками, а и между подданными и их сюзереном. Имеет ли король право отчуждать землю без согласия подданных? Протестанты-чехи так не считали и тем решительнее настаивали на том, потому что Матвей за последние пять лет таким образом вернул 132 прихода под юрисдикцию одного только пражского архиепископа.

Уезжая в Вену, Матвей приказал при необходимости силой подавить все дальнейшие протесты жителей Клостерграба (Гроба) и Браунау (Броумова). Его католические наместники сразу же воспользовались этим распоряжением, чтобы бросить в тюрьму нескольких самых строптивых бюргеров Броумова. Словно под действием магнита разобщенная чешская оппозиция сразу же сплотилась: протестантов возмутило попрание их привилегий, горожан оскорбили нападки на права вольных бюргеров, а дворяне ухватились за возможность урезать территориальную силу церкви.

Тури созвал собрание протестантских чиновников и депутатов со всей Чехии и призвал освободить заключенных. Когда его демонстрация ни к чему не привела, он обратился к дефенсорам «Грамоты величества» с предложением созвать еще более многочисленное собрание протестантов. Этот второй съезд назначили на май 1618 года, а пока еще стоял март. За оставшееся время обе стороны постарались настроить народ и особенно жителей Праги в свою пользу. Несмотря на католическую пропаганду, 21 мая собрался съезд протестантов – грозная рать дворян, землевладельцев и бюргеров со всей провинции. Тщетно имперские сановники приказывали им разойтись. Лишь тогда Славата и Мартиниц осознали, в какой оказались опасности, и вечером 22 мая статс-секретарь, переодевшись, отправился в Вену, чтобы умолять поскорее прислать помощь.

Но было уже слишком поздно. В ту же ночь Турн призвал главных дворян королевства составить план действий. Отклонив все протесты Шлика, он потребовал предать смерти Славату и Мартиница и учредить чрезвычайное протестантское правительство. Весь город уже бурлил, и, когда на следующее утро протестантские депутаты направились к королевскому замку в Градчанах, за ними последовала огромная толпа. Через ворота, увенчанные габсбургским орлом с распростертыми крылами, они устремились во двор, во главе с депутатами поднялись по лестнице в зал для аудиенций, оттуда в комнатку, где сидели наместники. Славата и Мартиниц оказались зажаты между столом и стеной, между толпой впереди и голой каменной кладкой сзади, словно загнанные звери. Оба не сомневались, что настал их последний час.

Сотня рук потащила их к высокому окну, откинула створки и выбросила наружу. Мартиниц стал первым. «Иисус, Мария! Помогите!» – закричал он и полетел через подоконник. Славата сопротивлялся дольше, зовя Пресвятую Деву и цепляясь за оконную раму под градом тумаков, пока кто-то не ударил его так, что он потерял сознание и разжал окровавленные руки. Их дрожащий от страха секретарь схватился за Шлика, ища защиты; опьяненная толпа подняла его и выбросила вслед за его господами.

Один из повстанцев перегнулся через карниз, глумясь: «Посмотрим, поможет ли вам ваша Мария!» И через миг, со смешанным гневом и изумлением, «Господи, Мария ему помогла!» – крикнул он, ведь Мартиниц уже зашевелился. Вдруг из соседнего окна высунулась лестница; Мартиниц и секретарь бросились к ней под градом не попадавших в цель снарядов. Кое-кто из слуг Славаты, не побоявшись толпы, спустился к нему на помощь и унес за остальными, без сознания, но живого[19].

Необыкновенная удача, спасшая три жизни, в зависимости от вероисповедания очевидцев одним показалась Божьим чудом, а другим – комическим случаем, но она не имела никакого политического значения. Мартиниц тайно бежал в ту же ночь, а больной Славата оставался узником в доме, куда его принесли. В тот вечер его жена пала на колени перед графиней Турн, упрашивая сохранить ее мужу жизнь, и дама удовлетворила ее просьбу, пессимистически оговорив, что и графиня Славата должна будет отплатить ей услугой за услугу после очередной чешской революции.

С убийством или без, государственный переворот свершился, и, поскольку Турн настоял на смерти вопреки мнению многих, его союзники находили облегчение для своей совести в том, что наместники мягко приземлились на кучу гниющих отбросов во рве Градчан.

Не теряя времени зря, повстанцы взялись налаживать государственный механизм. Все чиновники, которые согласились признать новую власть, остались на своих местах, и вначале никто не пытался прогнать католиков. Протестантский сейм назначил временное правительство из тринадцати директоров, а затем проголосовал за набор армии численностью 16 тысяч человек под командованием Турна за государственный счет. Чтобы лучше проинформировать Европу о произошедшем, они издали «Апологию», где изложили причины восстания. Обеспечив таким образом непрерывность гражданского управления и приняв меры против войны, собрание разошлось через пять дней после мятежа и через десять дней после своего открытия.

2

Восстание могло бы послужить образцом быстроты, эффективности и сдержанности, но под внешним спокойствием новое государство скрывало элементы катастрофы. Давление, которое заставило разнородные группы объединиться, не могло длиться бесконечно, и, когда непосредственный кризис ослаб, единый фронт распался. Каких целей добивался бунт: свободы вероисповедания, национальной независимости или защиты прав подданных от государя? Правда состояла в том, что никто этого не знал, и каждая сторона была готова пожертвовать интересами другой ради собственных.

Кроме того, восстание даже не сумело полностью объединить страну. Ярые католики, типичными представителями которых были Славата и Мартиниц, действительно были в меньшинстве, но с ними нельзя было не считаться. Первоначальное намерение нового правительства предоставить равные права всем соотечественникам оказалось совершенно невыполнимым из-за повсеместного сопротивления католиков-дворян, католиков-бюргеров и даже целых католических городов – Будвайса (Ческе-Будеёвице), Круммау (Чески – Крумлов), Пильзена (Пльзеня).

Если бы Турн стал главой государства, если бы он заставил замолчать несогласных среди союзников и сосредоточил все силы на борьбе за независимость, восстание, быть может, хотя бы определило национальное будущее для Чехии. Но конституционная традиция была слишком сильна, и Турн либо не мог, либо не хотел ее нарушить. Он командовал армией, но подчинялся тринадцати директорам; те, в свою очередь, подчинялись сейму, а только сейм мог голосовать за распределение ресурсов. Турн как рыцарь имел право заседать и голосовать в сейме, но отказался стать директором. Видимо, он думал, что безопасность Чехии зависит от того, насколько она способна защитить себя силой оружия, а директория обладает лишь формальной властью над армией. Он ошибался. На протяжении всех тридцати месяцев борьбы за Чехию Турну приходилось полагаться на скупые средства, неохотно выделяемые погрязшим в ссорах сеймом и разобщенной директорией.

Внутреннее перемирие с католиками в одночасье сорвалось. 9 июня иезуиты были изгнаны из страны, и еще до середины лета Турн напал на Круммау (Чески-Крумлов) и захватил его. По рекомендации своего миролюбивого советника кардинала Клезля император Матвей сначала предложил чехам амнистию и мирные переговоры. Мятежники демонстративно отвергли его инициативу, чем возмутили европейских католиков и доказали врагам, что религия всего лишь выступает прикрытием для национальных и политических мотивов. Постепенно восстание превращалось в значительную проблему для Европы; в Брюсселе и Мадриде чувствовали, что на карту поставлен престиж династии; деньги и войска были срочно отправлены эрцгерцогу Фердинанду, чтобы помочь ему защитить свой трон, а папский нунций в Париже получил указание из Ватикана убедить короля Франции в том, что чешским католикам угрожает опасность.

Эрцгерцог Фердинанд, избранный королем мятежной страны, который мог потерять больше, чем кто-либо другой, не придумал ничего лучшего, как призвать к немедленному началу Крестового похода, пока пыл католического мира еще не остыл. Сделать это ему мешали только угасающий император Матвей и упорное стремление кардинала Клезля к компромиссу. 20 июля 1618 года Фердинанд схватил Клезля и заключил его в крепость в Тироле. Напрасно император возмущался и протестовал; Фердинанд вежливо извинился, но не выпустил кардинала; Матвею пришлось склониться перед горячечным упрямством кузена и доверить политическое руководство тому, кто уже взял его в свои руки.

Меньше чем через месяц после ареста Клезля первая имперская армия пересекла чешскую границу. Войско и полководец взялись из Фландрии, деньги – из Испании; в ответ повстанцам неизбежно пришлось бы обратиться к врагам Испании и Фландрии. Турн, присовокупив свои хваленые дипломатические таланты к искусству военачальника, фактически так и сделал. Однако его призыв к Франции был холодно отклонен королем, который еще не осознал династических последствий восстания и был слишком верным сыном церкви, чтобы поддержать мятежников-протестантов.

С другой стороны, курфюрст Пфальцский Фридрих или скорее его канцлер Христиан Ангальтский (Анхальтский) сразу же поспешили на помощь Турну. Еще до конца июня Фридрих прислал агента в Прагу и встретил возмущенный протест императора холодным разъяснением того, что он всего лишь хотел уговорить мятежников пойти на компромисс. Его посол выбрал для этого странный способ: посоветовал чехам увеличить и укрепить армию и поручить ее командование самому Анхальтскому.

Слова у них не разошлись с делами, и в это же самое время из Гейдельберга (Хайдельберга) в Турин, столицу герцога Савойского, отправились гонцы, чтобы договориться с ним об использовании большой армии наемников, которая в тот момент находилась у него на службе. Герцог, давний враг дома Габсбургов, охотно ухватился за возможность им насолить и немедля подписал договор, по условиям которого соглашался разделить с курфюрстом Пфальцским расходы на транспортировку и содержание армии для чехов. Совместное предложение двух князей достигло Праги как раз кстати. Одна имперская армия уже пересекла границу, а вторая готовилась последовать за ней. Поспешно набранные войска Турна не имели достаточного опыта, чтобы противостоять фламандским профессионалам, даже если бы их хватало. Когда герцог Савойский и курфюрст Пфальцский предложили чехам хорошо обученную армию, находившуюся всего в нескольких днях пути, под командованием известного во всей Европе генерала Эрнста фон Мансфельда, всякие сомнения отпали.

28 августа 1618 года вторая имперская армия выступила из Вены, а через два дня чехи приняли предложение о помощи. 9 сентября две вторгшиеся армии соединились и непременно пошли бы на Прагу, если бы не слухи о подходе Мансфельда. Под напором Турна, донимавшего их мелкими стычками, интервенты отступили к Будвайсу (Ческе-Будеёвице), в то время как Мансфельд пересек границу с 20 тысячами солдат и осадил Пильзен (Пльзень), самый богатый и самый важный оплот католиков-лоялистов. По всей Чехии протестантов вновь охватило воодушевление. 21 ноября, после отчаянного пятнадцатичасового сражения, Пльзень пал, и с наступлением зимы Турн и Шлик во главе национальной армии заперли фламандские войска в Будвайсе (Ческе-Буде-ёвице) и разорили земли на австрийской границе.

Чехия была спасена, и пока еще никто не подсчитывал, во сколько это обошлось. Однако, освободившись от австрийского господства, она лишь попала в зависимость к курфюрсту Пфальцскому и герцогу Савойскому; не желая отдать свою страну в кабалу Габсбургам, мятежники отдали ее на откуп врагам Габсбургов, и национальная проблема Чехии постепенно втягивалась в центр европейского водоворота.

Пока на австрийских границах полыхало пламя, курфюрст Пфальцский созвал в Ротенбурге Евангелическую унию. Если Фридрих или Христиан Анхальтский рассчитывали на поздравления за то, что сделали, их ждало глубокое разочарование, поскольку князья и иные правители, входившие в унию, считали осмотрительность лучшей доблестью и с негодованием осудили все совершенное двумя князьями. Они не хотели ни платить Мансфельду, ни договариваться с мятежниками; они категорически отказались собрать единую армию, как предлагал Фридрих, и выразили свою беспристрастность в меморандуме, который призывал императора и его подданных к компромиссу.

Пожалуй, никто не был так удивлен поведением унии, как ее молодой президент. Некоторые данные свидетельствуют о том, что среди всех собравшихся в Ротенбурге князей курфюрст Фридрих хуже всех разбирался в своей же собственной политике. Христиан Анхальтский добивался только одного: он хотел создать в Чехии партию, которая избрала бы Фридриха королем. Он надеялся устроить это еще до избрания Фердинанда, но, потерпев неудачу, воспользовался новой возможностью, которую ему предоставило восстание. Князьям унии не нужно было обладать особой политической проницательностью, чтобы разгадать планы Анхальтского. Отвергнув его политику в принципе, они еще больше возмутились тем, что он попытался пустить им пыль в глаза красивыми речами о защите протестантизма.

Среди собравшихся в Ротенбурге Фридрих был одним из тех немногих, кто еще верил заявлениям Христиана Анхальтского. С самого начала он хотел мира в Чехии. Письма об этом, которые он писал императору, английскому королю и герцогу Баварскому, какими бы лицемерными они ни казались, на самом деле были плодом совершенно искренних чувств. Фридриху исполнился 21 год, формально он достиг совершеннолетия, однако он не имел ни воли, ни желания заменить Христиана Анхальтского, которому доверял во всем. Тем не менее он серьезно относился к своим обязанностям, и когда характер чешского восстания стал для Фридриха совершенно ясен, он не без робости выработал собственную линию действий. Он предложил унии собрать армию и убедить курфюрста Саксонского вместе с ними выразить протест императору Матвею. Таким образом он надеялся продемонстрировать единство германских протестантов и их готовность в случае крайней необходимости применить силу. Как только это станет очевидным для императора, полагал Фридрих, отпадет необходимость браться за оружие. Протестантизм в Чехии получит гарантии, и это послужит весомым предостережением для всех, кто в будущем попытается угнетать протестантов в самой Германии.

План Фридриха родился из молодости и оптимизма, и Христиан Анхальтский, возможно, убедил бы курфюрста в его полной неосуществимости, учитывая бешеную ненависть Саксонии к кальвинистам. Но одно дело – внушить Фридриху, что его мирный план невыполним, и совсем другое – уговорить, что единственной альтернативой является завладение богемской короной при помощи интриг. Христиан Анхальтский решил, что проще использовать тривиальный замысел Фридриха как прикрытие для собственных происков. Пользуясь доверием сюзерена, он мог давать послам указания, которые никогда не дошли бы до ушей Фридриха, и держать благонамеренного, но нелюбопытного курфюрста в полном неведении о том, что творится от его имени.

После собрания унии в Ротенбурге скрываться стало уже не так легко. Даже Фридрих, должно быть, почувствовал, что подозрения других князей не совсем уж беспочвенны, и примерно в ноябре 1618 года Христиан Анхальтский посчитал целесообразным посвятить в свои замыслы того, кому предстояло стать их главным исполнителем. Сильный человек мог бы еще исправить ситуацию, какой бы рискованной она ни была, но Фридрих был не таков и все еще доверял Христиану Анхальтскому, хотя уже не так, как прежде. Чехи тем временем отреагировали на упорные намеки послов из Пфальца, и Турн в частном порядке осведомился, ручаются ли они, что их господин примет корону, если ему предложат ее. Тогда же Христиан Анхальтский обратился к принцу Оранскому за поддержкой своего плана и купил благосклонность герцога Савойского, пообещав тому содействовать его выдвижению в императоры. Все это время Фридрих, как бессильное украшение на носу корабля, ничего не понимая, меланхолично плыл по течению к пропасти, куда беспечно правил его канцлер.

Активно переставляя фигуры на шахматной доске для общеевропейской войны, Христиану Анхальтскому помогал союзник, чьи мотивы были еще более сомнительны. Эрнст фон Мансфельд, генерал армии, брошенной на помощь Чехии, был внебрачным сыном дворянина Петера фон Мансфельда, бывшего губернатора Люксембурга. Воспитывая его при своем дворе, отец с раннего возраста грубо подавлял всякие претензии мальчика на то, чтобы считать себя членом семьи, из-за чего у него возникли определенные чувства, которых он так и не сумел перерасти. Рождение и воспитание сделали его авантюристом. Весь мир лежал перед ним как на ладони, но взять его можно было только мечом.

Военное ремесло того времени вполне отвечало его призванию. С развитием артиллерии и особенно мушкетов феодальная армия, набиравшаяся из неопытных крестьян, стала практически бесполезной. Только профессиональные солдаты могли в необходимой степени овладеть искусством тактики.

Пехота теперь состояла из пикинеров и мушкетеров, мушкетеры главным образом вели наступление, а пикинеры прикрывали их при обороне; с непрерывно растущей эффективностью мушкета важность пикинеров в той же мере уменьшалась, но в первой четверти века численность и тех, и других в типичном пехотном полку была примерно одинаковой. Для успешного овладения обоими видами оружия требовалась длительная практика. Кавалерия, составлявшая около трети обычной армии и по-прежнему игравшая самую важную роль, по крайней мере в наступлении, также была вооружена копьями и пистолетами; там огнестрельное оружие быстрее сменяло копье, чем у пехоты. В решающих сражениях, из которых в основном и состояла война, плохо подготовленная конница была не просто бесполезной, но и опасной, а хорошо обученная конница – крайне важной, ведь от выполнения ею сложных маневров порой зависел успех или провал целой армии. Пока еще ни в одном государстве не сложилось системы военного призыва, способной обеспечить полноценную подготовку национальной армии. Когда дело доходило до войны, мудрое правительство сразу же приглашало на службу профессионального полководца.

Эти профессионалы обычно держали при себе небольшой штат офицеров, имеющих опыт быстрой вербовки и обучения рекрутов. В набранные таким образом армии, невзирая на вероисповедание и национальность, попадали отбросы общества или жители перенаселенных районов, которым не нашлось иного занятия. К слову сказать, из Швейцарии и Северной Италии, где земля никогда не могла прокормить проживавшее на ней здоровое и плодовитое население, рекруты выходили лучше, чем из германских государств, где проблема перенаселенности стояла не так остро. Поступив на военную службу, солдаты хранили верность только своим знаменам. Они приносили присягу не отдельному вождю или государству, а флагу, и, если в бою противник захватывал флаг, солдат имел право последовать за ним. И даже верность флагу отнюдь не всегда была очевидна, нередко военнопленные переходили в армию победителей независимо от того, кто владел их флагом. Кроме того, солдат служил только по контракту; если по истечении оговоренного срока он решал поступить в другую армию, никто не мог ему этого запретить. Офицеры и рядовые переходили из войска в войско без каких-либо угрызений совести и вечерами у костра обсуждали, где лучше. Император платил хорошо, но служба считалась тяжелой – «ночуй в чистом поле, хоть в дождь, хоть в засуху»; польский король платил еще лучше, но зимой не желал кормить армию; правительница испанских Нидерландов сулила заманчивое жалованье, но только для тех, кто не знал, что у нее «месяц» состоял из шести, а то и восьми недель; «говорят, что лучше всего служить в штатах[20], потому что служба постоянная, а если кто лишится конечности или станет не годен, то всю жизнь будет получать то же жалованье, которое получал, когда стал инвалидом».

Генералы привыкли к тому, что численность их армий сокращается вдвое из-за дезертирства в зимние месяцы или когда условия постоя оказывались неудобными больше обычного. Теоретически дезертирство каралось смертной казнью, но, поскольку многие возвращались весной, рассчитывая на новую добычу, разумные офицеры не углублялись в причины их отсутствия, чтобы не отпугнуть солдат.

Профессиональная репутация Мансфельда основывалась на его организаторских способностях. Он был не особо одаренным тактиком, однако обладал талантом наилучшим образом вкладывать деньги своих нанимателей при наборе и расквартировании войск. Он умел собрать армию в рекордные сроки и содержать ее при весьма разумных расходах – по крайней мере разумных для заказчиков. Крестьянам, у которых стояли его войска, расходы, пожалуй, казались уже не такими оправданными.

Поскольку набрать новую армию было дороже, чем содержать старую, генерал-наемник начинал подыскивать своим людям новое место, как только заканчивалась война. Чешское восстание оказалось для Мансфельда настоящей манной небесной, ведь в 1618 году он стоял перед опасностью роспуска своей армии. Вообще говоря, он был менее опасным авантюристом, чем прочие, кто пришел за ним в последующие годы бедствий и лишений, поскольку не отличался излишним честолюбием. Он всего лишь хотел обеспечить себе признанное положение в обществе и небольшое свободное княжество, куда в старости мог бы уйти на покой. Он не стал бы особо церемониться в средствах для достижения этой цели, ведь, хотя он и обладал определенными достоинствами, все они относились к числу воинских. Храбрость, стойкость и самодисциплина, которыми он славился, не уравновешивались никакими общечеловеческими добродетелями, и обычная честность была не свойственна ему в той же степени, что и трусость. Деньги курфюрста Пфальцского, амбиции герцога Савойского, восстание в Чехии и та самая война, которая вскоре охватит всю Германию, были всего лишь массой случайных происшествий на пути к исполнению его желаний. Среди «горных хребтов» европейской политики Мансфельд не видел ничего, кроме уступов, по которым он будет подниматься к своей личной цели.

Зимой после победы в Пильзене (Пльзене) Мансфельд оставил своих людей на квартирах и решил лично посмотреть, как обстоят дела. Побывав в Гейдельберге (Хайдельберге), он поехал в Турин, где встретился с кипучим сверх обыкновения герцогом Савойским. В феврале 1619 года герцог обеспечил женитьбу своего сына и наследника на сестре французского короля. Ошибочно восприняв это как знак того, что правительство Франции в конце концов стало готовиться к нападению на Испанию, герцог предложил свою кандидатуру на трон императора, а также короля Чехии; в таком случае он презентует курфюрсту Пфальцскому Венгрию и Эльзас. Мансфельда больше волновало, как без задержек выплачивать жалованье своей армии, чем раздел Европы, и, чтобы они пришли к соглашению, потребовалась вкрадчивая дипломатия Христиана Анхальтского, прибывшего в марте из Гейдельберга (Хайдельберга). Мансфельда отослали обратно в Чехию с гарантией дальнейшей поддержки, а герцог Савойский через восемь недель дипломатических переговоров удовольствовался договором о союзе, составленном в обычном для Христиана Анхальтского духе. Карл Эммануил, конечно же, получит империю и, может быть, Чехию, если тем временем поддержит курфюрста Пфальцского.

Энтузиазм герцога Савойского, похоже, отчасти заразил и Христиана Анхальтского, ибо он был совершенно неспособен распознать слабость своей позиции. Едва столкнувшись с неуступчивостью унии, он тут же решил обратиться к королю Англии. Когда посол отправился просить помощи у Якова I, монарх ясно дал ему понять и на шотландском диалекте английского, на котором говорил, и на латыни – в трех строчках из Вергилия, – что не желает иметь никаких дел с Чехией.

О praestans animi juvenis, quantum ipse feroci

Virtute exsuperas, tanto me impensius aequum est

Prospicere, atque omnes volventem expendere casus, —

продекламировал Яков I, остроумно перефразировав цитату из «Энеиды»[21].

В то время как Христиан Анхальтский наивно воображал, будто создает международный альянс, эрцгерцог Фердинанд стремился вернуть себе шаткую поддержку собственной династии. Король Испании и правители Нидерландов охотно помогали ему, пока считали, что с Чехией будет легко справиться. Вмешательство Мансфельда все изменило. Весной 1618 года повстанцы не только сохранили в Чехии сильные позиции, но и поколебали верность Моравии, Венгрии, Лаузица (Лужиц) и Австрии. Силезия уже присоединилась к восстанию. В Германии ходили слухи, будто Максимилиан Баварский в конце концов решил участвовать в состязании за императорскую корону, а в Брюсселе разочарованные кузены Фердинанда спорили о том, не разумнее ли вообще пожертвовать им, поскольку поддержка его потребует крупных расходов и, возможно, ни к чему не приведет. Какой толк с точки зрения династии поддерживать человека, чья слабость поставит под угрозу ее престиж и чьи шансы на императорскую корону уменьшаются день ото дня?

Все это время Максимилиан Баварский и Иоганн-Георг Саксонский трудились не покладая рук, стараясь изо всех сил решить чешскую проблему до того, как скончается император Матвей Габсбург. Если выборы императора придутся на время восстания, есть опасность, что кое-кто из сторонников курфюрста Пфальцского попытается заполучить голос Чехии. Иоганн-Георг и Максимилиан упорно призывали мятежников представить свое дело на суд князей. Настойчивыми уговорами Иоганн-Георг в конце концов убедил их послать депутатов на генеральную ассамблею в Эгере (Хебе) в апреле 1619 года. Его труды оказались напрасны, ибо еще до того, как ассамблея состоялась, оборвалась последняя тонкая нить, связывавшая германское единство.

В 9 часов утра 20 марта 1619 года умер император Матвей (он же король Чехии Матиаш II и король Венгрии Матьяш II).

3

В свете этих новых обстоятельств в Чехии взяла верх партия экстремистов. От запланированного съезда в Эгере (Хебе) молча отказались и бросили силы на то, чтобы нарастить армию, наполнить пустую казну и втянуть в восстание провинции Моравию и Лаузиц (Лужицы). Победители отобрали землю у правоверных католиков, многие из которых уже успели бежать. Один аббат в Браунау (Броумове) едва спасся от погибели. Турн смертельно боялся того, что разрыв произойдет внутри самой страны, и оттого действовал еще решительнее. На границах Моравии и Австрии разорялись деревни и фермы, и крестьяне повсюду громко роптали против правительства, которое отнимало у них сбережения, землю и сыновей. Собственные солдаты Турна, набранные принудительно, непрофессиональные и никуда не годные, болели, голодали, не получали жалованья и были готовы взбунтоваться. Горожане, и богатые и бедные, были вынуждены подписываться на займы, а из-за повсеместной чеканки фальшивых монет страдала торговля. Прагу заполонили голодные и взвинченные беженцы.

27 марта Фердинанд предложил мятежникам помилование, неприкосновенность и гарантию прав при условии, что они сдадутся на его милость. Даже в таком бедственном положении сословное собрание не нашло в себе сил поверить ему. За его отказом последовало восстание Моравии, испугавшейся, что может лишиться своих свобод. Брожение началось и в других владениях Габсбургов. Протестанты Верхней и Нижней Австрии открыто бранили Фердинанда; казалось, мятеж вот-вот охватит Каринтию, Карниолу (Крайну) и даже Штирию.

В Европе положение для Фердинанда сложилось еще хуже. Переменчивое правительство Франции передумало и отказалось поддерживать его, как собиралось раньше. В Брюсселе позабыли про Фердинанда и заговорили о том, чтобы выдвинуть на императорский трон эрцгерцога Альбрехта. Тот был стар, но хоть крепче держал в руках земли, которыми правил, чем этот «болван, иезуитская душа», как теперь его презрительно звали, который претендовал на трон империи, когда все его владения взбунтовались.

Между тем Турн во главе своей армии, ободренный весенним теплом и надеждой на восстание в Австрии, очистил Моравию от всех союзников Фердинанда и двинулся на Вену, где Фердинанд собрал сословное собрание Нижней Австрии. Там от Фердинанда потребовали изгнать иезуитов, открыть протестантскую церковь в Вене, дать им автономию в Австрии и немедленно прекратить войну с Чехией. Собрание как раз заседало, когда сам Турн появился за стенами города.

Недостаток воображения и беспрекословная вера Фердинанда сослужили ему хорошую службу. Все то долгое лето, когда в течение семи недель напряженная обстановка усугублялась физическим дискомфортом из-за палящего зноя и засухи, он сохранял свою обычную жизнерадостность. Он оставался спокоен, даже несмотря на шальную стрельбу чехов по его собственному кабинету, да и слухи о восстании в Венгрии не слишком его огорчили. Когда пришел духовник, чтобы приободрить его, он увидел Фердинанда распростертым перед распятием. Поднявшись, эрцгерцог не смиренно, а уверенно заявил, что искал совета там, где только и можно его найти, и что теперь он готов умереть, если потребуется, за единственно правое дело. Как позднее утверждал один житель Вены, невозмутимая убежденность Фердинанда не могла бы быть сильнее, даже если бы Спаситель прямо обратился к нему с креста.

Почти сразу же к Фердинанду явилась возмущенная депутация сейма, и он принял ее с непоколебимой уверенностью и доброжелательством. Сознавая, что Турн стоит под стенами города, что сами венцы могут взбунтоваться и впустить чехов, что гневный протест подданных очень легко может перейти в физическое насилие, Фердинанд тем не менее отказался пойти на уступки[22]. Внезапно шумные протесты депутатов прервал стук лошадиных копыт во дворе. По крайней мере один из союзников Фердинанда остался верен ему – младший брат Леопольд Тирольский – и отправил к нему на помощь четыреста конников. Они сумели пробраться мимо невнимательных дозорных Турна и въехали во двор. Они не собирались ни хватать депутатов, ни наводить страх на город; их было слишком мало для подобных опрометчивых действий, но одного их вида оказалось достаточно для того, чтобы депутаты сейма бежали в замешательстве, оставив Фердинанда хозяином положения. Вера его не подвела.

Удача переменилась. Четыре дня спустя, 10 июня 1619 года, возле деревушки Саблат имперские войска отрезали Мансфельда, который со своими главными силами продвигался на Будвайс (Ческе-Будеёвице)[23]. Он сражался семь часов, посылая отчаявшихся гонцов за чешскими подкреплениями, которые, как он думал, стояли недалеко, и лишь с наступлением ночи отступил, оставив 1500 человек погибшими и пленными на поле боя и большую часть обоза в руках врага. Привычный к превратностям войны, он сразу же стал готовиться к новому маршу на Будвайс (Ческе-Будеёвице), но жители Праги запаниковали, и боевой дух и чешской армии, и наемников был настолько сломлен, что сейму не осталось иного выбора, кроме как отозвать Турна из Австрии. Так два полководца были вынуждены оборонять город, объятый страхом и недовольством.

В этот мрачный час лучшим другом повстанцев оказался курфюрст Пфальцский. В день боя у Саблата он написал курфюрсту Саксонскому, призывая того отложить выборы императора по крайней мере до той поры, когда решится чешский вопрос; его замысел, официально не разглашаемый, состоял в том, чтобы наводнить Франкфурт-на-Майне протестантскими войсками и силой не дать Фердинанду войти в город до окончания выборов. У этого плана было всего лишь три недостатка: во-первых, не нашлось ни одного кандидата, чтобы противопоставить его Фердинанду, поскольку герцог Савойский совсем не годился, а Максимилиан Баварский отказался; во-вторых, Иоганн-Георг Саксонский не согласился отсрочить выборы; и, в-третьих, из всех немцев Фридрих меньше всего был способен осуществить план, который требовал смелости и упорства.

Битва при Саблате, окончившаяся первой победой католиков, имела последствия и за пределами Чехии. Идея Крестового похода снова возродилась; и к Фердинанду устремились сторонники с тем же пылом, с которым прежде покинули его. Во Франции через несколько недель сомнений религиозные взгляды молодого короля Людовика XIII восторжествовали над политическими соображениями, и он согласился способствовать избранию Фердинанда на императорский трон, оказав при необходимости давление на курфюрста Трирского. В Германии Католическая лига во главе с Максимилианом Баварским заявила о поддержке Фердинанда в чешском конфликте.

В конце июля курфюрсты или их представители прибыли во Франкфурт-на-Майне на выборы. Город полнился слухами, и на кавалькаду слуг Фердинанда, который едва избежал засады, вполсилы устроенной по приказу курфюрста Пфальцского, набросились горожане, крича, что он собирается запугивать выборщиков. Дипломатичный курфюрст Кёльнский угомонил толпу, пригласив Фердинанда поохотиться в соседних землях, пока не начнутся выборы.

Между тем 31 июля 1619 года Лаузиц (Лужицы), Силезия и Моравия подписали договор о создании конфедерации вместе с Чехией ради сохранения национальной целостности (славянские земли) и протестантской веры. Курфюрст Фридрих, сидя на солнышке «наверху невысокой башни» в Амберге, написал письмо жене, поддавшись безответственному ликованию. «Они согласились на многие условия, которые вряд ли понравятся Фердинанду», – писал он. Христиан Анхальтский усыпил его сомнения, и он снова чувствовал себя уверенно и спокойно.

Сразу же после новости о конфедерации Фердинанда ждали еще худшие вести. На окраине его земель появился новый враг. Княжество Трансильвания у северо-восточной границы Венгрии служило бастионом между владениями Габсбургов и турками; его правители, формально являясь вассалами венгерской короны, на практике пользовались независимостью, поскольку были слишком ценными союзниками, чтобы к ним можно было относиться бесцеремонно, словно к подданным. Габриэль Бетлен, или, как его обычно называют, Габор Бетлен, был князем Трансильвании с 1613 года; его враги говорили, что его путь к трону был окружен коварством, интригами и запятнан убийством. Удерживал трон Габор Бетлен грубыми, но эффективными методами: подавляя внутренние беспорядки тем, что почти ежегодно водил своих неспокойных подданных в военные походы. Блестящий воин и хитрый дипломат, он менял противников и союзников, в числе которых по очереди побывали и турки, и поляки, и император. Поскольку Габор был не просто кальвинистом, а, как ни странно, очень набожным, бедствия чешских протестантов дали ему подходящий предлог начать летнюю кампанию 1619 года. Таким образом, пока Фердинанд направлялся во Франкфурт-на-Майне, смуглый низкорослый венгр со своими верными соратниками перешел границу Венгрии. Наполовину протестантская Венгрия сразу же восстала; мятежники поднимались со всех сторон, чтобы сбросить с себя ярмо отсутствующего Фердинанда. Всего через несколько недель Турн вступил в общение с этим новым другом, и 20 августа 1619 года они заключили наступательно-оборонительный союз.

Всего за день до того конфедеративные государства Чехия, Лаузиц (Лужицы), Силезия и Моравия объявили недействительным избрание Фердинанда и отказались долее признавать его своим королем. Курфюрст Фридрих одним из первых услышал эту новость. Он лично не поехал во Франкфурт-на-Майне, но недоверчиво остался в Верхнем Пфальце близ чешской границы. Безмятежная уверенность, в которой он пребывал три недели, развеялась, и теперь он ворчливо писал жене, что мятежники свергли Фердинанда и теперь он не знает, что предпринять. Курфюрст поздновато засомневался; Христиан Анхальтский же не знал колебаний.

26 августа чехи наконец-то собрались, чтобы избрать себе нового короля. Из пяти заявленных кандидатов серьезно рассматривались только два – курфюрсты Саксонский и Пфальцский. Граф Шлик, стремясь склонить соотечественников к менее опасному варианту, призывал их выбрать Иоганна-Георга Саксонского. Курфюрст не проявил особого сочувствия к восстанию, однако его авторитетом и мудростью нельзя было пренебрегать; в случае опасности он, может быть, сумеет договориться с Фердинандом. Избрание Фридриха будет означать войну не на жизнь, а на смерть, и смерть может ожидать не Фердинанда, а Чехию. Сдержанные советы Шлика снова отмели; Габор Бетлен был уже в пути, а Фердинанд удачно находился далеко во Франкфурте-на-Майне, и экстремисты снова одержали верх. Фридриха избрали королем сто сорока шестью голосами против семи.

Два дня спустя, в атмосфере мрачных предчувствий, во Франкфурте-на-Майне состоялись выборы императора. Вести из Чехии еще не достигли Майна, но пчелы роились перед ратушей, и народ посчитал это дурным предзнаменованием, и, когда Фердинанд занял свое место среди курфюрстов в качестве короля Чехии, депутаты-мятежники запротестовали, и их пришлось утихомиривать, прежде чем заседание смогло продолжиться. На Фердинанде был новый, наспех сработанный венец, ибо исконная корона Чехии находилась в руках повстанцев.

Трое курфюрстов-католиков без колебаний отдали голоса за Фердинанда, так же поступил и представитель курфюрста Саксонского. У него не было иного выхода, ведь хозяин послал его во Франкфурт-на-Майне с таким обескураживающим напутствием: «Ничего путного из этого не выйдет, я знаю Фердинанда», но не назвал никого другого. Говорили, что курфюрст тогда был пьян; но он мог сказать то же самое и на трезвую голову. Представитель курфюрста Бранденбургского последовал общему примеру. Затем долго и утомительно разглагольствовал депутат курфюрста Пфальцского, который получил указание ни в коем случае не голосовать за Фердинанда. Забраковав семерых прочих кандидатов, таких же негодных, он отдал голос за герцога Баварского. Архиепископ Майнцский тактично указал, что герцог Баварский отказался от всех своих голосов в пользу Фердинанда. Депутату Пфальца не осталось ничего иного, кроме как отозвать свой голос и подать его за Фердинанда.

Затем Фердинанду вручили увесистый свод конституционных прав, которые каждый новый император обязывался защищать, и тот, бегло перелистав его, что не внушало никаких надежд на будущее, поднялся с таким несерьезным видом, как будто собирался не приносить присягу, а пуститься в пляс. Снаружи собралась огромная толпа, чтобы приветствовать нового императора, когда он по обычаю выйдет на балкон, но перед самым его появлением в толпу просочились слухи о новостях из Праги. Набирая силу, они переходили по возбужденному люду из уст в уста: в Чехии низложили Фердинанда. И пока взволнованный гомон становился все громче, наверху распахнулись огромные окна, и на балкон ступил Фердинанд собственной персоной – низложенный король Чехии, но бесповоротно избранный и приведенный к присяге император Священной Римской империи германской нации.

4

Известия о выборах короля и императора дошли до курфюрста Фридриха почти одновременно, и перед ним встала непредвиденная проблема. Во Франкфурте-на-Майне его голос был отдан за Фердинанда, и почти в тот же момент ему предложили принять корону, насильственно отнятую у Фердинанда. В этом затруднении Фридрих, как и его соперник, решил прибегнуть к молитве, но, в отличие от соперника, его молитвы остались без ответа, не утолив его уныния и слез.

Пытаясь выиграть время, Фридрих уехал в Гейдельберг (Хайдельберг), чтобы обсудить все с советниками и князьями унии. При его дворе почти все были против того, чтобы он принял предложение, и даже его мать, дочь Вильгельма I Молчаливого, умоляла его не ехать в Чехию. Советники составили для него список пунктов за и против – первых оказалось шесть, а вторых – четырнадцать. С другой стороны, его капеллан увидел десницу Господню в решении чехов и горячо убеждал Фридриха согласиться. Молодая супруга курфюрста Елизавета на публике упорно хранила нейтралитет, но ходившие в народе слухи приписывали ей другую позицию, и, по легенде, она гордо заявила о том, что предпочла бы есть кислую капусту с королем, чем жаркое с курфюрстом. Как бы она ни поступала на людях, в письмах она вполне откровенно высказывалась за то, чтобы ее муж согласился на предложенную корону, и трудно поверить, чтобы эта тема не обсуждалась в супружеской спальне курфюрста. Елизавета испытывала к Фердинанду безграничное презрение. «У него один глаз, да и тот подслеповат, – беспечно писала она. – Боюсь, как бы он не запаршивел, ведь на новую одежду денег у него нет».

12 сентября уния собралась в Ротенбурге, где депутаты, за редким исключением, посоветовали Фридриху не влезать в чешские дела. Другие союзники Христиана Анхальтского также не шли на уступки. Герцог Савойский, возмущенный тем, что ему не досталось ни императорской, ни чешской короны, угрожал, что прекратит оказывать помощь, а венецианцы отказались вкладывать деньги в такое безумное предприятие. Принц Мориц Оранский, правда, убеждал Фридриха не останавливаться, но недавняя революция в Соединенных провинциях, которая временно избавила Оранского от противников и сделала Морица фактическим диктатором, еще не завершилась, и его правительство пока еще оставалось слабым. Король Англии с самого начала восстания не переставал критиковать политику своего зятя. Неугомонный Габор Бетлен слал из Венгрии воодушевляющие послания, но полагаться на столь непостоянного союзника было бы слишком опрометчиво.

В конце концов решение пришлось принимать исходя из моральных, а не политических соображений. Именно к этому образу действий воспитание приучало князей XVII века, и Фридрих не стал исключением, когда отдал судьбу Чехии на суд своей совести. Он не был уверен ни в моральной правоте поддержки мятежников, даже если они борются за правое дело, ни в священности своего долга перед императором. На одной чаше весов лежала его верность как германского князя; на другой – неразумные ожидания, которые он своими действиями вызвал у чехов. Если он оставит Фердинанда, то всегда сможет сослаться на то, что поссорился не с императором как таковым, а с низложенным королем провинции, находящейся за пределами имперской власти. Если же он покинет Чехию, то предаст доверившихся ему людей. В первом случае он будет виновен в обычных политических уловках, в другом – совершит моральное предательство. 28 сентября 1619 года он тайно сообщил повстанцам, что согласен принять корону. В чем бы его ни подозревали, едва ли можно сомневаться в том, что Фридрих выразил свои истинные намерения, когда писал дяде, герцогу Бульонскому (Буйонскому): «Это глас свыше, которого я не могу ослушаться… Единственное мое призвание – служить Господу и Его церкви».

В своих расчетах Фридрих позабыл про одного правителя. С самого первого дня восстания его родич Максимилиан Баварский старался уладить дело миром; и согласие Фридриха на корону разрушило эту слабую надежду. Оно помешало и другому плану Максимилиана – создать коалицию католических и протестантских князей, лиги и унии, для защиты германской конституции. Вполне естественно, что Максимилиан разозлился на Фридриха, но не одно только возмущение привело его в стан врага. Будучи католиком, он не хотел видеть в Чехии (Богемии) короля-протестанта; будучи германским князем, он не желал, чтобы Фридрих потерпел поражение от войск, присланных из Испании и Фландрии. Из этого затруднения он нашел только один выход: поддержать Фердинанда и вернуть ему законно принадлежащее королевство руками Католической лиги. В таком случае удастся и спасти католическую церковь в Чехии, и связать Фердинанда узами благодарности с католическими князьями Германии.

Это был бы разумный довод, если бы он на том и закончился. Но личные и династические амбиции, быть может подкрепленные неосознанной завистью к красивому кузену, женатому на молодой и плодовитой женщине, заставили стареющего и бездетного герцога пойти еще дальше. Как глава Католической лиги[24] и обладатель одной из лучших профессиональных армий в Европе Максимилиан мог позволить себе дорого запросить за свое союзничество. 8 октября 1619 года он подписал с Фердинандом соглашение, по которому получал полный контроль над всеми действиями в Чехии и право погашать свои расходы за счет завоеванных земель. Кроме того, по секретной статье – и в этом единственном пункте личные амбиции одержали верх над политическими соображениями – после победы над Фридрихом Максимилиан должен был получить титул курфюрста.

Этот роковой альянс был уже на грани подписания, когда Фридрих выезжал из Гейдельберга (Хайдельберга) под жалобы своего народа. «Он увозит пфальцграфство с собой в Чехию», – сказала мать, провожая его. Но Максимилиан увез в Чехию больше чем пфальцграфство. Перемирие между Испанией и Соединенными провинциями близилось к концу, а человек, от которого зависела защита Рейна, покидал свой пост, чтобы гоняться за призраком в Чехии и свергать Габсбурга, вяло отмахнувшись от исходящей от Испании угрозы. Главный протестант империи, торжественно клявшийся защищать конституционные права и религиозные свободы, выступает в поддержку национального восстания в Чехии. Германский князь берется руководить мятежом славян. Когда Фридрих выезжал из Гейдельберга (Хайдельберга) под моросящим октябрьским дождем, он увозил в Чехию не просто пфальцграфство, но и судьбу Германии и мира в Европе.

Глава 3

Набат в Испании, тревога в Германии. 1619-1621

Пусть они в Богемии [Чехии] воюют, сколько хотят, а мы здесь останемся добрыми соседями.

Курфюрст Трирский

1

Если в истории и можно выделить какой-то один поступок, который решающим образом повлиял на дальнейшие события, то таковым было принятие короны Чехии курфюрстом Фридрихом. Этим шагом он связал главные нити европейской дипломатии и объединил интересы протестантской Германии с интересами европейских противников династии Габсбургов. Как курфюрст Пфальца, он уже встал бастионом между сопротивляющимися голландцами и наступающими испанцами; как король Чехии, он стал бы защитником княжеских свобод от посягательств имперской власти. Если бы он усидел на обоих стульях, его земли стали бы преградой для агрессии Габсбургов от Рейна до Одера. Франция, Соединенные провинции, Дания, Швеция, Англия и германские князья должны были распознать этот решающий миг и начать действовать. Согласно намеченным планам Христиана Анхальтского, время пришло.

Христиан Анхальтский не был глуп; не был глуп и его соратник из Ансбаха, заявлявший: «У нас есть все, чтобы перевернуть мир», и агент венецианцев в Вене, предсказывавший, что вся Германия встанет с оружием в руках, ни вожди чешского восстания, уверенно ожидавшие действий от европейских правителей, и императорские советники, боявшиеся вмешательства французов, и герцог Буйонский (Бульонский), требовавший от них вмешаться. Но все они допустили одну ошибку: не учли в своих расчетах человеческий фактор. В истории Европы редко бывало такое, чтобы ничтожество одного человека столь глубоко повлияло на события его периода. Фридрих не был лидером; более того, он был личностью настолько никчемной, что никакими стараниями из него нельзя было сделать вождя. Нужно ли говорить, что обстоятельства оказались сильнее человека. В конечном счете врагам Габсбургов пришлось вступить в конфликт на стороне Фридриха, чтобы не погибнуть, но, опасаясь доверяться такому бесхарактерному вождю, они колебались до той поры, пока Фридрих не пал, потеряв и Чехию, и Пфальц, а затем потратили десятилетия на то, чтобы заделать пробитые бреши.

Личная трагедия Фридриха усугублялась еще и тем, что в первые недели после того, как он принял решение, его ввели в заблуждение обманчиво благоприятные признаки. В то же время, когда его молодая кавалькада приближалась к чешской границе, Фердинанд уехал из Франкфурта-на-Майне в Грац меж штирийских холмов, где его старший сын медленно умирал от неизлечимой болезни. Со всех сторон вновь поползли тревожные слухи, на мгновение стихшие из-за выборов императора. Говорили, что предатели затесались даже в имперский совет. В Штирии люди роптали, австрийские и венгерские протестанты вступили в союз с чехами; Габор Бетлен, объединив с ними силы, взял Пресбург (Братиславу) и отбросил плохо оплачиваемые, разболтанные войска Фердинанда за Дунай. Оборонять длинную границу оказалось невозможно, и еще до конца осени Бетлен без помех подошел к Вене, опустошая все вокруг. Теперь только один Господь Бог может спасти австрийский дом, сообщал один венецианский агент.

За границами императорских владений события развивались не менее удручающе для Фердинанда. Соединенные провинции, Дания, Швеция и Венецианская республика признали Фридриха королем. Герцог Буйонский (Бульонский) обещал помощь, а из Давоса, высоко в горах Граубюндена, швейцарцы сообщили, что не пропустят испанские подкрепления через долину Вальтеллину. Даже зятю и близкому союзнику Фердинанда – польскому королю Сигизмунду III – протесты сейма не дали вторгнуться в Силезию.

Между тем Вена, переполненная беженцами и ранеными, опустошаемая чумой, стоя на пороге неизбежного голода, ожидала появления Габора Бетлена. Фердинанд оставил умирающего сына и поспешил в столицу, надеясь, что своим присутствием поднимет дух горожан. Засуха, сменившаяся проливными дождями и грозами, погубила урожай, а жара в конце лета принесла в австрийские долины чуму. По всему герцогству Фердинанд встречал кучки бредущих беженцев – крестьян-католиков, спасавшихся из Чехии, Венгрии, Верхней Австрии, монахов и монахинь, выгнанных из разграбленных монастырей, которые падали на колени на обочине грязной дороги и воздевали к нему исхудавшие руки и горестные лица. Когда Фердинанд въезжал к себе в столицу, Габор Бетлен уже стоял у ее ворот, а страна на многие километры к востоку лежала добычей для его жадных орд.

Пока Фердинанд торопился воодушевить Вену, Фридриха с восторгом приветствовали в Праге. Та прямота, с которой он обещал гарантировать чешскую конституцию еще до того, как пересек границу, кипучая деятельность Христиана Анхальтского, надежда на могущественных союзников, красота молодой королевы и тот лестный факт, что, несмотря на поздний срок беременности, она рискнула проделать этот тяжелый путь, чтобы родить наследника среди новых подданных супруга, – все это способствовало самому благоприятному первому впечатлению. Кроме того, Прага, знаменитая своим весельем, была рада поводу устроить праздник, пускай даже вся страна до границ была опустошена, а улицы и площади города наводнили беженцы.

Скоро новый король узнает, что в казне нет денег на оружие и солдат; а пока же нашлись средства на то, чтобы убрать весь город в синие и серебристые цвета, нарядить почетный караул в костюмы времен Яна Жижки, наполнить фонтаны красным и белым вином и щедро разбрасывать серебряные монеты с надписью «Бог и сословия дали мне корону». Торжественного въезда в город, великолепных коронаций отдельно короля и королевы, истерического веселья горожан, ликующих из-за возвращения двора, оказалось достаточно, чтобы обмануть Фридриха. В своем восторге он дошел до того, что, когда ранним утром 18 декабря его жена разрешилась сыном, ему с трудом не дали перебудить весь город радостным колокольным звоном.

Несчастья Фердинанда шли в ногу с триумфами его соперника. Пока в Праге готовились крестить Руперта, герцога Лаузицского (Лужицкого), как Фридрих назвал новорожденного сына, в канун Рождества в Граце умер старший сын императора.

Предчувствия обманули и Фридриха, недели растянулись на месяцы, а единого выступления протестантских сил так и не состоялось.

Князья унии после долгих размышлений согласились признать суверенитет Фридриха, но больше не предприняли ничего, чтобы ему помочь. Германские города в первом порыве протестантского энтузиазма предложили безвозмездно дать ему денег, но больше об этом никто не заикался. Курфюрст Трирский, на миг выхваченный из тьмы светом истории, заметил: «Пусть они в Чехии воюют, сколько хотят; а мы здесь останемся добрыми соседями», после чего снова вернулся к оптимистическому бездействию. Что касается рейнских князей, то тут его пророчество полностью оправдалось.

В Саксонии же все складывалось иначе. Несмотря на неодобрительное отношение к повстанцам, Иоганн-Георг был уверен, что новым королем они выберут его; он не осознавал силу влияния пфальцской партии в Праге. Если бы корону предложили ему, он бы ее не принял, но он бы воспользовался этой возможностью, чтобы заявить о себе как о защитнике протестантов Чехии и принудить Фердинанда к урегулированию конфликта. Теперь эти надежды испарились, а вместо них перед ним встала потенциальная опасность усиления курфюрста Пфальцского.

На месте Иоганна-Георга лишь самый бескорыстный политик мог бы с такой невозмутимостью отнестись к возвышению в Чехии другого, равного ему курфюрста. В случае успеха Фридрих стал бы самым влиятельным князем Германии, имея два избирательных голоса и контролируя верховья Эльбы и Одера и среднее течение Рейна. Вдобавок сестра Фридриха вышла замуж за члена семейства Гогенцоллернов – династии, усиление которой Иоганн-Георг воспринимал крайне подозрительно[25]. До выборов в Чехии он представлял себя арбитром империи; после них он стал просто князем, чьи исконные владения оказались опасно зажаты между растущими силами Бранденбурга на севере и нового короля Чехии на юге. Тревогу Иоганна-Георга, переходившую в жгучую ненависть, раздувал его придворный священник, гневливый Хеэ, осуждавший чешские власти за то, что те предали лютеранскую веру ради антихриста-кальвиниста. Он пошел еще дальше и сразу же встал на сторону низложенного Фердинанда. «Господь Бог, – воскликнул он, – поразит в ланиты дерзких врагов вашего императорского величества, сокрушит зубы их, обернет вспять и устыдит».

Обескураженный, но еще не исчерпавший своих возможностей, Христиан Анхальтский прибег к очередной приманке в попытке соблазнить курфюрста Саксонии. Он посоветовал Фридриху пригласить всех протестантских правителей Германии на ассамблею в Нюрнберге, надеясь, что ради сохранения мира на нее явятся даже самые недовольные князья. Если бы Христиан Анхальтский нарочно хотел показать всю слабость Фридриха, он не смог бы придумать ничего лучшего. Ни один германский правитель, не считая членов унии, не прислал туда своих делегатов; но, главное, не сдвинулся с места и сам Иоганн-Георг Саксонский. Те же, кто съехался на ассамблею, без особого энтузиазма согласились охранять земли Фридриха на Рейне на время его отсутствия, но категорически не желали принимать каких-либо решений по вопросу Чехии. Агент, посланный Фердинандом для того, чтобы прощупать намерения участников, вернулся в Вену с весьма обнадеживающими новостями.

Нюрнбергская встреча обнажила слабость Фридриха и разобщенность протестантских князей. А четыре месяца спустя, в марте 1620 года, встреча, созванная Фердинандом в Мюльхаузене (Мюлузе), продемонстрировала силу и единство противной стороны. Принимая чешскую корону, Фридрих заявил, что отнимает ее не у императора, а у австрийского эрцгерцога. Его аргумент основывался на том, что Чехия находится за пределами империи: Фридрих не нарушал мира в империи, а всего лишь позволил себе вступить во внешнюю войну, поэтому Фердинанд не мог применить свою императорскую власть против Фридриха.

Встреча в Мюльхаузене (Мюлузе) не оставила камня на камне от этого шаткого обоснования. Здесь собрались представители Максимилиана Баварского и Католической лиги, а также курфюрста Иоганна-Георга. Здесь Фердинанд заручился единой поддержкой лютеран и католиков, пообещав не вмешиваться в религиозные дела светских епархий округа Верхней Саксонии. Взамен они объявили Чехию неотъемлемой частью империи. Таким образом, выходило, что Фридрих нарушил мир в империи и должен был понести суровое наказание по закону. 30 апреля вышел императорский указ, по которому Фридриху предписывалось покинуть Чехию до 1 июня; неисполнение ультиматума приравнивалось к объявлению войны. С 1 июня 1620 года каждый верный немец обязан был поднять на него свою руку как на преступного нарушителя мира в государстве; с этого времени Фердинанд имел право применить против узурпатора любую силу, которую имел в своем распоряжении как император, эрцгерцог Австрии и законный король Чехии.

2

Положение Фридриха в Германии было непрочным; в Европе оно было еще слабее. Король Англии отметил вступление своего зятя на трон тем, что официально заявил всем сюзеренам Европы, что не только не поощрял, но и даже не знал о его планах. Энтузиазм лондонцев, – пытавшихся устроить праздничную иллюминацию в честь нового короля, – и ярых протестантов по всей стране, которые сразу же стали собирать деньги на его поддержку, нисколько не поколебали упрямой позиции Якова I. «Его величество намерен вместе с королем Франции приложить все силы ради блага христианского мира, дабы уладить ссоры, которые ныне имеют место в Германии», – пояснял его посол, к неудовольствию советников Фридриха. Отступничество столь близкого союзника заставило присмиреть прочих друзей короля Чехии: видимо, дела его совсем плохи, шептались они, если уж даже ближайший родственник не желает его поддержать.

Король Дании уговаривал курфюрста Саксонского помочь Фридриху, но сам слишком глубоко увяз в торговом споре с Гамбургом, чтобы лично вмешиваться в дело, тратя собственное время, деньги или людей. Король Швеции, активно поощряемый Фридрихом, нагрянул в Бранденбург и увез старшую принцессу себе в жены, однако их брак не стал прелюдией к вооруженной интервенции в Германию на стороне протестантов. Занятый своими войнами с королем Польши Сигизмундом III, Густав II Адольф больше волновался о том, как получить помощь Фридриха, чем ее оказать.

Венецианцы неохотно согласились, сколько смогут, не пропускать войска из Испании в Германию, но в остальном слишком опасались интриг в Италии и слишком мало интересовались восстанием, которое больше не обещало им хороших выгод. Герцог Савойский, справедливо возмущенный тем, что Христиан Анхальтский, вопреки обещаниям, не обеспечил ему ни императорской, ни чешской короны, отказался субсидировать армию Мансфельда и разрешил пройти через свои владения контингенту испанских войск, направлявшихся в Германию. Беспорядки в Трансильвании заставили Габора Бетлена снять осаду Вены. Разобравшись с возникшими трудностями, он дорого продал свое союзничество Фридриху, постоянно требуя все новых титулов, субсидий и наград за верность, хотя бы даже только показных. Знали бы чешские власти, что все это время он вел переговоры с Фердинандом, тогда они поняли бы, что его союз обходится им дороже вражды. А хуже всего было то, что неожиданное восстание в Граубюндене открыло долину Вальтеллину для Испании.

Оставался еще один самый важный союзник Христиана Анхальтского – Соединенные провинции. Это, по крайней мере, были такие друзья, которые не могли позволить себе предать Фридриха; если он потерпит поражение и его земли на Рейне окажутся под угрозой, они пострадают первыми. Поэтому разумно было предположить, что они станут защищать Пфальц для него. Именно на это и рассчитывал Христиан Анхальтский – и снова просчитался. Стремясь подорвать могущество Габсбургов, голландцы поддержали восстание с самого начала, но не учли вероятность того, что Фридрих покинет свой пост на Рейне, и тем более не предвидели отступничества унии. Теперь же оказалось, что они в одиночку вынуждены будут защищать Рейн, если испанцы надумают вторгнуться в Пфальц. И взять на себя такую ответственность голландцы были не готовы. Финальное столкновение между двумя религиозными партиями, разделившими страну, совпало с конфликтом между центральной аристократической властью принца Морица Оранского и требованиями голландских Генеральных штатов. Внутренняя революция сделала принца Морица военным диктатором. Но диктатура еще не успела упрочиться, и Морицу требовалось все время, оставшееся до истечения срока перемирия с Испанией, чтобы укрепить свою власть. Он не мог пойти на риск развязать войну из-за какого-либо необдуманного шага на Рейне. Возможно, он решился бы действовать, имей он поддержку английского короля и Евангелической унии; но в одиночку он действовать не посмел, даже ради спасения Рейнской области. Как бы то ни было, Соединенные провинции проголосовали за то, чтобы выделить Фридриху ежемесячную субсидию в 50 тысяч флоринов, и направили небольшой контингент для усиления чешской армии. Вряд ли такой помощи ждал от них Христиан Анхальтский. Что касается Рейна, то Мориц Оранский разместил некоторое количество войск на правом берегу, против земель кёльнского епископа. Даже при самой богатой фантазии это невозможно было истолковать как акт враждебности по отношению к Испании; Морицу удалось сохранить то, что оставалось от перемирия. Но мог ли этот крошечный шаг спасти Пфальц?

3

В Европе еще оставалось два правителя, действие или бездействие которых могло бы определить дальнейший ход событий: короли Франции и Испании. Христиан Анхальтский считал вмешательство Филиппа III на стороне Фердинанда решенным делом; при этом он полагал, что вмешательство Людовика XIII на стороне Фридриха столь же неизбежно. И снова он не учел личного фактора.

Фридрих рассчитывал, что его дядя, герцог Бульонский (Буйонский), поможет ему заручиться поддержкой французского правительства. Но герцог, протестант, бунтарь против королевской власти, заядлый и беспринципный интриган, плохо годился для того, чтобы завоевывать доверие молодого короля Людовика XIII, набожного католика, ревностно охраняющего престиж монархии и воспитанного в атмосфере подозрительности. Его главный фаворит, красивый и пустой герцог де Люин, держался при власти только благодаря тому, что льстил своему господину.

Герцог Бульонский слишком много болтал. Когда ранней весной 1619 года, еще до свержения Фердинанда, король Франции учредил новый рыцарский орден, он не утерпел и ляпнул, что Людовик XIII делает рыцарей во Франции, а он, Бульонский, делает королей в Германии. Это признание в интригах, лучше скрытых от посторонних глаз, подразумевает, что Бульонский стоял за событиями в Чехии. Это было не так, но пока герцог не мог держать язык за зубами, он едва ли мог убедить Людовика XIII оказать помощь Фридриху. Молодого монарха отвратила бы сама мысль о том, что французский дворянин манипулирует королем, словно марионеткой.

Королевские министры, находясь в неуверенном положении между интригующим двором и недовольным народом, чувствовали, что для безопасности правительства нужно пресечь требования его подданных-протестантов. Сам Людовик XIII был истым католиком; узнав о выборах в Чехии, он сразу же заявил, что в интересах церкви не потерпит этого нового короля, и, когда Фридрих направил своих послов в Париж, он допустил их к себе только на правах посланцев курфюрста.

Кроме того, жена Фридриха стояла в одном шаге от того, чтобы стать наследницей английского трона. В случае возможной смерти неженатого и слабого здоровьем принца Уэльского новый король Чехии через несколько лет вполне мог бы стать и королем Англии. Подобное расширение его власти совсем уж не устраивало соседнего монарха Франции.

С другой стороны, если император или король Испании используют восстание Фридриха как повод для захвата Рейнского Пфальца, то последствия для Франции будут почти такими же неблагоприятными, как и для Соединенных провинций. Компромиссный вариант представлялся самым разумным, и с этой целью в начале лета 1620 года из Парижа в Германию отправилось посольство.

В Ульме французские послы нашли князей Евангелической унии, угрюмых и нерешительных, стоявших со своей небольшой армией, не зная, что делать; на другом берегу реки Максимилиан Баварский собрал более крупные и лучше подготовленные силы Католической лиги, готовые идти на Чехию в исполнение его обещания Фердинанду. Положение сложилось очень зыбкое; никто из князей не желал участвовать в войне Фридриха, но все боялись, что Максимилиан нападет на них или, может быть, попытается пройти через их земли. Французы сразу же выдвинули предложение: если уния даст гарантии, что не станет нападать на земли католических князей, не сможет ли и лига аналогично гарантировать уважение к нейтралитету протестантских государств? Максимилиан Баварский горячо поддержал этот план, и князья унии охотно согласились на него, так как думали только о своей безопасности и о том, как бы освободиться от ответственности. 3 июля был подписан Ульмский договор.

Французская дипломатия исходила из двух предпосылок: первой и правильной – о том, что Фридрих не сможет удержать Чехию; и второй – что уния, избавившись от угрозы со стороны лиги, станет защищать Рейн от нападения испанцев. Ульмский договор был призван нейтрализовать опасность, которой подверглись сторонники германских свобод из-за опрометчивого решения Фридриха; пусть он один страдает за свою глупость, а победа Габсбургов со всеми ее последствиями ограничится Чехией. Эти расчеты могли бы оказаться весьма разумными, если бы участники унии повели себя в соответствии с ожиданиями французского правительства, однако те воспользовались договором для оправдания своего полного бездействия, и французские министры слишком поздно поняли, что их дипломатия лишь устранила последнее препятствие перед врагами Фридриха, не защитив при этом Рейн.

Почти одновременно с заключением договора правители испанских Нидерландов сообщили королю Франции, что Спинола готовится идти на Пфальц. В Мадриде и Брюсселе были сомнения насчет того, как Людовик XIII воспримет такое известие; и этот добрый католик не выразил никакого неудовольствия. Его советники были уверены, что уния предотвратит опасность; лишь позже они узнали от своих эмиссаров, отправившихся из Ульма в Вену, что весь императорский дом с потрохами продался испанцам, что испанский посол вертит императором, как хочет, а их собственный проект по компромиссному урегулированию чешского вопроса еле выслушали только из вежливости. Было уже слишком поздно выступать с новыми инициативами, поскольку в самой Франции интриги королевы-матери и восстание гугенотов достигли критической точки, и французское правительство, невзначай разрушив последнюю преграду перед наступлением Габсбургов, выпало из европейской политики на ближайшие три года.

Тем временем династия Габсбургов постепенно консолидировала силы для поддержки низложенного Фердинанда.

Подозрительный, настороженный, сомневаясь в способности Фердинанда удержать Чехию, даже если ее вернут ему, опасаясь растущей нищеты и недовольства в собственной стране, король Испании Филипп III первое время колебался. Он хотел приберечь свои силы для возобновления войны с голландцами. В Нидерландах, находившихся ближе к месту событий, эрцгерцог Альбрехт и его советники видели более ясную картину. Для них после того, как Фридрих захватил корону, дело Фердинанда открылось совершенно в ином свете: возможно, у них никогда уже не появится другого предлога для вторжения в Пфальц – опаснейший протестантский форпост на Рейне. Нельзя было допустить, чтобы летаргия Филиппа III встала между Спинолой и его далекоидущими стратегическими планами.

Амброзио Спинола, генуэзский дворянин и прирожденный воин, сделал себе имя, сражаясь против принца Морица Оранского в первые годы столетия. Политические карикатуристы изображали его в виде громадного паука, опутавшего своей паутиной протестантскую Европу. На самом деле он думал только о грядущей войне с голландцами, мало спал, ел умеренно и что придется, трудился по 18 часов в день и большую часть личного состояния тратил на улучшение армии. Одиннадцать лет после перемирия с голландцами он строил планы их окончательного поражения; Европа для него была не более чем преградой к решению собственной проблемы, а проблема заключалась в контроле над Рейном. При первых же слухах о беспорядках в Германии он попытался получить голос в военных планах лиги. Как только стало известно о выборах Фридриха, он начал набирать и сосредотачивать войска из Испании и испанской Италии, Милана, Нидерландов и Эльзаса. За три года до того, в 1617 году, Фердинанд купил поддержку своей кандидатуры на имперский трон, предложив испанцам часть Эльзаса; теперь же, торопясь заручиться военной помощью, он предложил еще больше. Спинола действовал исходя из того, что, если он захватит земли Фридриха на Рейне, часть их отойдет к Испании, и тогда падет протестантская преграда между источником его военной мощи и его целью.

Фридрих утратил право на свои земли, умышленно нарушив имперский мир, и император получил возможность раздать их своим друзьям. На бумаге это выглядело вполне прилично, а если на самом деле прямо противоречило клятве, которую принес Фердинанд, когда надевал императорскую корону, – клятве не распоряжаться немецкими землями без санкции рейхстага, – то вопросы законности всегда можно было уладить позже. Решение о вторжении в Пфальц было принято в Брюсселе до конца 1619 года, договор между Фердинандом и правительством Испании подписан в феврале 1620-го, а приказ Мадрида, по которому Спинола в итоге получил возможность выступить, датирован 23 июня. Еще до того, как приказ добрался до него, французы добились заключения Ульмского договора, уния отозвала свою армию, и Рейнская область была открыта для всех желающих.

4

Последние 10 лет публицисты предупреждали об испанской угрозе; больше десяти лет независимые правители Германии боялись усиления императорской власти и посягательства на их свободы. Христиан Анхальтский рассчитывал на то, что страхи заставят большинство правителей встать на сторону Фридриха. Неужели они оказались настолько слепы, что в решающий миг не сумели разгадать намерений Спинолы, Фердинанда и испанского короля, даже если и не ведали о них?

Князья и другие правители не были слепы. При императорском дворе все знали, что два главных советника Фердинанда – Эггенберг и Гаррах – находятся под испанским влиянием и ни одно решение не принимается без совета с испанским послом Оньяте. Ни один влиятельный правитель не мог быть настолько плохо осведомлен, чтобы проигнорировать тот факт, что Спинола собирает войска, или настолько глуп, чтобы думать, будто тот делает это ради собственного развлечения.

Князья унии откровенно боялись действовать; единственное, к чему они стремились, это доказать свою непричастность к мятежу Фридриха. Но курфюрсты Саксонии и Бранденбурга и герцог Баварский – лютеранин, кальвинист и католик – в то или иное время объявляли себя верными защитниками конституции. Неужели никто из них не понимал, что конституция империи в опасности?

Курфюрст Бранденбургский мог найти себе оправдание. Георг-Вильгельм, старший сын в семье и кальвинист, стал преемником своего отца-кальвиниста в Рождество 1619 года. Мать-лютеранка решила свергнуть его с престола в пользу своего второго сына-лютеранина и заручилась помощью Иоганна-Георга Саксонского. Молодой курфюрст, половина подданных которого готова была восстать против него, обратился за поддержкой к королю соседней Польши Сигизмунду III. Его мать немедленно устроила так, чтобы ее старшая дочь без согласия брата вышла замуж за короля Швеции Густава II Адольфа, заклятого врага польского короля. Отрезанный от Польши, Георг-Вильгельм предложил помощь чехам в надежде, что они, в свою очередь, помогут ему. Курфюрст Саксонский тут же пригрозил вторгнуться в Бранденбург и поднять против него все лютеранское население. Георгу-Вильгельму не осталось ничего иного, кроме как угодливо сдаться за милость Иоганна-Георга и делать что велено.

У поведения курфюрста Саксонского не было столь очевидного извинения. Как бы он ни завидовал Фридриху, как бы ни возмущался тем, что королем выбрали не его, будучи протестантом и конституционным правителем, он должен был поддержать новую монархию в борьбе с католической тиранией. Если он дорожил германскими свободами, то не мог оставаться в бездействии, пока Фридриха крушили войска из Испании и Фландрии.

Иоганн-Георг Саксонский не был бескорыстен; стремление к личной выгоде бросало уродливую тень на многие его поступки, но все же он был искренним приверженцем германских свобод. Он видел, что Фридрих своей вызывающей узурпацией чешского трона подверг протестантов и конституционалистов серьезному, а может статься, и смертельному риску. Поэтому он поставил себе цель исправить ошибку Фридриха. И этой цели он добивался или попытался добиться тем, что отвернулся от Фридриха. На собрании в Мюльхаузене (Мюлузе) он показал, что не одобряет захвата короны. Вскоре после этого он подписал договор с Фердинандом, по которому в обмен на свое вооруженное вмешательство получал гарантию религиозной свободы для лютеран в Чехии и признания всех секуляризованных церковных земель в округах Нижней и Верхней Саксонии. Оправдание этого неожиданного шага, который друзья Фридриха расценили как самое бессердечное предательство, заключалось в том, что

Иоганн-Георг, видя угрозу со стороны Испании, избрал наилучший способ защиты – сделать так, чтобы в испанской помощи необходимость отпала. Фердинанд, восстановленный на троне Чехии как ее законный монарх силами самих германских протестантов, Фердинанд, обязанный своей императорской властью верности германского князя, будет в тысячу раз менее опасен, чем Фердинанд, вернувшийся с помощью испанских войск и своей собственной династии.

Таковы были не только будущие оправдания, но, пожалуй, и фактические причины действий Иоганна-Георга. К несчастью, его династические амбиции оказались сильнее политических инстинктов. Гарантии лютеранской веры в Чехии и признание секуляризованных земель в Северной Германии были основами политики Иоганна-Георга как конституционалиста и протестанта; но, к сожалению, он также попросил передать Лаузиц (Лужицы) Саксонии. Это корыстное условие ослабило его позицию, неуязвимую во всем остальном.

Максимилиан Баварский, католический визави Иоганна-Георга, в своем договоре с Фердинандом в октябре предыдущего года исходил из тех же соображений. Он тоже стремился к тому, чтобы император вернулся на трон при помощи германского, а не испанского оружия, и тоже споткнулся о свои династические амбиции, потребовав себе в награду курфюршество Фридриха.

Несмотря на то что Иоганн-Георг и Максимилиан находились под влиянием одних и тех же идей, династические амбиции помешали им объединиться. Услышав о соглашении Иоганна-Георга, Максимилиан настолько возревновал, что удовлетворился только обещанием того, что лично возглавит военные действия в Чехии, тогда как Иоганн-Георг ограничится вторжением в Силезию и Лаузиц (Лужицы).

Эти половинчатые патриоты, хватаясь за любую возможность получить скорую выгоду, свели к нулю всякую возможность выработки общего политического курса. Ни тот ни другой оказались не в состоянии осознать, что, торгуясь с Фердинандом за земли и титулы, они дали ему в руки опасный мандат на то, чтобы делить империю и распоряжаться ею, как ему вздумается. Ни тот ни другой не понимали, что Фердинанд, принимая их помощь, не отказывается от испанской, а кроме того, не берет на себя никаких обязательств относительно земель Фридриха на Рейне.

5

Трагедия Фридриха быстро приближалась к развязке. Некоторые предсказатели из католиков выражали надежды, что он будет «королем на одну зиму», но, хотя на его счету уже были весна и лето, с каждым месяцем появлялись все новые признаки надвигающейся катастрофы. В начале года он побывал в главных областях своего нового королевства, и его с восторгом приветствовали в Брюнне (Брно) в Моравии, Баутцене в Лужицах и Бреслау (Вроцлаве) в Силезии. Однако в Ольмюце (Оломоуце) властям пришлось согнать в зал, где принимали короля, толпу крестьян и солдат, чтобы он не заметил отсутствия католического дворянства. Фридрих не догадывался о том, что половина его подданных в этом городе ненавидит его, потому что его приверженцы осквернили их церкви. Он наивно планировал будущие выезды на охоту вместе со своей королевой; его уговорили оставить ее в Праге на холодное время года. «II m’ennuie fort de coucher seul»[26], – сетовал он в своих письмах.

Мало-помалу Фридрих начал осознавать опасность. В ночь его прибытия в Брюнн (Брно) границу в ответ на призыв Фердинанда перешел контингент польских войск, и горизонт окрасился далеким заревом пылающих деревень. Он не говорил об этом в письмах к Елизавете, жалуясь лишь на то, что очень устал – «l’esprit rompu»[27].

У него хватало причин для того, чтобы сломить и более твердый дух. Друзья предавали его со всех сторон, а энтузиазм подданных испарялся вместе с его надеждами. Они избрали его не из любви к нему, а ради помощи, которую он мог им оказать, а он ничего не сделал. Поначалу его личных средств хватило на то, чтобы увеличить чешскую армию на 7 тысяч человек, но уже в марте 1620 года он обратился с просьбой о займе аж в самый Лондон, а в середине лета закладывал драгоценности и вымогал наличные деньги у евреев и католиков. Его войска оказались в отчаянных условиях; деморализованные сыпным тифом, безденежьем и голодом, не имея уверенности в будущем, они полностью опустошили страну. Эпизодические казни преступников, которые проводил Христиан Анхальтский, ни к чему не привели, и кое-где крестьяне устраивали самосуды и мятежи. Попытки организовать конскрипцию провалились: в Силезии удалось собрать только 400 кавалеристов, притом никуда не годных, а в моравском Ольмюце (Оломоуце) для рекрутов-крестьян не нашлось офицеров, готовых ими командовать, и они через несколько дней разошлись по домам.

В условиях нехватки лошадей, артиллерии и средств Эрнст фон Мансфельд все еще занимал для Фридриха Пильзен (Пльзень). Летом он отправился в Прагу в поисках жалованья для своих людей. За ним на некотором расстоянии следовал полк, распущенный им из-за отсутствия денег. Во главе с озлобленными офицерами они ворвались в Прагу и окружили дом Фридриха, так что ему пришлось с холодным оружием в руках прорубать себе выход и звать на помощь королевских лейб-гвардейцев. Беспорядки создавали не только эти расформированные части, ибо офицеры призывной армии пользовались любыми предлогами, чтобы бросить свои тающие войска и шататься по улицам и тавернам столицы.

Город действительно напоминал Содом и Гоморру, веселясь, пока небеса грозили бедствиями. В дворянских домах пировали и плясали на балах, зимой катались на санях, летом устраивали купания, а сам король разъезжал по городу в ярко-красном плаще и шляпе со щегольским желтым пером. Когда наступила теплая погода, он на виду у королевы и всех ее фрейлин разделся донага и пошел купаться в реке Влтаве, а пражские бюргеры с неодобрением во все глаза глядели на это непристойное зрелище. Народ стекался посмотреть на веселого молодого короля с королевой, которые устраивали «вдоволь бесплатных развлечений для посторонних» и разрешали любопытным поглазеть на парадные покои в Градчанах и даже понянчиться с младшим королевским отпрыском. Один из таких зевак ловко стащил с младенца шерстяные башмачки на память.

Редко бывает, чтобы столь простодушные и благонамеренные правители вызывали к себе столь сильную неприязнь. Фридрих стремился только к тому, чтобы завоевать преданность новых подданных, но навлек на себя лишь презрение министров и ненависть народа. Робея перед советниками, путаясь в языке и особенностях конституции, которую он обязался защищать, Фридрих казался даже глупее обычного.

На съезде протестантов в Нюрнберге он, отвечая послу, повторил зазубренный ответ на совершенно другой вопрос. В Чехии он шокировал придворных и советников тем, что всегда принимал их с непокрытой головой, обращался к Христиану Анхальтскому за ответом на любой вопрос, слишком часто протягивал руку для поцелуя, на людях отдавал первенство королеве и позволял ей появляться в таких нарядах, которых не потерпел бы на своей жене ни один добропорядочный чешский супруг.

Он раздражал высоких сановников, и прежде всего чешскую знать, предложением отменить крепостное право, попыткой навязать новую присягу и склонить сейм к тому, чтобы избрать преемником своего пятилетнего сына Генриха-Фридриха. Он разозлил пражан неумелой борьбой с безнравственностью, а самое худшее – тем, что осквернил их церкви. Из главной церкви иезуитов и собора безжалостно убрали все иконы, а капеллан Фридриха послал двух служанок отнести их на дрова. Ходили слухи, что королева даже хотела вскрыть гробницу святого Вацлава, и она же с неуместной стыдливостью потребовала снести «голого купальщика» посреди Карлова моста. Ее не послушались: вооруженные горожане вышли не допустить осквернения распятого Спасителя над Влтавой.

Какие бы ошибки ни допускали Фридрих и его жена, их подданные ничего не делали, чтобы им помочь. Как утверждали советники Фридриха, чехов волновало только, «как потворствовать братьям и друзьям» в руководстве армии и государства. По слухам, некоторые из них, когда король созвал их на совещание в семь утра, нахально заявили ему, что он нарушает их право не вставать с постели в такую рань. Государство охватило общее недовольство, ибо застарелая вражда между дворянами, горожанами и крестьянами обострилась из-за бедствий страны, и подозрение в измене не миновало и сам королевский двор.

Так обстояли дела, когда 23 июля 1620 года Максимилиан Баварский пересек австрийскую границу с армией Католической лиги числом 25 тысяч человек под командованием графа Тилли. Войска, составленные из разноязыких наемников, шагали вперед под вдохновляющие речи священников-иезуитов, с ними было двенадцать огромных пушек, названных именами апостолов, а покровительницей полководца была Дева Мария. В молодости Тилли хотел вступить в Общество Иисуса (орден иезуитов), но потом решил сражаться за Господа Бога на другом поприще и на протяжении всей жизни поддерживал в лагерях такую строгую мораль и так стойко хранил верность Богоматери, что в народе его прозвали «монахом в доспехах».

Максимилиан намеревался сначала утвердиться в Австрии, где многие из мелкопоместных дворян-протестантов взялись за оружие. Крестьяне бежали перед войсками Тилли, прихватив с собой все пожитки, какие могли унести, и наступление Максимилиана шло сквозь ненастья холодного лета по опустевшей стране и дорогам, усыпанным скелетами коров и свиней, варварски забитых его же солдатами. 4 августа в Линце он добился подчинения от австрийского сейма, который оказался неспособен организовать сопротивление столь крупной армии без помощи из Чехии.

В это же время Спинола во главе почти 25-тысячной армии выступил из Фландрии в атмосфере столь восторженного религиозного энтузиазма, что многие сравнивали его кампанию с новым Крестовым походом. Когда передовые части подошли к Рейну, Мориц Оранский, штатгальтер Голландии и Зеландии с 1585 по 1625 год, боясь нарушить перемирие и бессильный остановить вражескую армию, в отчаянии обратился к английскому королю. В последний момент Яков разрешил отправить из Грейвсенда в Нидерланды полк из 2 тысяч добровольцев под командованием Горацио Вера. Одновременно он направил брюссельскому правительству запрос о том, куда следует их армия, и 3 августа получил лицемерный ответ, что они этого не знают. Перейдя Рейн у Кобленца, Спинола двинулся к Чехии, и встревоженные державы Западной Европы выдохнули с облегчением. Это был блестящий трюк, рассчитанный на то, чтобы не дать противнику начать действовать, ибо на третьей неделе августа Спинола развернулся и по собственным следам направился к Рейну. «Сейчас уже поздно сомневаться в том, что огромная армия Спинолы идет на Пфальц, – она уже у наших ворот», – сокрушалась мать курфюрста в Гейдельберге (Хайдельберге). 19 августа Спинола захватил Майнц. Тщетно растерянный принц Оранский умолял мать курфюрста защитить страну от нависшей опасности. Тщетно взывал он к князьям унии. Только две тысячи английских добровольцев форсировали

Рейн, минуя аванпосты Спинолы, и закрепились в ключевых крепостях Франкенталь и Мангейм. 5 сентября Спинола переправился через Рейн, 10 сентября взял Кройцнах и четыре дня спустя – Оппенгейм (Оппенхайм). Далеко в Чехии сердце Фридриха обливалось кровью за его народ, но он ничего не мог поделать, кроме как опять обратиться к королю Англии и утешаться благочестивыми мыслями. «Предаю все в руки Божьи, – писал он Елизавете. – Что Господь дал мне, он же забрал и может снова вернуть, да святится его имя».

Между тем в Линце Тилли соединился с остатками императорской армии и 26 сентября перешел границу Чехии. Он еле-еле успел опередить противника; 5 октября силы курфюрста Саксонского налетели с севера и почти без сопротивления взяли Баутцен, столицу Лаузица (Лужиц). В то же время Максимилиан предложил Пильзену (Пльзеню) сдаться, и Мансфельд вступил с ним в переговоры. Скрепя сердце Мансфельд подчинился категорическому приказу Фридриха удерживать город, но тот больше не мог рассчитывать на то, что Мансфельд будет изводить врага нападениями с тыла: служа несостоятельному хозяину, военачальник был не настолько глуп, чтобы настраивать против себя Максимилиана – богатого князя и потенциального работодателя.

Оставив бездействующий Пльзень в тылу, Максимилиан взял курс на Прагу и в середине октября натолкнулся на разношерстные силы Фридриха у Рокитцана (Рокицани), в двух днях пути от столицы. Сам король находился в лагере, тщетно пытаясь примирить яростных соперников – Турна и Анхальт-Бернбурга (Христиана Анхальтского). Несколько дней спустя туда лично явился Мансфельд и объявил, что срок его контракта истек и, поскольку у короля нет средств для его продления, он считает себя свободным от всех обязательств.

Фридрих все еще верил в Габора Бетлена, который снова захватил Венгрию. Однако войска, посланные им на помощь чехам, скорее вредили, чем помогали, поскольку из-за их необузданной вольности король растерял последние остатки популярности среди несчастных крестьян, и во время фуражных походов солдаты не только нападали на своих же союзников, но даже дрались между собой. Они убивали пленных и так истерзали одного из полковников Максимилиана, который раненым возвращался в Австрию, что тот умер через несколько дней, а Фридрих не успел вмешаться.

Между тем вокруг лежала опустошенная страна. Путь обеих армий шел мимо безлюдных деревень, сгоревших ферм и трупов павшего от голода скота. После осенних гроз наступила ранняя зима, и в обоих лагерях солдат косили морозы и лихорадка, вызванная сыростью и недоеданием.

4 ноября чешская армия с неискренней радостью отметила годовщину коронации Фридриха; солдаты грозились поднять бунт, если к концу октября им не будет выплачено жалованье, и только близость врага помешала им осуществить угрозу. Христиан Анхальтский и Турн пришли к согласию только по одному пункту: необходимо действовать, и как можно быстрее. Короля также сильно заботила безопасность Праги, где он в очередной раз за несколько недель оставил свою жену, словно в заточении.

Подобные же сомнения, хотя и не такие острые, тревожили совет Максимилиана и императорского военачальника Бюкуа. Они тоже никак не могли разобраться, кто из них должен быть главным. Максимилиан претендовал на первенство в силу своего договора с Фердинандом, а Бюкуа не хотел отдавать новоприбывшему командование военными действиями, которые он так долго вел без посторонней помощи. Чтобы не разозлить ни того ни другого, Фердинанд торжественно заявил, что единственным главнокомандующим его армией была и всегда остается сама Пречистая Дева, заботам которой он вверил свою судьбу. Однако эта уловка не решила насущных проблем Максимилиана и Бюкуа. Их войска страдали от измождения, голода и чумы; по мнению Бюкуа, глупо было бы двигаться сквозь осенние туманы по земле, где не осталось фуража и которая частично оккупирована врагом. Максимилиан, с другой стороны, был уверен, что нужно немедленно наступать на Прагу: когда столица будет взята, утверждал он, восстанию придет конец. Он не был военным, однако политическое чутье его не обмануло.

В ночь на 5 ноября чехи скрытно отошли для защиты столицы, и, как только бесконечная вереница громоздких багажных фургонов Максимилиана приготовилась отправиться в путь, за нею последовали императорские и баварские войска. В течение тридцати шести часов две армии двигались почти параллельно, чехи – по главным дорогам, их противник – по лесистым холмам, не видя друг друга в промозглой ноябрьской хмари. Вечером 7 ноября Христиан Анхальтский остановился в нескольких километрах от Праги, и король, проехав по рядам войск с призывами хранить верность ему и делу Чехии, поспешил в город, чтобы просить у сейма денег на уплату жалованья армии. Вскоре после его отъезда Христиан Анхальтский свернул лагерь и под покровом темноты двинулся на вершину Белой горы – широкой возвышенности, изрезанной меловыми карьерами, отделенной от наступающего врага неглубоким ручьем и смотревшей на беззащитный город. К часу ночи Христиан Анхальтский добрался до вершины. Он заверил короля, что вероятность битвы невелика, а поскольку он позволил солдатам устроиться на ночлег, не сходя с места, и не дал им никаких приказов на утро, по всей видимости, сражения он действительно не ждал.

Тем временем недисциплинированное войско Габора Бетлена грабило деревни, так что лесистые холмы тут и там озарялись всполохами горящих домов. В одну из таких вспышек дозорные католиков заметили, что чехи пробираются к Белой горе. Тут же был отдан приказ, и в полночь Максимилиан и Бюкуа бросились за ними в погоню.

Едва забрезжило мглистое утро 8 ноября, как в чешский лагерь ворвались солдаты Габора Бетлена. Отряд Тилли, который разведывал окрестности на рассвете, заставил их отойти от аванпоста, и, прежде чем Христиан Анхальтский сообразил, что враги подходят, они пересекли ручей и, незаметно укрывшись под сенью крутого склона, который защищал их от пушек Христиана Анхальтского, заняли позиции примерно в 400 метрах от чешских.

Туман еще не рассеялся, и Христиан Анхальтский посчитал, что они не будут атаковать, пока не развиднеется, поскольку против них играло то, что им пришлось бы подниматься в гору, и вдобавок они не представляли себе ни численности, ни расположения чешской армии. Между 7 и 8 часами утра он спешно перевел войска через верхушку холма, охватив фронт длиной 2–2,5 километра. Позже, объясняя свое поражение, он оценил численность собственных войск в 15 тысяч, а войск противника – в 40 тысяч. Свои силы он, скорее всего, определил довольно точно, а вот количество врагов преувеличил вдвое[28].

На крайней правой стороне фронта войска Христиана Анхальтского находился охотничий парк под названием «Звезда», под стенами которого наскоро насыпали брустверы; с крайней левой стороны холм круто спускался к размокшим пашням. Анхальтский разместил кавалерию на флангах, пехоту и артиллерию – в центре, однако он так сильно боялся мятежа, что разделил несколько полков и расставил отряды профессиональной немецкой конницы среди чешских пехотинцев-призывников. При этом основная часть германских войск располагалась слева, чешских – справа, а в центре находился штандарт короля из желтого бархата с зеленым крестом и девизом Diverti nescio («Отступать не умею»). Необузданные венгры Габора Бетлена, которые в конце концов нашли себе место под «Звездой», получили приказ перейти на другую сторону холма и занять аналогичную позицию слева, откуда они могли атаковать фланг противника[29].

Силы католиков распределились по нижнему склону холма: войска под командованием Максимилиана заняли позиции слева напротив чехов, войска под командованием Тилли встали справа, а пехота – двумя отдельными отрядами в центре при поддержке небольшого кавалерийского резерва. Бюкуа, тяжело раненный несколькими днями раньше и неспособный взять командование на себя, не желал рисковать и начинать сражение в условиях, когда рельеф местности дает преимущество чехам. Он предлагал выманить их с высоты, обойдя холм с фланга и угрожая Праге.

Военачальники собрались на поспешный военный совет. Максимилиан и Тилли упорно рвались в бой, и Бюкуа и другие в конце концов уступили. Тогда послышались возгласы «Славься, Царица», и с боевым кличем «Святая Мария» имперцы приготовились к атаке.

Это долгое промедление убедило Христиана Анхальтского в том, что противник, занимающий менее выгодную позицию, отойдет без боя. И когда Тилли на правом фланге при поддержке артиллерии из центра внезапно двинулся на холм на левый фланг армии чехов, это застигло Христиана Анхальтского врасплох. Сначала чехи удерживали свои позиции, а на левом фланге, где доблестный сын Христиана Анхальтского контратаковал правофланговую терцию имперцев, чехи имели успех. Однако Тилли мог наращивать силы из глубины боевого порядка. Имперские войска на правом фланге пошли в наступление, а полки пехоты и эскадроны чешской армии вступали в бой разрозненно и под натиском крупных колонн имперцев обращались в бегство. Плохо вооруженный и недостаточно стойкий центр вскоре подался назад, противник захватил два штандарта, ряды дрогнули, и офицеры тщетно пытались вернуть солдат на позиции под угрозой оружия.

В этот момент Бюкуа с трудом поднялся с постели, велел подать ему коня и, невзирая на раны, сумел привести резерв императорских войск на поддержку главным силам. Молодой Анхальтский, дважды раненный, попал в плен, а его солдаты поддались панике и разбежались, ломая свои же ряды позади. Стоявшие в третьей линии венгры, смятые первым же ударом Тилли, бросились в бегство и потоком хлынули через Влтаву. Оставшись без поддержки, левый фланг чехов запаниковал и бросился врассыпную в сторону Праги, и Христиан Анхальтский, охрипший от криков, которыми пытался сплотить соратников, – сам Александр Македонский, Цезарь и Карл Великий, как он говорил потом, не смогли бы сделать большего, – последовал за ними. Неприятель захватил главное знамя короля, десятки штандартов и всю артиллерию, и лишь моравские лейб-гвардейцы стояли на своих местах у стен «Звезды» на гребне холма, и ни один из них не сдался (погибли все)[30].

В Праге король и королева обедали с двумя английскими послами. Оба пребывали в хорошем настроении, и Фридрих уверенно заявлял, что никакой битвы не будет; враг слишком слаб и скоро отступит. Так ему сказали, а он привык верить в то, что ему говорят. Тем не менее после обеда он решил прокатиться и поглядеть на своих бравых солдат. Проезжая через городские ворота, он встретил первых беглецов, и, пока он напрасно расспрашивал их о причине паники, появился и сам Христиан Анхальтский, сбивчиво лепетавший и растрепанный. Так король впервые узнал о битве, которую проиграл.

У Анхальтского, когда-то столь щедрого на советы, нашлось только одно решение: король должен немедленно бежать. Фридрих в последний раз попытался ухватить отвернувшуюся удачу; он пренебрег данным в отчаянии советом Христиана Анхальтского и поспешно переправил жену и детей через Влтаву – так поспешно, что чуть не забыл самого младшего принца, а фривольные книги королевы остались разбросанными по ее комнатам, чтобы эпатировать благонравных победителей. К счастью, кому-то хватило ума прихватить кое-какие королевские драгоценности; в будущем они на долгие годы станут главным источником убывающих доходов короля. В Нове-Место (Новом городе) за рекой Фридрих созвал совет, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Ни король, ни королева, «наша благословенная неустрашимая леди», как назвал ее английский посол, не выказывали никаких признаков страха, и если они и решили бежать из столицы, то не потому, что бросили своих подданных, а потому, что подданные покинули их.

В Праге воцарилось смятение, и горожане безжалостно закрыли ворота перед бегущими солдатами. А раз они не пожелали впустить своих защитников, у города не осталось никакой надежды на спасение; бюргеры дали волю ненависти к иноземному королю, который осквернял их церкви и презирал их обычаи. В ночь после битвы ближайшие сторонники Фридриха, боясь за его жизнь, хором заклинали его бежать, пока горожане не выдадут его победителям в обмен на собственную неприкосновенность. Если еще и можно как-то отстоять Чехию, то лишь присоединившись к Мансфельду или укрепившись в Силезии. Ранним утром Фридрих отправился в Бреслау (Вроцлав) в сопровождении только Елизаветы и нескольких советников; он еле успел скрыться, ведь толпа уже решила принести короля в жертву и едва не помешала его отъезду.

Город безоговорочно капитулировал почти без единого выстрела, и тем же вечером Максимилиан Баварский писал жене из того самого дворца, где весь прошедший год Фридрих держал свой королевский двор. Вести добрались до Мюнхена 13 ноября, а 23 ноября прогремел пушечный салют на торжествах в Вене. Церкви огласились благодарственными молебнами, и с высоких кафедр под образами распятого Христа раздавались призывы священников к отмщению.

В Вроцлаве Фридрих искал способов вернуть свое состояние; он обратился за помощью к сейму Силезии и унии. У него еще оставались войска Мансфельда в Пильзене (Пльзене), если бы нашлись деньги, чтобы вновь их нанять; из Венгрии ждали Габора Бетлена с его армией. Но денег взять было неоткуда. Мансфельд не двинулся с места, а Габор Бетлен собрал награбленное и ради собственной безопасности ушел в Трансильванию.

Фридрих отчаянно хватался за любую соломинку; сначала он пробовал договориться с захватчиком – курфюрстом Саксонии, потом организовать сопротивление в Моравии, но 20 декабря стало известно, что Моравия тоже сдалась. Фридрих не стал дожидаться, пока враги, смыкавшие вокруг него кольцо, схватят его вместе с женой и детьми; отпустив нескольких верных людей, которые еще не успели покинуть его, он бежал в направлении Бранденбурга между сближавшимися фронтами саксонской и баварской армий, предоставив силезцам самим отдаться на милость победителей.

От беглеца отвернулись и подданные, и друзья. Старший сын Турна наутро после битвы присоединился к победителям вместе с 3 тысячами своих солдат, Христиан Анхальтский бежал в Швецию, откуда слал императору мольбы о помиловании, ссылаясь на то, что господин сбил его с верного пути. Побежденных не щадили ни католические, ни протестантские памфлетисты. Появилась карикатура с почтальоном, который по всей Германии ищет «молодого человека с женой и детьми, который еще прошлой зимой был королем», и его прозвали «вероломным Фрицем» и «червонным королем» – самым никчемным королем карточной колоды. Позднее этот галантный рыцарь приспособил это прозвище для своей жены, наделяя его более элегантным смыслом.

Между тем в Праге в день после битвы герцог Баварский от имени Фердинанда принял капитуляцию Чешской директории (чешский сейм в 1618 году избрал правительство из тридцати директоров). Стоя поодаль, его духовник с замиранием сердца наблюдал, как повергается ересь; он не мог слышать ни сбивчивой речи чехов, ни тихого ответа герцога, но сумел разглядеть, что «от слов его превосходительства, что бы он ни сказал, глаза директоров переполнились слезами».

Победители не знали пощады. Целую неделю после битвы ворота города были закрыты, и войскам позволили творить там все, что им вздумается. Теоретически пострадать должны были только мятежники, но солдаты не могли проводить политические опросы на каждом пражском пороге, да и не считали это необходимым. Наемников – валлонов, французов, немцев, поляков, казаков и ирландцев – не заботили тонкости политики, да и не каждый день и даже не каждый год им представлялась возможность вдоволь покуражиться в одной из богатейших столиц Европы.

У ворот Градчан отыскались восемь повозок с домашними пожитками короля Фридриха, и солдаты набросились на них, жадно хватая что подвернется под руку, раскидывая по земле шелка и драгоценности, ружья и мечи. Один валлон подобрал подвеску тонкой работы со святым Георгием на светло-голубой ленте; он отнес ее герцогу Баварскому и получил за старания тысячу талеров. Это был знак ордена Подвязки, принадлежавший побежденному королю. С тех пор на грубых карикатурах своих противников он появлялся в спущенных на лодыжки чулках без подвязок.

Грабеж еще не закончился, когда Максимилиан, взяв лучших лошадей из конюшни Фридриха как свою долю в трофеях, снова уехал в Мюнхен. Рано утром в День святой Екатерины он прибыл к себе в столицу, где на улицах подданные столпились, чтобы приветствовать его. У дверей большой церкви он спешился, получил благословение от епископа Фрайзинга и вошел, чтобы вознести хвалы Господу, а хор в это время радостно пел: «Саул победил тысячи, а Давид – десятки тысяч». Максимилиану было за что благодарить Бога; он единственный из князей Германии мог позволить себе войну, которую только что вел, и император должен был ему за услуги 3 миллиона гульденов, в залог уплаты которых он получил Верхнюю Австрию.

Фердинанд проехал по Вене с непокрытой головой, чтобы возблагодарить Пресвятую Деву, и приказал изготовить корону из чистого серебра стоимостью 10 тысяч флоринов, чтобы самолично пожертвовать ее Царице Небесной в ее храме в Мариацелле, в родной Штирии. Другую корону, еще более великолепную, он послал в церковь Санта-Мария-делла-Скала в Риме. Небеса наверняка примут его благодарность, выраженную столь роскошными дарами; а вот удовлетворить Испанию и Баварию будет не так-то просто.

6

Сопротивление чехов было сокрушено в битве на Белой горе, и ни одна протестантская держава не выступила в их защиту. Война закончилась; Фридриху оставалось только просить прощения, испанцам – уйти из Пфальца, Мансфельду – распустить свою армию, и Фердинанду – расплатиться с долгами: четыре простейших условия, выполнить которые было невозможно.

Пока мир рушился вокруг них, Фридрих и его жена упорно закрывали глаза на катастрофу. Королеву срочно отправили в безопасное место в Бранденбурге, где она родила сына и назвала его Мориц – весьма прозрачный намек на принца Оранского, – и с неизменной беззаботностью писала подругам о том, как они будут смеяться, когда она расскажет им о beau voyage[31], в которую ей так внезапно пришлось отправиться из Праги. Фридрих между тем веселился в гостях у герцога Саксен-Лауэнбургского, где потратил триста с лишним флоринов на жемчуг для своей трехлетней дочери.

Причиной такого безответственного поведения было не отсутствие совести, а скорее наоборот. Фридрих оставался слабовольным и растерянным, обладая властью, но ее утрата проявила глубокую целостность его характера. Он не потерял веру в правоту своего дела, потому что проиграл; ему не хватало безрассудной отваги, лидерских способностей, которые могли бы спасти Чехию, но ему не хватало и гибкого эгоизма, который мог бы спасти его собственные владения. Поражение лишь яснее показало ему сложные различия между тем, что правильно и что неправильно; отныне правильным было только одно – отстаивать справедливость своей проигранной борьбы, несмотря ни на какие уговоры и предательства. «Не жадность и не честолюбие привело нас в Чехию, – заявил он в письме Турну, – ни бедность, ни страдания не заставят нас восстать против нашего возлюбленного Господа и поступиться честью и совестью». От битвы на Белой горе до своего смертного часа он будет следовать велениям своей совести с несгибаемой верой и плачевным исходом.

Фердинанд потребовал официальной капитуляции и извинений; Фридрих с вдохновенным простодушием отвечал, что человеку, если он прав, не в чем извиняться; однако, если император гарантирует соблюдение чешской конституции, расплатится с призывной армией и возместит ему все расходы, он подумает об отречении от престола. Это было не просто личное неповиновение, но и вызов всем германским князьям. В Мюльхаузене (Мюлузе) они объявили захват короны Фридрихом преступным; отрицая законность этого вердикта, Фридрих тем самым намекал на то, что, по его мнению, их принудил к тому или подкупил император. До конца жизни он не переставал заявлять, что не нарушал мира в империи и восстал не против императора, а против эрцгерцога Австрийского. Это был краеугольный камень его политики: он законный король Чехии, который подвергся преступному нападению и в Чехии, и в собственных германских владениях.

Если Фридрих не подчинится, войска Спинолы останутся в Пфальце. Два условия из четырех остались не выполнены, и две двери для заключения мира оказались закрыты. Остались еще вопросы армии Мансфельда и долгов Фердинанда.

Эрнст фон Мансфельд со своей безработной армией стал лагерем в Пильзене (Пльзене), император объявил его вне закона и назначил триста тысяч талеров за его голову. На ближайшее будущее Мансфельд в своих действиях руководствовался двумя соображениями: необходимостью раздобыть пропитание для своих людей и тем, как сделать себя настолько ценным для одной стороны или настолько опасным для другой, чтобы или снова найти себе работодателя, или получить выкуп за выход из войны. А пока он восполнял поредевшие ряды, с разрешения или без разрешения вербуя рекрутов по всему югу Германии.

Ему приходилось не просто кормить армию, а управлять целым государством. По самой скромной оценке, обычно на каждого солдата приходилось по женщине и мальчику на побегушках; в армии Тилли у каждого лейтенанта было по пять слуг, а у полковника – до восемнадцати. Награбив добра, солдаты нанимали носильщиков. Пушкари были наемными мастерами, которые со своим начальником, конюхами для огромных конных упряжек, женами и прислугой составляли сплоченный контингент, отдельный от армии, но необходимый для нее. Ряды армии разбухали за счет крестьянских девушек, угнанных из разграбленных ферм, детей, похищенных ради выкупа и забытых, коробейников, жуликов, знахарей-шарлатанов и бродяг. В армии Бюкуа в неделю рождалось по шесть-семь детей, да и у Мансфельда женщины были, само собой, не менее плодовиты.

На главаре наемников лежала ответственность за все это, которую он либо выполнял, либо начинался хаос, такой же опасный для него самого, как и для страны, в которой он находился. «Ни люди, ни лошади не могут питаться воздухом, – писал Мансфельд. – Все, что у них есть, оружие или одежда, изнашивается, приходит в негодность и ломается. Чтобы купить новое, нужны деньги, и, если не дать людям денег, они раздобудут их там, где найдут, и не в счет того, что им причитается, а по своему усмотрению и никого не спрашивая. Как только эта дверь откроется для них, они начинают позволять себе куда большие вольности… Они не щадят никого, для них нет ничего святого, ни церквей, ни алтарей, ни гробниц, ни склепов, ни мертвецов, покоящихся в них». Таким-то государством правил Мансфельд, и такова была бы анархия, если бы он дал ему волю.

Всю зиму Мансфельд вносил смуту в европейскую политику, предлагая свои услуги то Савойе, то Венеции, то Соединенным провинциям. В начале весны он поспешил в Хайльбронн, чтобы убедить собравшихся там князей унии подписать с ним контракт. Все было зря; возвращаясь на чешскую границу, он встретил гарнизон Пильзена (Пльзеня), который в его отсутствие оставил город за 150 тысяч гульденов. От такой суммы нельзя было отмахнуться, да и войска ему были нужнее города; и Мансфельд не стал противиться.

Вскоре после он узнал, что голландцы выражают готовность субсидировать его прежнего хозяина Фридриха, и он подписал новый контракт с побежденным князем, сделав как бы благородный, но фактически вынужденный шаг. Он ставил на карту собственную судьбу и судьбу своей армии, но обеспечивал себе выигрыш при обоих раскладах: либо он силой оружия восстановит Фридриха в его владениях, либо – что более вероятно – станет такой угрозой для католических командиров, что они предпочтут откупиться от него на его собственных условиях. Мансфельд, без клочка земли, зато с головой, за которую назначили награду, рассчитывал получить полное прощение, щедрое денежное вознаграждение и скромное, но независимое княжество; для этого он должен был продолжать войну в сердце Германии. Так для мирного исхода закрылась и третья дверь.

И наконец, осталась проблема выплаты долга Максимилиану. Он уже занимал Верхнюю Австрию, до тех пор пока Фердинанд не возместит ему военные издержки, а в наступающий 1621 год эта перспектива казалась отдаленной. Фердинанд никогда не располагал большими личными средствами, а Чехия, богатейшая провинция среди всех владений Габсбургов, источник, откуда они так много черпали на свои имперские расходы, после двух лет войны лежала в разрухе.

Более серьезным казалось обещание Фердинанда отдать курфюршеский титул Фридриха победителю. Фридриха нельзя было лишить титула без согласия других князей, и, когда годом раньше в Мюльхаузене (Мюлузе) Фердинанд пытался прощупать их на этот предмет, они проявили крайнее упрямство; не считая Максимилиана Баварского, никто из князей, желавших прогнать Фридриха из Чехии, не хотел лишать его земель и титулов в Германии. Они ясно выразили свою позицию, когда выступили против предложения Фердинанда объявить Фридриха вне закона в империи. Поэтому Фердинанд не мог удовлетворить Максимилиана, не оскорбив большинство своих влиятельных подданных, и не мог наказать Фридриха, не пойдя против принятых в Мюльхаузене (Мюлузе) решений.

Низложить Фридриха означало навязать свою волю князьям, и Фердинанд мудро решил действовать постепенно: сначала объявить Фридриха вне закона, посмотреть на последствия, а затем уже сделать Максимилиана курфюрстом. Какими бы благовидными предлогами он ни прикрывал свои действия, он вынужден был совершать их, опираясь исключительно на собственную власть и репутацию, так что фактически это стало проверкой, кто сильнее – император или конституция.

Максимилиан Баварский, по мнению современников, был гораздо умнее Фердинанда и к тому же имел над ним преимущество в силу богатства и армии. Но Фердинанд, который ни разу за свою жизнь не сумел освободиться в политических решениях от контроля со стороны союзников побогаче, тем не менее обладал даром обращать амбиции спонсоров в свою пользу. Многие сочувствовали ему в том, что он связан с Максимилианом договором, из-за которого продолжается война, но фактически Фердинанд использовал договор в свое оправдание, а амбиции Максимилиана – для прикрытия своих собственных. Фердинанд готовился заложить новую основу для императорской власти за счет перераспределения земли. Максимилиан дал ему такую возможность.

29 января 1621 года Фридрих был объявлен вне закона. Восемь дней спустя князья и представители городов Евангелической унии собрались в Хайльбронне. Если Фридрих преступил имперскую конституцию захватом чешской короны, то Фердинанд еще больше нарушил ее изгнанием Фридриха. Этим действием он преднамеренно изменил клятве, принесенной на коронации во Франкфурте-на-Майне, и тем самым безвозвратно связал борьбу за германские свободы с делом свергнутого короля Чехии.

Для унии наступил момент выступить в защиту конституции, в то время когда она могла рассчитывать на поддержку курфюрста Саксонского и даже некоторых католических князей-конституционалистов. Первым плодом встречи стал энергичный протест в адрес Вены. И тогда состоялось испытание на прочность, которое предвидел Фердинанд. В ответ на протест он отказался снять запретительные меры и приказал князьям во имя мира в империи распустить те немногочисленные войска, которые все еще находились под ружьем. В то же время на Рейне пришел в движение контингент из войск Спинолы. Это был блестящий блеф, ибо до конца перемирия с Соединенными провинциями оставалось всего лишь несколько недель, и правительство в Брюсселе приказало Спиноле договориться с унией на любых условиях и незамедлительно возвращаться в Нидерланды. С достойным восхищения хладнокровием он сделал угрожающий жест, который, как он знал, не смог бы довести до конца, и добился успеха. Города унии, не ведая об обязательствах Спинолы, пошли на уступку, не желая быть повержены армиями испанцев из-за каких-то препирательств по поводу конституции. Лишившись своей опоры, князья пали. 1 апреля делегаты унии договорились со Спинолой о роспуске их армии, если он гарантирует их право соблюдать нейтралитет. Майнцское согласие, как был назван их договор, стало последним документом, которое подписала Евангелическая уния, и 14 мая делегаты разошлись, чтобы уже больше никогда не собраться. Признаки надвигающейся опасности оказались сильнее страха перед когда-то грядущим бедствием; без единого удара защитники конституции отвернулись и от своего вождя, и от своих принципов и отдали дело защиты германских свобод на германской земле в руки иноземцев и авантюристов.

Протестантские князья рассчитывали положить конец войне, пожертвовав Фридрихом; католики – помешать иностранному вмешательству, поддержав Фердинанда. И те и другие совсем позабыли об одном: в Европе никого не волновал ни Фридрих, ни Чехия, но слишком многие там опасались Австрийского дома Габсбургов или желали прибрать к рукам долину Рейна. После краха Чехии центр конфликта сместился почти на 400 километров к западу. Прага отошла на второй план, и все внимание было приковано к испанским союзникам императора в Пфальце. Выразив Вене решительный протест, король Дании безошибочно указал на корень проблемы: не разбитые силы Фридриха, сказал он, а испанские войска являются источником волнений в Европе.

Но какое дело было до этого королю Дании? Судя по его действиям, очень большое, поскольку он принял Фридриха в гольштейнском Зегеберге (Бад-Зегеберге), когда тот бежал из Чехии, и призвал власти округа Нижней Саксонии, к которому относился Гольштейн, поддержать его. Когда это ни к чему не привело, он сам вызвался стать посредником между Фридрихом и императором в Вене. А все потому, что король Дании опасался, как бы разгром протестантской оппозиции в Чехии не усилил влияние Габсбургов в верховьях Эльбы и не подвиг их к тому, чтобы расширить свои владения на север до Балтийского моря.

Король Дании был первой, но не самой значительной, фигурой, кто не стал сидеть без дела. Правительства Соединенных провинций, Франции и Англии с тревогой осознали, что под дымовой завесой чешской войны позволили испанцам оккупировать Пфальц. Призрачная угроза, против которой они последние 10 лет строили заговоры и заключали союзы, стала реальной, а они ее проглядели. Слишком поздно английское правительство отправило 30 тысяч фунтов князьям унии; горстка войск, вошедших в Пфальц под командованием Горацио Вера, уже была отрезана в Мангейме и Франкентале, а смешанный немецко-голландский гарнизон пока еще удерживал город Гейдельберг (Хайдельберг). Эти гарнизоны могли стать временным препятствием, но не постоянной преградой для испанской армии. В Вене англичане горько упрекали французского посла в том, что он был автором рокового Ульмского договора. Между тем начиная с восстания католиков годом раньше для испанцев открылись проходы через долину Вальтеллину, так что они могли свободно пополнять войска и денежные средства из Северной Италии.

Над Соединенным провинциями нависла куда более серьезная и прямая угроза, чем над Францией, Англией или Данией. Несколько тревожных недель принц Мориц Оранский обдумывал возможность заключить даже невыгодный мир с брюссельским правительством, но, сознавая свое военное преимущество, оно не предложило бы таких условий, которые он мог бы принять. У него оставалась альтернатива: защищая свои границы всеми силами, голландцы могли помочь Фридриху и его союзникам вернуть Рейн. С королем Дании был спешно подписан союз, и к Мансфельду отправились письма с обещанием награды, если он будет верен протестантскому делу. В апреле 1621 года истек срок перемирия с Испанией; через пять дней короля и королеву Чехии со всеми почестями, приличествующими суверенным государям, приняли в Гааге, а 27 апреля Фридрих подписал договор, по которому соглашался на помощь голландцев в отвоевании своих владений на Рейне. Так начался второй акт германской трагедии.

Глава 4

Император Фердинанд и курфюрст Максимилиан. 1621-1625

Погибнет Германия – Франции не уцелеть.

Ришелье

1

Центр внимания сместился с Влтавы на Рейн, а в Чехии Фердинанд, не сдерживаемый иностранной интервенцией, закладывал фундамент деспотической власти. Все четыре провинции подчинились, к Силезии и Лаузицу (Лужицам) курфюрст Саксонский отнесся весьма великодушно, а Моравия и Богемия безоговорочно сдались на милость герцога Баварского. Максимилиан формально обещал вступиться за жизнь и имущество мятежников. Но данное слово заботило его так мало, что он открыто просил Фердинанда не обращать на это внимания. Позднее он отправил в Вену монаха-капуцина, который, по рассказам, с жаром боговдохновенного пророка вещал о мщении, которого Господь требует для чехов.

«Ты поразишь их жезлом железным; сокрушишь их, как сосуд горшечника» – такой стих выбрал один из венских проповедников, услышав новость о капитуляции чехов, и сам Фердинанд не мог бы выбрать более подходящего текста. После ухода Максимилиана он назначил губернатором Праги Карла фон Лихтенштейна. Лихтенштейн был ничем не выдающимся деятелем, робким, осторожным, умеренно непорядочным и довольно прозорливым; пожалуй, его ум и милосердие принесли бы больше пользы чехам, если бы он не был простым орудием в руках императора. Не прошло и пяти недель после падения Праги, как туда вернулись иезуиты, изгнанные католические чиновники вновь сели на свои места, народ разоружили, печать взяли под надзор, изъяли монеты, которые чеканил узурпатор, и закрыли границы для повстанцев. Фердинанд твердо решил провести реформы на отвоеванных землях, но не уменьшать их населения; и в Моравии, и в Чехии были приняты жесткие меры по предотвращению эмиграции протестантов.

В ночь на 29 февраля 1621 года в Праге арестовали тридцать из главных мятежников. Турн бежал вместе с королем и находился в безопасности за границей, но злосчастный Шлик, всегда надеявшийся на умеренность и амнистию, промедлил в Силезии; саксонские солдаты схватили его во Фридланде и доставили к соотечественникам в пражские казематы.

Вскоре после этого Фердинанд вынес свой суд над несчастной страной. Выборная монархия упраздняется, корона становится наследственной в династии Габсбургов. «Грамоту его величества» – хартию религиозных свобод – взяли во время разграбления Праги и отправили в Вену, где, по слухам, Фердинанд самолично разорвал ее в клочки. Слухи, конечно, все преувеличили, ведь, чтобы сделать грамоту недействительной, достаточно было сорвать с нее печать императора, и в этом поруганном состоянии она надолго пережила свою цель. Ереси кальвинистов и утраквистов (чашников) одинаково подлежали искоренению, а лютеранская церковь избежала запрета только в исполнение обещания, данного курфюрсту Саксонскому. В своей политике Фердинанд руководствовался тремя соображениями. Он хотел политически и экономически уничтожить всех, кто участвовал в восстании, ликвидировать национальные привилегии и истребить протестантство. Горячие протесты Лихтенштейна, призывавшего к милосердию или хотя бы к осторожности, остались без ответа. Наказание Чехии ознаменовало начало нового политического курса, направленного на объединение земель Габсбургов в одно государство с единой религией и центром в Вене, что было необходимой предпосылкой для восстановления католической Европы.

Первым делом необходимо было каленым железом выжечь клеймо Фердинанда на поверженной стране. Арестованные вожди повстанцев предстали перед судом особой комиссии, решение которой не подлежало апелляции, и более сорока человек приговорили к тюремному заключению и казни. Главным среди них был Андреас Шлик, который своей твердостью духа придавал силы товарищам по несчастью в их предсмертные часы. Это было последнее и, пожалуй, самое возвышенное благодеяние, которое он оказал тем, кто так упорно игнорировал его советы. Кто бы ни вышел победителем, великодушие и сдержанность, к которым он призывал, были одинаково невозможны для обеих сторон; жизнь давно потеряла для него свою сладость.

В последнюю неделю мая 1621 года приговоры прибыли в Вену на подпись Фердинанду. Он считал их подписание своим долгом и понимал, что в его интересах проявить жесткость, но, когда дело дошло до осуждения стольких людей на смерть, даже Фердинанда это задело за живое, так что он вскочил из-за стола совета и выбежал вон, вытирая пот со лба. Утром, после беседы с духовником, к нему вернулось спокойствие, и он без лишних проволочек подписал двадцать смертных приговоров и отдал приказ немедленно привести их в исполнение.

Мятежники встретили свой конец в Праге 21 июня 1621 года на большой площади перед ратушей, в то время как семьсот саксонских всадников патрулировали город. Однако, вопреки опасениям Лихтенштейна, не было ни протестов, ни попыток освободить осужденных. В основном они умирали молча, лишь один крикнул: «Скажите вашему императору, что его суд неправеден! Напомните ему о суде Божьем!» – но его слова потонули в грохоте барабанов. Двенадцать голов и правую руку графа Шлика выставили на Карловом мосту мрачным напоминанием о крахе восстания, и там они находились десять лет.

Прага, сжав зубы, уступила, ее богатства растаяли, торговля замерла, люди не знали покоя от страха, вожди перевелись. За пределами Праги и Чехии протестантские публицисты громко негодовали; поминали герцога Альбу и «Кровавый совет», который полвека назад побудил Нидерланды свергнуть тирана. Но у голландцев был защитник за границей, который вернулся по зову народа. Для Чехии не нашлось ни одного избавителя. Ее лучшие люди погибли на Белой горе и на городской площади от меча и топора. За границей у нее оставались только беглый король да изгнанники, а внутри страны – только победители, трусы, равнодушные да вдовы и дети убитых.

2

Фердинанд стремился к абсолютной власти – и в собственных владениях, и во всей империи; будущее династии Габсбургов представлялось ему в этом свете. Король Испании, с другой стороны, видел безопасность и величие своего рода в завоевании Нидерландов и возрожденном процветании испанской монархии. Хотя в итоге оба они в первую очередь желали лучшего для династии, и тот и другой не спешил поступиться своими политическими интересами ради чужих. Весной и летом 1621 года их цели в конце концов вступили в конфликт.

Смерти эрцгерцога Альбрехта и Филиппа III существенно изменили отношения Испании и Нидерландов. Независимость провинций закончилась с кончиной эрцгерцога; на первый взгляд казалось, что испанская корона не воспользуется сложившейся ситуацией, поскольку его вдова Изабелла продолжала править, а господствующей силой в государстве оставался Амброзио Спинола. Но постепенно новые властители Испании начали ограничивать независимость тех, кто по закону теперь был всего лишь их назначенными представителями; и этими новыми властителями стали мальчик-подросток (р. в 1605) король Филипп IV и его фаворит Оливарес.

Новый король Филипп IV был чуть умнее своего отца и значительно менее совестлив; он интересовался музыкой, живописью и искусством, увлекался зрелищами, маскарадами, танцами и драмой, обожал охоту и корриду и уже обещал стать необузданным распутником. Он не обладал воображением в политике и был фанатично религиозен скорее по воспитанию, чем в силу естественной склонности. Власть полностью сосредоточилась в руках Оливареса, человека, чья безудержная энергия и живость ума восполняли вялое равнодушие его господина. С подачи Оливареса почти все министры покойного короля лишились своих постов, и новое правительство оказалось под полным контролем фаворита. Гаспару де Гусману, графу Оливаресу, было за тридцать (р. в 1587); высокого положения рядом с королем он добился в значительной мере благодаря своей яркой личности, поскольку, на первый взгляд, не относился к тому типу людей, с которыми Филипп IV мог бы легко подружиться. Это был дородный, румяный, крепко сбитый мужчина, который умел поддерживать беседу, не любил игр и легкомысленных увеселений. Его снедала жажда власти, и он скорее командовал королем, а не давал ему советы. Его заботило благополучие монархии, но он непререкаемо верил в собственную правоту и на протяжении всей своей жизни направлял судьбу страны, руководствуясь исключительно своими блестящими, но капризными замыслами.

В 1621 году его главная задача состояла в том, чтобы найти надежный способ контролировать Пфальц. Он задумал план восстановить Фридриха в правах под протекцией Испании. Эта схема позволяла одним выстрелом убить двух зайцев. Англия всегда могла создать угрозу в море между своим островом и континентом, мешая проходу кораблей между Испанией и Фландрией, и восстановление поверженного Фридриха при помощи испанцев по крайней мере частично должно было успокоить английское общественное мнение. Никакой другой план не мог быть более неугоден для Фердинанда, который решил передать курфюршество Максимилиану, а также погасить свою задолженность перед ним за счет большой части владений низложенного курфюрста.

К счастью для Фердинанда, голод принудил войска Фридриха под началом Мансфельда и Горацио Вера возобновить наступление, что временно помешало исполнению испанского плана. Более того, их движение послужило приманкой для герцога Баварского, который еще больше скомпрометировал себя. Разрываясь между честолюбием и тревогой о немецкой (имперской) конституции, Максимилиан не до конца осознавал опасность своего положения, и, когда ему было поручено обеспечить исполнение приказа об изгнании Фридриха, что предполагало его вторжение в Верхний Г[фальц, герцог поначалу отказался. На публике он даже принимал вид благородной беспристрастности в вопросе изгнания. Увы, Максимилиану, внешне столь изощренному и прозорливому, не хватило сил удержать эту позу. Когда войска Мансфельда внезапно стали использовать Верхний Пфальц в качестве плацдарма для нового наступления на Чехию, Фердинанду достаточно было лишь намекнуть, что он сам их атакует, как Максимилиан поспешил на поле боя, чтобы не упустить свою долю добычи.

23 сентября 1620 года Максимилиан штурмом взял город Кам (ныне в Баварии), расположенный у германо-чешской границы со стороны Фридриха. Мансфельд, пользовавшийся авторитетом у себя в армии, но отчаянно нуждавшийся в средствах, ухватился за возможность и после недолгих переговоров подписал обязательство не воевать на стороне Фридриха в обмен на значительную сумму денег. Сразу же после этого он развернулся на запад и, самым беспардонным образом нарушая обещание, двинулся на соединение с английскими союзниками Фридриха в Рейнском Пфальце. 25 октября, через пятнадцать дней после подписания договора с Максимилианом, изнуренный гарнизон Горацио Вера во Франкентале с радостью увидел его передовые отряды.

Это вероломство с его стороны дало Максимилиану долгожданное оправдание для того, чтобы вторгнуться в земли Фридриха на Рейне. Еще меньше, чем Фердинанд, он хотел, чтобы испанцы заправляли там всеми делами, и, не теряя ни минуты, отправил своего полководца Тилли в погоню за Мансфельдом. Было небесполезно поставить свои войска на Рейне рядом с испанскими, но если Максимилиан рассчитывал на то, что Тилли сможет заставить испанцев действовать за него, то он ошибся. Спинола находился в Нидерландах, где готовил нападение на голландцев; ни брюссельские, ни мадридские власти не хотели тратить денег на войну за полоску территории, которую могли спокойно получить по договору, и Кордоба, их военачальник на Рейне, подчинился соответствующим приказам. Тилли, не имея достаточно сил, чтобы атаковать Мансфельда в одиночку, вынужден был несолоно хлебавши отступить на зимовку в Верхний Пфальц, и, пока Кордоба бездействовал, Вер со своим небольшим отрядом окопался на обоих берегах Рейна, а Мансфельд отправился в Эльзас в поисках провианта и укрытия для своей армии.

Чехия, Рейнский Пфальц, Верхний Пфальц, рейнские епископства, Эльзас – война постепенно расползалась. «Боже, помоги тем, к кому идет Мансфельд!» – такая поговорка распространилась в то время по Германии. Его войска пронесли через сердце Франконии чуму, оставив опасную заразу тлеть в городах и деревнях; он принес тиф в Эльзас, и из 20 тысяч человек, которые бежали перед ним, надеясь спастись в Страсбурге, пятая часть погибла в последующие месяцы. Зима наступила рано с сильными снегопадами, и войска Мансфельда разоряли страну в поисках еды, сжигая и круша все, что не могли унести. Со стен Страсбурга можно было насчитать шестнадцать пожаров, озарявших ночь, но никто не осмеливался покинуть город из-за страха перед бродячими шайками мародеров. Некоторым крестьянам удавалось пригнать коров и свиней с собою в город, но многие бросили скот погибать от голода или стать добычей солдатни. В католических епископствах наемники нападали на церкви, обдирая все, до чего могли добраться, отрывая изображения Христа от распятий и развешивая их на деревьях вдоль дорог, словно воров. Мародеры забрались на юг вплоть до Энзисхайма (Энсисема) и Брайзаха-ам-Райн, и достоверные источники сообщали, что они подожгли все дома, мимо которых прошли, на расстоянии 25 километров вокруг цитадели Хагенау (Агно).

Прошел год после битвы на Белой горе, и до мира было еще далеко. Оливарес в Мадриде и эрцгерцогиня в Брюсселе единым фронтом вместе с королем Англии выступили за возвращение Фридриха в Пфальц, но сам Фридрих активно, хотя и не нарочно помог Фердинанду это предотвратить. Уверенный в своих новых силах, полученных с помощью голландцев, обязанный по договору с Соединенными провинциями вернуться на свои земли завоевателем во главе оплаченных ими армий, он не собирался тайком пробираться домой под защитой испанцев. Он был настроен вести войну не меньше, чем Фердинанд. Англо-испанский план хромал на обе ноги – из-за противоположных стремлений главных участников. И возможность мира стала еще призрачнее.

Теоретически фракции внутри самой Германии пока еще не вели гражданской войны, а война шла против одного нарушителя общего мира. Едва ли Фердинанд хотел, чтобы так оставалось и дальше: его раздражал тупик, созданный испанцами на Рейне, и скорее потому, что он хотел договориться с Максимилианом, а не потому, что боялся международных осложнений, к которым это могло привести. Еще в ранней юности Фердинанд выбрал себе воинственный девиз Legitime certantibus corona[32], и потому идея справедливой борьбы за права императорской короны не могла его не привлекать. Несмотря на весь свой оптимизм, он не представлял себе укрепления своего императорского могущества без конфликтов, и перспектива продолжения войны не вызывала у него особой печали. Ему не хватало воображения, которое позволило бы ему понять, что делает с людьми голод, огонь и меч, и он, подобно большинству современников, считал куда более страшным, когда протестантские солдаты выкалывали глаза на образах Девы Марии, чем когда они сжигали крестьян прямо вместе с их домами. Фердинанд не желал соглашаться на планы посреднического мира, так же как Фридрих и Мансфельд, но с политической и моральной точки зрения его позиция была сильнее, поскольку он всегда мог переложить на них ответственность за продолжение войны. Убежденный в том, что его курс надежнее для династии, чем испанский, что голландцы или сам Фридрих скоро загубят весь англо-испанский план, что протестантские князья вот-вот не выдержат и совершат какую-нибудь глупость и тем самым предоставят ему еще один повод ударить по их могуществу в Германии, Фердинанд выжидал, пока ситуация складывалась исключительно удачным для него образом. Есть такой дар – понимать, когда действовать, а когда не делать ничего, когда воздевать указующий перст, а когда ждать, пока все идет своим чередом. Этим даром обладал Фердинанд. Зимой 1621 года ему надо было только подождать.

3

Если бы Фридрих и Елизавета согласились на англо-испанский план и вернулись в Гейдельберг (Хайдельберг), заключив соглашение, Тридцатилетней войны не произошло бы.

Но эти молодые люди – им вместе не исполнилось в сумме и пятидесяти лет – не проявляли ни малейшего желания поступить подобным образом. Убежденность Фридриха компенсировала недостаток силы воли, а у Елизаветы решимости хватало на обоих.

Неумелые, слишком доверчивые, вечно терпящие поражение и вечно собирающие утраченные силы для нового наступления, преданные одним союзником и вынужденные искать других, упорствующие в заблуждениях, но искренние, король и королева Чехии привлекали внимание протестантской Европы к Германии и в течение девяти бедственных лет боролись за свое дело, пока на сцену не вышли гениальные Ришелье и Густав II Адольф с целью навсегда уничтожить империю Габсбургов и испанское владычество.

В королевской паре Фридрих был лицом, а Елизавета – душою. Его земли, титулы, реальные или мнимые, его права – все это были фигуры в шахматной партии; на доске ими двигала Елизавета со своим острым умом и дельностью. «Лучшая кобылка та, что сама возницу везет» – так писал о ней ее брат принц Уэльский. Именно Елизавета вела обширную переписку со всеми неофициальными влиятельными лицами, фаворитом отца и главными вельможами Франции; именно Елизавета дипломатично окрестила свою новорожденную дочь Луизой-Голландиной и попросила голландские штаты стать ее крестными отцами; именно Елизавета ослепляла великолепием послов и обращала свою благосклонность в деньги, которых не хватало ее мужу.

Их первым важным союзником стал принц Христиан Брауншвейгский, который предложил им помочь набрать и возглавить новую армию на деньги голландцев. Христиан, младший брат герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского, в возрасте 18 лет получил пост «администратора» секуляризованного епископства Хальберштадт; он не имел необходимого опыта для исполнения своих обязанностей, помимо иррациональной неприязни к католикам. «Должен признаться, – написал он однажды своей матери, – что чувствую желание воевать, потому что я таким родился и останусь таким до конца моих дней». Красивый, бойкий и энергичный, Христиан был любимцем у матери, которая с детства избаловала его. Безответственный и самоуверенный, он рано усвоил солдатские манеры и грубые словечки, а от этих несерьезных подростковых уловок перешел к репутации безрассудно жестокого и порочного человека, которая сохранялась за ним более двух столетий. В состоянии возбуждения и легкого опьянения он кричал на старших по возрасту, называл эрцгерцогиню Изабеллу alte Vettel[33], а германских князей и английского короля с непристойной краткостью характеризовал одним словом – cojones[34]. Самое известное из его зверств, а именно то, что он будто бы заставил монахинь разграбленного монастыря прислуживать ему и его офицерам в обнаженном виде, было придумано одним кёльнским журналистом. На самом же деле он проявлял заботу о пленных и с учтивостью относился к врагам.

Подозрительный в отношении династии Габсбургов и враждебный католической церкви, Христиан окружил свои заурядные политические взгляды романтическим ореолом, объявив себя страстно, но по-рыцарски, влюбленным в прекрасную королеву Чехии. Как-то раз она обронила перчатку, и он напоказ ринулся за нею, а когда Елизавета со смехом попросила ее вернуть, воскликнул: «Мадам, я отдам вам ее в Пфальце». С тех пор он носил перчатку в шляпе с девизом Pour Dieu et pour elle[35], который он велел написать и на своих знаменах.

Христиан был сделан из того теста, из которого получаются великие вожди, если бы только у него хватило терпения для того, чтобы учиться. Почти без денег и офицеров он сумел к осени 1621 года собрать войско численностью свыше 10 тысяч человек. Одно это достижение, невзирая на плохое вооружение и недостаток дисциплины в его войсках, доказывает по меньшей мере его неукротимую энергию и делает его достойным иного звания, нежели простой разбойник. Современники прозвали его «безумец из Хальберштадта», но в его безумии чувствовалось вдохновение.

В то же время у изгнанников появился и другой союзник в лице Георга Фридриха, маркграфа Баден-Дурлахского. Это был набожный кальвинист и добропорядочный немец, и действовать его заставила испанская угроза на Рейне. Георг Фридрих пользовался любовью народа и, несмотря на свои 60 лет, сохранил бодрость и боевой настрой молодого человека; эти качества позволили ему собрать войско в 11 тысяч человек, в основном из числа своих подданных. Таким образом, к весне 1622 года на стороне Фридриха развевалось три маленьких, но храбрых знамени, бросая вызов императору: Мансфельда в Эльзасе, Христиана Брауншвейгского в Вестфалии и Георга Фридриха в Бадене.

Соединив три этих войска на Рейне, Фридрих получил бы армию численностью около 40 тысяч человек, достаточную при искусном руководстве для того, чтобы справиться с Тилли и испанцами. Пока же они находились далеко друг от друга: Христиан в Вестфалии, две другие – в верхней долине Рейна. Между ними лежало более 160 километров и реки Майн и Неккар, так что Тилли и испанцам хватало времени, чтобы выступить им наперерез, а эрцгерцогине Изабелле, напуганной этим рецидивом протестантской воинственности, – чтобы послать своих агентов для подкупа Мансфельда.

Тем временем сам Фридрих тайно покинул Гаагу и 22 апреля 1622 года присоединился к Мансфельду в Гермерсхайме, в своем родном Пфальце, к радости подданных и полному изумлению полководца. Мансфельд не ожидал увидеть его так скоро и, как обычно, торговался с агентами противника о цене своего ухода. Из-за приезда работодателя наемник решил отложить переговоры, переправившись с большей частью сил на правый берег Рейна, помешал соединению Тилли с испанским генералом Кордобой и с небольшими потерями отбросил его назад 27 апреля у деревушки Мингольсхайм. Тем не менее Тилли оказался лучшим стратегом, и, пока Мансфельд ждал подхода маркграфа Баден-Дурлахского с его силами, Тилли беспрепятственно обошел его и соединился с Кордобой в начале мая.

Теперь перед союзниками Фридриха встала задача опередить объединенные силы противника и встретиться с Христианом Брауншвейгским, который медленно продвигался с севера с огромной добычей. У Мансфельда и маркграфа Баденского, вместе взятых, едва хватало войск, чтобы осмелиться завязать бой с Тилли и испанцами, но прежде всего им требовалась финансовая помощь Христиана для уплаты жалованья своим армиям. Молодой принц все последние месяцы занимался тем, что леденящими душу угрозами вымогал огромные суммы денег и драгоценные металлы у богатых епископств Мюнстера и Падерборна. Во все более-менее крупные деревни, через которые проходил, он рассылал пугающие письма с многозначительно обожженными уголками и надписью «Пожар! Пожар! Кровь! Кровь!». Этот способ редко не приносил ему кругленькую сумму откупных от местных жителей. Кроме того, он планомерно забирал из католических церквей золотую и серебряную утварь, переплавляя часть ее в монеты с дерзкой надписью «Друг Господу, враг священникам». Этих писем и монет хватило, чтобы создать ему репутацию нечестивого варварства, о чем уже писали в памфлетах по всей Германии. Любопытно, что его поступки, о которых у нас есть достоверные сведения, были весьма умеренны: в Падерборне кафедральный капитул не сумел найти ничего дурного в нравах Христиана, и он принял все меры, чтобы вернуть им мощи святых невредимыми при условии, что ему позволят переплавить ковчеги, в которых они хранились.

Первой преградой между войсками Христиана и Фридриха на Рейне пролег Неккар. Мансфельд и маркграф Баден-Дурлахский неразумно решили форсировать его по отдельности, надеясь таким образом разделить Тилли и Кордобу. Их план провалился; 6 мая маркграф, пытаясь перейти реку у Вимпфена, был отрезан Тилли и Кордобой, лично явившимися туда с основной частью своих войск. Несмотря на численный перевес противника, положение маркграфа все же не было безнадежным: его верным и рьяным солдатам противостояли войска, значительно ослабленные нехваткой продовольствия и раздельным командованием[36]. Опираясь на артиллерию, маркграф занял позиции на невысоком холме, господствовавшем над равниной, где тщательно расставил и окопал свои пушки. Он намеревался прорвать наступающие испанские и баварские войска кавалерийской атакой при поддержке сильного артиллерийского огня. Сначала казалось, что его план сработал, его конники и страшные удары удачно расположенных батарей смяли ряды Кордобы. Были захвачены две испанские пушки, и весь испанский фланг дрогнул, как вдруг – настолько внезапно, что впоследствии это приписали чуду, – пушки маркграфа прекратили смертоносный обстрел, а войска в беспорядке стали отступать. Над головами солдат Кордобы появилась женщина в белом одеянии, еле различимая в дыму, и один из них, немой от рождения, закричал: «Победа, победа!» – и призвал дрогнувших товарищей вернуться в бой. Так гласит легенда. Женщина в белом платье была облаком дыма от взрыва пушечного ядра, случайно посланного в небо из пушки Георга Фридриха. Не упуская шанса, Тилли и Кордоба одновременно взяли холм в кольцо и после долгого и кровопролитного боя вынудили баденцев побросать орудия и бежать[37].

Ходили слухи, будто после наступления темноты Георг Фридрих, одинокий, едва не падающий с загнанной лошади, постучался в ворота Хайльбронна и попросил у ошарашенного дозорного: «Дайте напиться, дружище, я всего лишь старый маркграф». Точно известно, что на следующий день после битвы, 7 мая 1622 года, он вместе с такими же отчаявшимися спутниками въехал в Штутгарт потрясенным и сломленным человеком.

Однако с военной точки зрения мало что изменилось. В течение следующих дней удалось снова собрать более двух третей армии; Христиан Брауншвейгский по прибытии смог бы возместить потери в артиллерии и боеприпасах из собственных средств. Войска Кордобы понесли почти такой же серьезный ущерб, а солдаты Тилли нуждались в отдыхе и корме для лошадей. Еще оставалась возможность форсировать Неккар, пока Тилли и Кордоба восстанавливали силы, и Мансфельд действительно его перешел и затем смело двинулся на север через нейтральные земли ландграфа Гессен-Дармштадтского. Но старый маркграф Баден-Дурлахский, не выдержав пережитых ужасов и мыслей о том, в какую бойню он завлек своих верных подданных, не мог собраться с духом, чтобы продолжать кампанию; как союзник он стал бесполезен, а его восстановленная армия снова растаяла из-за неорганизованности.

Главным для Фридриха оставалось соединение войск Мансфельда и Христиана. Долина Неккара лежала позади, и теперь Мансфельд и Тилли рвались к Майну, первый – чтобы помочь Христиану с переправой, второй – чтобы помешать. Самая краткая дорога для Мансфельда пролегала через земли ландграфа Гессен-Дармштадтского. Этот безобидный князь был добропорядочным подданным императора, но не имел оружия, и, когда Фридрих и Мансфельд появились у стен его маленькой столицы, он вынужден был принять их армию и оказать гостеприимство ее командирам. Напрасно сам он пытался тайком бежать, чтобы уклониться от ответственности: грязного, с натертыми ногами, его с позором вернули после долгого ночного пути и категорически потребовали отдать Рюссельсхайм, небольшую крепость на Майне. С почти героическим упорством ландграф отказался, и Мансфельд продолжил путь к Майну, возмущаясь тем, что ему пришлось сделать этот бесполезный крюк, и увозя с собой ландграфа и его маленького сына в качестве заложников.

Эта короткая проволочка спасла ситуацию для Тилли и Кордобы. Они добрались до Майна раньше Мансфельда и обнаружили, что Христиан только что подошел и занял плацдарм у Хехста.

Армия Христиана насчитывала около 12–15 тысяч человек, весьма скромно вооруженных, и три пушки, две из которых пришли в негодность. Поэтому он был не в состоянии вступить в бой с противником. Однако он знал, что Мансфельд уже не за горами и ему крайне нужны подкрепления и деньги. Перед Христианом стояла задача переправить через Майн как можно больше людей и всю свою награбленную добычу; и он сделал это наперекор соединенным силам испанцев и баварцев. Он потерял 2 тысячи человек, большую часть обоза, все три знаменитые пушки, но все-таки форсировал Майн и соединился с Мансфельдом почти со всей своей кавалерией и триумфально спасенной казной.

В соответствии с закоснелой военной теорией того времени вся Европа осудила успех Христиана как сокрушительное поражение по причине его безрассудства и расточительного отношения к человеческим жизням. Само собой, для Тилли и Кордобы было вполне естественно заявлять о своей победе, хотя они и не достигли единственной важной цели. Но когда Христиан в приподнятом настроении соединился с Мансфельдом и Фридрихом, самим своим видом опровергая слух о том, что его убили, для него было вовсе не так естественно и крайне неприятно, что у профессионального полководца не нашлось для него иных слов, кроме брани.

Объединенные армии едва ли насчитывали меньше 25 тысяч человек, и, даже если у Тилли и Кордобы войск было больше, к тому времени их уже крайне изнурили бесконечные переходы и последствия двух тяжелых битв. Мансфельд, возможно, с ревностью относился к молодому князьку, который первым усаживался за стол и, как видно, имел привычку брать на себя главную роль во всех разговорах; во всяком случае, весной и летом он периодически заболевал, чувствовал себя усталым и пребывал в дурном настроении. Его людям настолько не хватало денег, что и добыча Христиана не смогла исправить дело, да и вопрос фуража в оккупированной стране стоял для них не менее остро, чем для войск Тилли.

Единственным ценным достоянием Мансфельда была его армия, и он не хотел рисковать ею в совместных действиях с безрассудным Христианом; он не разделял ни преданности принца делу протестантов, ни пренебрежительного отношения к жизням простых солдат. Без его поддержки Христиан ничего не мог сделать, и через несколько дней после битвы при Хехсте Мансфельд настоял на том, чтобы соединенные армии отступили через Рейн к Ландау, предоставив неприятелю беспрепятственно занять правый берег.

Такой-то разношерстной и бранчливой компанией они потянулись на юг в сторону Эльзаса – Фридрих периодически объяснял ландграфу, что формально не воюет с императором, Мансфельд доказывал, как надо было поступить в Хехсте, а Христиан во весь голос объявлял шокированным слушателям, что заселил падерборнское епископство «маленькими герцогами Брауншвейгскими», которые вырастут и наведут порядок среди попов.

Трех недель в обществе с Мансфельдом во время отступления Фридриху хватило сполна. Во время перехода по Эльзасу войска подожгли город и тридцать сел; их поведение окончательно погубило репутацию Фридриха. В Страсбурге, где искали спасения 10 тысяч беженцев вместе со скотом, голод угрожал и людям, и животным. Неудивительно, что громкие заявления о защите германских свобод вызвали там крайнее недоверие. К тому времени страна была настолько разорена, деревни настолько обезлюдели, что Мансфельд не мог прокормить свою армию и вынужден был идти в Лотарингию. «Надо же отличать друзей от врагов, – сетовал Фридрих, – а эти люди истребляют всех подряд… По-моему, они одержимы дьяволом и получают удовольствие, когда жгут все без разбора. Я был бы счастлив уйти от них». Мансфельд в равной степени устал служить Фридриху и 13 июля 1622 года добился того, что бывший король отказался от его услуг, как и от услуг Христиана. Сделав это, Фридрих, оставшийся без армий, владений и почти без слуг, удалился в Седан к своему дяде герцогу Бульонскому (Буйонскому) и там в промежутках между купаниями и теннисом стал искать новых союзников.

Мансфельд искал работодателя, Христиан – новую возможность послужить делу протестантизма. Пока же они решили действовать вместе. Слухи о бедственном положении в Соединенных провинциях позвали их на север. После того как истек срок перемирия, у голландцев все пошло не так; испанские войска заняли соседнюю германскую провинцию Йюлих, и, несмотря на все старания, Мориц мог лишь обеспечить безопасность границ. О наступлении не было и речи, и летом 1622 года Спинола перешел границу и осадил ключевую крепость Берген-оп-Зом.

Не дожидаясь приглашения, Мансфельд и Христиан самой прямой дорогой направились к осаждаемому городу, оставляя за собой след из пожаров, голода и мора на всем пути через нейтральные епископства Мец и Верден в Испанские Нидерланды. Их бросок стал полной неожиданностью, и напрасно Кордоба, мчась на север с горсткой войск, пытался преградить им путь у Флерюса. Там 29 августа Христиан совершил пять отчаянных атак и во время пятой прорвал испанские ряды для себя и Мансфельда, окончательно сокрушил противостоящие войска и открыл дорогу для остатков победоносной армии (7 тысячам кавалеристов удалось прорваться, пехота же протестантов полегла в ходе атак). Его ранили в правую руку, через несколько дней ее пришлось ампутировать, и этот факт он использовал для впечатляющей демонстрации своего физического мужества. Операцию производили под фанфары, и в память о событии Христиан выпустил медаль с надписью «Altera restat»[38]. А тем временем 4 октября они с Мансфельдом успели прибыть к крепости Берген-оп-Зом, чтобы снять с нее осаду.

Пока Мансфельд и Христиан геройствовали в Нидерландах, Тилли и Кордоба окончательно покорили Пфальц. После одиннадцатинедельной осады гарнизон Гейдельберга (Хайдельберга), потеряв надежду на помощь, с почетом сдался 19 сентября 1622 года; к горожанам, обозленным из-за невзгод и потому вечно ругавшимся со своими защитниками, отнеслись не так обходительно, и Тилли позволил солдатне взять свою награду обычным способом – грабежом. ««Voila mon pauvre Heidelberg pris»[39], – причитал Фридрих из Седана и отчаянно звал на помощь королей Англии и Дании. Но помощи ждать было неоткуда, и 5 ноября Горацио Вер покинул Мангейм на тех же почетных условиях. От всей богатой и прекрасной страны у Фридриха не осталось ничего, кроме маленькой крепости Франкенталь, где английский гарнизон один пока еще не уронил злосчастного знамени протестантства.

Той зимой в Гааге Фридриха с его женой занимали новые планы. Габор Бетлен и турки, король Дании, курфюрсты Саксонский и Бранденбургский – все они должны объединиться, чтобы взять в кольцо и уничтожить Габсбургов. Но все это были пустые разговоры, ведь у них не было ни денег, ни уверенности в будущем. «Скоро у Пфальца будет громадная армия, – шутили в то время, – как только датский король пришлет им тысячу маринованных селедок, голландцы – десять тысяч коробок сливочного масла, а англичане – сто тысяч послов».

У Фридриха не осталось защиты, и Фердинанд понял, что ему больше не надо ждать. Пришло время выполнить обещание, данное Максимилиану.

4

Согласно одному положению конституции, император не имел права созывать рейхстаг по собственному почину. Поэтому курфюрст Майнцский неохотно собрал не рейхстаг, а всего лишь депутационстаг – общий съезд имперских депутатов, который Фердинанд и открыл в Регенсбурге в январе 1623 года. На собрание прибыли лично или прислали представителей курфюрсты Майнцский, Трирский, Кёльнский, Саксонский и Бранденбургский, герцоги Брауншвейг-Вольфенбюттельский, Померанский и Баварский, ландграф Гессен-Дармштадтский, епископы Зальцбургский и Вюрцбургский, но оно не получилось ни полным, ни особо воодушевленным.

Все прошедшие месяцы Фердинанд убеждал главных князей, готовя их к решению о передаче титула курфюрста от Фридриха Максимилиану. Кроме курфюрста Кёльна, родного брата Максимилиана, почти все ведущие правители Германии были настроены против. Курфюрсты Майнцский и Трирский возражали, ссылаясь на конституцию; курфюрсты Саксонский и Бранденбургский сообразовывались еще и с религиозными мотивами, опасаясь в равной мере и усиления императорской власти Фердинанда, и расширения его религиозной политики. В прошлом году он нарушил слово, данное Иоганну-Георгу Саксонскому, и запретил исповедовать лютеранство в Чехии, так что все надежды курфюрста не дать в обиду угнетенных протестантов не оправдались. Его протесты в защиту чешских лютеран и призывы соблюдать конституцию в отношении Фридриха Фердинанд встречал с полным безразличием. Курфюрст начал понимать, что своим вмешательством, желая уберечь императора от неконституционной атаки, лишь открыл Германию для куда более опасного удара по конституции, о котором Фридрих не мог и помыслить. Осознавая свою слабость, Иоганн-Георг метался из стороны в сторону, и Фердинанд понял: пусть ему и не приходится рассчитывать на дальнейшую поддержку Иоганна-Георга, но ему не придется и считаться с его враждой.

Курфюрст Бранденбургский оказался в столь же неудобном и беспомощном положении. Его жена приходилась Фридриху старшей сестрой, и она уговорила мужа дать приют своей матери и младшему брату, вдобавок женатому на принцессе Бранденбургской, что еще сильнее связало две семьи взаимными обязательствами. Так же и гонения в Чехии настроили курфюрста Бранденбургского против императора, но ему недоставало ни ума, ни решительности, а существование крупной лютеранской партии, оппозиционной его кальвинистским воззрениям, создавало тревожную ситуацию в его землях, и к тому же у него были династические причины для того, чтобы стремиться к сохранению мира. Вдобавок польский король Сигизмунд III, зять Фердинанда, снова успел вовремя вмешаться и уступил Бранденбургу провинцию Пруссию как феод польской короны. Курфюрст не мог принять эту взятку, не принимая на себя обязательства поддержать династию Габсбургов. Более того, если бы он отказался, у него не было армии, достойной такого названия, а его сейм не дал бы ему денег на ее организацию. Это настроило его в пользу того, чтобы последовать примеру Саксонии и, самое важное, не принимать опрометчивых решений.

Пока двое протестантских курфюрстов старались избегать риска, Фердинанд мог осуществить свой антиконституционный акт. Ни одна из действующих сил в Германии не могла бы ему помешать.

В остальной Европе дела обстояли иначе. Испанцы не хотели, чтобы курфюршество передали Максимилиану. Эрцгерцогиня Изабелла с одобрения Мадрида придумала идеальную схему: Фридриха следует принудить отречься от престола в пользу старшего сына, мальчика 7 лет, которого затем надо отправить в Вену, воспитывать в семье императора и затем женить на одной из его дочерей. Этот план, помимо прочего, позволял сохранить имперскую конституцию в неприкосновенности, поскольку отречение под давлением считалось недопустимым, низложение было бы незаконным. Этот план поддержали Филипп IV и Яков I, и с ним согласился даже Иоганн-Георг Саксонский. И никого не волновало то, что Фридрих отказывался отречься от престола и отпустить сына и продолжал требовать возмещения за причиненные чешским протестантам страдания.

Но Максимилиан не дремал в защите своих интересов. Завоевание Пфальца дало ему возможность доказать, что он не меньше Фердинанда отстаивает интересы католичества. Он всеми силами старался вернуть народ в лоно церкви. Как только войска Тилли прочно обосновались на месте, на голодных и пораженных чумой жителей насели миссионеры, вышли указы, запрещающие эмиграцию; в самом Гейдельберге (Хайдельберге) закрыли протестантские церкви, университет распустили, а его превосходную библиотеку рассовали по ящикам, погрузили в фургоны и покатили через Альпы в Рим в качестве благодарственного подношения Ватикану от Максимилиана.

Однако, если он хотел заручиться поддержкой папы, в таком подкупе не было необходимости. План эрцгерцогини привел бы к усилению власти Габсбургов, чего папа, как итальянский властитель, не мог допустить. Король Англии поддержал замысел, у короля Франции явно не хватало сил ему противостоять, и в такой ситуации Испания, скорее всего, отвоевала бы голландские Нидерланды и тем самым вернула себе былое процветание. Чтобы не дать Габсбургам овладеть всем миром, Максимилиана следовало выдвинуть в качестве противовеса влиянию Австрии в империи и могуществу Испании в Европе.

Все это время Фердинанд носился, словно лодка без руля и ветрил, в бурных потоках конфликтующих интриг. С одной стороны, на него наседал папа, требуя письменно обещать курфюршество Максимилиану, с другой стороны, король Испании навязывал ему английский план, а курфюрст Майнца, конституционалист, предупреждал, что он наживет опасного врага в лице Саксонии, если выполнит желание Максимилиана. В Европе к императору, который обладал столь скудными личными ресурсами и не распоряжался собственной судьбой, относились с презрительной жалостью, а результат регенсбургских переговоров, как полагало большинство, зависел от того, чье давление окажется сильнее – Испании или Баварии. Такая ситуация была выгодна Фердинанду, ведь даже если он, по-видимому, действовал вполне сознательно, ему было выгоднее изображать себя жертвой обстоятельств. Если он добьется передачи курфюршества Максимилиану, то укрепит свою императорскую власть; если же его постигнет неудача, он может снять с себя всякую ответственность и ничего не потерять.

Между тем Фердинанд был готов временно пожертвовать испанскими интересами ради продвижения своих более изощренных планов. Он был Габсбургом по отцовской линии, а по материнской – немцем, и в нем сильна была иллюзия национальной принадлежности. В конечном счете он, как и все его предшественники, видел свой долг в служении интересам династии, но в германском, имперском, а не испанском смысле, и он видел спасение династии не в завоевании голландских Нидерландов, а в реформе империи. Когда к империи вернется ее могущество, ни одна европейская нация, ни один правящий дом не смогут противостоять Габсбургам. Он был готов повременить с неотложными требованиями испанцев, но не ради того, чтобы угодить Баварии, а для того, чтобы послужить более высоким династическим целям.

Лишь немногие из князей, собравшихся в Регенсбурге в январе 1623 года, были настроены поддержать предложение Фердинанда. Чтобы избежать трудного решения, курфюрсты Саксонии и Бранденбурга вовсе не прислали туда своих полномочных представителей; поэтому никакое постановление съезда не стало бы для них юридически обязательным. Да и что толку в этих мелочных пререканиях из-за конституции, когда единственная в Германии вооруженная сила принадлежит герцогу Баварскому и находится в распоряжении императора! Любые действия Фердинанда, законные или незаконные, будут иметь силу, и князьям придется признать их как свершившийся факт.

Съезд в Регенсбурге продлился шесть недель, и князья, равно как и испанский посол, приводили всевозможные доводы против передачи курфюршества. Напрасно в пику требованиям Максимилиана заявляли о правах невинных детей Фридриха – четырех крепких здоровьем сыновей, а также младшего брата Фридриха и князя Нойбургского, католика, состоявшего в более близком родстве с мятежным курфюрстом, чем Максимилиан Баварский. Но Максимилиан и Фердинанд стояли на своем, причем Максимилиан вызывал явное неодобрение, а Фердинанд – жалость собравшихся.

Герцог играл на руку императору. Личные амбиции заставили его закрыть глаза на нарушение германских свобод. Его старый отец, уже почти 30 лет находившийся в отставке, в последний момент попытался предостеречь сына от необдуманных поступков. Но Максимилиан, сам уже поседевший у власти, не прислушался к голосу из прошлого века.

Фердинанд пошел лишь на одну уступку сомневающимся князьям. Курфюршество жаловалось пожизненно, и, таким образом, после смерти Максимилиана его можно будет вернуть детям Фридриха; герцог был уже стар, а его жена миновала детородный возраст. 23 февраля 1623 года Фридриха низложили, а через два дня Максимилиан получил его титулы. Во время инвеституры в зале царила гнетущая пустота, поскольку на церемонию не явились ни представители Саксонии и Бранденбурга, ни испанский посол. Курфюрст Майнцский вел ее с растерянным видом, часто прерывался, чтобы почесать голову, словно подыскивая слова, а благодарственной речи Максимилиана не хватало блеска и уверенности, как будто в этот последний момент, когда отступать было слишком поздно, он вдруг задумался о том, куда же завели его династические амбиции. Он добился личных выгод за счет тех самых свобод, на которых основывал свою власть, как и все германские князья. Завтра он может оказаться на месте Фридриха, ведь он сам вложил в руки императора оружие, которое Фердинанд не побоится применить. Вскоре придет пора, когда он пожалеет о том, что пожертвовал германской конституцией ради Баварии и открыл дорогу для безудержного потока насилия. Человек, больше всех старавшийся не допустить усиления императорской власти, своими руками разрушил конституцию, которую защищал.

5

Возвышение Максимилиана вызвало бурю протеста, которая не застала Фердинанда врасплох. Испанский посол не прислал поздравлений, а эрцгерцогиня Изабелла открыто выразила неодобрение и сожаление. Курфюрсты Саксонский и Бранденбургский единодушно отказались признать своего нового собрата, и съезд в Регенсбурге закончился преждевременно, потому что делегаты-протестанты не пожелали сидеть рядом с так называемым курфюрстом Баварии.

Теперь Фердинанд знал пределы своей власти. Она простиралась ровно настолько, насколько ему хватало вооруженных сил, а в этом отношении он все еще зависел от Католической лиги и Максимилиана Баварского. В Регенсбурге делегаты-протестанты выразили свое неодобрение тем, что отказались предоставлять какие-либо дальнейшие средства на войну; может статься, они были слишком слабы для открытого сопротивления, но не настолько наивны, чтобы оплачивать наступление на свои же свободы. Передача курфюршества довершила участь обездоленного Фридриха, заставив конституционную партию если и не вступить с ним в союз, то хотя бы посочувствовать.

С другой стороны, раскол между католическими и протестантскими князьями в Регенсбурге опасно усилился – здесь делегаты Католической лиги, естественно, поддержали Максимилиана, своего главу и казначея, а кое-кто из тех, кто не умел держать язык за зубами, неразумно похвалялся, что скоро католическая церковь отвоюет назад всю Германию. В итоге курфюрсты Саксонский и Бранденбургский в знак протеста устроили свое собрание, на котором Саксонский говорил о формировании новой Евангелической унии, а Бранденбургский призывал применить силу. Эти пустые жесты лишь еще крепче сплотили союз между Фердинандом и Католической лигой.

Делегаты лиги под предводительством Максимилиана проводили свои ежегодные съезды в Регенсбурге в перерывах между делами империи. Пользуясь своей победой, Максимилиан преодолел сомнения самых робких ее членов и убедил собравшихся проголосовать за то, чтобы и дальше содержать армию Тилли. Он прекрасно понимал: после того как с католических и династических амбиций были сброшены все маски, ему необходимо демонстрацией силы отрезать для протестантов и конституционалистов всякую возможность атаки. Ресурсы его союзников и самой Баварии уже были на исходе, и в последние месяцы Тилли испытывал трудности со снабжением войск; и тем не менее доводы нового курфюрста были неопровержимы, и члены Католической лиги приготовились снова тянуть деньги из своих подданных, и без того уже обложенных непосильными поборами.

Второй необходимостью для Максимилиана было усилить его влияние на Фердинанда, что было несложно, когда императору требовалась вооруженная армия, а обеспечить ее могла только Католическая лига. К концу марта 1623 года возобновился первоначальный союз; по некоторым прикидкам, Фердинанд уже задолжал курфюрсту Баварскому от 16 до 18 миллионов флоринов за его прежние услуги, и долг этот по всем признакам возрастал, а уплата его не предвиделась. В возмещение этой огромной суммы он согласился отдать Максимилиану контроль над доходами Верхней Австрии и полное право владения Верхним Пфальцем, по крайней мере на ближайшее время. Хотя окончательная передача этих территорий не состоялась, любой, кто разбирался в принципах политики Габсбургов, прекрасно понимал, что Фердинанд рассчитывает со временем выкупить Верхнюю Австрию за счет полной уступки Пфальца. Он прощупывал путь к переделу империи и вновь прикрывал свои мотивы обязательствами перед Максимилианом.

Фердинанд успешно игнорировал ограничения императорской власти, которые парализовали его предшественников со времен императора Карла V, но победа пропадет впустую, если он не доведет ее до логического конца. Пока он оставался в долгу перед какой-либо партией в государстве, будь то католической или протестантской, его деспотизм оказывался иллюзорным, и однажды наступит такой момент, когда уже будет небезопасно использовать амбиции и убеждения одного князя для давления на другого, – момент, когда сила Баварии станет создавать угрозу для самой династии Габсбургов. В конце концов, Максимилиана когда-то прочили в кандидаты на императорский трон.

На месте Фердинанда умный политик мог бы столкнуть лбами две стороны – Иоганна-Георга Саксонского и Максимилиана Баварского. Религиозный фанатик продался бы Католической лиге душой и телом и отвоевал бы Германию для церкви любой ценой, невзирая на потери для императорского престижа. Фердинанд в силу своего происхождения и мировоззрения не мог сделать ни того ни другого. Он был истым, рьяным католиком, и потому говорить о том, что он «использовал» Католическую лигу, значит несправедливо отнестись к его убеждениям, ведь, пока Католическая лига служила церкви, сердце Фердинанда оставалось с ней. Но когда Католическая лига стала угрожать его династии, в игру вступили новые силы. Его политические и религиозные взгляды неразрывно переплелись; он искренне верил, что только династия Габсбургов способна вернуть Германию в лоно церкви и что, если Католическая лига угрожает стабильности его династии, это ставит под угрозу и благополучие католической Европы. Одно только это глубокое убеждение оправдывает его действия и объясняет кажущееся лицемерие его поступков. Он выиграл полбитвы с помощью Католической лиги; теперь он должен найти какое-то новое оружие, чтобы подчинить уже ее саму. Вполне вероятно, что Фердинанд, человек простой и больше склонный к физическим упражнениям, чем интеллектуальным занятиям, плохо представлял себе стоявшие перед ним сложности, но с тех пор в его политике главенствовали два стремления: усилить власть Габсбургов на землях, принадлежащих династии, и по возможности найти способ избежать каких-либо новых обязательств перед Максимилианом Баварским. Этих целей он и намеревался достичь в те часы, которые добросовестно отводил государственным делам между молитвами и охотой.

В выполнении этой задачи ему должны были помочь два исключительно способных человека: его друг и главный министр Эггенберг и священник-иезуит Ламормен[40], которые вместе только и оказывали постоянное влияние на его податливые, но ненадежные суждения. Эггенберг был его главным советником уже несколько лет, а Ламормен стал духовником Фердинанда лишь в 1624 году. Он родился в Люксембурге, в зажиточной крестьянской семье, сухопарый, высокий человек с уродливой хромотой, из-за которой еще в детстве ему пришлось искать приют в семинарии. Он отличался строгими нравами, простыми привычками и фанатичными убеждениями. Фердинанд никогда не питал иллюзий относительно политической святости церковников. Несмотря на щепетильно уважительное отношение даже к самому простому деревенскому священнику, он мог, не задумываясь, арестовать и силой удерживать кардинала[41] в узилище и еще в молодости удалил исповедника одного из своих братьев, поскольку не одобрял того, как тот пользовался своим влиянием. Тем не менее разумный человек всегда мог установить с ним такие отношения, которые делали исповедальню мощным орудием политики, пусть даже и не главным. Ламормен прекрасно подходил Фердинанду: он проявлял искренний, сочувственный интерес к его семье и охотничьим забавам, избегал всякого проявления политического превосходства и давал советы, когда его спрашивали, с той логикой, точностью и ясностью, которых Фердинанд привык ожидать от иезуитов.

5 апреля 1623 года Фердинанд уехал из Регенсбурга в Прагу, чтобы приступить там к осуществлению своих планов по укреплению и стабилизации власти Габсбургов. В его свите присутствовал папский нунций – кардинал Карафа, один из самых способных членов того семейства, из которого произошли величайшие папы времен Контрреформации. Именно с его помощью Фердинанд рассчитывал возвратить Чехию в лоно церкви.

Пять лет миновало с тех пор, как Фердинанд в последний раз бывал в Чехии, и земли, по которым он проезжал, несли на себе страшные признаки перемен. От Регенсбурга до границы его дорога пролегала через Верхний Пфальц, где войска Тилли оставили за собой чудовищную разруху. Местные крестьяне, как видно искренне преданные своему низложенному курфюрсту[42], часто отказывали в еде и крове солдатам-католикам, тем самым навлекая на себя необузданную ярость захватчиков. Максимилиан, чтобы предотвратить дальнейшие бедствия, насильно разоружил всю провинцию; а между тем естественные заступники крестьянства, местное дворянство, не такое преданное, как их народ, поспешило договориться с новым правительством, оставив своих крестьян без защиты. Нехватка жалованья подорвала дисциплину в армии Тилли еще летом 1621 года. Свои обиды за нищету они вымещали на несчастных деревнях Пфальца с буйством армии завоевателей. В городах они грабили даже больницы и чумные бараки, заражая таким образом свои же ряды и распространяя чуму по всей провинции. Перейдя границу Чехии, Фердинанд отправился по следам опустошительного похода Мансфельда, да и другие части его владений пострадали не меньше. Провинция Моравия, которую в последние два года казачьи войска защищали от возможного вторжения Габора Бетлена, лежала в руинах, а из-за эпидемий, голода и бегства жителей население сократилось на три четверти с лишним.

Фердинанд приехал не для того, чтобы принести помощь, и принятые им меры не имели целью пролить бальзам на раны Чехии. Предыдущей осенью он издал указ, по которому все участники недавнего восстания лишались части или всех своих земель, и теперь он пришел посмотреть, как исполняются его распоряжения. 658 чешских семей, 50 городов и земли, составляющие половину всей провинции, подпадали под действие его решения, а в Моравии оно затронуло более 300 землевладельцев, причем самые виновные теряли все владения, а те, чья вина была меньше, – пятую часть. И Фердинанд, и его советники прекрасно видели, как выгодно короне оставить добычу в своих руках, но острая потребность в деньгах для покрытия государственных расходов была слишком велика, чтобы спорить с этим фактом. Земли нужно было продавать.

Однако на рынке было уже слишком много земли и слишком мало потенциальных покупателей. Перспективы еще сильнее омрачались из-за охватившего всю империю финансового кризиса. Неуправляемая денежная система Германии совершенно развалилась; гульден, более-менее стандартизированная монета Южной Германии, уже стал колебаться относительно северного талера. За три года стоимость талера выросла до 4 гульденов в Австрии, 8 – в Страсбурге, 10 – в Ансбахе и Хильдесхайме, 12 – в Саксонии и Силезии, а в Нюрнберге взлетела до 15. В Ульме муниципалитет принудительно установил фиксированную стоимость в 8 гульденов, в Вене гульден опустился до уровня менее чем одной восьмой от обычной стоимости, а в Праге талер и вовсе начал исчезать из обращения. В Саксонии правительство теряло половину нормального дохода от налогов из-за плохих денег.

В Праге ситуация усугублялась из-за потребностей правительства. Фридрих положил начало бедам, слегка обесценив валюту за год правления; назначенный Фердинандом Лихтенштейн продолжил процесс, уменьшив долю серебра в монетах более чем на 35 процентов и пытаясь пополнить имперскую казну – а также и свою собственную – за счет прибыли от чеканки. В январе 1622 года Фердинанд, надеясь поживиться, заключил контракт с группой спекулянтов на основание в Праге частного монетного двора. Валюта резко обесценилась, в то время как цены на товары принудительно поддерживались на одном уровне; план полностью провалился, потому что люди заподозрили неладное и стали копить имевшиеся у них полноценные деньги, несмотря на то что, вопреки правительственным мерам, одни только продукты выросли в цене в 12 раз. Внешняя торговля вообще прекратилась, и для покупок в повседневной жизни люди перешли на бартер. В довершение вреда, нанесенного этой безумной схемой, главной целью спекулянтов было скорее их собственное обогащение, чем уплата долгов Фердинанда.

В этот самый момент на Фердинанда посыпались запросы на покупку конфискованных земель. Верные дворяне и многие богатые купцы предлагали ему цену, когда-то справедливую по пражским деньгам, и он теперь не мог от них отказаться, не дезавуировав собственную валютную систему. Одно дело – продать земли, а другое – использовать деньги; Фердинанд принимал собственные монеты, но его солдаты бросали их обратно в лицо офицерам, потому что местные крестьяне не брали их в обмен на предметы первой необходимости. По всей Чехии торговля почти прекратилась, крестьяне не желали снабжать города продуктами питания, армия находилась на грани мятежа, жители городов голодали, а спекулянты, среди которых был и Лихтенштейн, пополнили ряды самых богатых людей в Европе. В Рождество 1623 года Фердинанд произвел девальвацию и разорвал контракт. К тому времени большая часть конфискованной земли была продана в среднем меньше чем за треть от обычной цены. Его первый шаг к финансовой безопасности закончился катастрофой, потому что он не только не сумел воспользоваться выгодой от конфискации, но и довершил экономический крах Чехии. Богатства, прежде широко распространенные среди трудолюбивого крестьянства и активного городского населения, в результате политических гонений и губительных последствий инфляции сосредоточилось в немногих неразборчивых руках. В качестве источника доходов для империи Чехия стала бесполезной.

С политической точки зрения Фердинанд добился лишь одного небольшого преимущества: многие лишились личных состояний, а безжалостная конфискация земель полностью или частично разорила почти все муниципалитеты; даже если его правительству угрожала нищета, по крайней мере, он расправился с беспокойным и придирчивым купеческим классом и убрал преграду между правителем и народом. За два года с небольшим одна из самых прогрессивных и коммерциализированных стран Европы откатилась на два века назад, и перед деспотизмом открылись все дороги.

Кроме того, некоторый политический успех принесло и перераспределение земель. На смену ведущей протестантской аристократии пришли люди, безупречно преданные католичеству, чье право на землю зависело от поддержки властей, которые им ее и дали. Сам Лихтенштейн купил десять поместий, а Эггенберг – восемь. Но один человек превзошел всех своей готовностью скупать землю. Альбрехт фон Вальдштейн, или, как его звали для благозвучия, Валленштейн, военный комендант Праги, набрал не менее шестидесяти шести поместий, самыми важными из которых были герцогство Фридлант и город Йичин.

В 1623 году Валленштейну было 40 лет; сын мелкого землевладельца-протестанта, он рано осиротел и воспитывался в лютеранской вере в знаменитой школе Альтдорфа (Альтдорф-бай-Нюрнберг), пока администрация не потребовала его исключить, и не без оснований, поскольку он как-то раз участвовал в драке, окончившейся убийством, а однажды чуть не убил своего слугу. Поездка в Италию и обращение в католичество охладили его чрезмерно возбудимый нрав, и, когда ему было слегка за двадцать, Валленштейн угомонился и взялся делать карьеру. При императорском дворе он сблизился с партией Фердинанда, когда тот еще был эрцгерцогом Штирийским. Затем он женился на богатой вдове, которая вскоре умерла, оставив его богатым человеком. Когда он таким образом заложил основу для общественного положения и личного состояния, ему оставалось только беречь и взращивать свои ресурсы, не упуская удобных случаев. В финансовых делах он проявлял благоразумие и осмотрительность, которые росли вместе с его богатством, и, если он и не испытывал интереса к земле, помещик из него получился исключительно хороший. Он максимально развивал свои владения, создавал, где была такая возможность, промыслы в городах, внимательно следил за сельским хозяйством, строил хранилища для собранных излишков, вывозил продукты на продажу и в то же время повышал производительность своих крестьян, открывая учебные и медицинские заведения, оказывая помощь неимущим и делая запасы на случай голода. Его столица в Йичине была достойна созданного им государства; он сам выстроил там дворец и церковь и ссужал горожан деньгами под умеренный процент, чтобы те перестраивали свои дома по его планам.

Граф Валленштейн имел вкус к роскоши, но роскоши мрачноватой, и окружавшая его обстановка производила впечатление скорее благодаря точности, с которой он все устроил, порядку и размеренности его хозяйства, чем показной дороговизне. Он не был всеобщим любимцем; высокий, худой, отталкивающей внешности – его лицо на сохранившихся до нас невыразительных портретах совсем не располагает к себе. Никто из великих мастеров не писал его[43], а художники, пытавшиеся изобразить его угрюмый облик, соглашаются друг с другом лишь в некоторых деталях. Неправильные черты лица, высокие скулы и длинный нос, тяжелый подбородок, толстая, оттопыренная нижняя губа – все это более-менее присутствует на всех картинах. Более поздние портретисты обращали себе на пользу драматичный потенциал этого до странности несимпатичного лица, ведь, когда Валленштейн стал великим, все подробности его поведения и наружности стали общественным достоянием – его неукротимый нрав, пренебрежение к человеческим жизням, вспыльчивость, неизменное целомудрие, вера в астрологию. Со временем он сам стал культивировать эффектный образ, одеваясь в причудливую мешанину всех европейских мод и облегчая привычно темный наряд поясом или плюмажем неожиданного и кричащего красного цвета. Столь же яркими губами на бледном, сухом лице он, возможно, был обязан не только природе. Однако, если лишить его искусственных черт, придуманных им позднее, кем был Валленштейн в 1623 году, если не бессовестным, хотя и талантливым, карьеристом? Ни вспыльчивость, ни приступы слепой ярости, которым он был подвержен, ни нетипичное целомудрие, ни вполне типичная вера в астрологию не являются признаками исключительного величия или особой загадочности.

Валленштейн, как и Елизавета Английская, родился при конъюнкции Сатурна с Юпитером, и звезды наделили его своеобразным сочетанием силы и слабости, порока и добродетели. Согласно гороскопу, ему был присущ неугомонный, взыскательный ум, нетерпимость к старому и вечное стремление к новому и неизведанному, скрытность, меланхоличность, подозрительность, презрение к соотечественникам и их общепринятым нормам. Ему суждено было стать скупым, лживым, властолюбивым, неуравновешенным, сварливым, нелюдимым, жестоким, никого не любить и не быть никем любимым. Так гласили выводы Иоганна Кеплера из положения звезд над Германией в 4 часа дня 14 сентября 1583 года, когда родился Валленштейн. Оценка оказалась дотошной и достаточно верной.

Валленштейн командовал местными рекрутами в Моравии, когда в 1618 году вспыхнуло восстание. Обнаружив, что его войска дезертируют к повстанцам, он с обычным присутствием духа бежал в безопасное место, прихватив с собой военную казну провинции, чем оказал столь необходимую финансовую помощь Фердинанду и лишил мятежную моравскую армию жалованья. В следующем году он выделил императору 40 тысяч гульденов из своего кармана и предложил набрать тысячу человек во Фландрии. В 1620 году он одолжил Фердинанду сумму в четыре раза больше, в 1621 году – почти 200 тысяч гульденов, а в 1623 году, в котором он скупил большинство своих поместий, – еще полмиллиона. И это были полновесные гульдены, а не подпорченная валюта Праги. Валленштейн не относился к тем, кто сорил деньгами, и с каждый займом император все глубже увязал в долгах, в уплату которых, когда придет время, Валленштейн выжмет из Фердинанда все до последнего гроша, если не деньгами, так услугами. Обязательства Фердинанда перед Максимилианом Баварским хотя бы основывались на дипломатическом договоре; частные же обязательства перед Валленштейном основывались исключительно на деловом соглашении, а у Валленштейна деловая хватка была крепче, чем у Фердинанда.

Валленштейн уже успел нажить себе славу человека наглого и надменного не по чину. Чех по рождению, свободно говоривший на чешском языке и связанный со многими лучшими семействами, и лишенными земли, и оставшимися при своем, Валленштейн пользовался если не любовью, то влиянием во многих кругах общества. Теперь же он распоряжался четвертью земель в Чехии, повелевал более чем тремя сотнями вассалов и обладал большей властью, нежели любая из мятежных партий, когда-то низложивших Фердинанда. Жесткая эффективность управления вместе со строгой приверженностью католической вере становились главными факторами консолидации страны. Фердинанд должен был примириться с ним или пойти на риск новых осложнений в Чехии.

Между тем еще до конца 1623 года Валленштейн женился во второй раз – на Изабелле фон Гаррах, относившейся к нему с чувством, больше всего похожим на любовь, которую, как мы видим, судьба таки предназначила ему внушить какому-то живому существу. Он относился к второй супруге так же, как и к первой, безупречно вежливо и уважительно. Однако значение их брака заключалось не в личном удовлетворении одной или другой стороны, а в том факте, что Изабелла фон Гаррах была дочерью одного из ближайших советников Фердинанда. В том же году Валленштейн стал герцогом Фридлантским.

Подобные возвышения составляли неотъемлемую часть стратегии Фердинанда. Чтобы приструнить чересчур многочисленное мелкое дворянство у себя во владениях, он при каждом удобном случае старался заменять его узким кругом аристократов, полностью зависящих от него. Его назначенцы могли обладать большей властью, чем неисчислимый сонм вытесненных ими мелких дворян, но их влияние как класса обуславливалось их зависимостью от короны, и лишь через много лет они добьются понимания и поддержки со стороны местного крестьянства. Их имения были разбросаны слишком далеко друг от друга, и от них слишком часто требовалось бывать в Праге или Вене. Они были правящей аристократией, связанной исключительно с короной, а не главами феодальной иерархии. Фердинанд еще больше отделил дворян от народа, поселив на завоеванной земле иностранцев – австрийцев, итальянцев, немцев. Так много исконной знати было затронуто мятежом, что гонения лишили страну ее естественных вождей и открыли дорогу для чужаков. На пражских улицах звучала итальянская и французская речь, немецкий язык вытеснил чешский в качестве государственного языка, и на руинах средневекового славянского города выросли величественные дворцы с просторными внутренними дворами, прохладные лоджии испанского Милана и роскошные барочные церкви иезуитского Рима.

Изменив весь ход развития и саму природу чешской культуры, преградив ее естественное течение и направив в чужеродное русло, Фердинанд тем самым изменил и религию народа. Мало какие гонения оказывались столь же действенными, а реформы – столь же глубокими, ибо император и его советники обладали не только твердой и безжалостной убежденностью, но и мудростью для того, чтобы сеять там, где они искореняли, и залечивать раны целительным бальзамом из того же источника.

Религия в Чехии, даже католическая, была тесно связана с национальными чувствами. Популярными народными героями были король-утраквист (чашник) Йиржи из Подебрад и вождь утраквистов (чашников) Ян Жижка, а католики больше всего почитали героического князя Вацлава – «доброго короля Венцеслава» из рождественского гимна, канонизированного не Ватиканом, а всенародной любовью. С незапамятных времен церковные службы отправлялись на чешском языке даже самыми дотошными приверженцами старой веры. Подчинение Чехии принципам остальной католической Европы повлекло за собой искоренение вековых традиций и прямую атаку на национальное самосознание чешского народа. Если бы даже Фердинанд был менее набожным человеком, вероятно, он и тогда понимал бы, насколько важно довести эту реформу до конца. В сложившейся ситуации он опирался на личные убеждения и, разумеется, воображал, что делает это не только для упрочения собственной власти, но и в заботе о душах подданных.

Эта двойная убежденность придала ему силу духа, чтобы отмахнуться от возражений более осторожного Лихтенштейна и всем сердцем одобрить безжалостную и неумолимую позицию кардинала Карафы. Лихтенштейн пощадил бы всех, кроме кальвинистов, так как опасался вмешательства Иоганна-Георга Саксонского; Карафа, с другой стороны, не допустил бы столь легкомысленного отклонения от догм, как отправление мессы на чешском языке, даже если бы от этого зависело благополучие самой чешской короны. Политически Фердинанд преуспел в поддержке этой крайней точки зрения; осмотрительные политики империи качали головами и предостерегали его, что он вынудит курфюрста Саксонского взяться за оружие. Фердинанд знал свою Саксонию; дрезденский двор затопил его письменными протестами, заклиная вспомнить о прошлых обещаниях, призывал на его голову гнев небесный, засыпал упреками, но и пальцем не пошевелил, чтобы его остановить.

Политика пыток и насилия навсегда оттолкнула Северные Нидерланды от католической церкви. В Чехии этой ошибки не повторили; но гражданские и экономические репрессии зажали протестантов в такие тиски, что выбраться из них можно было только отрекшись от веры. В 1623 году Пражский университет отдали иезуитам, и вся система образования в стране оказалась в руках церкви, так что молодое поколение естественным образом выучило те уроки, усвоение которых далось их родителям куда как тяжелее.

Сама Прага особых трудностей не представляла. Архиепископ прощал участие в восстании за переход в католичество, и, поскольку этот религиозно раздробленный и космополитичный город, естественно, был равнодушен к таким вопросам, это привело к тому, что большинство горожан за год приняло католическую веру. Отдаленные города поддавались не так легко, и к ним пришлось применять более суровые меры. Протестантов обложили налогами и чрезвычайными взысканиями, а особо действенной формой принуждения оказалось размещение на постой имперских солдат, если только, как порой бывало, жители, узнав заранее об их приходе, не поджигали свои дома и не бежали в леса, взяв с собой все, что могли унести. В противном случае поборы и бесчинства войск за несколько месяцев отбивали у народа желание сопротивляться. Табор, оплот Жижки, был полностью обращен к Пасхе 1623 года; Комотау (Хомутов), три года плативший тяжелые контрибуции, сломался под угрозой оккупации; в Куттенберге (Кутна-Гора) рудокопы, стойкий и упрямый народ, несли контрибуцию втрое больше, чем обычные налоги для остальной Чехии, и три года терпели расквартированные войска, пока в конце концов жители не разбежались и шахты не закрылись из-за отсутствия рабочих рук. Католическая знать способствовала обращению подданных в свою веру; по слухам, деспотичный граф Коловрат кулаками загонял своих крестьян в церковь; в Йичине Валленштейн основал иезуитскую школу и обязал крепостных посылать туда своих детей. Он построил церковь по образцу собора в Сантьяго-де-Компостела, а потом предложил превратить герцогство Фридлант в епископство. Императорский двор не одобрил его идею, так как посчитал Валленштейна достаточно могущественным и без собственного карманного епископства.

Власти не брезговали никакими мерами, которые могли бы сломить национальный и еретический дух чехов. В День Яна Гуса, который до сих пор является национальным праздником, закрывали церкви; статую Йиржи из Подебрад на рыночной площади в Праге снесли, а с фасадов бесчисленных храмов посбивали скульптуры чаш – чешского символа Реформации. Кроме того, Фердинанд способствовал канонизации Яна Непомуцкого (Непомука), чешского священника, казненного Вацлавом IV за отказ раскрыть тайну исповеди. Это был весьма хитроумный шаг, поскольку история жизни нового святого бросала тень на тех, кто сидел до Габсбургов на чешском троне, и среди молодого поколения Непомуцкий скоро стал популярнее древнего Вацлава.

Главным препятствием на пути обращения Чехии в католичество была нехватка священников, необходимых для выполнения столь колоссальной задачи. Иезуиты наводнили страну своими крестоносцами, но так и не смогли заполнить брешь, оставленную изгнанием кальвинистских, лютеранских и утраквистских пасторов; зачастую покладистые протестантские священники соглашались стать католиками, чтобы сохранить свои приходы, и потребовались годы на то, чтобы справиться с нарушениями, вызванными подобной практикой. Пасторам приказали отослать прочь своих жен; многие даже не потрудились выполнить приказа, а другие просто называли жен «домработницами» и продолжали жить с ними, шокируя всю округу. В одном случае викарий-утраквист на допросах упорно утверждал, что он католик, но продолжал проповедовать еретические догматы утраквистов и совершать причастие под обоими видами. Карафа мог бы сколько угодно метать громы и молнии, но все напрасно; только время и увеличение числа местного духовенства могли бы в конечном счете излечить зло. В отдаленных районах протестантизм открыто исповедовали по крайней мере в течение еще одного поколения, он упорно цеплялся за жизнь и порой вовсе не умирал, сохраняясь в виде тайной народной традиции.

Обращение Чехии завершило ее политическое подчинение и навсегда положило конец яростным религиозным распрям, которые терзали страну на протяжении прошедшего века; а принудительное возвращение церковных земель довершило экономический крах. Второе и третье сословия чешского парламента – мелкое дворянство и купечество – ослабели. Фердинанд, вернув духовенству его место в сейме, потерянное во время Реформации, создал видимость представительного правления при полной уверенности в том, что это будет правление его собственной церкви и его собственной высшей аристократии.

В Моравии, где кардинал Дитрихштейн заручился поддержкой иезуитов и капуцинов, переход в новую веру происходил также быстро и успешно. Крестьяне не так цеплялись за свою религию, как в Чехии, и после того, как протестантское дворянство было примерно наказано, а анабаптисты выдворены из страны, церковь практически не сталкивалась с оппозицией.

С Силезией и Австрией обошлись несколько лучше, чем с Моравией и Чехией. Курфюрст Саксонский, отвоевывая Силезию для Фердинанда, обещал ей свободу вероисповедания, и хотя бы тут Фердинанд сдержал слово. Тем не менее он настоял на безоговорочном возвращении всех церковных земель и наводнил страну миссионерами-иезуитами. В то же время он постепенно подавлял свободы силезского сейма. Права на споры и протесты были ограничены настолько резко, что один из делегатов с горечью заметил: он мог бы не мучиться и не ехать в Бреслау (Вроцлав), потому что ему дешевле было сказать «да», не выходя из дома.

Из Австрии были высланы протестантские пасторы и учителя, а придерживаться реформированного вероисповедания разрешалось только узкой группе привилегированной знати. Даже в 1628 году Карафа жаловался на то, что пасторы по сию пору творят свои «мерзости» в частных домах под прикрытием этих попустительств, и Фердинанд, несомненно, был бы рад любому предлогу для их отмены.

Одной Венгрии удалось сохранить нетронутыми религиозную свободу и политические привилегии. Имея у границы такого грозного защитника, как Габор Бетлен, венгры могли уверенно рассчитывать на более благоприятное отношение. Являясь буферной зоной между Европой и турками, Венгрия (то, что от нее осталось после 1526 года) была слишком ценной, чтобы грубо с ней обращаться, и над нею одной реял флаг свободы, установленный у внешней границы империи Габсбургов.

В то же время Фердинанд изменил традиционную структуру габсбургских владений, заменив прежнюю идею семейной конфедерации концепцией первородства в своей собственной династии. Эрцгерцоги предыдущего поколения умерли бездетными, оставив Фердинанда и его брата Леопольда единственными представителями австрийской ветви. Если бы не противодействие Леопольда, Фердинанд объединил бы под одним руководством весь южный блок территорий от Тироля до Венгрии, образовав единую монархию. Младший эрцгерцог с дальновидностью, вызванной не только завистью, отговорил его от поступка, который мог только разозлить германских князей. Фердинанд уступил. Его брат и наследники брата отныне получат Тироль, в то время как Австрия, Венгрия, Штирия, Каринтия, Карниола (Крайна)[44], Богемия (Чехия), Моравия и Силезия целиком перейдут к его старшему сыну и будут передаваться его потомкам по прямой линии. Для того чтобы консолидировать эту территорию, он реорганизовал имперскую администрацию, централизовал почтовую систему и даже произвел некоторые улучшения в запутанной и разрозненной финансовой системе наследственных земель.

Помимо этого, он постепенно начал отделять государственные дела провинций от вопросов управления империей. Он намеревался сделать из австрийского центра ядро возрожденной Германской империи. Но дальнейший ход событий внес изменения в его план. Ему суждено было стать основателем Австрийской империи, а не реставратором Священной Римской.

Создание Австрийской империи – величайшее и, быть может, единственное свершение Фердинанда, достойное признательности или осуждения потомков; вообще говоря, даже те, кто признавал его заслуги, не рассыпались перед ним в благодарностях. Для германских националистов он тот, кто углубил раскол между Австрией и Севером Германии, который они так горько оплакивали. Они забывают о том, что Фердинанд никогда не стремился к этому, и именно нежелание и сепаратизм протестантского Севера помешали ему осуществить мечту о единой империи. Для чешских, венгерских и южнославянских националистов он не кто иной, как тиран и угнетатель, и едва ли от них можно было ждать благодарности за действия, которые принесли им столько личных и коллективных страданий.

Нелегко, а может быть, и невозможно непредвзято судить о религиозном вопросе, из которого вытекали все остальные. Это был период естественных и закоренелых предрассудков, период, по крайней мере для Чехии, массовых беспорядков, бедствий, мучительных изгнаний, нищеты, общественной ломки и взаимной вражды. Это не та эпоха, которая могла оставить разумные и взвешенные свидетельства для последующих веков. Изгнанники, нашедшие приют в протестантских странах, врачевали свои разбитые сердца рассказами о всяческих зверствах, в которых была большая доля правды, но непомерно раздутая мстительной горечью побежденных. Имперская солдатня была жестокой и по-скотски грубой; у нее не было ничего святого, ни жизни, ни собственности, она не жалела ни женщин, ни детей. Суровость властей и приятное чувство собственной правоты толкали солдат на вседозволенность, которой они пользовались в полной мере. В рассказах изгнанников об ужасах, которыми заполнены страницы Historia Persecutionum[45], несмотря на преувеличения и сгущение красок, конечно, содержится непреложная истина. И тем не менее, когда буря улеглась, новая власть и новая религия уже не вызывали ненависти. Всего лишь одно поколение спустя народ поднялся на защиту обеих от «освободителей» шведов.

Не следует судить Фердинанда ни по средствам, которыми он пользовался, – о них у нас нет объективных свидетельств, ни по целям, которых он достиг, ведь это не те цели, которые он перед собою ставил. Его репутация создателя Австрийской империи основывается на шаткой конструкции, которая не выдержала взрывов либерального национализма в XIX веке и нелиберального национализма в XX веке. Как последний император, приложивший немало усилий для объединения Центральной Европы, он заслуживает большего признания со стороны современных немцев, чем получает. Его трагедия заключалась в том, что он не только не смог завершить начатое, но и оставил после себя дело, которое в силу своей незаконченности фатально затормозило национальное развитие Германии.

6

То, что задуманная Фридрихом реорганизация выходила далеко за границы владений Габсбургов, стало ясно благодаря безрассудному перераспределению земель, которому он положил начало внутри самой империи. Маркграф Баден-Дурлахский лишился части своих земель. Иоганн-Георг получил подтверждение своих прав на Лаузиц (Лужицы) – этот колоссальный подкуп должен был на некоторое время подавить его конституционные возражения. Верный ландграф Гессен-Дармштадтский был награжден частью владений, принадлежавших его менее верному кузену Морицу Гессен-Кассельско-му. Еще ему достался кусочек Рейнского Пфальца, возможно, в противовес Максимилиану Баварскому, который приобрел больше престижа за обращение страны в католичество, чем хотелось Фердинанду. Фердинанд еще больше посягнул на монополию Максимилиана, когда предоставил епископу Шпейера (Шпайера) право на захват любых земель на Рейне, которые, по его мнению, прежде принадлежали его епархии.

Это был первый явный признак того, что Фердинанд намерен вернуть церкви положение, которое она занимала на момент подписания Аугсбургского мира.

В секуляризованных епископствах Хальберштадт и Оснабрюк сложилась неловкая ситуация, так как Христиан Брауншвейгский, администратор Хальберштадта, с оружием в руках выступил против императора, а администратор Оснабрюка умер в апреле 1623 года. Смерть одного из них и возможное смещение другого открыло перспективы для назначения католиков на оба поста. Фердинанд предназначал для церкви своего второго сына, белокурого эрцгерцога Леопольда; утверждение его администратором в Хальберштадтском или Оснабрюкском епископстве позволило бы Контрреформации и династии Габсбургов еще больше приблизиться к установлению своей власти над всей Германией.

Однако не только у Фердинанда были сыновья, отцы которых определили их для церкви. Курфюрста Саксонского интересовал Хальберштадт, Максимилиана Баварского – Оснабрюк, куда он хотел бы посадить одного из членов своего семейства. Но король Дании не менее горячо желал заполучить Оснабрюк для своего младшего сына Фредерика – притязание, куда более опасное для Габсбургов, нежели расплывчатые замыслы Баварии или Саксонии. Даже если не удалось бы завладеть епископством для династии, нельзя было допускать того, чтобы оно попало под власть столь деятельного и могущественного государя-протестанта, как датский король, союзник Соединенных провинций и дядя Елизаветы Чешской.

Курфюрст Бранденбургский с целью противодействовать новым претензиям Габсбургов напрасно призывал Иоганна-Георга основать новую Евангелическую унию. Князь рангом пониже, Вильгельм Саксен-Веймарский, учредил партию под претенциозным названием Союз патриотов всех классов, целью которой было обеспечить возвращение прав протестантским землям в пределах империи и вернуть Фридриха в Пфальц. Почти не располагая ресурсами, союз вряд ли сумел бы чего-то добиться. Весь 1623 год штабом защитников германских и протестантских свобод оставался переполненный дом Фридриха Чешского в Гааге.

В том году переговоры изгнанника охватывали всю Европу до Босфора и Белого моря. Был составлен план полного уничтожения династии Габсбургов, в котором должны были сыграть свою роль турки, русские, датчане, шведы, венецианцы, англичане и французы. Предполагалось одновременно поднять восстания в Венгрии, Чехии, Моравии, Силезии и Австрии. Султана намеревались подкупить, предложив ему Венгрию и Чехию в качестве феодов, если он согласится посадить на трон короля-протестанта. Русский царь должен был изводить Польшу[46], а объединенные силы датчан, шведов, англичан и голландцев – вторгнуться в Северную Германию, где Христиан Анхальтский, тайно вернувшийся на службу к Фридриху, наберет местные войска на деньги из Голландии. Мансфельд и Христиан Брауншвейгский нападут на северные епископства и оттуда перенесут войну на юг в Баварию. В награду Мансфельду обещали Хагенау (современный Агно) на Рейне и часть Венгрии. Саксонию и Бранденбург предполагалось купить обещанием поделить между ними Клеве-Йюлих. Французы должны захватить долину Вальтеллину при помощи венецианцев и герцога Савойского.

К несчастью для разработчиков планов Фридриха, король Англии, желая женить принца Уэльского на испанской инфанте, доказал свои добрые намерения тем, что вывел английский гарнизон из последнего оплота Фридриха в Германии – крепости Франкенталь. В то же время он убеждал Фридриха сложить оружие и позволить старшему сыну обручиться с дочерью императора или племянницей Максимилиана. Короли Швеции и Дании отказывались воевать бок о бок друг с другом, у правительства Франции начались собственные беспорядки, принц Оранский был занят защитой своих границ и даже не мог позволить себе субсидировать отвоевание Рейна. Единственным результатом грандиозных замыслов стало вторжение князя Трансильвании Габора Бетлена в Венгрию и вторжение Христиана Брауншвейгского в Нижнесаксонский округ.

Нижнесаксонский округ был той частью империи между Везером и Эльбой, где и находилось епископство Хальберштадт, уже избранное Фердинандом для сына Леопольда. Именно там советники Фридриха намеревались устроить плацдарм для нападения на императора. Некоторые из их писем неизбежно попали в руки Фердинанда, и тот с радостью ухватился за возможность перенести войну на север и призвал Максимилиана немедленно отправить свои силы в угрожаемый район.

Таким образом, дрожащие правители Нижнесаксонского округа вскоре оказались зажаты между Христианом Брауншвейгским, который убеждал их встать на защиту германских свобод, с одной стороны, и Тилли во главе войск Баварии и Католической лиги, который требовал от них гарантировать нейтралитет, – с другой. Нейтральные князья и их подданные и хотели бы не вмешиваться, но им не оставили выбора:

Христиан самовольно присвоил себе роль «защитника» земель своего старшего брата, герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского, беспрепятственно прошел через всю страну и послал за Мансфельдом, чтобы с ним соединиться. Тилли потребовал выгнать Христиана, и местный сейм охотно подчинился бы, если бы только имел для этого средства.

Какое-то время они думали собрать армию для своей защиты, но этот план был практически неосуществим. В конце концов они выбрали, как им казалось, меньшее из двух зол и сдались на милость Тилли и императора. У него была более многочисленная армия и в конечном итоге больше шансов на победу. 13 июля 1623 года Тилли пересек границу Нижней Саксонии, а через три дня направил Христиану ультиматум, отказав ему во всякой надежде на императорское помилование в том случае, если он немедленно не отведет войска. Ответив на требование отборной руганью, Христиан снова позвал Мансфельда вместе атаковать Тилли и одновременно предложил принцу Оранскому свои услуги в Нидерландах. Затем он объявил, что отрекается от епископства Хальберштадт в пользу сына датского короля. После этого он под барабанную дробь собрал свои разбредшиеся орды, погрузил награбленное и с 15 тысячами человек отправился в Нидерланды, оставив страну беззащитной перед наступлением Тилли, а капитул Хальберштадта – добычей датского короля или императора.

Отступление «безумца из Хальберштадта», как его теперь называли, отнюдь не было отступлением побежденного. Христиан все еще собирался соединиться с Мансфельдом для окончательного столкновения с Тилли. Однако в своей самонадеянности он неверно рассчитал действия Мансфельда, который нашел себе безопасный приют в Мюнстерском епископстве и, не особенно восхищаясь военным талантом Христиана, не собирался менять надежное убежище на бесплодную и дорогостоящую кампанию.

Христиан переправился через Везер у Боденвердера 27 июля 1623 года; Тилли, преследовавший его в нескольких километрах южнее, перешел реку у Корвея 30-го числа, но принц потерял выигрыш во времени, так как на три дня замешкался на границе Мюнстерского епископства в ожидании Мансфельда, который так и не явился, и лишь затем уже снова двинулся вперед, на этот раз марш-броском, к голландской границе, в то время как Тилли отставал от него на полдня пути. Христиан пересек Эмс у Гревена, причем Тилли наступал ему на пятки, и ранним утром 6 августа 1623 года его арьергарду неожиданно пришлось отбиваться от передовых отрядов Тилли. Менее чем в 15 километрах от голландской границы и безопасности Христиан был вынужден развернуться и дать бой преследующим силам противника, которые, лучше организованные и не обремененные награбленным добром, безостановочно наседали на него. У деревушки Штадтлон он воспользовался преимуществом, которое давал ему небольшой холм, возвышавшийся над дорогой и защищенный от нападения с флангов болотами, и развернул войска лицом к врагу, едва успев выстроить их в боевом порядке и окопать артиллерию, прежде чем на него обрушились преследователи. Это произошло около полудня 6 августа, в воскресенье и праздник Преображения Господня. Тилли, который увидел в этом доброе предзнаменование для своего богоугодного дела, с изумлением и ужасом увидел на знаменах Христиана девиз «Все ради Господа и ради нее». Не может же, в самом деле, победить такой богохульник, который помещает «сосуд смертного греха» – так неизящно назвал он прекрасную королеву Чехии – на одном знамени с Творцом.

По причинам скорее материальным, чем духовным, Тилли одержал легкую победу. У Христиана было преимущество местности, но у Тилли было намного больше войск (20 тысяч против 15 тысяч), и он использовал их более осмотрительно, сначала введя в бой авангард и постепенно усиливая его остальными отрядами и артиллерией по мере их подхода. Под непрерывными и все более яростными атаками кавалерии на флангах войска Христиана начали подаваться; на склонах холма не хватало места для стычек, а конница XVII века была откровенно плоха в оборонительной тактике. Бегство кавалерии сделало сопротивление пехоты бессмысленным, так как у нее не было никаких шансов выстоять против превосходящих сил противника, и войска Христиана в беспорядке бежали с верхушки холма, но тут же оказались отрезаны болотами. Большая часть конницы выбралась, но пехота, повозки и артиллерия быстро увязли. Из всего войска 6 тысяч человек погибли и 4 тысячи были взяты в плен, в том числе пятьдесят главных офицеров Христиана и его союзника, герцога Вильгельма Саксен-Веймарского, чей Союз патриотов всех классов должен был спасти германские свободы от Фердинанда. Что еще важнее, неприятель захватил 16 пушек и почти все боеприпасы; во время бегства один из фургонов с порохом взорвался, еще больше сбив с толку охваченную паникой толпу. Христиан перешел голландскую границу поздно ночью всего лишь с 2 тысячами человек, потеряв и пушки, и все припасы.

Разгром был настолько сокрушителен, что даже безумец из Хальберштадта пал духом. Он поддался мрачной ярости, и ему с большим трудом помешали застрелить одного из своих полковников, которого он обвинил в своем провале. Тем разительнее выглядел контраст с победителем, так как Тилли, докладывая о битве, воздавал славу Небесам и своим подчиненным.

Полный разгром в битве при Штадтлоне разрушил воздушные замки Фридриха. Как это часто с ним бывало, старания целого года закончились одной трагической катастрофой; вместо отвоеванной Чехии и возвращенного Пфальца он получил только лишний рот, который надо было кормить за нищенским столом в Гааге, поскольку во время бегства Христиан потерял столько имущества, что уже не мог позволить себе держать собственный дом и хозяйство.

Через три недели после Штадтлона Фридрих уступил уговорам английского короля, временно забросил свои дипломатические замыслы и подписал перемирие с императором.

7

Перемирие было заключено с полным пренебрежением к Мансфельду. Все это время он, как мог, содержал свою армию в Восточной Фрисландии, к бессильной досаде голландского правительства. «Короли Франции, Англии и Дании ничего ему не дали, а у короля Чехии ничего нет» – единственным средством к существованию у Мансфельда был грабеж, и его солдаты обобрали провинцию до нитки и нанесли ущерба примерно на десять миллионов талеров. Из местности, где стояли его войска, бежало почти четыре пятых населения, чтобы не платить поборов, и в наказание за этот проступок Мансфельд приказал разрушить их покинутые дома, так что, по слухам, пять из каждых шести домов лежали в развалинах. Закона и порядка больше не существовало, гражданское население оборонялось из последних сил, мужчины – устраивая засады и убивая солдат, женщины – порой идя на самоубийство. В условиях, которые с каждым днем становились все безнадежнее, численность войск сократилась до половины от прежней. В довершение всех накопившихся несчастий, к границе подошла армия Тилли, только что одержавшая победу при Штадтлоне и явно готовая в два счета разделаться с врагом.

В начале года Мансфельд еще питал надежду, что французское правительство наймет его для вторжения в Вальтеллину. Его план так и не осуществился, а тем временем он все так же стоял под ружьем, без вожделенного княжества, без платы, вне закона в империи, и его шансы на прощение уменьшались с каждым днем. Наступление Тилли заставило его действовать. Поставив все на репутацию, пока еще не потерянную, несмотря на все бедствия последних лет, он бросил армию на произвол судьбы, покинул Восточную Фрисландию и в одиночку отправился искать заказов у властителей Северной Европы. 24 апреля 1624 года он прибыл в Лондон, где местные жители, протестанты, превозносили его как защитника их принцессы, а принц Уэльский поселил его в тех самых комнатах, кои предназначались для его испанской невесты.

Такой опытный наемник, как Мансфельд, действовал исходя из прекрасного знания европейской дипломатии. Он понимал, что есть две державы – Франция и в меньшей степени Англия, решение которых действовать, хотя и запоздалое, может еще сыграть важную роль в деле защиты протестантства. К весне 1624 года произошли перемены в дипломатии этих двух правительств, до той поры проявлявших нерешительность; ими-то Мансфельд и поспешил воспользоваться.

План короля Якова испанского брака его сына, императорского брака его внука – старшего сына Фридриха – рухнул. В то время, когда Фридрих, измотанный нотациями тестя и раздавленный разгромом при Штадтлоне, согласился поддержать его замысел, политика Якова потерпела крах. Сын Якова и его фаворит Бекингем, возмущенные приемом в Испании, куда они отправились, чтобы ускорить переговоры, вернулись в Англию и объявили о нежелании долее участвовать в нечестивом союзе. Уличные толпы в Лондоне уже несколько месяцев требовали войны с Испанией, и принц вместе с Бекингемом выступали за то, чтобы оседлать волну народных настроений, раз уж случился потоп. Правительства двух стран быстро приближались к окончательному разрыву. В декабре 1623 года Яков уже рассматривал идею альянса с королем Дании и Габором Бетленом в интересах своего зятя. В январе 1624 года он был готов обратиться к Соединенным провинциям, и, когда Мансфельд приехал в Лондон, король разрешил ему набрать 12 тысяч человек за счет Англии.

Изменения в политике произошли в то же время и во Франции, где немногим ранее появился министр, способный предложить своему королю нечто большее, чем прекрасное знание искусства соколиной охоты, отличавшее Люина (умершего от скарлатины). Арман Жан дю Плесси, епископ Люсонский, кардинал де Ришелье, постепенно приобретал то влияние на действия короля, которое окончится лишь с его смертью в 1642 г. от лихорадки. Отпрыска знатного, но небогатого рода из Пуату сначала предназначали для военной службы, но из-за смерти старшего брата его поспешно посвятили в духовный сан, чтобы он смог наследовать небольшое Люсонское епископство, издавна приносившее доход его семье. Амбиции Ришелье никогда не ограничивались узкими рамками его епархии, хотя он и выполнял епископские обязанности, как и все в своей непростой карьере, добросовестно и дотошно. Примкнув сначала к партии королевы-матери, он получил первое министерское назначение в 1616 году; с тех пор он, за исключением краткого перерыва, прочно удерживался на скользком пути вверх (с 1624 года – первый министр). Он поднимался, бросая старых друзей и покровителей, наживая себе множество злейших врагов, самым заклятым из которых была королева-мать, однако в обширной сфере политики его честолюбие было обезличено, а интриги служили ему средством достижения важных целей. Ришелье обладал талантом организатора, проницательностью государственного деятеля и тем безудержным стремлением служить своей стране, невзирая на недовольство народа, которое часто свойственно политическим гениям. Национальный эгоизм страстного патриота смешивался в нем с верой в монархию как необходимую форму правления для Франции. У Франции, говорил он, две болезни – ересь и свобода. Рано или поздно он и его король вылечат обе. У Франции один близкий и опасный враг: дом Габсбургов, чья власть и влияние окружили ее со всех сторон – вдоль сухопутных границ, на Пиренеях, в Альпах, на Рейне, во Фландрии. Он мечтал сделать Францию единой и освободить ее от этой постоянной угрозы, чтобы она играла естественную для себя роль защитницы европейского мира. А тем временем он должен сплотить и оберегать свою обнаженную перед врагом страну трудолюбивых и безоружных крестьян, зажатых между владениями Габсбургов и морями. Главным принципом политики Ришелье была не агрессия, а оборона.

В 1624 году кардиналу не исполнилось и 40 лет (р. в 1585), это был худой, смуглый человек властного вида и изящных манер. Его интересы не ограничивались политикой: он нашел время на то, чтобы стать знатоком драгоценных камней, антиквариата, произведений искусства и музыки; самой большой его страстью был театр, и как критик он не имел себе равных. Он даже воображал себя поэтом. «Как вы думаете, что приносит мне наибольшее удовольствие?» – как-то раз спросил он друга. «Счастье Франции», – дипломатично ответил тот. «Отнюдь, – возразил Ришелье, – написание стихов». Конечно, он предавался невинному самообману, ведь, когда удача ненадолго отвернулась от него, его вовсе не обрадовала перспектива до конца своих дней сочинять стихи в Дюсоне.

Тем не менее это притворство само по себе свидетельствовало о своеобразии его великодушного и утонченного гения. Как бы он ни отдавался государственной службе, как бы ни делал вид, что его бог – монархия, как бы он ни подчинял все этому вездесущему божеству, он обладал слишком ясным чувством меры, чтобы думать, будто не государство создано для человека, а человек – для государства. Он был деспотом, но не тираном.

Слишком разумный, чтобы целиком полагаться на собственные суждения, Ришелье рано научился принимать вид спокойной уверенности, которой отнюдь не ощущал. Мало кто сталкивался со столь тяжелыми проблемами в продолжение столь долгого времени, видя при этом столь мало помощи. Единственным наперсником, которому он полностью доверял, был его духовник Франсуа Леклер дю Трамбле, известный в религиозных кругах как отец Жозеф, а по всей Франции – как ГЕттепсе grise, «серый кардинал». Этот ревностный монах-капуцин, всю свою жизнь посвятивший распространению веры, видел в Ришелье возможного вождя объединенной католической державы, которая не будет подчинять интересы религии интересам династии. Будучи капуцином, а не иезуитом, отец Жозеф разделял подозрительное отношение папы к мотивам Крестового похода Габсбургов. Под его влиянием религиозный элемент в политике Ришелье, можно сказать, почти что крестоносный элемент, никогда не был полностью подчинен политическому.

Кардинал был вынужден уйти на задний план, когда у власти стояли некомпетентный Люин и его бездарный преемник Силлери, отставка которого в январе 1624 года (и смерть в октябре в возрасте 80 лет) наконец открыла путь для Ришелье. Между тем Людовик XIII из угнетенного, невротического юноши, готового подпасть под влияние первого встречного, лишь бы он был ласковым и льстивым другом, вырос в скрытного, капризного, неглупого, критичного молодого мужчину с меткими суждениями и своенравным характером. Начиналась эпоха правления его и Ришелье.

С изменением курсов Франции и Англии ситуация политического тупика приблизилась к развязке. Внезапно все опять стали готовиться к атаке на позиции Габсбургов. Едва только сорвался брак с испанской инфантой, как Ришелье сразу же предложил в невесты принцу Уэльскому мадам Генриетту, сестру французского короля, и в то же время прикрыл этот альянс с протестантами от домашней критики, потребовав гарантий защиты для католиков в Англии. Перемены в политике французского правительства возымели прямые последствия не только в Англии, но и в северных странах. Король Швеции вдруг обратил внимание на Германию, опрометчиво продлил перемирие с поляками, чтобы развязать себе руки, и предложил забыть о своих разногласиях с королем Дании. Датский король Кристиан IV, казалось, готов согласиться; его взоры тоже были прикованы к Германии, где он надеялся заполучить Хальберштадтское и Оснабрюкское епископства для своего сына и, подготавливая почву, уже предложил свое «покровительство» сейму Нижнесаксонского округа. Несчастные сословия, бессильные против наступления католической армии, с радостью приняли его предложение, но, когда они простодушно обратились к императору с просьбой утвердить датского принца в качестве епископа

Хальберштадтского, он дал им не прямой, но весьма эффективный ответ: приказал Тилли на зиму встать на постой у них в округе. Получив столь прозрачный намек на то, что его сын получит Хальберштадт только через труп Фердинанда или, по крайней мере, через труп Тилли, Кристиан IV Датский с энтузиазмом согласился на предложение французских субсидий и приготовился вступить в борьбу за германские свободы, права протестантов и епископство для сына.

Ришелье не собирался ограничиваться войной в Северной Германии. Его врагом был дом Габсбургов, но он больше боялся Испании, а не Австрии, и его цель состояла в том, чтобы сдерживать притязания Австрии в Германии, в то время как основные силы будут направлены на испанцев на Рейне и в Северной Италии. Связь с Савойей и Венецией он установил еще до того, как пришел к власти, и затем продолжил эту дружбу. Но прежде всего в коалицию должны были войти Соединенные провинции. Изгнанники Фридрих и Елизавета, через брак связанные родственными узами почти со всеми протестантскими правителями Европы, стали главным звеном цепи, которая должна была объединить Англию, Данию, Швецию и голландские провинции в один грандиозный альянс вместе с Савойей, Венецией и Францией. Габору Бетлену предстояло сыграть свою роль и напасть на Венгрию, так что Габсбурги окажутся атакованы сразу же с фланга, фронта и тыла. Ришелье наконец-то придал прочность воздушным замкам, которые Фридрих и его министры тщетно строили год за годом.

Однако все было далеко не так просто. «Я использую все религии для достижения своих целей», – сказал король Англии, однако для Ришелье это было совсем не таким пустяковым делом, каким оно казалось Якову I. Он отстаивал дело протестантов в Европе, чтобы сломить династию Габсбургов, но, сколь бы циничное равнодушие к религии ни царило в аристократических и дипломатических кругах, кардиналу приходилось считаться с пока еще глубоко набожной французской буржуазией, и он не мог предпринять ничего слишком вольнодумного и крамольного из опасений поколебать стабильность монархии. К счастью для Ришелье, выборы в Риме, завершившиеся в день разгрома при Штадтлоне, посадили на престол святого Петра кардинала Барбарини. Урбан VIII, как его стал именовать весь христианский мир, был еще сравнительно молодым (р. в 1568) и энергичным человеком. Дальновидный политик, он много лет прослужил папским легатом во Франции, держал у крестильной купели самого Людовика XIII и признавал, что по этой причине испытывает к нему особую привязанность. Урбану VIII суждено было править 21 год – почти столько же, сколько служил министром Ришелье. Без него кардиналу было бы если не невозможно, то по меньшей мере очень трудно проводить свою политику, ибо папа, искренне желая мира между христианами, видел в династии Габсбургов непрекращающуюся угрозу. Он хотел мира в Европе, но если мир был невозможен, то он протягивал благословляющую руку тем, кто старался обуздать агрессию Габсбургов, так что французские католики могли спать спокойно, пока их налоги уходили на субсидии голландским и немецким еретикам.

Оправдание этому, и оправдание неплохое, состояло в том, что неразрывное переплетение светских и духовных интересов, характерное для политики Габсбургов, таило в себе вред для церкви. Несмотря на обращение Чехии в католичество, несмотря на разгром кальвинизма в Германии, очень многое можно было бы сказать в пользу позиции Ришелье и римского папы. Эту позицию фанатично разделяли и капуцины. Если даже и Крестовый поход Габсбургов, и противодействие папы и Франции имели не религиозные корни, то и первый, и второе можно было с одинаковым пылом оправдывать на чисто духовных основаниях. Трагедия католической церкви заключалась в том, что ни одна из сторон не могла одержать полную победу над другой.

Над Фердинандом сгущались европейские тучи, и ему следовало удвоить свои усилия для упрочения позиций в Германии. Слабая испанская монархия, из-за которой он и подвергался нападкам, никак ему не помогала. Филипп IV, глава династии и владелец перуанских рудников, по-прежнему целиком находился в руках непредсказуемого Оливареса. Фаворит, неоднократно жертвовавший интересами Фердинанда ради собственных планов по заключению альянса с Англией, удручающим образом не сумел довести дело до конца. И наконец, во Фландрии эрцгерцогиня Изабелла, лишенная финансовой поддержки некомпетентного правительства в Мадриде, сосредотачивала все свои силы на относительно слабой голландской обороне; ее единственный выход заключался в том, чтобы отвоевать мятежные провинции, и ей нечем было помочь Фердинанду.

Весь 1624 год был чреват опасностями для Австрии. В начале лета там боялись восстаний в Чехии и Моравии, сильно пострадавших от конфискаций и штрафов, – тревога оказалась ложной, но тем не менее держала Австрию в страхе. Летом французский агент посетил курфюрста Бранденбургского, и в Вене засомневались в его верности, и эти сомнения как будто подтвердились, когда тот выдал сестру замуж за Габора Бетлена.

Курфюрст Саксонский колебался, уязвленный до глубины души возвышением Максимилиана, и месяцами не мог найти себе покоя, а когда же наконец смирился с новым курфюрстом, это произошло при таких обстоятельствах, которые не могли успокоить Фердинанда. Курфюрст Майнцский, председатель коллегии, попросил Иоганна-Георга о встрече в Шлезингене в июле 1624 года, где в перерывах между охотой и кутежами хитрый епископ показал ему только что отпечатанную подборку документов, относящихся к чешскому вопросу и обнаруженных в Гейдельбергском (Хайдельбергском) замке. Лучшей пропаганды за Максимилиана против Фридриха было не найти, ведь документы раскрыли перед всем миром тайные махинации, стоявшие за чешским восстанием. Иоганн-Георг был потрясен до глубины своей добродетельной души. Курфюрст Майнцский воспользовался шансом и показал ему, что за императором стоял король Испании, за Фридрихом – принц Мориц Оранский и, может быть, король Франции и что последняя надежда сохранить единство Германии заключается в дружественном союзе курфюрстов Баварии и Саксонии, честных князей, противостоящих чужеземным вмешательствам. Полностью убежденный, Иоганн-Георг признал Максимилиана курфюрстом, но не в угоду Фердинанду, а для того, чтобы содействовать формированию конституционной оппозиции ему.

Неужели пришел тот момент, когда расплывчатая центристская партия наконец-то обретет четкую форму и германские князья открыто встанут против Габсбургов и Бурбонов? Курфюрсты Саксонии и Майнца тщетно боролись с течением, которое увлекало их собратьев к союзу с французами и голландцами. Георг Вильгельм Бранденбургский, поддавшись на уговоры французов и шведов, отказался признать

Максимилиана курфюрстом и подписал временный договор с Соединенными провинциями. Сам Максимилиан Баварский, на чью армию рассчитывали курфюрсты Саксонии и Майнца, чтобы претворить в жизнь планы по созданию конституционной партии, в последние полтора года держался двусмысленного курса. Он ненавидел и подозревал испанскую монархию и явно доказал это тем, что не допустил ни влияния, ни даже присутствия агентов эрцгерцогини Изабеллы в Рейнской области, оккупированной его собственными войсками под командованием Тилли. Более того, после битвы при Штадтлоне он запретил Тилли преследовать разбитое войско вглубь Соединенных провинций. Под влиянием капуцинов Максимилиан попытался сблизиться с Францией; один из монахов, выступавший в качестве его неофициального посла, лелеял мечту объединить Европу для крестового похода, а также выдвигался план создания международной Католической лиги в составе Франции, Венеции, Савойи и Баварии. Планы Максимилиана заручиться дружбой с Францией споткнулись о проблему Пфальца: король Англии устраивал сыну брак с французской принцессой, чтобы способствовать возвращению его зятя на Рейн, и Ришелье не мог одновременно протягивать правую руку родственнику свергнутого правителя, а левую – узурпатору. Напрасно Максимилиан пытался устранить противоречие, предлагая свою племянницу в жены старшему сыну Фридриха; его план остался без поддержки, и Ришелье отверг союз с ним ради дружбы с английским королем.

Максимилиана охватила паника; ему сообщили, что Англия, Дания, Савойя и Венеция вооружаются; что Англия, Дания и Швеция вошли в тайные сношения с князьями Северной Германии. Это означало угрозу не только для власти Габсбургов, но и для его неправедно приобретенных титулов; единственная надежда Максимилиана заключалась в том, чтобы одолеть новых заступников побежденного Фридриха, даже если для этого придется сыграть на руку Габсбургам. Весной 1624 года он созвал собрание Католической лиги в Аугсбурге и убедил присутствующих усилить армию Тилли перед лицом нависшей опасности. Этот шаг встревожил Оливареса и Ришелье, которые сразу взялись за Максимилиана; Ришелье запоздало предложил ему дружбу, а Оливарес польстил похвалой в адрес Католической лиги, назвав ее единственным оплотом христианства, и пообещал поддерживать друга в Рейнском Пфальце. Казалось, Максимилиан склоняется к альянсу с Испанией, возможно, ради безопасности, а может быть, чтобы напугать французов. В очередной раз предав свои конституционные убеждения, он открыто заявил, что «отдаст свою жизнь за Австрийский дом».

Напрасно конституционная партия боролась с надвигающейся бурей; Саксония и Майнц предложили созвать рейхстаг или хотя бы съезд курфюрстов, чтобы обсудить и, если получится, решить проблемы империи до того, как в нее хлынут датские и французские войска (а также и английские контингенты). Но без поддержки Максимилиана, без его престижа и денег мало что можно было сделать. Преднамеренно или нет, Фердинанд лишил конституционалистов их самого сильного защитника, отдав Максимилиану курфюршество Фридриха.

За исключением Баварии, круг союзников Ришелье сплотился перед лицом общего противника. 10 июня 1624 года в Компьене правительства Франции и Соединенных провинций подписали договор о дружбе: главный соперник и заклятый враг династии Габсбургов наконец-то заключили союз. Пять дней спустя к ним присоединилась Англия; 9 июля к согласию пришли короли Швеции и Дании; 11 июля Франция, Савойя и Венеция договорились о совместном вторжении в Вальтеллину; 23 октября курфюрст Бранденбургский вступил в союз с Соединенными провинциями; 10 ноября Генриетта Французская обручилась с принцем Уэльским.

Между тем в Граубюндене взбунтовались протестанты и с большими потерями одержали победу над братом Фердинанда, эрцгерцогом Леопольдом; еще до Рождества они захватили Тирано на реке Адда и заблокировали Вальтеллину. Весной 1625 года, когда начали таять снега, герцог Савойский с французскими и местными войсками спустился из своего гористого герцогства, напал на Асти и окружил Геную с крутых высот, которые так хорошо сторожили его горцы.

Так оказался перерезан важнейший путь сообщения. Долина Вальтеллина была перекрыта, враждебные английские корабли следили за «малыми морями»[47], и король Испании уже не мог отправлять серебряные слитки во Фландрию и Австрию ни морем, ни сушей. Казалось, что состязание, причины которого лежали вне Германии, закончилось и за ее пределами и что Фердинанд, связав авторитет своей династии с империей, ошибся. Спинола впустую захватывал Рейн, а дипломатия Ришелье свела на нет победы Тилли от Белой горы до Штадтлона.

Однако война началась в Германии, и в Германии ей предстояло закончиться. В результате семи лет конфронтации в стране, чья политическая жизнь была не менее запутанной, чем у самой империи, сложилась ситуация, контролировать которую не под силу было даже Ришелье. В одних только северогерманских епископствах накопилось слишком много противоречий. Ситуация вдруг выскользнула из его рук, и победы в Италии хотя и стали важной вехой, но не поставили пределов войне.

Глава 5

На Балтику. 1625-1628

Корона – подвизающемуся с честью.

Девиз Фердинанда II

1

С оккупацией Вальтеллины разрозненным частям империи Габсбургов во Фландрии и Австрии пришлось справляться собственными силами, когда армия Мансфельда высадилась на голландском побережье, а короли Северной Европы готовили десант на южный берег Балтики. Настало время доказать на деле мудрость имперской политики Фердинанда; и раз уж серебро не поступало из Испании, император был вынужден опираться на верность своих подданных.

Зимой 1624/25 года Альбрехт фон Валленштейн находился в Вене, где предлагал послу Испании набрать армию для защиты испанских интересов в Италии. После катастрофического оборота событий в этой стране он передумал, а после падения Вальтеллины сделал такое же предложение самому императору. Он наберет 50 тысяч человек за собственный счет, жилье и пропитание они добудут себе оружием, а императорской казне нужно будет только выплачивать им жалованье.

Фердинанд не рискнул отказаться. Его согласие давало опасный козырь в руки Валленштейна, но в сложившейся критической ситуации у него не оставалось иного выбора. Максимилиан был его единственным союзником, помимо Валленштейна, и, хотя Фердинанд, пожалуй, охотно бы разделил свои обязательства пополам, позволив кому-нибудь еще вывести армию на поле боя, сам Максимилиан в страхе от надвигающейся бури уговаривал его, если возможно, собрать отдельную армию. Весной 1625 года курфюрст Баварский видел защиту только в силе оружия и слишком боялся за собственное имущество, чтобы заботиться о том, кому это оружие принадлежит.

Единственным серьезным противником Валленштейна был его соперник, губернатор Чехии Карл фон Лихтенштейн, который тщетно пытался помешать его планам, выдвинув против него сорок два обвинения в финансовой нечистоплотности. Фердинанд не имел возможности медлить, чтобы их рассмотреть. В феврале 1625 года он вернул Лихтенштейна, а в апреле вызвал Валленштейна в Вену. И тем не менее Фердинанд действовал осторожно и уменьшил численность предлагаемой армии с 50 тысяч, что делало Валленштейна слишком опасным, до 20 тысяч – достаточно для того, чтобы справиться с непосредственной угрозой, и пока что ограничил полномочия генерала только землями Габсбургов. При необходимости он позднее сможет использовать Валленштейна в другом месте, а до тех пор подтвердил Максимилиану Баварскому, что именно он возьмет на себя командование военными действиями.

Пока Фердинанд таким образом использовал верность одной из своих креатур для решения проблем в Австрии, Спинола удвоил свои усилия в Нидерландах, стараясь завершить голландскую войну, прежде чем захват Вальтеллины скажется на его войсках и снабжении. До той поры он продвигался хотя и медленно, но неуклонно, и казалось, что его давно задуманный план измотать противника вот-вот даст свои плоды. Берген-оп-Зом не попал в руки испанцев только благодаря случайному вмешательству Мансфельда и Христиана Брауншвейгского в 1622 году; Рейн был потерян, соседняя провинция Июих захвачена испанскими войсками, и две суровых зимы временно подорвали благополучие голландских фермеров. За невиданными морозами января и февраля 1624 года последовали прорывы плотин и разрушительные наводнения, из-за которых толпы бездомных крестьян хлынули в города; по всей стране сильные ветры срывали соломенные крыши, а дисциплинированные войска Спинолы, невзирая на ненастье, пробили пограничную оборону голландцев. Голландская армия, оголодавшая, не получавшая жалованья, промокшая и замерзшая, подняла мятеж в Бреде; какое-то время казалось, что у провинций не осталось иного выбора, кроме как просить мира. Голландцы успели сплотиться, чтобы остановить вторжение, но ситуация не сильно изменилась к весне 1625 года, когда Спинола осадил Бреду – ключевую крепость на границе Брабанта, охранявшую дороги в Утрехт и Амстердам.

В это время в Гааге умер Мориц Оранский. На смертном одре он послал за младшим единокровным братом – Фредериком-Генрихом, принцем, который, разумеется, должен был наследовать ему в качестве статхаудера (штатгальтера) пяти провинций и командующего армией. Голландцам этот младший сын (от четвертого брака) Вильгельма I Молчаливого еще не был известен; со времени государственного переворота 1619 года он жил в уединении, сочувствуя, по слухам, проигравшей стороне, и меньше всего стремился создать в государстве партию против старшего брата, которому был полностью предан. Ему было уже за сорок – по меркам своего времени он был уже стар, чтобы взять на себя бразды правления, и он еще не успел жениться.

В последние дни болезни Мориц колебался между тревогой за голландский народ и за собственную династию; он наказал брату спасти Бреду и найти себе жену. Что касается второй просьбы, то Фредерик-Генрих был вовсе не против; уже некоторое время он как будто был влюблен в пышную молодую фрейлину королевы Чехии. Не обладая иным приданым, кроме несравненной красоты, по куртуазному выражению венецианского посла, Амалия Сольмс-Браунфельсская тем не менее устраивала умирающего Морица в качестве инструмента продолжения династии. Она происходила из знатного германского рода, преданного свергнутому Фридриху, и она бы тесно связала супруга с тем рейнским альянсом, который, вероятно, будет единственным способом сокрушить испанские силы на Рейне. Негромкую свадьбу отпраздновали в Гааге в начале апреля; несколько дней спустя Мориц скончался, и жених покинул столицу во главе армии, направляющейся к Бреде.

Передовые укрепления Спинолы оказались слишком крепкими, и голландские войска, явившиеся для снятия осады, не смогли за них прорваться. Фредерик-Генрих надеялся, что Мансфельд приведет на выручку своих англичан, но напрасно: Яков I хотел использовать их в Северной Германии, а они сами или, вернее, то, что от них осталось после безденежной зимовки практически без насущных средств существования, решили действовать по собственному разумению и всем скопом дезертировали к испанцам. В конце концов побежденный голодом гарнизон Бреды запросил мира и 5 июня 1625 года с почетом оставил крепость, которую оборонял более шести месяцев.

Теперь династия Габсбургов могла компенсировать помощью Валленштейна ту помощь, которую их врагам может оказать Франция, а падением Бреды – захват Вальтеллины. Оставалась еще опасная северная коалиция, но и здесь у династии созрел план. Возможный альянс Швеции, Дании, Англии и Соединенных провинций оставил не у дел одну ревнивую северную державу – Ганзейский союз. В феврале 1625 года Оливарес намекнул австрийскому послу в Мадриде, а в апреле испанский посол в Вене подсказал императору план привлечь Ганзейский союз к альянсу с династией Габсбургов, предложив их флоту защиту от конкурентов и особые торговые преференции в Испанских Индиях – столько взяток ради того, чтобы превратить Любек, Штральзунд, Гамбург и Бремен в военно-морские базы на Балтийском море.

Если же города союза упрутся, предполагалось, что демонстрация имперской силы убедит их согласиться на предложение, и в июне военные полномочия Валленштейна были расширены на всю империю. Он уже сдержал слово и прибыл к границе Чехии с хорошо снаряженной армией, с которой в конце лета вошел в Германию и двинулся на север на соединение с Тилли. Недавно ему присвоили титул пфальцграфа империи, который давал ему право жаловать дворянство по своему усмотрению. Летом он самовольно присвоил себе титул герцога Фридландского (Фридлантского).

После вывода новой действующей армии и падения Бреды французы в Вальтеллине оказались в невыгодной ситуации; правительство Ришелье не имело необходимых ресурсов, чтобы оккупировать долину до бесконечности, да и в самой Франции положение оставалось нестабильным. Дворцовые интриги или восстание могли бы в любой момент выбить его из колеи, а между тем на севере огромная дуга задуманных им союзов начала трещать по швам.

Король Дании и король Швеции с одинаковым пылом рвались вторгнуться в Германию; оба они засыпали Париж и Лондон планами кампании, но каждый исходил из того, что другой будет действовать по его приказам. Франция в целом благоволила шведскому королю; английское правительство колебалось, сначала охотно ухватилось за шведский план, а потом так же неожиданно склонилось к датчанам и бестактно попросило Густава II Адольфа согласиться на альянс, по которому все полномочия получал Кристиан IV. Негодование Густава II Адольфа, с коим он встретил эту просьбу, было вполне оправданным: он не доверял Кристиану IV Датскому и опасался, что если не будет держать военные действия под полным своим контролем, то его армии и деньги пойдут на поддержку чужих интересов. Фактически он приставил нож к горлу правительств Англии и Франции: его перемирие со старым врагом, королем Польши Сигизмундом III, заканчивается через несколько недель, и он либо возьмет все рычаги управления в свои руки, либо возобновит войну с Польшей и предоставит Германии самой заниматься своими делами. Английское и французское правительства никак не отреагировали, и в июне 1625 года Густав II Адольф повернулся спиной к германской войне и снова напал на польского короля Сигизмунда III.

Из всей внушительной компании предполагавшихся союзников только один – король Дании – вышел на защиту прав протестантов в Германии летом 1625 года.

2

Кристиан IV (р. 1577, правил 1588–1648) не был ничтожным человеком. Ему не посчастливилось в том, что он правил в одно время с королем Швеции Густавом II Адольфом, так что народная молва, ослепленная блеском его соперника, отвела ему слишком незначительное место в европейской истории. К моменту его вмешательства в германские дела ему исполнилось 48 лет, и уже 37 из них он просидел на троне. Это был стройный, широкоплечий мужчина с красным лицом и светло-каштановыми волосами, уже заметно поседевшими; тяжелые физические нагрузки и пьянство сделали его только крепче и здоровее. Моногамия никогда не вписывалась в его буйную натуру, и число его внебрачных детей со временем выросло настолько, что стало проблемой для Дании и предметом шуток для Европы. Несмотря на склонность к плотским удовольствиям, он был человеком неглупым и не зарывал своих талантов в землю; он даже вел ученую переписку на латыни с таким «королем эрудитов», как Яков I Стюарт. Способный лингвист, Кристиан IV был хорошим собеседником. Он поощрял искусства и науки у себя в северной столице, в отличие от большинства предшественников, и его дворцы в Кронборге[48] и Копенгагене с их роскошным убранством, обилием позолоченных украшений и пухлыми гипсовыми ангелочками, покрашенными в розовый цвет под настоящих младенцев, отражали пылкий и кипучий характер хозяина. «Не верится, что он родился в столь холодном климате», – как-то раз заметил один итальянец.

Как король, Кристиан IV проявил выдающиеся способности, решительность и отвагу, отстаивая интересы своего народа и дома, и за рубежом, борясь с непомерными притязаниями дворянства и поощряя заморскую торговлю. Если он в чем-то не преуспел, то лишь потому, что ему приходилось действовать наперекор давнему влиянию эгоистичной и безответственной аристократии у себя в стране и сверхъестественному гению Густава II Адольфа за границей. На протяжении всей жизни Кристиану IV слишком многое приходилось брать на себя; его интеллектуальные и моральные силы всегда напрягались до предела, ведь у него не было помощников, на которых он мог бы переложить часть своего бремени. Его обходительные манеры, властный характер, безрассудная смелость, грубый и язвительный юмор и переменчивый нрав всегда служили его политическому чутью, поэтому неудивительно, что человек в нем порой слишком уставал, чтобы оставаться королем без чьей-либо помощи. Сравнивая его неудачи с успехами его соперника, шведского короля, нельзя забывать, что Густаву II Адольфу с помощниками повезло не меньше, чем с талантами. Кристиану IV же от совершеннолетия до конца дней приходилось сражаться в одиночку.

Кристиан IV, наполовину немец, говорил и писал по-немецки, как на родном языке, и имел в Германии и влияние, и свои интересы. Он был герцогом Гольштейнским, его сына только что избрали на вакантное место в Ферденское еписхопство, и Кристиан IV заявил претензии на Оснабрюк и Хальберштадт от его имени; опираясь на эти территории, а также бесспорно принадлежащий ему Гольштейн, Кристиан намеревался оказывать давление на колеблющихся нейтралов. К несчастью, и он, и его союзники неверно оценили запутанность германской политики. У курфюрстов Саксонии и Бранденбурга, равно как и у Кристиана IV и императора, тоже были сыновья, и они тоже рассчитывали заполучить Оснабрюк и Хальберштадт. До глубины души возмущенные тем, что габсбургский принц хочет перехватить у их сыновей эти желанные трофеи, они не желали и помогать датскому королю сделать то же самое. И оба князя заявили о неизменной преданности императору.

Тем временем злосчастные правители Нижнесаксонского округа по-прежнему не знали, как поступить. Они все так же не хотели отказываться от нейтралитета, но у них не было возможности его сохранить, когда войска Тилли встали на их южной границе, а на севере собирался с силами король Дании. Запугивание лучше удалось Кристиану IV, и в мае 1625 года растерянные сословия сначала избрали его президентом округа, а потом неохотно приняли решение вооружиться. Фактически это означало только то, что Кристиан IV мог свободно вербовать рекрутов в границах их земель.

До сих пор война между королем и императором так и не была объявлена, и Тилли отреагировал на эти события тем, что запросил у Кристиана IV разъяснений относительно его намерений. В ответ он получил примирительное письмо, объясняющее, что, как президент Нижнесаксонского округа, Кристиан IV счел необходимым принять меры для его обороны. Всю осень и зиму Фердинанд и сословное собрание округа обменивались изысканно вежливыми посланиями, в которых император пытался переманить их всем скопом и поодиночке на свою сторону. Цепляясь за остатки нейтралитета, они жалким образом колебались: сначала склонились к обманчиво привлекательному предложению Фердинанда гарантировать северогерманским епископствам религиозные свободы, а потом отменили сделку, когда он попытался сделать исключение для Магдебурга. Они быстро скатывались в то положение меж двух огней, в котором со временем оказались все нейтральные государства Германии, – в состояние войны с обеими сторонами.

Между тем на самой войне ничего существенного не происходило. Кристиан IV, продвигаясь по Везеру, задержался в Хамельне из-за непредвиденного случая. Однажды вечером Кристиан IV объезжал войска, его сбросила лошадь, и он пролетел 25 метров с крепостного вала и только чудом не погиб. Слухи о его смерти придали Тилли смелости выступить вперед, но уточненные сведения и недостаток провианта заставили его повернуть назад. Даже подход Валленштейна с без малого 30-тысячной армией только усугубил, а не облегчил трудности Тилли, поскольку теперь приходилось кормить две армии на землях, уже дочиста обобранных одной.

Холодная весна перешла в непогожее лето; в июне выпал снег, и вымокшие посевы гнили на полях. По Европе прокатилась чума, остановив политическую и экономическую жизнь; в Австрии и Штирии, в Мекленбурге и Пруссии, в Вюрцбурге и на обоих берегах Рейна, от Вюртемберга до Ахена, она свирепствовала все лето; в одной Праге умерло 16 тысяч человек. В октябре из 18 тысяч солдат у Тилли слегло 8 тысяч, а остальные ходили в обносках, и никто не имел хороших или хотя бы приличных условий для зимнего постоя.

Валленштейну повезло больше. Император казался страшнее, чем Католическая лига, и Тилли с изумлением увидел, что города, не пустившие к себе его войска, открыли ворота перед Валленштейном. Имперский полководец, как будто имея на то право, занял лучшие квартиры, расположившись в Магдебургском и Хальберштадтском епископствах, в то время как Тилли с армией, готовой взбунтоваться и дезертировать, пришлось из последних сил устраиваться в мелкой и не такой богатой епархии Хильдесхайм. Законные поиски пропитания выродились в драки за награбленное добро и женщин, в которых извращенная человеческая жестокость, избавленная от социального контроля мирной жизни, находила чудовищное выражение. Напрасно города и деревни просили гарантировать им защиту, ссылаясь на свою верность; полководец давал обещания, но не мог их исполнить.

Предаваясь остервенелому разрушению, солдаты поджигали деревни и убивали весь скот, который не могли угнать. В жажде наживы они раскапывали могилы в поисках спрятанных сокровищ, прочесывали леса, где прятались бездомные крестьяне, и убивали на месте всех, кого находили, забирая себе их узлы со сбережениями и домашним скарбом. Они крушили церкви, а когда один пастор похрабрее других не пустил их в двери, они отрубили ему руки и ноги и оставили истекать кровью на алтаре изуродованной жертвой его протестантскому Богу. Не щадили они и единоверцев: в аббатстве Амелунгсборн в клочки разорвали ризы и расколотили орган, унесли чаши для причастия и разграбили даже могилы монахинь.

В целом у Валленштейна солдаты буйствовали меньше, чем у Тилли. У него было гораздо лучше организованы постой и снабжение, и хотя его поборы легли куда более тяжелым бременем на самых видных горожан в занятых им городах, он заботился о том, чтобы его люди были довольны, тем самым уменьшая вероятность необузданных грабежей. Из непомерных взысканий, которые он налагал на оккупированную область, он пунктуально выплачивал жалованье войскам и накопил резервные средства на замену и усовершенствование артиллерии. На случай чрезвычайной ситуации у него в собственных амбарах в Чехии было достаточно зерна для того, чтобы прокормить армию в отсутствие всех остальных средств к существованию.

Все безотрадное лето и осень 1625 года датский король старался скрепить кольцо своих союзов. В декабре он подписал договор с Англией и Соединенными провинциями, рассчитывая, что два этих богатых государства вдосталь снабдят его армии деньгами. Призрачные надежды, ибо деньги принадлежали частным лицам, а не правительствам; голландские сословия выделили ему меньше, чем он ожидал, английский парламент – и вовсе ни гроша. Они уже давали деньги Мансфельду в 1624 году и Христиану Брауншвейгскому в 1625-м и теперь полагали, что достаточно будет послать на помощь королю Дании небольшой контингент насильно забритых солдат под командой полковника Моргана.

Окончательной катастрофой для Кристиана IV стал отказ Франции от его поддержки. Ришелье был тем Атласом, на котором держался этот непрочный союз; весной 1626 года во Франции вспыхнуло восстание гугенотов, и кардиналу пришлось отозвать войска из Вальтеллины, чтобы отреагировать на более серьезную угрозу в собственном доме. Спасая тонущий корабль, принц Фредерик-Генрих Оранский снарядил небольшой флот, чтобы послать его к крепости гугенотов Да-Рошель, но голландские моряки отказались идти в море против собратьев-протестантов и этим несвоевременным пылом лишь способствовали краху протестантов в Германии. По Монзонскому миру, заключенному 26 марта 1626 года, Ришелье вышел из Вальтеллины, и ее пути снова открылись для Испании. Так кровь вновь потекла по жилам империи Габсбургов.

Из защитников протестантства и германских свобод остались только Кристиан IV Датский, Христиан Брауншвейгский да Эрнст фон Мансфельд. Король Дании располагал самой крупной армией и, естественно, должен был возглавить военные действия, но Мансфельд, пополнив войска новобранцами, считал себя руководителем, который лучше понимал сложившееся положение; с другой стороны, Христиан Брауншвейгский во главе армии, набранной из крестьян там, где он проходил, и примитивно вооруженной железными дубинками, был готов действовать под началом короля Дании, но наотрез отказался подчиняться Мансфельду. Таким образом обозначились три отдельные операции, поскольку выступление общими силами привело бы только к ссорам; а кроме того, раздельное наступление с большей вероятностью сумело бы расколоть соединенные армии противника. Мансфельду предстояло вторгнуться в епископство Магдебург – главную ставку Валленштейна, тем самым отвлечь на себя огонь, по возможности обойти его и направиться в Силезию, где к нему обещал присоединиться Габор Бетлен. Христиан Брауншвейгский должен был, избегая аванпостов Тилли, двигаться в Гессен, где убедить ландграфа Морица подняться за протестантов и ударить по Тилли с тыла, в то время как Кристиан IV Датский, продвигаясь по Везеру, нанес бы ему лобовой удар по фронту.

Атака Христиана Брауншвейгского полностью провалилась. Изнуренный уже к 28 годам, потеряв репутацию и состояние, измученный болезнью, он все-таки заставил свое оборванное войско перейти границу Гессена, но лишь обнаружил, что ландграф, не имевший ни армии, ни ресурсов, уже приговоренный к потере своих поместий и страшно напуганный тем, что решение императора может вступить в силу, не желал иметь никаких дел с прожектами датского короля. Совершенно пав духом, Христиан отступил к Вольфенбюттелю, где и скончался 16 июня 1626 года. Как рассказывали католики, его постигла смерть Ирода: его внутренности были изъедены огромным червем.

Мансфельд тоже не добился особого успеха. Проинформированный о его продвижении, Валленштейн выступил с большим контингентом войск к Дессау, что на Эльбе, где, по его сведению, должна была переправляться через реку протестантская армия и где 25 апреля 1626 года действительно появился Мансфельд с 12 тысячами солдат. Для обоих командующих многое зависело от исхода того дня; Мансфельд, матерый вояка, чье невезение вошло в поговорку в Европе, рассчитывал блестящей переправой через Эльбу вернуть себе былую репутацию. Валленштейну, пока еще новичку в деле руководства наемническими войсками, лишь предстояло завоевать себе славу. В прошлом году он промешкал с походом на север и прибыл на место слишком поздно, чтобы показать, чего стоит; с тех пор в Вене ходили разговоры, что он – пустой хвастун, который обходится непозволительно дорого и не стоит благосклонности императора, никчемный солдат и опасный подданный. Кое-кто хотел отстранить его от командования войсками, которые он же и собрал, и передать его пост опытному итальянскому профессионалу Рамбольда Коллальто. Даже в рядах его армии находились офицеры, которые записывали случайно оброненные им слова и посылали их в Вену со своими собственными объяснениями, – так, по крайней мере, поступил полковник Альдрингер из Лотарингии. Столкновение на мосту у Дессау было для Валленштейна не просто обороной Эльбы; в ней на кону стояла сама его репутация.

Мансфельд совершил роковую ошибку, недооценив противника. Штурмуя мост у Дессау, он не осознавал, что имеет дело с человеком, у которого недостаток опыта компенсируется обстоятельностью. Имея наилучшую артиллерию, какой еще не видели на войне, расположив войска таким образом, чтобы скрыть их реальную численность, Валленштейн превратил мост Дессау в смертельную западню, и Мансфельд, положившись на опыт своих солдат и мощный натиск массированных атак, ночью был вынужден отступить, оставив треть своей армии (4 тысячи из 12 тысяч) лежать на поле боя под огнем Валленштейна.

«Господь привел разбить Мансфельда наголову», – писал Валленштейн императору. Несколько дней спустя он обвинил и отчитал Альдрингера за доносы в Вену, а на прощание едко обозвал растерянного полковника «чернильной крысой». Эта насмешка задела за живое человека, который до того, как стать офицером, служил секретарем и всего добился сам: небрежные слова, брошенные в гневе, которые Альдрингер припомнит, когда о них забудет Валленштейн.

Отрезанный от Кристиана IV Датского на другом берегу Эльбы, Мансфельд повернул на северо-восток к нейтральному и беззащитному Бранденбургу, послал офицеров восполнить потери за счет вербовки новых солдат и стал ждать известий от Габора Бетлена. Злой, подавленный, больной, но упорно идущий к цели, он планировал двинуться по Одеру в Силезию, как только его силы в достаточной мере восстановятся.

Триумфы на севере не только спасли репутацию Валленштейна. Они подсказали Брюсселю план, который назревал уже давно. Это была идея создать на Балтике не менее чем военно-морскую базу для испанского флота, чтобы с ее помощью одновременно ударить по голландцам с двух сторон. 1 июля фламандский посланник в Дудерштадте встретился с обоими военачальниками и предложил им финансовую и военную помощь Испании, если они займут Любек. Тилли и Валленштейн пожали плечами. По их словам, предприятие слишком рискованное и не стоит того. С учетом тогдашней ситуации в Северной Германии, они, конечно же, были правы, и посланник отправился восвояси, так ничего не добившись. Но Валленштейн не забыл их разговора. Плоды встречи в Дудерштадте зрели медленно.

Между тем стали поступать тревожные сообщения о передвижениях Мансфельда: к концу июля он собрал достаточно новобранцев, чтобы пересечь границу Силезии, и постепенно двигался на юг на соединение с Габором Бетленом. В начале августа Валленштейн, предоставив Тилли одному разбираться с Кристианом IV Датским, отправился в погоню за Мансфельдом. Судьбоносное разделение сил дало датскому королю возможность, которой он дожидался все лето. Покинув базу в Брауншвейгском герцогстве, он двинулся на юг к Тюрингии, намереваясь пройти между разъединенными армиями неприятеля и ударить в самое сердце незащищенной Южной Германии.

Проинформированный о его наступлении, Тилли послал за Валленштейном, и вскоре Кристиан IV узнал, что на него идет Тилли с полученным от Валленштейна подкреплением в 8 тысяч человек. Кристиан IV развернулся и поспешил назад на свою базу в Брауншвейге (Брауншвайге). 24, 25 и 26 августа арьергард его армии удерживал дорогу, отбивая атаки быстро подходящих войск противника с незначительными потерями. Однако 27 августа он понял, что не сможет преодолеть оставшиеся 30 с лишним километров до Вольфенбюттеля без тяжелых потерь, и, заняв позиции по другую сторону дороги близ укрепленного селения Луттер (Луттер-ам-Баренберге), приготовился дать бой наступающему неприятелю. Леса и некоторая неровность ландшафта давали ему небольшое преимущество. Он расставил 20 (или 22) своих пушек там, где они могли обстреливать дорогу, а большое число мушкетеров разрозненно расположил за деревьями и изгородями, через которые должен был проходить враг. У него было на несколько сот больше всадников, но пехота уступала противнику в численности и бежала перед решительным натиском Тилли. Кавалерия справилась лучше, и сам король, скорее безрассудный, чем одаренный военачальник, трижды сплачивал свои дрогнувшие ряды для сопротивления врагу, но захват артиллерии лишил его всяких надежд на победу. Часть кавалерии пыталась держаться у местного замка, но без поддержки основной части армии, вместе с которой и сам Кристиан IV бежал с поля боя, тем же вечером сдалась. По некоторым оценкам, датская сторона потеряла пленными 2500 человек, а убитыми – 6 тысяч. Кристиан IV потерял около половины своей армии и всю артиллерию, а сам чудом сохранил жизнь и свободу, ибо в своей безрассудной отваге попал в окружение, лошадь пала под ним, и он спасся лишь ценой жизни одного из своих командиров.

Бессмысленно было пытаться удержать район вокруг Вольфенбюттеля. Соседние правители уже бросились в объятия Тилли с заверениями в верности, ненадежные союзники покинули Кристиана IV, так что у него не осталось никого, кроме собственного сына и двух герцогов Мекленбургских. У него не было иного выбора, кроме как отступить на север к побережью и обосноваться на зимних квартирах в Штаде, на равнине юго-западнее устья Эльбы.

Христиан Брауншвейгский мертв. Кристиан IV Датский разбит под Луттером. От армии Мансфельда в Силезии никакой пользы, ибо полководец поссорился с заместителем, из-за чего их совместные действия стали невозможны. Габор Бетлен, внезапно постарев и устав, вступил в мирные переговоры с императором. Брошенный союзниками, разругавшись с соратниками, Мансфельд оставил квартиры в Силезии с горсткой сторонников и холодной осенью 1626 года направился на юго-запад к далматскому побережью. Куда он стремился в этом последнем походе, каковы были его планы, никто не знал. Одни говорили, что он пошел за помощью к венецианцам, другие – что к туркам. Да, разрозненные турецкие войска присоединялись к его армии, хотя и с одной только целью – пограбить. Его последние дни окружены тайнами и легендами, но где-то на пути к далматскому побережью, среди гор у Сараево, он испустил дух, оставив соратников на голодную смерть или плен. Ходили ложные слухи, что его отравили турки, и другие, возможно более правдивые, о том, что с последним усилием тела и души он подозвал к себе двух товарищей и, тяжело оперевшись на плечи обоих, с трудом поднялся на ноги, чтобы умереть стоя, как подобает воину и дворянину, – непокорный и бесплодный жест, который положил конец его столь же непокорной и бесплодной жизни (1580–1626)[49].

3

В 1625–1626 годах мир стал свидетелем взлета и падения европейского движения против династии Габсбургов. В то же время произошел взлет и падение значительно более важного и трагического движения на их наследственных землях. Крестьяне Верхней Австрии, на которых легла тяжесть уплаты императорских долгов, пять лет находились под пятой Максимилиана Баварского, самого взыскательного хозяина. Под его руководством обеспечивалось строгое соблюдение масштабных религиозных эдиктов императора. Всех протестантских священников и учителей изгнали под страхом кары вплоть до смертной казни, запрещалось учить детей и посещать протестантские церкви за пределами Баварии. В государственные чиновники брали только католиков; посещение церкви и пост стали обязательными, все торговые лавки и рынки закрывались на время богослужений, все имущество, когда-либо отнятое у церкви, надлежало вернуть, а все протестантские книги – выбросить. Даже исконному дворянству, которое требовало к себе особого отношения и якобы получило его, дали одну лишь пустую привилегию называться протестантами без права исповедовать свою веру или наставлять в ней детей.

Моральная и экономическая подавленность крестьянства вследствие войны усугублялась глубокими сдвигами в административном управлении и исчезновением того мягкого влияния, которое оказывали на тоскливую, полную тяжелого труда жизнь народа местные пасторы и учителя. Католическая церковь не могла достаточно быстро заменить пасторов, а там, где это происходило, подозрительность и предубежденность местного населения к вере, слишком тесно связанной с политическим угнетением, не позволяли новоприбывшему по-настоящему занять место своего предшественника. Кроме того, систематическое ослабление протестантской знати устранило класс, служивший буфером между народом и правительством, и оставило крестьян без защиты.

Герберсдорф, наместник Максимилиана в Верхней Австрии, не был ни настолько беспощаден, чтобы подавить всякую оппозицию, ни настолько либерален, чтобы ее разоружить; иноземец в глазах австрийского крестьянина и орудие постылого режима, он вызывал к себе бешеную ненависть. Весной 1625 года он усмирил неудавшееся восстание, а в следующем октябре издал еще более жесткий указ против протестантов. Всю зиму крестьяне безропотно терпели, но весной 1626 года их долготерпение кончилось. 17 мая в Хайбахе произошла потасовка между имперскими солдатами, посланными для принуждения к соблюдению указа, и местными жителями. Герберсдорф даже не успел сообразить, что происходит, как 16 тысяч крестьян уже хлынули через всю провинцию к Линцу, ее столице и резиденции правительства. Они несли черные знамена с изображениями черепа и словами «Так тому и быть», потому что, как они мрачно сознавали, их бунт, скорее всего, окончится смертью для его вождей, независимо от исхода борьбы.

За жизнь и веру в бой идем,

Всевышний, дай нам сил! —

скандировали они с почти мистическим воодушевлением, а манифесты, которые они раздавали по всей округе, начинались словами «В нашем христианском лагере».

Восстание возглавил мелкий фермер по имени Стефан Фадингер, и под его предводительством крестьяне нападали на ближайшие гарнизоны и укрепленные артиллерийские батареи, пока не захватили 30 пушек, и требовали по одному взрослому мужчине от каждого дома во всех деревнях, по которым шли, пока их число не достигло 70 тысяч. Разгромленный при Вельсе, наместник отступал до самого Линца, где 24 июня крестьяне заперли его; к счастью для Герберсдорфа, он мог положиться на свой гарнизон, ведь Стефан Фадингер своим манифестом потребовал от него немедленно сдаться под страхом полного разрушения города.

Фердинанд и Максимилиан выслали войска, и смерть Фадингера от шальной пули привела к временному затишью в восстании, но армия императора с такой свирепостью вымещала злобу на крестьянах, что в августе тлеющий костер бунта разгорелся вновь, и Линц опять оказался под осадой. С исступленным пылом крестьяне железными цепями перекрыли фарватер Дуная, чтобы не допустить к городу подмогу со стороны реки, и, хотя 30 августа город был освобожден превосходящими силами противника, повстанцы вновь одержали победу над имперскими войсками во втором сражении у Вельса 10 октября.

Наконец 8 ноября 1626 года границу пересекли новые подкрепления под командованием графа Готфрида Генриха Паппенгейма, зятя Герберсдорфа, солдата, прошедшего выучку на службе у испанцев. Крестьяне имели численное преимущество, знали местность, располагали артиллерией и дружественным отношением местных жителей, среди которых и за кого они сражались, но им пришлось выйти против отборных баварских войск под началом незаурядного командира. Исход столкновения был предрешен. Паппенгейм добился преимущества искусным маневром, оттеснил мятежников на запад от Вельса, атаковал и рассеял у Вольфсэгга (Вольф-сэгг-ам-Хаусрукк) на открытой холмистой местности на окраине района, откуда происходило большинство повстанцев. Армия крестьян таяла из-за дезертирства; кавалерия Паппенгейма опередила их и отрезала от их домов, заставив двинуться на юг вверх по течению Трауна к крутым ущельям Хелленгебирге. Окружив крестьян и нанеся им сокрушительное поражение под Гмунденом, имперские войска рассеяли их по открытой местности, догнали и окончательно разбили в ходе еще двух кровопролитных боев у Фекклабрукка и Вольфсэгга.

Граф Паппенгейм преподнес позолоченную статую святого Георгия церкви Гмундена в качестве благодарственного дара за свою неизбежную победу, а в Линце следующей весной были приговорены и казнены двадцать вожаков мятежа. Они верно предсказали свою участь, украсив знамена черепами; кто бы ни проиграл и ни выиграл от войны, какая бы вера ни одержала верх, какой бы князь ни разбогател на ней – они заплатили за все и пострадали за всех.

4

На северных побережьях бурно заканчивался старый год и наступал новый, сырой, промозглый и пасмурный, – 1627 год, десятый год войны. За пределами Германии долина Вальтеллина была открыта для Испании, продолжало распространяться восстание гугенотов. Фаворит Бекингем, правивший Англией, свел на нет всю дипломатию двух прошедших лет, объявив войну Франции и послав флот на помощь мятежникам в Ла-Рошели, в то время как Ришелье ради спасения монархии сделал крутой разворот и стал добиваться дружбы с Испанией.

В Германии войска Тилли удерживали епископство Хильдесхайм, Валленштейна – находились в Магдебурге и Хальберштадте, Бранденбурге и некоторых районах Чехии. Рейнскую область оккупировали испанские и баварские силы; Австрия, Чехия, Венгрия содержали у себя контингенты имперской армии. Наемники Мансфельда стояли в Силезии и Моравии, а солдаты Кристиана IV – на равнине к западу от Эльбы. По всей Западной Германии случился неурожай, и во Франконии, Вюртемберге и долине Рейна начался голод. Чума свирепствовала в Страсбурге, Бранденбурге, вокруг Штендаля и Коттбуса, в Силезии, Загане (Саган, совр. Жагань), Гольдберге, Нассау, Сааре, Вюртемберге. Проходящие армии не могли воспрепятствовать распространению болезни; вместе с ними под знаменами маршировали тиф, цинга, оспа, сифилис и разносились по всей округе. Больные лошади и скот тащились вместе с обозом, распространяя заразу по фермам, через которые шли войска.

Насилие и незащищенность стали повседневной реальностью. «13 мая 1626 года. Застрелили Катарину, мою старую служанку», – без лишних слов написал у себя в дневнике один бранденбургский пастор. За малейшее сопротивление следовали жестокие расправы. В моравском Вайскирхене жители дорого заплатили за то, что отказались принять на постой солдат Мансфельда, ибо, как писал английский наемник, «мы вошли, убивая всех подряд – мужчин, женщин и детей; резня продолжалась два часа, грабеж – два дня».

С северо-востока на императора посыпались горькие жалобы. В феврале в Вену прибыла депутация из Силезии – честные бюргеры, которые не слишком усердно выполняли свою миссию и в промежутках между серьезными делами находили время глазеть на достопримечательности и пьянствовать. Силезия в действительности пострадала гораздо меньше, чем Моравия или Чехия, настолько меньше, что у ее народа еще оставались силы поведать о своих невзгодах. По дороге в Вену их посланцы видели следы куда более страшных издевательств, чем те, на которые они пришли жаловаться. От предместий Глаца не осталось камня на камне; за Миттельвальде на границе с Чехией крестьяне оставили поля нераспаханными, устав выращивать урожай, который потом у них забирали или бесцельно уничтожали.

Еще хуже дела обстояли в Бранденбурге, где Валленштейн разместил войска в Кроссене на Одере, а также в Штендале и Гарделегене в бассейне Эльбы, откуда он мог бы помешать соединению датчан с остатками армии Мансфельда в Северной Силезии. Здесь его квартирмейстеры требовали не только еду и питье для солдат, но и одежду с обувью; обязательства провинции оценили в 66 тысяч гульденов, и, когда местные власти не смогли их выполнить, солдаты схватили их и взяли в заложники до уплаты. В отличие от ветеранов Тилли у Валленштейна служили сыновья обнищавших крестьянских семей, шантрапа, не достигшая 20 лет, неопытная, неуправляемая и деморализованная заразными болезнями; в Гарделегене они каждый день хоронили умерших по двадцать человек в одной яме. «Есть ли Бог на небесах, который вступится за нас? – стенали бранденбуржцы, обращаясь к своему курфюрсту, который благоразумно сбежал в Пруссию. – Овцы ли мы, всеми покинутые и забытые?.. Доколе нам смотреть, как наши дома и жилища сжигают у нас на глазах?»

Ответ был очевиден, поскольку жалобное посольство Георга Вильгельма в Вене ничего не добилось. Фердинанд лично принял посланца и поразил его своей любезностью – тот обратил внимание, что император приподнимал шляпу всякий раз, как упоминалось имя курфюрста, – но из беседы посланец вынес только то, что в военное время не избежать определенных «неудобств» и ему следует обратиться за помощью к Эггенбергу. Эггенберг принял его не менее любезно, хотя по причине болезни был тогда прикован к постели. Не имея шляпы, он вежливо приветствовал посланца, сняв ночной колпак, и лишь более подробно повторил замечания своего господина. От другого человека посланец узнал, что с Моравией Валленштейн обошелся еще хуже, чем с Бранденбургом, и, как заметил его информатор, разумно предположить, что раз уж император не в состоянии защитить собственные земли, вряд ли он сможет защитить чужие.

Настойчивость посланца в конце концов вынудила имперское правительство составить меморандум, где Валленштейну указывалось на то, что он расквартировался в Бранденбурге без разрешения императора. В последнюю минуту формулировку изменили на «без ведома императора», подтвердив подозрение посланца о том, что само правительство боится своего полководца.

Тогда курфюрст Бранденбургский взял дело в свои руки и написал два личных письма Валленштейну, которые остались без ответа. Позднее он узнал, что смертельно оскорбил полковника, назвав его просто «многолюбезный друг», а не «многолюбезный господин и друг», как это сделал более дипломатичный курфюрст Саксонский. А случай с неосторожной депутацией из Галле показал, что с Валленштейном шутки плохи: он заковал просителей в цепи и объявил, что будет на месте расстреливать всех, кто еще явится к нему с жалобами.

Германия еще не лежала в руинах, но, если не поставить предел распространению войны, вскоре этому суждено было случиться. После разгрома Кристиана IV Датского и примирения Франции с Испанией военные действия, казалось бы, должны были прекратиться, и зимой кое-кто уверенно предсказывал, что армия Валленштейна будет частично распущена, а его самого отправят в отставку. Из всех немецких князей только герцоги Мекленбургские, протестантский управитель Магдебурга и изгнанный Фридрих оставались непримиримыми врагами императорской власти. Что до остальных, то либо им не было до этого дела, либо они воевали на стороне императора. Оккупированная страна почти без исключения оказывалась нейтральной; к примеру, город Магдебург со всей округой решительно отмежевались от своего мятежного правителя. Ничто не мешало заключению мира. И тем не менее в новом 1627 году Валленштейн, армия которого разрослась почти до 140 тысяч человек, стал посылать своих офицеров с поручениями вплоть до самой Рейнской области, чем вызвал поток жалоб, хлынувших на Фердинанда со стороны всех церковных курфюрстов.

Эмиссару Бранденбурга показалось, что император боится своего генерала, но поведение Фердинанда объяснялось более серьезными причинами. Валленштейн обдумал балтийский план испанцев и был готов его осуществить.

Вот почему он предварительно оккупировал Бранденбургскую марку, а будущей весной собирался пойти войной на Мекленбург с одной стороны и Гольштейн с другой. Однако, похоже, он уже начал действовать по собственному разумению, поскольку успел настроить против себя двор, заняв часть имперских земель под зимние квартиры, а испанцы еще с прошлого лета перестали ему доверять. Ко времени битвы при Дессау император уже задолжал Валленштейну полмиллиона гульденов на содержание армии, и с каждым месяцем долг возрастал; не требовалось особого политического чутья, чтобы понять: полководец приобретает опасную власть над правительством. Испанцы не ошибались, полагая, что балтийский план удобнее всего осуществить армией Валленштейна, но без него самого.

Да, они были правы, однако Валленштейн набрал уже слишком большую силу, чтобы его можно было убрать. Только услышав о жалобе в Вену, он пригрозил тут же уйти в отставку, и тогда имперскому правительству пришлось бы взять на себя трудную задачу: содержать его армию, не имея на это денег. Чуть позже он встретился с Эггенбергом в городке Брукк-ан-дер-Лайта близ Вены, чтобы обсудить свой будущий курс.

То, что произошло на этой встрече, навсегда останется тайной; свидетельства ненадежны, и ни один биограф Валленштейна не в состоянии беспристрастно рассмотреть эту тему. Интерпретация всей его карьеры тесно связана с этим событием. Самый непредвзятый из немецких историков полагает, что на самом деле Валленштейн всего лишь обсуждал организационные детали, а доклад, в котором он излагал балтийский план и предвещал распространение власти Габсбургов, был подделан с целью обмануть Максимилиана Баварского. Однако достоверно известно следующее: балтийский план действительно существовал; вскоре после встречи в Брукке все доходы от налогов в Чехии пошли на содержание армии Валленштейна, а сам он получил полные суверенные права на свои огромные владения; Максимилиан Баварский узнал о балтийском плане и роли Валленштейна в нем, вероятно, в несколько преувеличенном виде.

Фердинанд в некотором роде был опьянен победой при Луттере и крахом датского короля. Даже если он и был не прав, он имел все основания считать Кристиана IV самым могущественным из монархов Северной Европы. Если уж его так легко разбить, то ни король Швеции, ни король Англии не представляют большой опасности, а в самой Германии ни у кого из князей не достало бы сил, чтобы воевать с императором в одиночку. Таким образом, победа при Луттере настроила Фердинанда отнюдь не на мирный, а, напротив, на воинственный лад. С армией Валленштейна он сможет установить свою власть в северных епископствах и получить контроль над Балтийским морем.

Именно теперь, в кои-то веки, Максимилиану настало время вернуться к своей благородной защите Германии и отстоять мир, прежде чем власть Фердинанда выйдет за всякие рамки. Он созвал Католическую лигу в Вюрцбурге в январе 1627 года и там ради мира и соблюдения княжеских прав пригрозил лишить Фердинанда поддержки, если он не ограничит своеволие Валленштейна. Члены лиги боялись последствий агрессии Фердинанда больше, чем желали восстановления католической церкви по всей Германии. Они потребовали мира и, разумеется, предложили в качестве посредника Людовика XIII – короля-католика, дружески расположенного к Максимилиану. Но одного имени посредника хватило, чтобы загубить мирное предложение, ибо правительство в Вене заподозрило вмешательство Ришелье, а протестантская партия на тот момент еще не простила ему предательства. Максимилиан не сумел ни добиться мира, ни обуздать Валленштейна.

Весной 1627 года Валленштейн начал свою кампанию с очередного бесстыдного нарушения княжеских прав. Георг-Вильгельм Бранденбургский был самым безобидным правителем в Германии, за исключением тех редких случаев, когда его принуждали к решению против его воли. Его политика была предельно простая и исключительно династическая; его единственное желание состояло в том, чтобы и дальше оставаться курфюрстом до конца своих дней и передать титул по наследству сыну. Прежде чем судить этот принцип слишком строго, следует вспомнить, что Георг-Вильгельм взошел на престол вопреки сильному сопротивлению и что при своем дворе он приютил родственников жены, которая была сестрой Фридриха Чешского. Однако в силу географической случайности Георг-Вильгельм не мог насладиться плодами своего безвредного нейтралитета. Его владения лежали между остатками армии Мансфельда в Силезии и ставкой короля Дании. Обе армии могли двинуться на соединение друг с другом, и Валленштейн, конечно же, не замедлил бы вторгнуться в Бранденбург, чтобы им помешать. Хуже того, король Швеции использовал Пруссию в качестве базы в своей польской войне, нравилось это Георгу-Вильгельму или нет, и заставил его уступить удобный порт Пиллау[50]. В 1627 году ходили слухи, что Густав II Адольф может прийти на помощь побежденному Кристиану IV. В таком случае ему тоже пришлось бы идти через Бранденбург, как и имперской армии, которая попыталась бы его остановить.

В напрасной надежде спастись Георг-Вильгельм даже согласился признать Максимилиана курфюрстом, ошибочно полагая, что Католическая лига не позволит Валленштейну напасть на него. Все пошло прахом, как и его протесты в Вену. Когда его посол пробился к Валленштейну и заклинал его вывести войска, стоявшие в Кроссене, полководец, лежа в постели, бесцеремонно уткнулся в подушки и не стал его слушать.

Еще до лета 1627 года войска Валленштейна под предводительством его лучшего командира Ганса Георга фон Арнима, протестанта и уроженца Бранденбурга, вошли на земли курфюрста. Несчастный Георг-Вильгельм тщетно пытался собрать небольшие силы для защиты своих владений, но, когда отряд из шестидесяти солдат, которых только и удалось найти, попытался занять Берлин, возмущенные жители – лютеране, совершенно уверенные, что курфюрст пытается насильно, под угрозой оружия, обратить их в кальвинизм, прогнали их прочь из города, закидав камнями. В остальной провинции подданные Георга-Вильгельма предпочли подчиниться, а не вести борьбу неравными силами: Нойбранденбург за сопротивление был наказан разграблением города, так что в Хафельберге предупрежденные жители силой выгнали гарнизон и распахнули ворота перед наступающими войсками Арнима. У Георга-Вильгельма не осталось ничего иного, как последовать их примеру, подчиниться, по возможности сохранив лицо, и повсеместно объявить, что интервентов следует встречать как друзей. Примерно в то же время его неудачливый посол возвращался из Вены с письмом Фердинанда, в котором тот заверял курфюрста в своем неизменном почтении; надо надеяться, это хоть как-то утешило Георга-Вильгельма.

Заняв таким образом Бранденбург, Валленштейн мог с легкостью разобраться с разрозненными силами протестантов. Король Дании всю зиму тщетно пытался найти новую помощь. Английское правительство, его единственная надежда после самоустранения Ришелье, не прислало ему ни кораблей, ни денег. Фридриху Чешскому послать было нечего, потому что голландцы выплачивали ему скудный пансион, англичане не платили вовсе, а его дом осаждали кредиторы. Он задолжал 140 фунтов за одно молоко и не имел ни гроша в кармане. Понимая, что датский король скоро выйдет из игры, он снова повернулся к королю Швеции. Так же поступили и герцоги Мекленбургские, последние союзники Кристиана IV, и субсидии для его армии стали поступать от них с опозданием или не поступали вовсе. Герцог Брауншвейг-Вольфенбюттельский уже давно примирился с императором и старался выгнать войска Кристиана IV из тех немногих районов, которые они еще занимали на его земле. Испытывая недостаток провианта, денег и лошадей для кавалерии, Кристиан IV напрасно пытался сохранить порядок среди разбитых и деморализованных войск.

4 августа 1627 года остатки войска Мансфельда сдались или бежали у Бернштайна, а их командир, датчанин Митцлафф, вместе с несколькими потрепанными полками присоединился к шведам в Польше. В сентябре Валленштейн и Тилли совместно выступили в поход по Эльбе, в октябре Тилли разделался с оставшимися гарнизонами в Германии, пока Валленштейн преследовал Кристиана IV через границу Гольштейна; последние кавалеристы датского короля сдались далеко на севере Ютландии под Ольборгом, и армия Валленштейна приготовилась зимовать в еще нетронутых селениях Ютландии.

5

Пока Валленштейн завоевывал север, Фердинанд продолжал консолидировать свои силы на юге. В том же году была обнародована новая конституция Чехии в том виде, в котором она просуществовала более двухсот лет. В теории Чехия сохраняла автономию, но ее корона стала наследственной, чиновников назначал король по своему усмотрению, а сейм утрачивал всякие полномочия для принуждения к исполнению своих решений. Летом последовал эдикт, требующий от всех, кто еще исповедовал протестантство, немедленно сделать выбор: перейти в католичество или отправиться в изгнание. После окончательной чистки из страны уехало еще 27 тысяч подданных Фердинанда.

Летом 1627 года Фердинанд снова отправился в излюбленное паломничество в Мариацелль, чтобы возблагодарить свою покровительницу за счастливое завершение полувека жизни, а закончить год решил визитом в Чехию. В Праге лично к нему никогда не испытывали особой неприязни, и он вполне разумно старался смягчить свой растущий деспотизм, дав горожанам повод для праздника, а лавочникам – возможность подзаработать.

Той незначительной популярностью, которой пользовались Фридрих и Елизавета, они были обязаны своей пышной коронации; Фердинанд не мог короноваться еще раз, но вместо этого решил короновать свою вторую жену, императрицу Элеонору, молодую красавицу, которая займет почетное место в его политической сценографии. На ее бесподобно великолепную коронацию собралось столько ликующего народа, что императрица с трудом пробиралась сквозь толпу, а затем последовали фейерверки, игры, пиры и танцы, а из фонтанов, как при Фридрихе, лилось красное и белое вино. В состязании с копьями приз получил старший сын императора, девятнадцатилетний эрцгерцог Фердинанд – этот подвиг сразу же принес ему обожание народа и оказался весьма полезным для планов его отца. Принц еще годом раньше удостоился чести заседать в отцовском совете, и его спокойная рассудительность, столь непохожая на болтливую самоуверенность отца, делала его подходящим человеком для поста, предназначенного для него стареющим императором. Эрцгерцогу Фердинанду предстояло взвалить на себя малоприятную обязанность стать первым наследственным королем Чехии согласно новой конституции.

Его вступление на престол состоялось на той же неделе, что и коронация мачехи, и отличалось тем же старанием угодить вкусам толпы, так что горечь несправедливости потонула в недолгом довольстве переполненного толпами города, где трактирщики наживали целые состояния и всякий желающий мог вдоволь напиться за гроши. Прага давно уже пользовалась зловещей репутацией одного из самых порочных городов Европы; добродетельный Фердинанд потакал самым низким склонностям своих подданных, чтобы подавить их более возвышенные устремления. От чешского восстания не осталось ни следа, кроме обанкротившегося двора в Гааге и 150 тысяч изгнанников.

Примерно через месяц после двойной коронации Фердинанд встретился с Валленштейном в Брандисе[51]. В сложившейся ситуации в Германии больше не осталось сил, которые могли бы им противостоять, и Валленштейн сообщил императору, что может вести войну еще шесть лет за счет завоеванных земель, не требуя у правительства ни монетки. Он намеревался установить власть Фердинанда по всей империи, оккупировав Ютландию, Гольштейн, Померанию, Мекленбург, частично Бранденбург, Франконию, Швабию и Эльзас. На севере к нему никто не мог подступиться; испанские деньги вдохнули новую жизнь в польскую монархию, так что у короля Швеции теперь были заняты руки и он не мог прийти на помощь к пристыженному королю Дании. В то же время растерянного курфюрста Бранденбургского заставили отправить помощь, но не своему шведскому зятю, а полякам; он был не в состоянии защитить самого себя, но вынужден был посылать солдат и оружие, сколько мог собрать, в исполнение своего вассального долга (как герцог Пруссии) перед королем Польши Сигизмундом III. В таких обстоятельствах планы Габсбургов по созданию флота на Балтийском море и новой торговой компании совместно с городами Ганзейского союза были на грани осуществления. Весной Валленштейн уже организовывал строительство двадцати четырех военных кораблей для балтийского флота при условии, что Испания пришлет столько же.

Фердинанд низложил Фридриха, чтобы завладеть Рейном; теперь, чтобы наверняка обеспечить себе балтийское побережье, он вновь прибрал к рукам имущество мятежника и передал союзнику. В марте 1628 года он подписал патент, по которому Альбрехту фон Валленштейну жаловалось герцогство Мекленбург со всеми прилагающимися к нему титулами и привилегиями.

Европа была ошеломлена. Возвышение герцога Баварского до курфюрста шокировало европейские верхи, но герцог хотя бы был одним из первых князей империи, и передача титула произошла с фактического, хотя и неохотно данного, одобрения церковных курфюрстов. Валленштейн по своему происхождению был всего лишь чешским дворянином, подданным короны. И он теперь займет место независимого государя рядом с правителями Вюртемберга и Гессена? Если император может одним своим словом свергать правящих князей и ставить вместо них собственные креатуры, вся Германия вскоре превратится в австрийскую провинцию.

В самой династии Габсбургов этот шаг встретили бы с большим энтузиазмом, если бы кузены Фердинанда были убеждены, что он действительно является хозяином положения. Испанцы разделяли с германскими князьями и самим Валленштейном уверенность в том, что император – всего лишь пешка в руках полководца. «Герцог столь могуществен, – писал испанский посол, – что его чуть ли не приходится благодарить за то, что он удовольствовался одним Мекленбургом… Император в своей милости, несмотря на все предостережения, дал герцогу такую власть, которая не может не вызывать тревоги». Из этого доклада ясно следует, что Фердинанд опять не прислушался к испанским советам, и, может быть, вовсе не по причине слабости, как воображал себе автор. Щедрость Фердинанда была продиктована более сложными политическими мотивами, чем мог себе представить посол.

Заняв позицию непримиримого конституционалиста, Иоганн-Георг с достоинством, но без результата выразил протест против возвышения Валленштейна. Герцоги Мекленбурга в изгнании возопили о помощи и отдались на милость шведского короля. Но горше всего оно было для Максимилиана Баварского, который первым подал Фердинанду урок пренебрежения конституцией. Сейчас ему было под шестьдесят, в этом возрасте правитель XVII века начал подумывать об отречении и покое, но, несмотря на все свое честолюбие и династическую алчность, он тем не менее признавал свой долг, и не ради себя самого, а ради свобод германских князей стал собирать свои подорванные силы для нового сопротивления.

Всю зиму и начало весны в Мюльхаузене (Мюлузе) заседали германские курфюрсты. Сначала их собрание выявило только углубляющийся раскол империи. Церковные князья хотели использовать победы Валленштейна для упрочения церкви в Северной Германии, и на них не подействовали предупреждения Максимилиана о том, что Валленштейн превращается в серьезную угрозу; незадолго до съезда герцог ослабил свои позиции, приняв правый берег Рейна и Верхний Пфальц в наследственное владение от Фердинанда. Однако возвышение Валленштейна в марте подтвердило правоту предсказаний Максимилиана и напугало его собратьев-курфюрстов, которые забыли и о его личных амбициях, и о собственной зависти. Перед самым концом съезда они наконец-то обрели единство.

У союза Фердинанда и Валленштейна было одно уязвимое место. Император был рабом общепринятых условностей. Он гордился тем, что никогда не отступался от данного слова и мог найти благовидный предлог для любого своего нарушения конституции. Он легко верил в то, во что хотел верить, и обманывал себя, думая, будто ни разу в жизни не нарушал ни одной своей клятвы, если только его не принуждали к тому обстоятельства. Он чтил формальности империи и весь прошедший год добивался от курфюрстов, чтобы они объявили его старшего сына «римским королем»[52], что было равносильно признанию его наследственных прав на императорский трон. Как видно, Фердинанду и в голову не приходило, что, в полной мере воспользовавшись той силой, которую дает ему в руки Валленштейн, он мог бы вообще отказаться от формальностей. Даже если бы курфюрст Баварский выступил против него[53], молодой Фердинанд все равно стал бы императором, поскольку был бы самым могущественным князем в Германии. Разрушая конституцию одной рукой, Фердинанд другой цеплялся за нее, и сейчас он прежде всего стремился сохранить свою династию на троне в соответствии с традицией.

Через 17 дней после того, как Валленштейн стал герцогом Мекленбургским, курфюрст Майнцский от имени всех своих сотоварищей предъявил Фердинанду обвинительный манифест, где решительно заявлялось, что, пока Валленштейн возглавляет имперские армии, он не может гарантировать избрания принца. Нетрудно было догадаться, кто подсказал это курфюрсту. Максимилиан Баварский преградил победоносное шествие Фердинанда и его полководца: предел, ни шагу дальше.

Глава 6

В тупике. 1628-1630

Дай Бог, все наконец-то закончится; дай Бог, опять наступит мир. Господь наш Небесный, пошли нам мир.

Дневник крестьянина Гартиха Зирка,

1628 год

1

Все зависело от решения императора Фердинанда. Перед ним стоял выбор: либо уступить Максимилиану и католическим князьям и обеспечить передачу сыну трона, не ставшего ни сильнее, ни слабее за десять лет войны, либо безоговорочно отдаться в руки Валленштейна, рискуя навлечь на себя открытую вражду все более широкого круга князей, и, полагаясь на силу оружия, создать ему такую власть, какой еще не имел ни один император на протяжении веков.

Валленштейн выступал за военную автократию императора, но и за империю в Центральной Европе, не связанную с Испанией. Как практичный человек, он возражал против географически неосуществимого альянса и, соглашаясь с виду с испанским планом на Балтике, никогда не намеревался выходить за рамки полезности плана для его собственных амбиций. В сердце испанского конфликта лежали Нидерланды, а Валленштейна интересовала Богемия; подобно тому как долина Рейна служила становым хребтом для империи Габсбургов, долина Эльбы связывала владения Габсбургов с северными морями, будучи центральным нервом государства, которое представлял себе Валленштейн.

Альбрехт фон Валленштейн был дальновидным человеком, чрезвычайно практичным в финансовых делах и самым прозаичным в отношениях с людьми; в политике он достиг фантастических высот, балансируя на грани между гениальностью и безумием. Исследуя его жизненный путь и деяния, невозможно не осознавать, что его поступками руководило нечто большее, чем корысть и соображения конкретного момента, и равно невозможно понять, что это было такое. Тщетно историк задается вопросом о природе его патриотизма – был он в душе чехом или немцем? – ибо замыслы Валленштейна выходили за рамки национальной принадлежности. Он всегда питал имперские амбиции, хотя в конце концов отказался от мысли о Фердинанде как о марионетке; его не волновали права человека, народов, религий; на его взгляд, Северо-Восточная Германия и Чехия могли бы образовать единый блок с южными владениями Габсбургов и стать мощным государством, которое сдерживало бы турок с одной стороны и Западную Европу – с другой.

Положив в основу своей власти ядро собственных земель, Валленштейн расширил свое влияние, скупив большую часть Чехии, так что реорганизация его владений служила консолидирующей силой в возрожденном королевстве Фердинанда. С этой славянской опоры Валленштейн, возвышенно равнодушный к национальным различиям, протянул руку за Мекленбургом. По слухам, если бы ему удалось подтолкнуть курфюрста к войне, он прихватил бы и Бранденбург.

Такой ли империей – центральноевропейской – хотел править Фердинанд, остается под вопросом; Валленштейн с присущей ему чрезмерной самоуверенностью, которая и станет причиной его падения, забывал о династических предрассудках, определявших политику Фердинанда. Император не любил иностранных обычаев, он не умел или не хотел говорить по-испански, он никогда не бывал в Испании и не был лично знаком ни со своим племянником[54], тогдашним королем, ни с эрцгерцогиней Изабеллой. Однако он ни на минуту не забывал о высшем благе династии. Сила традиции связывала семейство крепче любых личных чувств. Неимущий император нуждался в финансовой помощи, и поскольку ему приходилось закладывать свою политику то одному кредитору, то другому, он хотел получить от Валленштейна все, что только мог, а в крайнем случае обратиться к королю Испании, чтобы тот помог ему откупиться. Эта невидимая трещина пролегла в самой глубине союза Фердинанда и его полководца.

Фердинанд был готов задействовать испанские ресурсы, когда пожелает избавиться от Валленштейна. Он был готов и поступиться Валленштейном, чтобы заручиться поддержкой германских князей для своего сына. Но не в марте 1628 года. Ультиматум курфюрстов, выдвинутый в Мюльхаузене (Мюлезе), ясно показал императору: он может добиться избрания своего сына «римским королем», если принесет в жертву Валленштейна. Если он предотвратит угрозу со стороны курфюрстов, что это повлечет за собой? Фердинанд не мог с порога согласиться на то, чтобы выбросить за борт своего полководца; отправить Валленштейна в отставку сейчас, когда он один из самых могущественных деятелей в Германии, было бы трудно, да и опасно. Фердинанда всегда очень страшил этот шаг. Тем не менее из того, как развивались события в следующие два года, ясно следует, что он планировал именно это, и ничуть не меньше. Однако Фердинанд был твердо намерен выжать из полководца все возможное, прежде чем отречься от него.

Тем временем князья сосредоточились на деле свержения Валленштейна, прежде чем его войска лишат их и прав, и способов защиты этих прав. И снова, к несчастью для Германии, две партии, а не одна, противостояли императору и друг другу. Одна, куда входили Максимилиан и католические князья, требовала сохранения Германии в том положении, которое сложилось после битвы при Луттере и до того, как Валленштейн стал герцогом Мекленбургским. Против нее выступала группировка протестантов-конституционалистов во главе с Иоганном-Георгом Саксонским, который вместе с курфюрстом Бранденбургским требовали вернуть Фридриха в Пфальц. Их позиция была резоннее, чем позиция князей Католической лиги, которых до глубины души возмутила передача Мекленбурга, но, по понятным причинам, совсем не тронула передача Пфальца.

Если бы эти группировки сомкнули свои ряды, как надеялся курфюрст Майнцский четырьмя годами раньше, у них еще оставалась бы возможность навязать свою волю императору и закончить войну мирным договором. Но великодушный и умный Иоганн-Швайкард Майнцский скончался, а его преемник не осмеливался действовать решительно из страха перед Валленштейном. Две партии так и не объединились. Группа во главе с Иоганном-Георгом твердо придерживалась своих принципов, не искала помощи за границей и никак не влияла на имперскую политику; группа во главе с Максимилианом эксплуатировала враждебное отношение Бурбонов к Габсбургам и при поддержке иностранцев снова попыталась выхватить бразды правления. Стараясь не увязнуть в испанской трясине, они разбили корабль о французский риф.

2

Для Валленштейна центром Европы был блок славянских стран у истоков Эльбы и Одера; для Фердинанда – группа немецкоязычных государств в верховьях Дуная; для королей Франции и Испании – Рейн, Нидерланды и североитальянские проходы. Два незначительных события на Рейне и в долинах его притоков вновь пробудили вражду между Бурбонами и Габсбургами. В Вердене, занятом французским гарнизоном с 1552 года в соответствии с давним договором, епископ, симпатизировавший Габсбургам, отлучил французских солдат от церкви за попытки построить крепость. В ответ Ришелье сжег акт об отлучении и хотел схватить епископа. Епископ, в свою очередь, обратился к Валленштейну с просьбой прислать ему войска, а Фердинанд – к испанцам в Люксембурге. На том инцидент и закончился; но он показал, в какую сторону дует ветер. Вскоре после него французское правительство повздорило с новым герцогом Лотарингии Карлом III из-за сюзеренитета над Баром. Герцог тут же обратился к императору, и затем все успокоилось.

На самом деле Ришелье не хотел войны. Франция, по его словам, страдала от четырех зол: «необузданного честолюбия Испании, чрезмерной вольности дворянства, недостатка солдат и отсутствия резервов для ведения войны». Ясно, что избавиться от первого зла невозможно было, не решив предварительно три остальные проблемы. В 1628 году их пока еще не удалось решить. Французская армия состояла из своенравных местных рекрутов – например, бретонцы заявляли, что их касаются только войны с Англией, под контролем дворянства. Война автоматически приводила к усилению позиций аристократии, а в силу опасного, оставшегося еще с феодальных времен обычая сам король не был полным хозяином собственной армии и вся власть над нею принадлежала коннетаблю Франции. Вдобавок к этому источнику проблем мятежники-гугеноты продолжали успешно сопротивляться правительству, и длительная осада так и не заставила их сдать свой важнейший бастион в Ла-Рошели.

В то же время в Нидерландах происходили постепенные изменения. Фредерик-Генрих Оранский не сумел освободить Бреду, но его разумное и энергичное правительство нейтрализовало последствия ее захвата. Напряжение войны начало сказываться на слабых финансах Испанских Нидерландов; армия получала жалованье уже не так регулярно, расходы двора сократились, и эфемерное процветание государства развеялось как по мановению руки. Эмиграция ремесленного населения с каждым годом возрастала все заметнее, а законодательные меры ни к чему не приводили. Блокирование Вальтеллины в конечном счете сказалось на армии, а постоянные нападения голландцев на испанские корабли в «малых морях» сдерживали приток субсидий из Мадрида. У испанцев вошло в обычай стоять в английских водах у Даунса, пока не подвернется удобный момент, чтобы войти в гавань Дюнкерка без помех со стороны голландцев, но с 1624 года англичане находились с Испанией в состоянии войны и уже не давали убежища ее судам. В 1626 году Фредерик-Генрих взял Олдензал с его огромными запасами оружия и боеприпасов, тем самым укрепив оборону своей восточной границы.

Но серьезный кризис наступил на севере Италии. Герцог Мантуанский умер, оставив ближайшим наследником герцога Неверского Карла, подданного французской короны. Никого особо не заботило, кому принадлежит Мантуя, но испанские Габсбурги решили, что небольшое родственное графство Монферрат с крепостью Казале на границе с Миланом не должно попасть в руки французов. Ришелье также твердо решил не упустить такой удобной возможности, чтобы упрочить свои позиции в Северной Италии. Под надуманным предлогом, будто герцог Неверский не попросил дозволения у императора, Фердинанд 1 апреля 1628 года начал войну за Мантую, объявив, что секвестрирует Монферрат и Мантую. Тогда Карл Неверский обратился к французскому правительству с призывом освободить Италию от испанского ярма. Испанцы сразу же оккупировали Монферрат, весь, кроме Казале, для захвата которого они вскоре отозвали самого Спинолу.

В то время как назревал кризис между Габсбургами и Бурбонами, между главами австрийской и испанской ветвей происходило значительное сближение. Старший сын императора достиг возраста вступления в брак, и в невесты ему выбрали инфанту Марию Испанскую, его двоюродную сестру, которой четырьмя годами раньше тщетно добивался принц Уэльский. Грациозная инфанта с ее немецкими голубыми глазами и розовым румянцем в Испании всегда считалась красавицей; с другой стороны, эрцгерцога описывали слишком унылыми красками, и у его невесты закралось опасение, что он уродлив и глуп. Сознавая свой долг, она не стала жаловаться и, приготовившись к встрече с безобразным и недалеким супругом, умудрилась влюбиться в него с первого взгляда от простого чувства облегчения из-за того, что у эрцгерцога оказалась обычная внешность и обычный ум. Между тем желания невесты и жениха никого не интересовали. Брачный контракт между ними был нерасторжимо заключен задолго до их встречи.

3

Балтийский план уверенно близился к завершению. Фердинанд предложил союзы Любеку и Гамбургу, а когда его инициатива не встретила у них энтузиазма, Валленштейн прибег к другой аргументации и послал армию к Штральзунду. Демонстрация силы несколько поколебала ганзейские города, но все же не возымела желаемого эффекта, так как вместо того, чтобы согласиться на дружбу императора, Ганза попросту предложила Валленштейну 80 тысяч талеров за уход. Он оказался неподкупен и 6 июля 1628 года лично предстал перед Штральзундом.

Город расположен на побережье Померании, напротив острова Рюген, который образует естественное укрытие для его гавани. Песчаный берег в этом месте так выдается в море, что сам Штральзунд практически является островом. За три дня до прибытия Валленштейна муниципалитет подписал договор с королем Швеции, по которому тот обязывался защищать город в течение 30 лет, а город, в свою очередь, обещал предоставить Густаву II Адольфу базу и место высадки в Германии. Уверенные в своей защите, бургомистр и советники Штральзунда отклонили предложение Валленштейна. «Город сдастся, хоть бы его цепями приковали к небу», – по слухам, пригрозил им разгневанный полководец. Из далекой Праги он возлагал большие надежды на взятие этого стратегически важного порта Балтийского моря, но после двух напрасных попыток штурма понял, что город неприступен. У Валленштейна все еще не было флота, в то время как корабли шведского короля уже стояли у побережья, а король Дании с новой армией ожидал высадки. 28 июля Валленштейн отступил, а через неделю его армия разбила лагерь под стенами города.

Эта задержка сыграла свою роль скорее в моральном, чем материальном плане. Фактически положение ни Фердинанда, ни Валленштейна не ухудшилось, однако памфлетисты противной стороны воспользовались этим первым успешным отпором как знаком предстоящего поражения Габсбургов. «Орлы не умеют плавать», – насмехались остроумцы.

Неиссякаемый оптимизм датского короля дал Валленштейну шанс восстановить репутацию. Кристиан IV высадился на юго-востоке от Штральзунда в песчаных дюнах Померании, захватил город Вольгаст и приготовился напасть на Мекленбург. Валленштейн признавал, что на песчаных холмах королю ничего не угрожает, но ему докладывали, что Кристиан IV сильно пьет и скоро наверняка сделает какую-нибудь глупость. «Если он посмеет выйти, – похвалялся Валленштейн, – он точно будет наш». И оказался прав. 2 сентября 1628 года Валленштейн перехватил датские войска у самого Вольгаста и перебил всех, кто не успел сдаться в плен или бежать[55]. Сам Кристиан IV укрылся на своих кораблях, спешно вернулся в Данию и запросил мира.

Этот успех вызвал новый поток жалоб на Фердинанда. По самым скромным подсчетам, у Валленштейна под ружьем находилось 125 тысяч солдат – втрое больше количества, которое Тилли когда-то объявил верхним пределом для ведения войны в нормальных условиях, – и он до сих пор продолжал вербовать новых! А после окончательного поражения Кристиана IV у Валленштейна не осталось ни одного врага.

Однако больше всего встревожили императора жалобы его собственных союзников. «Мы еще раскаемся в том, что дали фридландцу [Валленштейну] такое всевластие», – писал Фердинанду брат Леопольд Тирольский. Курфюрст Саксонский, на чьих землях Валленштейн без всякого позволения расквартировал контингент своих разбухающих армий, обрушил горькие иеремиады на Фердинанда и Максимилиана Баварского. Но неуемней всего возмущался сам Максимилиан, который за последние два года не раз на собственном опыте убеждался в бесчинствах Валленштейна. Его полководец Тилли натерпелся от него и протестовал с зимы 1626 года. Валленштейн постоянно вынуждал его размещать войска в самых неудобных и пустынных местах, чтобы они массово дезертировали и вновь завербовывались уже офицерами самого Валленштейна. Хуже этого систематического ослабления численности армии Тилли был подрыв морального духа его офицеров, которые, видя, что другой военачальник платил лучше и обеспечивает лучшие условия, с нетерпением дожидались, пока окончится срок контракта, чтобы перейти от баварца на службу к императору. Даже сам Паппенгейм раздумывал, не сменить ли начальство.

Фердинанд не мог позволить себе игнорировать эти жалобы. Он послал Валленштейну просьбу снять осаду со Штральзунда и несколько раз выражал недовольство его методами расквартирования войск, хотя в Вене считалось, что полководец не обращает на его выговоры никакого внимания. Говорили, что Валленштейн повинуется, когда сам того пожелает. Ему все-таки хватило благоразумия понять, что было бы нецелесообразно настраивать против себя всех католических князей Германии, и по этой причине он вывел войска из Швабии и Франконии, где располагались многие католические епископства, и только еще более непреклонно стал вводить их в Саксонию и Бранденбург. В Северной Германии от гольштейнского Кремпе до прусских границ только Мекленбург остался свободен от войск Валленштейна. Мекленбург принадлежал ему, и Валленштейн строго соблюдал императорский патент, по которому все его владения освобождались от военных контрибуций.

4

Тем временем в Вене Фердинанд решал не столь зрелищные политические задачи. Он не хватал звезд с неба, но обладал некоторой способностью бессознательно усваивать идеи умных людей и обращать их себе на пользу. Именно этим он и был занят в то время. Весь прошедший год католические князья, в особенности Максимилиан, упорно убеждали его обратить внимание на то, что у него появилась прекрасная возможность вернуть земли, отнятые у церкви за три четверти века, прошедшие со времен Аугсбургского мира. Сначала идея не вызвала ответного воодушевления у императора, который опасался и беспорядков, которые могли вызвать перемены, и того, что Максимилиан воспользуется ими как поводом для укрепления собственной власти. Он хотел заполучить Оснабрюк для кузена, а его брат, помимо Кёльнского епископства, уже прибрал к рукам Мюнстер, Льеж, Хильдесхайм и Падерборн.

Чем сильнее становился Валленштейн, тем больше менялась позиция Фердинанда. Правильно составленный эдикт о реституции мог бы принести пользу его династии. Во второй половине 1628 года эта идея вышла на первый план во внутренней политике Фердинанда, но теперь уже уперлись католические князья, ведь у Максимилиана было не меньше оснований оспаривать эдикт о реституции, который давал земли и власть Габсбургам, чем прежде – причин защищать тот, который давал преимущество ему. Кроме того, за его долгую жизнь уже не раз заводили разговор о том, чтобы он стал главным заступником церкви вместо Фердинанда – отчасти именно это и было его мотивом при создании Католической лиги, и к этому же его теперь побуждал сам папа римский, – так что когда его соперник внезапно присвоил его же план реституции, в самый подходящий момент для себя и самый невыгодный для Максимилиана, баварский герцог оказался в крайнем замешательстве. Фердинанд перехватил у него инициативу, которую он так старательно готовил.

Было бы несправедливо по отношению к Фердинанду полагать, что его замыслы были настолько продуманы или циничны, какими представляются при анализе сухих фактов. Он был искренне набожен, и если в силу условий его становления не различал потребности церкви и династии, то этот грех присущ любому политическому воспитанию. Какая политическая партия, какой политический вождь за всю историю человечества смогли бы отрицать, что виновны в нем? Фердинанд всегда хотел вернуть церкви отобранные земли, но, когда ему впервые это предложили, момент казался неподходящим, а теперь, в 1628 году, время пришло.

В этом намерении Фердинанда поддержал его духовник, отец Ламормен; он был иезуит, а в тех обстоятельствах иезуиты смотрели на дом Габсбургов как на орудие Божьей десницы в деле восстановления католической церкви. Вопрос навсегда останется нерешенным: действительно ли иезуиты были правы в своих расчетах, а папа ошибался? Фердинанд, Валленштейн и единая католическая церковь наверняка вымели бы Реформацию из Германии; но когда в церкви царил разлад из-за несущественных политических вопросов, кардинал Ришелье, Максимилиан и отец Жозеф по благословению Рима могли разрушить в Париже и Мюнхене все то, что Фердинанд и отец Ламормен пытались сделать в Вене.

Фердинанд составил два плана – общий и частный; первый охватывал всю Германию, а второй затрагивал только Магдебургское епископство. Первый и более масштабный план состоял в том, чтобы обеспечить возвращение церкви всех земель, узурпированных с 1555 года. Поскольку ни один сейм, скорее всего, за это не проголосовал бы, план должен был исполняться на основании императорского эдикта. Таким образом он достигнет сразу двух целей: изгонит протестантов и в решающем испытании докажет силу императорского правительства.

Перемены, которые Фердинанд собирался навязать подданным, можно назвать почти революционными. Они влекли за собой изменение границ по всей Северной и Центральной Германии; князья, разбогатевшие на секуляризованных владениях, одним махом скатывались на уровень мелкопоместного дворянства. Один герцог Вольфенбюттельский владел землями тринадцати монастырей и значительной частью того, что когда-то составляло епископство Хильдесхайм; в Гессене, Вюртемберге и Бадене ситуация сложилась почти столь же угрожающая, и даже курфюрсты Саксонии и Бранденбурга не были в безопасности. Фердинанд когда-то гарантировал защиту землям Саксонии в награду за поддержку Иоганна-Георга, но теперь, когда император мог вполне обойтись и без этого союза, ему уже ни к чему было держать свое слово, ведь он уже нарушил обещание сохранить права лютеранам в Чехии.

Еще более опасным было положение вольных городов. Аугсбург, крупнейший лютеранский город в Германии, находился в центре католического епископства и был в 1555 году католическим; религиозное обращение этого небольшого немецкого города произошло во второй половине XVI века. А что будет с Дортмундом, где все церкви теперь протестантские, а католиков – всего тридцать душ? А с Ротенбургом, Нёрдлингеном, Кемптеном, Хайльбронном? Возврат к ситуации 1555 года означал бы отмену прав собственности, освященных тремя поколениями, изгнание дворян из поместий и бюргеров из городов; если принцип cujus regio, ejus religio силой ввести на возвращенных церкви землях, это вызовет беспорядки среди их населения и не может не привести к повсеместным бедствиям и полному прекращению той экономической деятельности, которая еще не остановилась из-за войны.

Более того, Фердинанд не сопоставлял размера германской католической партии и того количества новой земли, которую ей пришлось бы переварить. Даже в Чехии он с трудом находил владельцев-католиков для поместий и пастырей-католиков – для приходов. Он сам не осознавал огромного масштаба перемен, которые затеял в Германии, если думал, что одних иезуитов и династии Габсбургов хватит, чтобы поглотить все возвращенные земли.

Так выглядел вопрос в общем виде. В планах относительно Магдебурга намерения Фердинанда раскрылись во всей их простоте. Это епископство охватывало большую территорию на Эльбе между маленьким княжеством Анхальт на юге и Бранденбургским курфюршеством на севере. Поскольку Эльба была главной артерией, связывавшей владения Габсбургов с Северным морем, епископство представляло огромную стратегическую важность. Старинное вендское (славянское) название великого города Магатабор в немецком произношении приобрело народную форму Магдебург, что значит «город девы», и в предыдущем веке это случайное искажение украсилось романтическим ореолом благодаря долгому сопротивлению горожан осаде императора Карла V. Над главными городскими воротами поставили деревянную статую юной девушки с венком девственницы в руке и надписью: «Кто возьмет его?» Хотя по большей части Магдебург населяли лютеране, формально во времена Аугсбургского мира он был католическим епископством. В 1628 году город все еще терпел у себя в стенах небольшой безобидный монастырь, и среди 30 тысяч его жителей насчитывалось несколько сот католиков. Собор и все церкви были давно захвачены, и само епископство перешло в распоряжение администратора-протестанта.

После вторжения датского короля тогдашний администратор Христиан Вильгельм, маркграф Бранденбургский, сразу же заключил с ним открытый союз. Вынужденный покинуть епископство с приближением Валленштейна, он бежал за помощью к королю Швеции, а брошенные им подчиненные, которые желали только мира, выбрали на его место сына нейтрального курфюрста Саксонского. Но было слишком поздно, ибо император уже объявил, что секвестрирует епископство в пользу своего сына Леопольда. От этого, сказал Фердинанд, «зависит спасение и счастье многих тысяч душ, не говоря уже о покое и благе нашего дома, всего государства, святой католической церкви и истинной веры». Если бы императору удалось настоять на своем, то спасение и счастье многих тысяч душ также зависело бы от духовного руководства двенадцатилетнего мальчика, которого приводила в ужас перспектива стать священнослужителем.

Валленштейн был готов захватить Магдебург для юного эрцгерцога, его войска держали в кулаке всю Северную Германию, и в таких-то обстоятельствах Фердинанд и направил черновой проект эдикта о реституции Максимилиану Баварскому и Иоганну-Георгу Саксонскому. Это был вызов конституционалистам, и католическим, и протестантским, но вызов беспроигрышный. Иоганн-Георг не мог возразить из-за риска поссориться с Фердинандом, а для этого он был слишком слаб; Максимилиан не мог выступить против, не поставив под угрозу свое положение вождя католиков, которое он так тщательно выстраивал. Мало-помалу Фердинанд вынуждал скрытых противников либо отказаться от вражды с ним, либо выступить в открытую.

Решительно ухватившись за одну и ту же соломинку, оба курфюрста потребовали созвать рейхстаг для обсуждения этого вопроса. Фердинанд заявил, что «раны церкви не могут дожидаться, пока их исцелит рейхстаг», и 6 марта 1629 года обнародовал перед беззащитной Германией свой Эдикт о реституции.

Это был документ, составленный доскональнейшим образом. Первым делом он отказывал кальвинистам в законном существовании. Во-вторых, лишал протестантов права покупать церковные земли, поскольку церковные земли являются неотчуждаемой собственностью и по закону не подлежат продаже. То есть должны были пострадать даже те, кто честно приобрел отобранные церковные земли. В-третьих, и это был самый важный пункт, эдикт объявлял недействительными все предыдущие юридические решения в отношении церковных земель, утверждая таким образом личное право императора изменять законы и постановления судов по собственной воле. Кроме того, комиссары получили указание разъяснять доктрину имперского абсолютизма всякому, кто посмеет жаловаться на то, что эдикт не одобрен рейхстагом.

Фердинанд проигнорировал гневную реакцию административных кругов Швабии и Франконии, где по эдикту огромная доля земли должна была перейти в другие руки; на пространный и весьма конституционный протест курфюрста Саксонского он отреагировал лишь из вежливости, прислав на него почти такой же пространный и такой же запутанный ответ. Однако Фердинанд поторопился умиротворить Максимилиана, воспользовался случаем и предложил ему Ферден и Минден для родственников сразу, как только эрцгерцог Леопольд получит Магдебург, Хальберштадт и Бремен. Но успокоить Максимилиана было не так-то просто, когда права собственности всех германских князей оказались под угрозой, а император открыто навязывал свою волю мечом – мечом Валленштейна.

Солдаты хлынули в Хальберштадтское епископство, а герцога Вольфенбюттельского, уже задолжавшего военных контрибуций на сумму, которая превышала рыночную стоимость всех его владений, должны были насильственно лишить около трети территории, незаконно узурпированной у церкви; в Вюртемберге войска уже захватили четырнадцать монастырей.

Фердинанд весьма хитроумно использовал армию Валленштейна для исполнения эдикта, ведь он мог сослаться на то, что полководец способствует восстановлению церкви в оправдание его власти. Не хочет же Католическая лига препятствовать делу истинной веры, нападая на ее самого могущественного поборника? Так или иначе, а членов Католической лиги больше волновали их собственные княжеские права, и в декабре 1629 года они потребовали решительно сократить армию Валленштейна. Тот факт, что они явным образом не настаивали на отставке военачальника, видимо, объясняется одним из тех резких разворотов, которые были неприятной чертой политики Максимилиана; в тот момент он, как видно, хотел армию сократить, а командира оставить. На самом же деле он не добился ни того ни другого, поскольку Фердинанд изворотливым приказом запретил Валленштейну формировать новые полки, но разрешал увеличивать старые, и тот беспрепятственно продолжал вербовать солдат.

Все это время Фердинанд камень за камнем выстраивал свое могущество, но не за счет своих сил, а за счет слабости своего народа. Чем подчиняться Эдикту о реституции, клокотали протестантские памфлетисты, «немцам лучше отказаться от всяких законов и обычаев и вернуть страну во времена дикости». Гневные листовки, популярные песни, официальные протесты – они выходили сотнями, но никто активно не противодействовал.

Со времен знаменитого «Аугсбургского исповедания» город Аугсбург приобрел особую важность, которая делала его почти священным городом для лютеран. Нападение на него могло пробудить в империи новый дух сопротивления. Хотя так называемое Аугсбургское католическое епископство никуда не девалось, сам город, в отличие от Магдебурга и Хальберштадта, был независимым от епископа вольным городом. Из-за такого разделения горожане исповедовали религию по собственному выбору, а епископ пребывал у себя в резиденции за пределами вольной территории и управлял епископальными землями.

Когда Валленштейн приводил в исполнение Эдикт о реституции в Магдебурге, он действовал, по крайней мере отчасти, в рамках закона. В самом эдикте не содержалось конкретных нарушений конституции, а лишь противоречие традиции. Магдебург был епископальным, а не вольным городом. С Аугсбургом дело обстояло совершенно иначе, поскольку никто еще не оспаривал прав вольного города, не поплатившись за это. Фердинанду достаточно было вспомнить, что случилось 20 лет назад, когда императорское постановление нарушило права Донауверта, мелкого, незначительного городка. Но Фердинанд еще никогда не останавливался перед опасной задачей. Бросить вызов и покорить Аугсбург – это стоило риска: так он испытал бы силу вольных городов и истинную мощь протестантской оппозиции, если таковая имеется.

8 августа 1629 года после предварительных переговоров с муниципалитетом протестантская вера была полностью запрещена, а ее служители – высланы из города. Аугсбург пал без единого взмаха меча или выстрела. В изгнание отправились 8 тысяч горожан, среди них был и старый Элиас Холль, который 30 лет прослужил зодчим и каменщиком, а недавно закончил строительство ратуши, величайшей гордости бюргеров. Она возвышается и по сей день, серая и монументальная, как памятник той забытой Германии, которую разрушила Тридцатилетняя война.

Велико было возмущение протестантов, но никто не пошевелил и пальцем, кроме Иоанна-Георгия Саксонского, который отправил свое обычное послание с возвышенным протестом. Причина ясна: у Германии не осталось ни смелости, ни надежды.

5

В пределах империи Фердинанд никогда еще не был сильнее; он обрел такую власть, какой не было ни у кого со времен Карла V, власть, которая со временем и при должном умении могла бы лечь в основу возрожденного, воссоединенного германского государства с ограниченными правами князей и господством габсбургского абсолютизма и католической церкви.

А за пределами империи над ним сгущались грозовые тучи. Буря назревала в Мантуе и Нидерландах, угрожала разразиться на севере, со стороны Швеции, а причиной тому была вражда между Францией и Испанией. Фердинанд дорого заплатил за промахи испанских кузенов; в одиночку он бы достиг нового могущества, но не мог тащить за собой пустой балласт Испании. Ее король Филипп IV, мастер имперской политики в финансовом отношении, в политическом смысле был не просто мертвым грузом, а грузом еще и опасным. Он осложнял прямой курс Фердинанда, что его и погубило: он отвлек военные силы Германии на Италию, он заставил того, кто хотел перестроить империю как католическую федерацию, рассориться с папой, он же втянул его в войну с голландцами, рискуя прочностью его нового творения. И наконец, страх перед испанской агрессией побудил Ришелье устроить перемирие между королями Польши и Швеции, тем самым позволив защитнику протестантства подняться против усиливающейся католической империи и навсегда с нею покончить.

Первой разразилась мантуанская война. Когда Фердинанд по испанской подсказке секвестрировал герцогство, папа тут же испугался дальнейшей интервенции Габсбургов в Италию. Напрасно Фердинанд, поддержанный духовником, отцом Ламорменом, пошел на попятную, стараясь не усугублять кризиса; испанский король как следует пропесочил его за недостаточно решительные действия против французского герцога Мантуи, и Фердинанду пришлось отправить имперские войска в Италию. Возмущенный папа колебался недолго; по совету нунция в Вене он, сильно не утруждаясь, попробовал откупиться от Фердинанда и прислал ему мощи, но, когда после этого мантуанская кампания не прекратилась, папа накинулся на него чуть ли не с руганью. Он не согласился канонизировать и Вацлава в Чехии, и Стефана в Венгрии по просьбе Фердинанда, отказал ему в праве назначать епископов на возвращенные престолы – правда, Фердинанд проигнорировал его отказ, он настаивал, чтобы монашеские земли возвращались орденам, у которых были отняты, а не иезуитам. Легковозбудимый, болтливый, невысокий человечек, Урбан VIII скоро всему Риму дал понять, куда дует ветер. Он заявил, что из-за испанских шпионов в Ватикане ему приходится разговаривать шепотом, а по ночам он не смыкает глаз из-за тревоги за Мантую, так что ему пришлось перебить всех птиц в саду, чтобы те не будили его своим неурочным щебетом.

Мантуанский конфликт, сам по себе незначительный, стал поворотным событием в Тридцатилетней войне, поскольку ускорил окончательный раскол католической церкви, оттолкнул папу от династии Габсбургов и дал католическим державам моральную возможность звать в союзники протестантские страны, чтобы восстановить нарушенное равновесие.

В 1629 году, на двенадцатый год войны, события происходили в основном на бумаге, а не в жизни. История творилась не на полях сражений, а в канцеляриях Европы. Испанская монархия одержала верх над империей и направила дотоле успешную политику Фердинанда в запутанное и опасное русло. Испанские интересы в Мантуе заставили императора выступить против папы; испанские интересы в Нидерландах вынудили его напрасно рисковать своей вновь обретенной имперской мощью в войне с голландцами. Пока Фердинанд добивался успеха в Германии, его испанские кузены терпели неудачи во Фландрии, и теперь они уже не просили, а требовали от него помощи.

В Нидерландах Фредерик-Генрих Оранский, командующий столь же обстоятельный, сколь когда-то неприметный, а к тому времени ставший кумиром своего народа, сметал всех на своем пути. В августе 1629 года он взял Везель, крепость на границе Германии, откуда мог охранять переправу через Рейн, а меньше чем через месяц – крупный город Хертогенбос на границе Брабанта. Во Фландрии череда поражений деморализовала армию и гражданское население и подорвала правление эрцгерцогини, некогда популярное среди ее фламандских подданных. Между тем голландские корабли заполонили «малые моря» и не пускали транспортные суда с серебром во фламандские гавани. В 1628 году голландский адмирал Пит Хейн захватил у Кубы целую флотилию с добычей из золота и товаров стоимостью одиннадцать с половиной миллионов голландских флоринов – в 1629 году акционеры Голландской Вест-Индской компании получили дивиденды в размере пятидесяти процентов от денег, предназначавшихся для испанской армии во Фландрии.

Оставшихся без оплаты испанских солдат охватили недовольство и злоба, которые в конце концов переросли в бунт. Они забросали офицерские квартиры в Бреде листками бумаги со словами «Деньги! Деньги! Деньги! Мы не будем воевать без денег!»; в Эрстале они собирали хворост в окрестных лесах, продавали его бюргерам и на это жили; в Льеже солдат с трудом удержали от разграбления города; в Зандфлите (ныне часть Антверпена) из-за дезертирства от трех полных полков осталось меньше шестидесяти человек. Дисциплина прославленной испанской пехоты падала на глазах, и неудивительно: войска оголодали, ходили в лохмотьях, а зимой двое караульных в Льеже замерзли прямо на посту в своих обносках. Эрцгерцогиня отсрочила катастрофу, сначала заложила драгоценности, а потом обложила чрезвычайными поборами народ; мера была непопулярная и не могла длиться долго. Помочь в этих крайних обстоятельствах мог только Фердинанд. Испанское правительство призвало его заклеймить голландцев как нарушителей мира из-за их вторжения через границу у Везеля и таким образом заставить германских князей выступить против них.

Это давление испанцев на Фердинанда привело к двум последствиям. Во-первых, в Германии ему пришлось делить внимание между двумя заботами: как убедить князей избрать его сына «римским королем» и заставить их воевать с голландцами; а во-вторых, теперь он вынужден был пожертвовать Валленштейном раньше, чем собирался. Говоря начистоту, балтийский план и реституция церковных земель интересовали Валленштейна только до тех пор, пока он мог использовать их для осуществления собственного плана по созданию германо-славянской империи вокруг Эльбы, охватывающей северное побережье и господствующей на землях восточнее и западнее. Он хотел усмирить Бранденбург, укротить Саксонию, сделать Польшу и Трансильванию вассальными союзниками, сбить спесь с Дании и Швеции. Если он и задумывался о дальнейшем политическом курсе своей реформированной империи, то он хотел, чтобы она напала на турок. Валленштейн родился в Восточной Европе и в своей первой кампании воевал с турками. Он считал Турцию своим заклятым врагом.

В первую очередь Валленштейну необходимо было сохранить покой в Северной Германии, и, хотя военачальник, разумеется, был уверен в том, что его войска в состоянии заткнуть рот оппозиции, экономист и политик в нем противились исполнению Эдикта о реституции. Своими походами против датского короля Валленштейн добился политического подчинения северных земель; зачем же провоцировать протестантские державы Европы и остаточное сопротивление на севере ненужным вмешательством в религиозные дела? Говорят, что после битвы при Луттере он необдуманно обмолвился, что больше не вернет церкви ни одного аббатства до тех пор, пока она не найдет для них людей получше. После обнародования Эдикта о реституции Валленштейн вызывал в Вене все большее недовольство тем, что, оккупируя эти земли, не помогал священникам и монахам, присланным распоряжаться ими.

Странным образом ему не хватало политического и человеческого чутья, когда он использовал планы испанского правительства в своих целях; ибо, хотя испанцы со временем могли бы простить его за отказ взяться за их балтийский проект, они ни за что не простили бы его ни за присвоение проекта, ни за отстранение испанцев от его исполнения. Еще на первых порах Валленштейн советовал императору отказаться от помощи Испании и передать в его руки все строительство и управление балтийским флотом, но это лишь привело к тому, что ни та ни другая сторона не снарядила флота, и Штральзунд успешно отбил нападение.

Валленштейн просчитался; он не ожидал от балтийских портов серьезного противодействия и в 1629 году оказался в неожиданно опасной ситуации. Сопротивление Штральзунда и его союз с королем Швеции немало навредили королю Польши; теперь, когда Густав II Адольф получил Штральзунд и Пиллау от Бранденбурга, он мог нанести Польше такой тяжелый удар, что Сигизмунду III пришлось бы сдаться. Посадив на цепь «польского сторожевого пса», король Швеции мог беспрепятственно вторгнуться в Германию. Многие из ганзейских городов, не пожелавших принять Валленштейна, с радостью встретили бы Густава II Адольфа, и таким образом он мог бы стать хозяином Балтики и протянуть руку помощи угнетенным германским протестантам.

Весь 1629 год эта угроза назревала. В феврале король Швеции договорился о встрече с королем Дании; Кристиан IV, поверженный, просящий мира[56], может быть, теперь-то согласится на положение союзника, подчиненного шведскому монарху. Но Густав II Адольф опоздал. Еще годом раньше у Кристиана IV была слабая надежда вернуть себе доброе имя; после поражения при Вольгасте надежд не осталось.

Напрасно Густав II Адольф засыпал его рассказами о гипотетическом флоте Валленштейна и уговаривал заранее подготовиться к опасности. Король Дании лишь пожимал плечами; от германских князей помощи не дождешься, сказал он, а в его бедной, измученной стране, наполовину захваченной врагом, не найдется и лишнего гроша. Густав II Адольф пылал воодушевлением; Швеция воюет без перерыва уже 30 лет, хвастал он, и не перестанет, пока он не прикажет. У него самого пуля в плече, и он готов получить еще три, если будет на то Божья воля, и с этими словами предложил датскому королю потрогать шрам. Кристиан IV не пошевелился в ответ. Чуть погодя шведский король пустился в разглагольствования о долге протестантов перед своей религией, и в конце концов Кристиан IV, старший по возрасту (родился в 1577 г., а шведский король в 1594 г.) и павший духом, не стерпел. «Какое дело вашему величеству до Германии?» – вдруг прямо спросил он. Густав II Адольф на миг растерялся и с негодованием крикнул: «А надо ли спрашивать?» – а затем снова принялся рассуждать, обличая врагов, дурно поступающих с протестантскими церквями. Дрожа от гнева, он наклонился к датскому королю и затряс кулаком чуть ли не у него под носом. «Будьте уверены, ваше величество, – восклицал он, – если кто-нибудь так поступит с нами, император ли, король, князь или республика, да хоть тысяча чертей, мы из него всю душу вытрясем, так что мокрого места не останется!» Кристиан IV Датский остался глух к его пафосу; единственное, что он мог возразить: жаль, что шведский король не был так же уверен пять лет назад. Но, проявив поразительную выдержку, Кристиан IV промолчал.

Главным результатом их встречи стало то, что Валленштейн прислал подкрепления Сигизмунду III Польскому, чтобы тот как можно дольше сдерживал шведов, и поспешил смягчить условия мира для короля Дании. Они все же остались довольно суровыми: Кристиан IV должен был отказаться от северогерманских епископств и признать суверенитет императора над Гольштейном, Штормарном и Дитмаршеном, но, как бы король ни относился к невыгодному договору, ему не осталось ничего иного, кроме как его принять. «Если он еще в своем уме, то ухватится за договор обеими руками», – сухо сказал Валленштейн. В июне 1629 года в Любеке был заключен мир.

Любекский договор не устранил угрозу с севера, так как в начале года курфюрст Бранденбургский, доведенный до отчаяния поборами Валленштейна, сделал попытку сблизиться с Соединенными провинциями, а затем вступил в подозрительную переписку с королем Швеции. Хуже того, агенты Франции и Англии организовали перемирие между Густавом II Адольфом и Сигизмундом III Польским, и еще до конца года французский посол посетил шведского короля в Уппсале, где нашел, что тот уже обсуждает со своим советом план вторжения в Германию.

В этих обстоятельствах у Валленштейна оставался только один выход – усилить свою армию, чтобы сделать невозможной высадку противника на севере Германии. Только таким образом можно было довести до конца балтийский план. Однако решительность Валленштейна ускорила его разлад с испанской монархией. В начале 1629 года Ришелье вторгся в Италию, оккупировал Сузу, освободил Казале и подписал договор с Савойей, Венецией и папой римским. Оливарес ударил ему в спину, оказав помощь гугенотам, но Ришелье благодаря ловкой дипломатии справился с этой внутренней угрозой, заключив Алесский мир с вождями гугенотов. Нападение на Италию было отсрочено, но не предотвращено; Габсбурги получили лишь краткую передышку. К досаде воинственного Оливареса, Спинола посоветовал решить конфликт миром, а не войной; совет отклонили. С тех пор неблагодарное правительство в Мадриде только и думало, как навредить полководцу-ветерану. Оно потребовало вместо него прислать им из Германии армию Валленштейна. Что толку держать такие огромные силы на Балтийском море, когда план с военным флотом провалился, а из врагов остался только какой-то жалкий шведский король? Так утверждал Оливарес, и Фердинанду II, даже если он был лучше информирован, не оставалось другого выбора, кроме как подчиниться.

В мае 1630 года он попросил Валленштейна отправить в Италию 30 тысяч человек, но не под его личным командованием, а под началом итальянского военачальника Коллальто, кем испанская партия в Вене давно уже стремилась его заменить. Валленштейн категорически возразил, что у него нет ни одного лишнего солдата. Так произошел разрыв между Фердинандом II и человеком, которому он был обязан своим величием.

В начале того же месяца советники шведского короля позволили своему государю убедить их в том, что само существование Швеции зависит от немедленного вторжения в Германию. Поэтому 29 мая, вверив свое единственное чадо, принцессу Кристину, попечению совета, Густав II Адольф отплыл из Стокгольма. Для Ришелье он был «восходящим солнцем», для Максимилиана Баварского – «протестантским мессией», а для Фердинанда II Габсбурга – не кем иным, как ничтожным узурпатором[57] из стылой страны на арктической окраине цивилизации. Раз уж Фердинанд так легко справился с королем Дании, то играючи разберется и с этой «шведской канальей», как того окрестил Валленштейн, однако он, в отличие от Фердинанда II, не допустил того, чтобы презрительное отношение к врагу сказалось на его действиях. Валленштейн считал более разумным не дать шведам высадиться, чем потом гнать их обратно, и, если бы ему позволили обеспечить оборону северного побережья, он исключил бы всякую возможность высадки противника. Фердинанд II не согласился, Валленштейна не послушали, и 30 тысяч человек отправились на юг в Италию.

Власть Валленштейна оказалась под угрозой. «Я больше воюю с кучкой министров, чем с врагом», – заявил он, и был прав. Все имперские советники обратились против него. Оккупацией наследственных земель он истощал скудные ресурсы короны, а поборами вызывал неприязнь к Фердинанду II. «Кто знает, долго ли я еще останусь курфюрстом и хозяином в собственной земле», – жаловался в Вену правитель Бранденбурга; он сетовал на то, что ему нужно не только содержать расквартированные у него войска, но и платить контрибуции за других, притом что, желчно добавил он, «истинная причина этой войны мне неизвестна». И это было резонное замечание, ведь после заключения Любекского мира теоретически никакой войны не велось.

Куда более серьезную угрозу представлял гнев обозленного Максимилиана. В Мюнхене он открыто признался французскому посланнику, что намерен заставить императора разоружиться. Некоторое время ходили слухи, будто теперь, в последнюю минуту, он постарается прервать династию Габсбургов на императорском троне, чего не сделал в 1619 году. Он оспорит избрание императорского сына и сам заявит претензии на титул «римского короля». Французский агент по секрету шепнул об этом английскому агенту в прошлом году, когда они сидели в продуваемом всеми ветрами лагере шведского короля в Пруссии. «Дай бог, чтоб это не был французский соловей, который поет сладко, да не правду», – написал англичанин домой. Когда чуть погодя Католическая лига под влиянием Максимилиана проголосовала за выделение средств для армии Тилли на случай чрезвычайной ситуации, несмотря на Любекский мир, в самом деле казалось, что Максимилиан усвоил приемы Валленштейна и что песни соловья были не просто словами.

В марте 1630 года курфюрст Майнцский созвал коллег на собрание в Регенсбурге летом, и в конце мая Фердинанд II отправился туда. Со своей стороны, он хотел купить избрание сына «римским королем», пожертвовав Валленштейном, – время для этого шага уже пришло. Но ради испанских кузенов ему пришлось добавить еще одно условие – уговорить курфюрстов отправить войска против голландцев. Отставкой Валленштейна он, вероятно, мог бы добиться какой-то одной уступки от ослабленных князей, но сумеет ли он добиться и того и другого? Испанское правительство вынуждало Фердинанда II рисковать успехом его политики, переплетая ее со своей. Хуже того, оно добилось того, что Франция стала играть активную роль в Германии. Действуя в тени на задворках имперской политики, Ришелье сначала избавил короля Швеции от польской угрозы, потом взялся устроить союз с голландцами, а теперь приготовился направить на регенсбургский съезд своих представителей, которые под прикрытием переговоров от имени французского герцога Мантуи будут тайно оказывать давление на курфюрстов Священной Римской империи.

Возможно, что Фердинанд II в одиночку еще мог бы совладать с князьями, которых раздирали разногласия, но Фердинанд, погоняемый испанскими кузенами, никогда бы не справился одновременно и с германскими князьями, и с Ришелье. Съезд в Регенсбурге 1630 года стал прелюдией к конфликту между Бурбонами и Габсбургами, а не эпилогом германской войны, и Фердинанд II не смог ни полностью отказаться от своей политики, ни довести ее до конца; она молчаливо сменилась другой.

6

Летом 1630 года в Германии не было войны. С уходом датского короля протестанты прекратили всякое вооруженное сопротивление. Задачей собрания курфюрстов было санкционировать этот наступивший мир, разрешив еще нерешенные проблемы и демобилизовав армию. Время для этого пришло уже давно.

За десять лет войны более половины земель империи перенесли фактическую оккупацию или проход войск через свою территорию – настоящее бедствие, оставлявшее за собой страшный след: падеж скота, голод, неистребимую чуму. Четыре неурожая подряд, случившиеся в 1625–1628 годах, добавили невзгод к перечню германских мучений. Чума сеяла смерть меж оголодавших толп и выкашивала истощенных беженцев целыми лагерями. Нужда и голод лишали от природы трудолюбивый народ надежд и стыда, и попрошайничество перестало считаться позорным. Когда-то солидные бюргеры не стеснялись стучаться за подаянием в соседские дома, а благотворительность иссякла не из-за недостатка сострадания, а из-за отсутствия средств. Изгнанные пасторы бродили по стране, ища того, кто бы не просто захотел, а смог бы их приютить, но они искали напрасно. В Верхнем Пфальце католические священники, присланные на замену высланным, умоляли правительство помочь их предшественникам, оставшимся без куска хлеба.

В Тироле в 1628 году перемалывали бобовые стебли в муку, в Нассау в 1630-м – желуди и корни. Даже в Баварии вдоль дорог лежали непохороненные трупы умерших от голода. 1627 год на берегах Хафеля обещал хороший урожай, но отступавшие датчане и преследовавшие их имперские войска вытоптали его на корню. «Я слышу одни стенания, а вижу одних мертвецов, – писал сэр Томас Роу в 1629 году из «несчастного Эльбинга» (Эмблонга) в Данцигском (Гданьском) заливе. – На 80 английских миль нет ни одного дома, в котором можно было бы переночевать, ни жителей, кроме нескольких нищих женщин и детей, vertendo stercorarium[58] в поисках пшеничного колоска».

Не важно, насколько обнищал народ, – солдаты продолжали обирать и мародерствовать и вволю предаваться низким развлечениям. «Я не сею и не жну, а что надо – то возьму» – так откровенно пелось в их песнях, и они делали то, о чем пели: в одном только Кольберге (ныне Колобжег) сожгли пять церквей со всеми их амбарами и хранилищами, и часто поджигали дома просто ради забавы, без иной цели; ради забавы же они стреляли по стогам сена, однажды нарочно подпалили целый городской квартал, а когда от домов остались одни угольки, вернулись и ограбили тех, кто устроился на ночлег в церкви со всеми уцелевшими пожитками. Почти во всех оккупированных городах, чтобы освободить место для фортификаций, они сжигали ухоженные предместья, где бюргеры разводили сады и огороды.

На обороте длинного перечня грабительских требований бургомистр города Швейдниц (Свидница) в Силезии нацарапал молитву; сказать ему больше было нечего. Когда не было денег, офицеры Тилли приказывали сбросить церковные шпили и расплавить их на свинец, а на землях вдоль Эльбы придумали новые поборы для удовлетворения собственных нужд. Даже если городские власти предоставляли все необходимое, не было никаких гарантий, что деньги или провиант пойдут на прокорм солдатам, чтобы те оставили население в покое; рассказывали, что один командир велел переплавить конфискованную утварь, чтобы изготовить для себя обеденный сервиз, а Валленштейн метал громы и молнии на офицеров, которые нарочно не добирали солдат к себе в роты, чтобы присваивать выделенное на них содержание.

В Тюрингии компания солдат Валленштейна, которые слишком хорошо поужинали в одном из тех погребков под ратушей, где до сих пор подают лучшую в Германии еду и питье, нашли себе превосходное развлечение – стрелять по ногам прохожих сквозь низенькие подвальные окна.

В Бранденбургской марке они брали в заложники солидных бюргеров и тащили их за собой по разбитым дорогам, привязав к лошадиным хвостам, а на ночь сажая на привязь, словно собак, под столами и лавками. Остервенелая ненависть и озлобление между солдатами и гражданским населением усугубляли ужасы и лишения. Гражданская война между крестьянами и войсками свирепствовала в Дитмаршене в Гольштейне, сопровождаясь ежедневными убийствами, поджогами, набегами на военные лагеря и нападениями на деревни в отместку. В своем леденящем душу романе Гриммельсгаузен рассказывает о том, как солдаты вставили большие пальцы крестьян в пистолетные дула, так что получились импровизированные, но страшно эффективные пыточные тиски; как одному из них обтянули голову веревкой с такой силой, что у того глаза вылезли из орбит; как поджаривали и коптили людей на кострах и в печах; заливали в глотку навозную жижу, что потом стали называть «шведским напитком»[59]. Еще была забава стрелять в пленников, которых связывали друг за другом в длинный ряд, и делать ставки на то, сколько человек удастся пробить одним выстрелом[60].

Лишь одно могло возродить Германию – прекращение войны. Однако вряд ли хоть один из князей и монархов в 1630 году задумывался о скорейшем способе установления мира. Иоанн-Георгий Саксонский написал Фердинанду убедительный и красноречивый протест, в котором оплакивал ужасное положение страны чуть ли не кровавыми слезами, но сам отказался ехать в Регенсбург, и этим недвусмысленно показал, как мало народные муки затрагивают его притупленные чувства. Он заявлял, что Фердинанд пытался его запугать, и убедил курфюрста Бранденбургского приехать к нему в Аннабург на другое собрание, созванное в знак протеста. Конечно, он руководствовался самыми возвышенными политическими мотивами, но у Германии было мало шансов установить мир, если двое курфюрстов отказались даже вместе его обсуждать.

Максимилиан повел себя ненамного лучше, а в одном отношении даже хуже, поскольку, решив разделаться с Валленштейном, прибыл в Регенсбург, вооружившись тайной поддержкой папы и Ришелье. В своей уверенности, что в корне германской катастрофы лежит испанское вмешательство, Максимилиан проявил роковую, хотя и типичную, недогадливость: стараясь избавить империю от одного иностранного влияния, он прибегнул к другому.

Если бы Максимилиан отказался помогать или принимать помощь от французских агентов в Регенсбурге, если бы курфюрсты Саксонии и Бранденбурга признали поражение протестантизма вместо того, чтобы стоять до последнего, в Германии наступил бы мир. Королю Швеции пришлось бы уйти восвояси, а война между Бурбонами и Габсбургами велась бы во Фландрии и Италии. Капитуляция в 1630 году избавила бы Германию от еще 18 лет войны, и, хотя условия мирного урегулирования весьма отличались бы от тех, что в конце концов навязали правительства Франции и Швеции в 1648 году, они были бы не намного хуже. Капитуляция в 1630 году означала бы отказ от германских свобод; но эти свободы были привилегиями князей или как максимум городских властей и не имели никакого отношения к правам народа. Свободы для народа не существовало ни до, ни во время, ни после войны. Победа Фердинанда II означала бы централизацию империи во главе с Австрией, установление в немецкоязычном мире единого деспотизма, а не нескольких. Она означала бы тяжкое поражение для протестантизма, но не его гибель. Католическая церковь уже показала, что слишком слаба для выполнения той колоссальной задачи, которую возложил на нее Фердинанд II, и духовное перерождение секуляризованных земель сильно отставало от политической конфискации. Несмотря на достойную восхищения твердость множества протестантов, и на огромное число изгнанников, переселившихся на север в Саксонию, Бранденбург и Голландию, среди молодежи с обеих сторон равнодушных становилось все больше. Организационные меры Фердинанда уже доказали свою неспособность выполнить Эдикт о реституции, и, даже если бы он добился всего, что содержалось в этом документе, он бы не сумел уничтожить протестантизм. Оставались еще Саксония и Бранденбург, а также отдельные районы Вюртемберга, Гессена, Бадена и Брауншвейга (Брауншвайга), которые никем не оспаривались.

Было бы глупо делать вид, будто победа Фердинанда II в 1630 году могла стать несомненным благом. Велики были страдания, уже причиненные Эдиктом о реституции, и его дальнейшее исполнение привело бы к новым бедам, однако встает по меньшей мере допустимый вопрос: а разве еще восемнадцать лет войны не были бесконечно хуже? У тех, кто хотел продолжать войну, были свои веские аргументы: капитуляция роковым образом сыграла бы на руку династии Габсбургов и в Германии, и во всей Европе; Фердинанда II она могла подтолкнуть к дальнейшей агрессии, и он почти наверняка стал бы помогать испанскому королю в войне с голландцами. Власть Габсбургов нависла бы надо всей Европой. Однако на поверку продолжение борьбы лишь привело к не менее гнетущему господству Бурбонов. По условиям мира 1648 года предусмотрительные иностранные союзники сохранили германские свободы, видя в них гарантию слабости Германии. Восемнадцать лет конфликта привели к такому мирному урегулированию, которое оказалось ничуть не лучше с точки зрения внутреннего положения и неизмеримо хуже с точки зрения внешнего, чем любые другие условия, которые могли быть заключены в 1630 году. За германские свободы, безусловно, пришлось заплатить очень дорого.

Быть может, их цена показалась князьям не такой высокой, ведь расплачиваться пришлось не им. Голод в Брауншвейг-Вольфенбюттеле лишь заставил герцога обратить внимание на то, что его стол уже не так обилен, как прежде, а три года неурожая на виноградниках на Дунае однажды не позволили Фердинанду послать в подарок Иоганну-Георгу Саксонскому токайские вина, как он делал каждый год, – вот такие мелкие сквозняки долетали в окна дворцов от урагана, бушевавшего за их стенами. Заложенные земли, пустые карманы, назойливые кредиторы, страдания от ран и тюрьмы, погибшие на войне сыновья – все эти горести человек может вынести со сравнительным самообладанием. Тяжкие душевные страдания из-за политических ошибок, утрата престижа, угрызения совести и осуждение общественного мнения внушали германским властителям сожаления о войне, но редко побуждали их к миру. Ни один из германских правителей не замерз зимой, оставшись без дома, никого не нашли мертвым с набитым травой ртом, никому не довелось увидеть, как насилуют его жену и дочерей; немногие, очень немногие, заразились чумой[61]. Не зная тревог в заведенной рутине своей жизни, уверенные, что и завтра им хватит еды и питья, они могли позволить себе рассуждать с точки зрения политики, а не человеческих страданий.

7

Регенсбургский съезд курфюрстов 1630 года важен в истории империи только тем, что главные темы, которые там обсуждались, были далеки от Германии. С обеих сторон в дискуссии преобладали старые проблемы голландской войны и давней вражды между Бурбонами и Габсбургами.

Теперь, когда Фердинанд II стал хозяином в Германии, испанское правительство потребовало, чтобы он добился от князей содействия в покорении голландцев. Мадрид ничуть не обескураживал тот факт, что все предпринятые им доселе старания заставить князей занять более происпанскую позицию в этом вопросе полностью провалились. Подкупы в виде пенсионов регулярно выплачивались курфюрстам Кёльна и Трира, герцогу Нойбургскому, некоторым командирам армии и министрам венского двора, даже домашним слугам Валленштейна – и все зря. Курфюрст Кёльнский несколько раз выражал протест против военных операций голландцев, которые проводились фактически на принадлежащих ему землях, но, даже когда близость голландских войск стала вызывать некоторое беспокойство у Тилли, Максимилиан категорически запретил на них нападать. Более того, однажды курфюрсты попросили эрцгерцогиню Изабеллу снять все ограничения на голландскую торговлю ввиду того, что Соединенные провинции, каковы бы ни были их взаимоотношения с Испанией, формально входят в империю и должны пользоваться ее привилегиями наравне с другими членами.

Только неиссякаемый оптимизм Фердинанда II мог внушить ему мысль, будто он сможет заставить князей объявить голландцам войну. И тем не менее его обязательства перед Испанией вынудили его выдвинуть этот пункт едва ли не первым среди требований, когда в начале июля 1630 года он открывал собрание в Регенсбурге. Оправдывая собственное вооружение Мантуанской войной, он указал, что голландцы нарушили целостность империи, и призвал курфюрстов принять против них меры. Те во главе с Максимилианом ответили, что не могут ничего обсуждать, пока Фердинанд II не сократит свою армию и не найдет нового главнокомандующего. Что касается враждебности голландцев, то они ничего такого не заметили; а вот испанцы, с другой стороны, беспардонно используют германскую землю для своих военных операций.

Так, атакуя и контратакуя, они зашли в тупик. Ответ Фердинанда II был примирительным по выражению, но не по существу. Он заявил, что лично всегда настаивал на соблюдении дисциплины у себя в армии, и пообещал найти ей нового главнокомандующего. Ответ его приняли плохо, отчасти из-за его расплывчатости, но больше из-за слухов о том, что Фердинанд II якобы собирался поставить главнокомандующим своего сына, а такая перемена в некоторых отношениях была еще хуже. 29 июля курфюрсты выдвинули в ответ второй ряд еще более решительных недовольств.

Фердинанд II поехал на охоту, пока курфюрсты обсуждали свои обиды, и возвратился не раньше вечера 31 июля. Тем временем в Регенсбург прибыли два французских агента, одним из которых был сам отец Жозеф. То ли известие об их приезде, то ли более внимательное рассмотрение жалоб курфюрстов, а может быть, и то и другое вместе окончательно испортили настроение Фердинанду II, и после возвращения вечером 31-го числа он тихо прошел к себе в апартаменты и просидел до трех часов утра 1 августа, запершись там с ближайшими советниками.

События последующих дней оправдали его тревоги. Отец Жозеф и папский нунций укрепили князей в их решимости не санкционировать войну против голландцев и не избирать молодого эрцгерцога «римским королем». Отец Жозеф проявил такую тщательность, что ни один аспект испанского вмешательства в дела Германии не ускользнул от внимания курфюрстов, и Брюлар, второй французский агент, вскоре после этого смог самодовольно заявить, что все эти князья «добрые французы». Тем временем Иоганн-Георг Саксонский прояснил для всех свою позицию: он прислал список из шести основных положений, которые считал необходимыми предварительными условиями для любых мирных переговоров. Главными из них были возвращение к религиозному устройству империи 1618 года, отмена Эдикта о реституции и резкое сокращение военных контрибуций.

7 августа в Регенсбурге Фердинанд II снова попытался переубедить курфюрстов-католиков. Он отрицал, что когда-либо действовал в ущерб конституции, и ненавязчиво включил в свою речь предложение секвестрировать герцогство Клеве-Юлих (Йюлих), правопреемство которого все еще стояло под вопросом. Это была еще одна уклончивая попытка оказать испанцам помощь в войне с голландцами, предоставив им прочную опору на Рейне. Чтобы угодить князьям, пока они обдумывали эти условия, Фердинанд II на следующий день устроил для них показательное выступление всадников на ринге, на котором приз снова достался его старшему сыну. К счастью для устроенного императором спектакля, молодой Фердинанд II обладал метким глазом и прекрасно сидел в седле, но, если его отец рассчитывал смягчить этими достоинствами сердца собравшихся курфюрстов, он глубоко ошибался. Курфюрсты дали ему холодный, почти враждебный ответ. Они вывели его на чистую воду с его хитроумным замечанием о Клеве-Йюлихе, прекрасно осознали, к чему оно ведет, и категорически отказались одобрить секвестр герцогства в любом виде.

На руках у Фердинанда II еще оставалось два козыря: Валленштейн и Эдикт о реституции. Дав отставку полковнику, он мог успокоить католических курфюрстов, отменив эдикт – угодить Саксонии и Бранденбургу и, быть может, побудить их, хотя и с опозданием, приехать на съезд. Он решил немедля разыграть первую из этих карт и 17 августа созвал советников, чтобы обсудить, как лучше всего уволить военачальника. Валленштейн находился всего в менее чем 200 километрах, у Меммингена, с большим числом верных ему солдат, и сам император признавал, что невозможно предвидеть, как он отреагирует на требование уйти в отставку. Однако, как ни удивительно, посыльный, отправленный прощупать почву, принес ответ, что Валленштейн уйдет, если того пожелает лично император. 24 августа в Мемминген прибыло посольство от императора; Валленштейн принял его с мрачным достоинством и отправил назад в Регенсбург с официальным прошением об отставке. Он показал посланникам схему расположения звезд, из которой следовало, что в определенных критических точках судьбою Фердинанда II управляет Максимилиан. Валленштейн до некоторой степени позволял указаниям небес руководить его действиями, однако, внешне подчинившись, в душе он подробно обдумывал планы мести.

Его отставка лишила французских агентов баварской поддержки. С уходом Валленштейна Максимилиан увидел для себя возможность вернуть военное превосходство над Фердинандом II и больше уже не интересовался иностранными союзниками. В то же время войска Фердинанда II захватили Мантую и заставили ее французского герцога бежать. Побежденные в Италии и лишенные поддержки Максимилиана в Германии, французы оказались в невыгодном положении, и Фердинанд II максимально использовал свое преимущество. Он предложил утвердить герцога Неверского герцогом Мантуанским при условии, что Казале и Пинероло будут переданы Испании и что французские власти обязуются не заключать союзов с воюющими сторонами в империи. Это был прямой удар по франко-голландскому альянсу, преграда на пути задуманного Ришелье договора со шведами. Во Франции король болел, и отчаянные запросы послов о дальнейших указаниях остались без ответа. Отцу Жозефу и Брюлару пришлось решать самим. 13 октября 1630 года они дали условное согласие на все требования Фердинанда II, и Регенсбургский договор был подписан.

Эту новость во Франции восприняли со смятением. Ришелье с лицом, искаженным тревогой и гневом, заявил венецианскому послу, что намерен бросить политику и уйти в монастырь. Потеря Казале и Пинероло, расторжение союзов с голландцами и шведами, утрата поддержки германских князей – к таким итогам привела дипломатия отца Жозефа. Между тем Фердинанд II, преисполненный благодушия победителя к побежденному, попрощался с послами, выразив исключительное почтение к Ришелье и французскому королю.

Фердинанд II выжал из отставки Валленштейна все, что мог. Его другой ход – отмена Эдикта о реституции – мог бы дать ему еще большие выгоды. Эггенберг молил его сделать это. Король Швеции перешел в наступление; каждый день приносил новые слухи о его продвижении – у него 50 тысяч человек, вот он взял Гюстров, вот Веймар, – Регенсбург полнился ложными слухами и страхом. Это было неподходящее время для ссоры с протестантскими курфюрстами. Отмени он Эдикт о реституции, и протестная встреча курфюрстов Саксонии и Бранденбурга закончилась бы, ведь они сами издали манифест с заявлением, что только этот эдикт препятствует установлению мира в империи. Католические курфюрсты были готовы обсудить с ними этот вопрос. Конечно же, Фердинанд II должен уступить ради блага своей династии.

Но Эггенберг натолкнулся на бескомпромиссное упрямство. Фердинанд II прекрасно разыграл одну из своих карт, но не хотел и слышать о том, чтобы выложить вторую. Поступиться Валленштейном и эдиктом – это были для него несопоставимые шаги. Первый был связан исключительно с политикой, другой же был символом веры. Этот подспудный фанатизм, который до той поры позволял ему благополучно преодолевать все препятствия на жизненном пути, здесь сослужил ему дурную службу.

Еще не кончился август, а в Регенсбурге уже говорили, что Фердинанд II никогда не уступит, и все время, пока курфюрсты совещались, имперские войска в Вюртемберге продолжали свое беспощадное освобождение монастырских земель. То есть в Регенсбурге император одержал триумф только над Ришелье, но не над князьями, и в ноябре курфюрсты разошлись, не решив почти ни одной проблемы, ради которых собирались.

Получив согласие голландцев вывести их военные силы из Клеве-Йюлиха, Фердинанд II вынужденно обещал удалить и все другие войска, отказавшись тем самым от идеи секвестра и отложив спорный вопрос голландского нейтралитета в долгий ящик. Имперская армия должна была перейти под командование Максимилиана и Тилли, то есть император вернулся на позиции пятилетней давности, еще до вмешательства Валленштейна. Эдикт о реституции предстояло подробно обсудить на общем собрании князей. Не состоялось ни избрания «римского короля», ни объявления войны в интересах Испании.

Свою дипломатическую победу над Францией Фердинанду II пришлось уравновешивать двумя тяжелыми поражениями. Да и то самое правительство, ради чьих интересов он пожертвовал собственными, не проявило к нему никакого сочувствия. Испанцы в Мадриде возмущались тем, как император уладил дело Клеве-Йюлиха, и им не хватило ума оценить то, что он сделал для них в Мантуе.

В самой империи политика Фердинанда II провалилась. Испанцы со своими требованиями слишком сильно надавили на еще не прочную конструкцию. Вместо того чтобы объединить Германию, съезд в Регенсбурге разделил ее, в результате чего Максимилиан и Католическая лига вновь стали главенствовать в политике Фердинанда II, а два протестантских курфюрста отмежевались от своих собратьев, выразив новый протест меньшинства. В эту растущую трещину король Швеции вонзил клин, который расколол империю, словно прогнившую доску.

Фердинанд II потерпел фиаско, как и Максимилиан, Иоганн-Георг еле-еле попытался создать национальную организацию, достаточно сильную, чтобы решить национальные проблемы. Регенсбургский съезд ознаменовал собой конец того, что мы хоть с каким-то основанием могли бы назвать германским периодом войны, и начало периода иноземной интервенции. Шведский король высадился в Померании, и немецкий народ снова склонился под бичом войны, которую не начинал и не мог остановить. Собрание, которое должно было покончить с 12 годами бедствий, лишь возвестило начало еще 18 лет войны.

Глава 7

Король Швеции. 1630-1632

Я возлагаю больше надежд на самого короля Швеции, чем на всю его страну… Все и вся зависит от него.

Томас Роу

Для меня ваше величество словно ангел Господень.

Джон Дьюри

1

Конфликт шел между Францией и Испанией, а Германия служила полем битвы. Только это и прояснилось в шумных спорах в Регенсбурге; кому надлежит господствовать в этом уголке мира – Габсбургам или Бурбонам? Фердинанд II с его представлением о единой империи, Максимилиан с его германской католической партией, Иоганн-Георг с его лютеранами-конституционалистами, Валленштейн с его армией – все они были орудиями соперничающих династий.

Война пока еще оставалась подковерной, поскольку ни Ришелье, ни Оливарес не были готовы выступить друг против друга в открытую. Французскую монархию все еще сотрясали отголоски едва утихшего восстания; испанскую казну истощили войны в Голландии и Италии, и соперники стремились уничтожить друг друга иными средствами. Истинное благо для Германии, говорил Ришелье, в том, чтобы ею правили немцы, без испанцев; Регенсбург показал ему, что немцы, по крайней мере в лице их склочных правителей, неспособны проводить такую политику. Поэтому ради безопасности Франции ему не осталось ничего иного, кроме как убрать испанцев при помощи иностранных союзников.

Голландцы были полезны в борьбе с Испанией в Нидерландах, но для Германии у них не осталось лишних сил. Союз с Англией развалился прямо у него в руках. Король Дании, потерпев неудачу, сложил оружие. Методом проб и исключений Ришелье в конце концов обратил внимание на короля Швеции. Немецкие протестанты, по словам Ришелье, смотрят на Густава II Адольфа как на луч света во тьме, и французский министр поспешил заручиться теплом его восходящего солнца для Франции. Проект франко-шведского договора был составлен в общих чертах в декабре 1629 года, и, хотя Густав II Адольф до сей поры его не утвердил, французские агенты держались поблизости, и для окончательного подписания договора требовалось только уладить несколько подробностей. Ришелье, не теряя времени, отказался от обещаний не помогать врагам императора, которые его агенты дали в Регенсбурге.

Пока Ришелье вел переговоры с королем Швеции, заменив открытую войну кознями исподтишка, Оливарес старался укрепить Испанию, чтобы открытая война с нею стала слишком опасной. Он сосредоточил усилия не на Германии, а на Нидерландах и пытался обеспечить возрождение Испании за счет подавления голландских конкурентов, восстановления торговли в Антверпене и отвоевания колоний.

2

4 июля 1630 года король Швеции высадился на острове Узедом. Сойдя с корабля по узкому трапу, он споткнулся и повредил колено – этот инцидент тогдашние историки с тонким чутьем на драматизм мгновенно превратили в сознательное действие: как только нога героя протестантов коснулась суши, он упал на колени и взмолился Богу, прося его благословить правое дело. Эта легенда правдива по меньшей мере с поэтической точки зрения: какие бы силы ни стояли за королем Швеции, сам он всегда твердо верил в свое высокое предназначение.

Ко времени высадки Густаву II Адольфу было 36 лет. Он был высок, но из-за широких плеч казался меньше ростом, светловолос и румян, его заостренная бородка и короткие волосы имели рыжеватый оттенок, из-за чего итальянские наемники прозвали его «золотым королем», и его более привычное прозвище – «северный лев» – приобрело дополнительный смысл. Крепкого телосложения, обладавший чрезвычайной физической силой, он двигался медлительно и несколько неуклюже, однако мог махать лопатой или киркой наравне с любым сапером у себя в армии. В то же время его кожа, где ее не тронул загар, была белой, словно у девушки. Он держался очень прямо, по-королевски в каждом жесте и движении, чем бы ни занимался. С годами он начал слегка наклонять шею вперед, прищуривая близорукие голубые глаза. Король любил поесть, одевался просто, предпочитая носить кожаную военную куртку и солдатскую касторовую[62]шляпу, добавляя лишь алый кушак или плащ. В бальном зале он смотрелся не хуже, чем в военном лагере, но это не мешало ему испытывать на себе все тяготы военных кампаний: он вместе с солдатами страдал от холода и зноя, голода и жажды и по 15 часов кряду сидел в седле. Он не замечал ни крови, ни грязи – его королевские сапоги бывали и в той и в другой по самую щиколотку.

И тем не менее большая ошибка – считать Густава II Адольфа простаком только потому, что он выглядел и вел себя по-солдатски. Послы, шокированные его слишком непритязательными манерами и бестактной прямотой, с которой он выражал свое мнение, преодолевали инстинктивную неприязнь первого впечатления, поняв, что за резкими словами стоит глубина мысли и практический опыт. Если придворные пытались злоупотреблять его добрым отношением, на них обрушивалась такая буря, которую они потом не могли унять; слуги, которые мешкали, задавая лишние вопросы, получали крутую отповедь; а послов с верительными грамотами, где неправильно перечислялись все его титулы, он вовсе не допускал к себе до исправления ошибок.

Густав II Адольф с самого раннего детства воспитывался как будущий король и еще до того, как научился стоять на ногах, играл в кабинете отца, пока тот занимался государственными делами. В 6 лет он сопровождал армию в походе, в десять заседал в совете и имел право высказывать свое мнение, а подростком уже самостоятельно принимал послов. Он знал десяток языков, интересовался науками, хотя, может статься, и поверхностно, и увлекался практической философией; повсюду с собой он носил томик Гроция.

Считая Ришелье и Максимилиана Баварского, одного из самых знаменитых князей среди современников, Густав II Адольф был самым успешным администратором в Европе. За девятнадцать лет деятельного правления – он правил по-королевски и на словах, и на деле с семнадцатилетнего возраста – он упрочил финансовое положение Швеции, централизовал правосудие, наладил помощь неимущим, больницы, почтовые службы, образование, разработал тщательно продуманную и эффективную систему воинского призыва и решил проблему праздного и честолюбивого дворянства, создав риддархус – дворянское собрание, которое правило Швецией, но отвечало перед короной. Его ни в каком смысле нельзя было назвать королем-демократом; его политическая теория основывалась на аристократии, но, пока он держал дворянство в узде своей уверенной рукой, полтора миллиона человек в Швеции и Финляндии имели возможность жить при одном из самых мягких режимов Европы. Вдобавок Густав II Адольф поощрял торговлю и разрабатывал природные ресурсы своей страны, особенно ее минеральные богатства. Швеции хватало собственного сырья для производства вооружений, и они не пропадали даром: с тех пор, как король вступил на престол, едва ли прошел хоть единый год без войны. Учитывая все это, стоит ли удивляться тому, что шведское сословное собрание в 1629 году единогласно проголосовало за выделение субсидий на трехлетнюю войну в Германии.

К военным делам Густав II Адольф подходил с тем же неугомонным и предприимчивым умом, с которым подходил и к мирным. Восхищаясь Морицем Оранским, он развил его тактические приемы, добившись максимальной мобильности и эффективности от своих войск. Он выписал голландских профессионалов, которые обучили его людей применять артиллерию и вести осаду, и лично участвовал в опытах по созданию легких и мобильных артиллерийских орудий. Однако его так называемые «кожаные пушки» показали себя не лучшим образом, и в основном он полагался на скорострельные четырехфунтовки, достаточно легкие для того, чтобы их могли передвигать одна лошадь или три человека.

Подобно всем великим вождям, Густав II Адольф верил в себя и в дело, которое отстаивал. Не раз в критические моменты он провозглашал свою непоколебимую уверенность в том, что Бог на его стороне. Короля воспитывали как лютеранина, но его терпимость к кальвинистам часто казалась подозрительной его подданным и союзникам. Тем не менее шведский король был убежден в исключительной правоте своего веротерпимого протестантизма и не представлял себе, как можно силой принудить человека изменить религию. И все-таки он был терпим хотя бы в том смысле, что, презирая тех, кого принудили обратиться в иную веру, он сам не опускался до подобных методов и позволял побежденным упорствовать в их заблуждениях независимо от религиозной принадлежности.

Густав II Адольф был блестящим руководителем, опытным военачальником, бесстрашным, решительным, импульсивным; но одни только эти качества не объясняют ту власть, которой он обладал над современниками. Причины, скорее всего, заключались в его образе мысли, в той поразительной уверенности в себе, которая гипнотизировала не только его сторонников, но и тех, кто его никогда не видел. Одному итальянскому солдату в армии Густава II Адольфа, кондотьеру без родины, без веры, которая бы внушила ему любовь к шведскому королю, заплатили, чтобы его убить. Несколько раз ему представлялся случай, и он поднимал пистолет и прицеливался, но так и не смог выстрелить; глядя на короля, он чувствовал, что его сердце наливается свинцом и рука отказывает ему. Неужели судьба действительно наделила короля мистическими доспехами или это его огромная уверенность, действуя на окружающих, придавала ему такую силу? «Он думает, что корабль, на котором он плывет, не может утонуть» – таков был секрет короля, его откровение, вдохновенный эгоцентризм пророка.

Ближайшим другом короля был его седеющий, скупой на слова, ученый канцлер Аксель Оксеншерна, и только от него шведский монарх принимал советы и упреки. Густаву II Адольфу была свойственна импульсивная горячность гения, Оксеншерну как человека дела отличала трезвость ума; он превосходно умел переводить головокружительные концепции своего господина на язык фактов. «Если мы все будем так же холодны, как вы, мы замерзнем», – однажды отчитал его король. «Если мы все будем так же горячи, как ваше величество, – отвечал Оксеншерна, – мы сгорим».

Канцлеру требовалось нечто большее, чем двенадцатилетняя разница в возрасте, чтобы приобрести свою необычайную власть над королем; в чем-то он имел равные способности со своим господином, а в чем-то дополнял его; он обладал той же громадной энергией, той же быстротой мысли и гибкостью ума, той же или даже большей твердостью памяти и организаторским даром. Оба они отличались одинаково железным здоровьем, что было немаловажно в те времена постоянных опасностей и неразвитой медицины. Оксеншерна, например, мог похвастаться способностью крепко спать даже посреди тревог и угроз. Лишь дважды, по его словам, ему не спалось из-за политических осложнений, и оба раза во время войны в Германии.

Если Оксеншерна и не производил впечатления такой же властной личности, как его король, то только потому, что его гений был менее агрессивен; он был прирожденным дипломатом, любезным, но скрытным, расчетливым, но по сути честным, его невозможно было перехитрить, но трудно было ненавидеть. Он знал немецкий и французский языки, особенно французский, которым владел с поразительной беглостью и никогда не упускал тонких двусмысленностей, к которым порой прибегали французские дипломаты. Несмотря на блестящую дипломатию и эффективное правительство как до, так и после смерти короля, он так и не нашел способа применить на деле все свои гуманистические таланты. В своем мировоззрении и интересах он предстает гораздо более цивилизованным и великодушным человеком, нежели сам король: самоотверженный, преданный, доброжелательный в личных отношениях, способный на глубокую привязанность, мечтающий поднять шведскую культуру и облегчить жизнь подданных – таков был человек, чья главная роль в европейской истории заключается в том, что благодаря ему война в Германии продолжалась еще 16 лет. Нельзя отрицать того, что и в мирное, и в военное время он проделал огромный труд по государственному управлению страной, но все его мирные свершения лишь ярче подчеркивают, сколь много потеряла Швеция и Европа из-за того, что такие люди, как он, должны были тратить силы на организацию массового убийства. И в конце концов, как ни прославились бы шведский монарх и его полководцы, какой бы толчок к развитию ни получила шведская торговля, даже в Швеции вред перевесил пользу, поскольку честолюбие военных ослабило центральную власть, лишения истощили народ, а территориальные приобретения оказались неоправданными. Оксеншерна все свои силы отдал на службу государству и королю, но беда в том, что и они, и сам его век требовали от него служить неправому делу.

Никогда еще Германия не видела такой армии, которая высадилась вместе с Густавом II Адольфом. К померанскому берегу пристали 28 военных кораблей и 200 транспортных судов с 16 эскадронами кавалерии, 92 пехотными ротами и сильной артиллерией – всего 13 тысяч душ[63]. Войско было невелико, но король уже начал набирать рекрутов в Германии, да и не собирался выигрывать войну одним лишь численным преимуществом. В отличие от многоязычных орд наемников его армия обладала общим сознанием цели. Конница и артиллерия в основном состояла из шведских подданных, поддерживаемых чувством национального единства: от высоких, мускулистых жителей Южной Швеции, светловолосых и светлоглазых, до казавшихся немцам людьми лишь наполовину коренастых, смуглых лапландцев на их мохнатых пони, и поджарых, бесцветных финнов, детей морозной страны, – все они одинаково были подданными и соратниками короля. Он был их государем, их генералом, почти что их богом.

У пехоты, напротив, шведским было только ядро, остальные же в основном состояли из шотландцев, немцев и других наемников, завербованных во время войн. Густав II Адольф не пренебрегал распространенным обычаем зачислять в армию заключенных с одним лишь принципиальным отличием от прочих полководцев: он требовал от солдат верности не только знамени, но и идеалам, за которые он сражался и за которые сам был готов умереть. Он брал в армию приверженцев любых религий, но официальным вероисповеданием в его войсках было лютеранство. Дважды в день проводились молебны, и каждому солдату вручали карманный сборник церковных гимнов, подходящих для боя.

Дисциплина была безупречна в теории и сравнительно эффективна на практике. Существовал твердый запрет нападать на больницы, церкви, школы и связанное с ними гражданское население. Четверть дисциплинарных нарушений, упомянутых в военном уставе, каралась смертной казнью; в отсутствие короля его полковники имели право на месте выносить приговор.

Но и эта суровость, возможно, оказалась бы безрезультатной, если бы не личность самого короля. Главной причиной беспорядков в любой армии была несвоевременная и нерегулярная выплата жалованья, а этого не могли предотвратить ни Густав II Адольф, ни Аксель Оксеншерна. Швеция была страна небогатая и не выдержала бы слишком сильного напряжения; канцлер, контролировавший финансы, старался оплачивать военные издержки за счет сборов и пошлин, взимавшихся в Риге и менее крупных портах польского побережья[64], но денег не хватало, и механизмы распределения средств очень часто ломались. Густав II Адольф платил своим людям другой валютой. Он постоянно заботился об их благополучии, и если было мало денег, то у них, по крайней мере, не было недостатка в хорошем питании и одежде. Каждый получал плащ на меху, перчатки, шерстяные чулки и сапоги из непромокаемой русской кожи. Как заметил Томас Роу, король обладал «особым даром делать так, что его соратники оставались довольны без денег, ибо он каждому – боевой товарищ и, помимо добрых слов и обхождения, дает им столько, сколько имеет». В крайних, и только в крайних случаях он позволял солдатам в ограниченных рамках удовлетворять свои насущные потребности путем грабежа.

У превосходной дисциплины королевских войск была обратная сторона. Когда по политическим или стратегическим соображениям он хотел разорить страну, его люди, сбросив привычную узду, охотно наверстывали упущенные не по своей воле возможности.

Помимо других талантов, Густав II Адольф умел представить себя и свое дело в нужном свете. Его агент Адлер Сальвиус будоражил Северную Германию разговорами о германских свободах и злоупотреблениях имперского правительства за целый месяц, а то и больше до отплытия короля из Швеции, а накануне высадки Густав II Адольф издал манифест на пяти языках к народам и правителям Европы, где оправдывал свою борьбу за дело протестантов. Сразу же после высадки он выпустил второй манифест о том, что только вмешательство Фердинанда II в польские дела заставило шведского короля подняться на защиту угнетенных с оружием в руках. Он тщетно пытался мирно договориться с императором, но и в Любеке, и в Штральзунде его послов отправили восвояси, и, наконец поняв, что германские курфюрсты не собираются защищать свою собственную церковь, король взялся за оружие, чтобы сделать это самому.

20 июля шведский монарх вошел в Штеттин, столицу Померании, настоял на встрече со старым и совсем не воинственным герцогом и заставил его стать союзником и дать денег. Несчастный герцог согласился, но сразу же написал Фердинанду, униженно извиняясь и ссылаясь на форсмажорные обстоятельства. В случае невыплаты обещанных денег Густав II Адольф собирался взять Померанию в залог; таким образом, в течение трех недель после высадки он уже предъявил шведские претензии на весьма ценный участок побережья Балтийского моря.

Густав II Адольф уже закрепился или получил возможность закрепиться в других частях Германии. Изгнанные герцоги Мекленбургские были его союзниками; он заявил, что сам готов вернуть Фридриха Чешского в Пфальц, и еще до конца 1630 года заключил союз с ландграфом Гессен-Кассельским. Но важнее всего была дружба с Христианом Вильгельмом, свергнутым протестантским администратором Магдебурга. Магдебург, ключевая крепость на Эльбе и один из богатейших городов Германии, имел стратегическое значение и для Густава II Адольфа, и для Тилли. Кроме того, город упрямо сопротивлялся крестоносным поползновениям императора, так что, если бы Густав II Адольф овладел им, он сразу же подтвердил бы свой статус заступника протестантов.

При помощи шведского оружия и солдат 6 августа 1630 года Христиан Вильгельм снова вступил в город и объявил, что будет оборонять свое епископство от любых посягательств, полагаясь на Господа Бога и шведского короля. В Германии тут же вышли протестантские листки, с ликованием повторявшие это заявление, но в самом Магдебурге радость омрачалась страхом: хотя бюргеры в большинстве и любили свою веру, они опасались последствий непокорности. Когда Христиан Вильгельм вернулся на свой епископский престол, над городом пролетела воронья стая, а по вечерам в зловещих лучах заката в облаках сражались странные воинства, и в пылающих отблесках неба Эльба катила свои кроваво-красные волны. Европа аплодировала великолепному акту неповиновения, но в Магдебурге горожане хмурились, ссорились и мешали своим защитникам.

Густав II Адольф зимовал в Померании и Бранденбургской марке, однако нехватка провианта вынудила его раньше времени начать военные действия. 23 января 1631 года он подошел к Бервальде, направляясь к следующей цели своей кампании – Франкфурту-на-Одере. В Бервальде он встретился с агентами Ришелье и подписал долгожданный союзнический договор.

Договор в Бервальде касался свободы торговли и взаимной защиты Франции и Швеции. После напыщенной преамбулы шли более серьезные положения. Густав II Адольф обязался держать в Германии боеспособную армию в 30 тысяч пехоты и 6 тысяч кавалерии полностью или частично за счет Франции, а Ришелье – каждые 15 мая и 15 ноября вносить в шведскую казну сумму, эквивалентную 20 тысячам имперских талеров. В обмен на эту поддержку Густав II Адольф обещал гарантировать свободу вероисповедания для католиков по всей Германии, не трогать владений друга Франции Максимилиана Баварского и не заключать сепаратного мира по меньшей мере еще пять лет, до истечения срока действия Бервальдского договора.

Густав II Адольф проявил себя таким же превосходным дипломатом, каким был администратором и военачальником. Он вынудил Ришелье увеличить сумму с 15 до 20 тысяч талеров и добился того, чтобы хитрый кардинал открыто скомпрометировал себя опубликованием договора с протестантской державой. Он прекрасно понимал, что, если их соглашение формально останется секретным, люди станут шептаться, что он будто бы постыдился быть французской пешкой. Как участник секретного договора, он бы казался простой марионеткой, а подписав его открыто, стал равноправным союзником.

Может быть, это было несущественное различие? В своей борьбе с Габсбургами Ришелье был намерен эффективно использовать кипучую энергию таких воодушевленных заступников протестантизма, как шведский король. Народ Северной Германии уже стекался под знамена Густава II Адольфа, пасторы молились за него, юноши спешили вступить в его ряды. Дело протестантов воспряло. Но Ришелье и его секретари в душных приемных Лувра думали, что лучше понимают, что к чему. Расчетливые политики испокон века эксплуатировали мужество и религиозный пыл, и французам казалось, что в Бервальде им удалось заманить и обвести шведского короля.

Они ошибались. Вера короля была искренней, как и его желание помочь угнетенным протестантам, но он не был ни простаком-воякой, ни фанатиком. «Он отважный государь, – размышлял Томас Роу, – но и разумный, чтобы беречь себя, и извлекает для себя немало пользы из мнения и репутации, будто он в силах восстановить публичное достояние». По мнению английского дипломата, шведский король стоит на берегу Рубикона, но «не будет его переходить, пока его друзья не построят мост». Вряд ли Ришелье согласился бы, что своей политикой строит мост для шведского короля; скорее, шведский король должен был построить мост для него. Но кардинал и его агенты перехитрили сами себя, и Густав II Адольф подписал Бервальдский договор, полностью осознавая все последствия. С помощью французских денег он вскоре станет независимым от французской политики: выезжать за чужой счет – в такую игру могут играть оба.

3

Присоединиться к Бервальдскому договору мог любой германский правитель, который хотел внести свою лепту в искоренение императорского деспотизма. Он был как прямой призыв к протестантам встать с оружием в руках против Фердинанда II. Такая же возможность объединиться в борьбе против императора была у них и одиннадцатью годами раньше, во время чешского восстания. Они ее упустили. Теперь, в 1630 году, она представилась им еще раз. Как и в 1619 году, Иоганн-Георг Саксонский выступал за нерушимость конституции против тех, кто стремился сбросить ее со счетов. Тот, кто прежде балансировал между Фердинандом II и Фридрихом, теперь балансировал между Фердинандом II и Густавом II Адольфом. В 1619 году ему пришлось выбирать между протестантством и католичеством, и одно открыто, а другое тайно подрывало конституцию Германии. Но сейчас, в 1630 году, конституции, которую надо было защищать, уже практически не существовало, да и выбор между католиками и протестантами утратил всякий смысл. Агрессия Габсбургов подтолкнула папство к тому, чтобы начать симпатизировать протестантам, а католическую Францию – к союзу с ними, и в Европе уже не осталось даже приблизительных границ, по которым проходил религиозный раскол. Политический аспект конфликта полностью подмял под себя духовный.

Государственный деятель, как и религиозный фанатик, всегда упрощает сложную ситуацию, чтобы яснее видеть свой путь. Таким образом, и для Густава II Адольфа, и для Фердинанда II, и для великих людей, и для маленьких проблемы остались почти теми же, какими были в 1619 году. По их мнению, главным вопросом конфликта по-прежнему был религиозный. А для Иоганна-Георга все изменилось. Он видел с одной стороны Фердинанда II с его посягательствами на конституцию, а с другой – Густава II Адольфа с угрожающей иноземной силой, а между ними – растоптанные и забытые интересы Германии как империи и нации.

Иоганну-Георгу было легче сделать выбор между Фердинандом и Густавом II Адольфом, чем между Фридрихом и Фердинандом II, – ведь Фридрих, по крайней мере, был немцем. Густав II Адольф же был чужеземцем, оккупантом, посягателем на землю и политическую независимость Священной Римской империи. Иоганну-Георгу нетрудно было принять четкое и быстрое решение не в пользу шведского монарха. Но одно дело – принять решение, и совершенно другое – начать действовать.

Чтобы понять, что произошло в Германии в последующие два года, нужно четко осознать один факт. Истинным врагом Густава II Адольфа был не Фердинанд II, а Иоганн-Георг Саксонский, какие бы политические декларации он ни произносил; Фердинанд II был самым простым, прямодушным и тактичным из противников, он выступал честно, без всякого притворства, открыто выложив свою религиозную и династическую политику перед лицом натиска шведского короля. Он ничего не скрывал. Однако он отстаивал дело, которое, после того как от него отвернулся папа, потеряло всякую актуальность. Фердинанд был всего лишь мишенью для нападения Густава II Адольфа. А сам Густав II Адольф, несмотря на искреннюю веру, боролся за расширение Швеции и обладание балтийским побережьем. Его врагами были не католики, а все, кто стоял за сплоченность Германии. А их вождем был Иоганн-Георг.

Ситуацию составляли три элемента. Во-первых, конфликт между католиками и протестантами – нерешенное противоборство между Фердинандом II и Густавом II Адольфом, которое при всей своей оторванности от реальной жизни по-прежнему казалось обычному европейцу единственной и главной причиной. Во-вторых, политическое соперничество между Габсбургами и Бурбонами, доминировавшее в официальной политике Парижа, Мадрида и Вены. И в-третьих, подо всем этим лежало прямое противостояние между немецким населением и шведскими захватчиками.

Таковы факты, а не мотивы. Нет никаких сомнений в искренности Густава II Адольфа. Он, как и большинство великих лидеров, обладал огромной способностью к самообману. Поборник протестантизма в собственных глазах, удобное орудие борьбы с Австрийским домом в представлении Ришелье, на самом деле он был главным проводником шведской экспансии на территории Германии. От этого выигрывала Швеция, выигрывал протестантизм, а немецкий народ оставался в проигрыше. И только Иоганн-Георг разглядел истинную опасность сквозь дым эмоций и дипломатические миражи, затуманившие глаза Европы, и руководствовался в политике своими убеждениями.

Зимой 1630 года к нему на помощь пришел неожиданный союзник. Георг-Вильгельм, красивый, действующий из лучших побуждений курфюрст Бранденбурга, провел последние 11 лет у власти в состоянии хмурого недоумения. Под влиянием своего главного министра, католика Шварценберга, этот кальвинистский правитель лютеранского государства старался сохранять нейтралитет. Это было нелегко, ведь он был женат на сестре Фридриха Чешского и приютил в Берлине тещу, которая беспрерывно уговаривала его совершить какой-нибудь подвиг ради ее обездоленного сына. Неудобный факт состоял также и в том, что Густав II Адольф еще в давние времена увез сестру Георга-Вильгельма и женился на ней, чем втянул его в агрессивно протестантский альянс. Несмотря на все это, Георг-Вильгельм упорно хранил верность императору и пораженчески оправдывался тем, что действовал на благо своей династии. Как ни прискорбно, его, по меткому выражению английского агента, «чересчур холодный и дурацкий нейтралитет» не принес ему никакой выгоды. Валленштейн использовал его земли в кампании против датчан, Густав II Адольф превратил их в плацдарм для войны с поляками, и нечастному, доведенному до отчаяния курфюрсту пришлось понять, что на самом деле Валленштейн, а то и сам император хотят, чтобы он объявил войну и тем самым дал повод лишить его курфюршества.

В 1630 году его терпению пришел конец. На встречах в Аннабурге в апреле и декабре того же года Иоганн-Георг убедил Георга-Вильгельма сначала, вопреки совету Шварценберга, не ехать в Регенсбург, а потом созвать протестантский съезд в Лейпциге для обсуждения политики Фердинанда II.

Во вступительной речи Иоганн-Георг заявил, что цель их съезда – установить доверие между двумя партиями ради мира в Германии; он, безусловно, надеялся, что перед лицом союза Бранденбурга и Саксонии Фердинанд II пойдет на компромисс, чтобы удержать их от альянса с королем Швеции. Даже он к тому времени понимал, что с Фердинандом II бессмысленно разговаривать полунамеками, и свою дипломатическую кампанию начал с того, что раструбил, что вооружается для защиты своих земель и прав германских протестантов. 28 марта лейпцигский съезд издал манифест, по характеру больше похожий на ультиматум. Он объявил Эдикт о реституции главной причиной непрекращающихся беспорядков в империи, а второй причиной – имперскую армию Католической лиги; жаловался на нарушение княжеских прав, пренебрежение конституцией и бедствия, которые обрушились на страну из-за войны. Если Фердинанд II немедленно не присоединится к ним для искоренения всех этих зол, они снимают с себя всякую ответственность за последствия. Фактически манифест означал объявление войны. Его подписали курфюрст Саксонский, его кузены – правители саксонских княжеств помельче, курфюрст Бранденбургский, представители Анхальта, Бадена, Гессена, Брауншвейг-Люнебурга, Вюртемберга, Мекленбурга и бесчисленное множество независимого дворянства, не говоря уже о протестантской аббатисе Кведлинбурга, депутатах городов Нюрнберг, Любек, Страсбург, Франкфурт-на-Майне, Мюльхаузен (Мюлуз) и других менее крупных независимых городов Швабии.

Бесспорно, Иоганн-Георг сделал все возможное для спасения Германии. Вместе со своим собратом из Бранденбурга он поднялся на защиту протестантской веры и конституции, и его поддержало подавляющее большинство протестантов. Наконец-то кальвинисты и лютеране встали плечом к плечу. Даже герцоги Мекленбургские и ландграфы Гессенские, союзники шведского короля, подписав лейпцигский манифест, показали, что не против уладить конфликт без иностранного вмешательства. Таким образом, безоговорочными союзниками Густава II Адольфа остались только Магдебург, герцог Померании и Фридрих Богемский (Чешский). Позиции Иоганна-Георга были сильны, и он ими воспользовался.

Если бы он сумел запугать императора и принудить его к компромиссу, он бы одержал победу над шведским королем без единого выстрела. Для Густава II Адольфа все зависело от того, как его примут в Германии. Если бы армия, которую собирал Иоганн-Георг, направив на это все силы, та армия, во главе которой он поставил лучшего из командиров Валленштейна Ганса Георга фон Арнима, бранденбуржца и протестанта, если бы эта армия обеспечила нейтралитет немцев перед лицом наступления шведского короля, чтобы лишить его возможности набирать рекрутов на северных равнинах и истощить его собственные ряды, переманив оттуда солдат, тогда Густаву II Адольфу пришлось бы уплыть обратно в Швецию и как следует снова все обдумать. Войско Иоганна-Георга было еще не очень велико и не особенно хорошо подготовлено, но никто, и, уж конечно, не такой опытный военачальник, как шведский король, не мог бы оказаться настолько глуп, чтобы сбросить со счетов армию под командованием Ганса Георга фон Арнима, какова бы она ни была.

Арниму было около 40 лет, и служил он по призванию, а не по необходимости. В значительной мере именно благодаря ему стала победоносной Силезская кампания 1627 года, прославившая Валленштейна. Арним, глубоко верующий человек и преданный слуга курфюрста Бранденбургского, пошел на службу к имперцам по тем же причинам, по которым Иоганн-Георг примкнул к Фердинанду в 1620 году. Вначале он видел в войне не религиозный конфликт, а скорее борьбу с бунтовщиками и нарушителями мира в империи. Но Эдикт о реституции заставил его, как и курфюрста Саксонского, передумать.

Итак, у протестантской Германии наконец-то появились вожди в лице Иоганна-Георга и Георга-Вильгельма, программа в виде лейпцигского манифеста и командующий, который знал, как не ограничиваться одними угрозами. Курфюрсты Саксонии и Бранденбурга предлагали Фердинанду II поддержку объединенной и вооруженной протестантской Германии, если он пойдет на уступку в вопросе с Эдиктом о реституции. В случае его отказа они не отвечают за последствия, поскольку вторжение Густава II Адольфа сделало невозможным дальнейший нейтралитет; Фердинанд II не может ожидать от протестантов, что они позволят раздавить себя между ним и шведским королем. Если бы они не были против шведского короля, им пришлось бы быть с ним.

Возможно, но лишь возможно, что Фердинанд II это понимал. Скорее всего, он не осознал в полной мере мощь и славу Густава II Адольфа, а лейпцигский манифест принял за обычное бессильное потрясание кулаками, с помощью которого Иоганн-Георг сохранял лицо с самого начала войны. Но понимал ли Фердинанд II стоящую перед ним опасность или нет, он мог дать только один ответ – что он не политик, а вождь Крестового похода, и отказаться от Эдикта о реституции для него все равно что отречься от Христа.

4 апреля 1631 года Иоганн-Георг направил императору манифест, сопроводив его личным обращением. Прежде чем Фердинанд II успел ответить, шведская угроза стала намного реальнее. Продвигаясь по Одеру, король отбросил имперские войска – армию Валленштейна, но без Валленштейна – к укрепленному городу Франкфурт-на-Одере. 13 апреля шведы взяли его приступом, пополнили свои оскудевшие запасы за счет разграбления города и разметали, перебили и взяли в плен остатки восьми полков.

Четыре дня спустя Фердинанд II дал уклончивый ответ на лепцигский протест. По-видимому, ему еще не донесли о падении Франкфурта-на-Одере, поскольку немного погодя он смягчил свою тактику и отправил в Саксонию посла с примирительной миссией – но упорно не отменял Эдикта о реституции. 14 мая он снова перешел от примирительного тона к командному и отдал приказ, который запрещал всем его верным подданным оказывать протестантским князьям какую-либо помощь в наборе рекрутов. Так он сжег все мосты для себя и курфюрста Саксонского.

Между тем король Швеции укрепил свои позиции в Северной Германии. Его войска овладели Померанией, захватили Грайфсвальд и Деммин и теперь удерживали внутренние районы балтийского побережья от Штральзунда до Штеттина и Одер на 130 километров от устья. Он окружил провинцию Бранденбург с севера и востока. Герцоги Мекленбурга готовились отвоевать свои владения с моря силами шведов, Магдебург уже был союзником Густава II Адольфа, ему осталось только справиться с Бранденбургом, и вся северо-восточная часть империи оказалась бы в его руках, включая низовья Эльбы и Одера, артерий, идущих в самое сердце страны Фердинанда II.

Курфюрст Бранденбургский, как видно, был самым невезучим человеком в Германии, ибо весной 1631 года он снова оказался жертвой и императора, и чужеземного захватчика. Оба они понимали, что должны немедленно положить конец его деятельности от имени партии конституционалистов: император – для того чтобы запугать короля Швеции оккупацией Бранденбурга, а король – чтобы лишить Иоганна-Георга самого верного соратника и заставить обоих защитников конституционализма поодиночке заключить с ним союз.

Густав II Адольф находился в более выгодном положении, так как зимой Тилли постигла неожиданная беда. Она обрушилась на него из-за того самого человека, на смену которому он пришел. Звезды сказали Валленштейну, что его позовут снова, но он был не так прост, чтобы полагаться на волю одних звезд, и принял определенные меры, чтобы доказать свою незаменимость. Расквартированные в Мекленбурге и долине Одера, войска Тилли получали снабжение из житниц Фридланда (Фридланта) и Загана (ныне Жагань), как и самого Мекленбурга. Но все это были земли Валленштейна, и, хотя он прекрасно кормил армию, когда стоял у нее во главе, теперь же, когда ею командовал другой военачальник, он не видел причин обеспечивать ее провиантом. Он прекратил все поставки из Фридланта, кроме тех, которые оплачивались наличными, и это фактически означало, что поставки полностью прекратились; из Загана он поставлял самый минимум и наживался на росте цен на зерно по причине его дефицита; даже в Мекленбурге он в частном порядке велел своим подручным максимально осложнить пребывание там войск. Голодные солдаты дезертировали и прибивались к недавно набранным войскам Арнима, лошади мерли, и созданная Валленштейном армия таяла на глазах у его преемника. «За всю свою жизнь, – писал Тилли, – я не видывал армии, которой бы не хватало всего, от мелочей до самого важного; не было ни ломовых лошадей, ни офицеров, ни пригодных для боя пушек, ни пороха, ни боеприпасов, ни кирок, ни лопат, ни денег, ни еды». Тщетно он просил помощи; Валленштейн не хотел, а Фердинанд II не мог ее оказать.

В таком-то отчаянном положении Тилли и уступил настойчивым уговорам своего заместителя Паппенгейма и возложил надежды на взятие Магдебурга. Это был важнейший стратегический пункт на Эльбе. Тилли также рассчитывал найти там хорошие запасы провианта. Он предпринял одну энергичную попытку отрезать войска Густава II Адольфа на Одере от его базы на побережье Балтийского моря, с кровопролитными боями захватил Нойбранденбург, но отступил, потому что у его солдат не осталось сил идти дальше, и в апреле 1631 года с крупными силами присоединился к Паппенгейму, осаждавшему Магдебург.

В самом Магдебурге ситуация осложнялась тем, что горожане не горели желанием становиться мучениками. Кое-кто из жителей все же проявил героический дух и оказал посильную помощь Дитриху фон Фалькенбергу, гессенскому командиру, которого Густав II Адольф прислал для организации обороны. Однако в целом город без конца создавал ему помехи и так неохотно поставлял необходимые припасы, что оголодавшая конница Фалькенберга взбунтовалась, и усмирить ее удалось лишь с большим трудом. «Тут мало толку, – писал он королю, – мы живем одним днем». Попытка шведского короля отвлечь Тилли нападением на Франкфурт-на-Одере провалилась. В мае 1631 года осадные отряды имперцев подошли так близко к городу, что могли бы разговаривать с защитниками на стенах, и главные бюргеры Магдебурга требовали капитуляции, чтобы город не пал под штурмом и не подвергся разграблению.

Все взоры протестантской Европы обратились к королю Швеции. Из печати посыпались листовки с призывами к Магдебургу стоять насмерть и не пустить в «город девы» престарелого волокиту, который домогается ее всеми силами. Между шведским королем и Магдебургом лежали только около 200 километров незащищенной земли и решения Лейпцигского съезда. Курфюрсты Бранденбурга и Саксонии воздвигли между Магдебургом и его избавителем преграду в виде своей невразумительной политики. Когда они совещались в Лейпциге, Густав II Адольф предложил им вступить в союз и прийти на помощь Магдебургу, но его предложение они встретили с ледяным равнодушием. Когда-то германские правители уже вызвали яростную отповедь шведского короля. «Они сами не знают, кем быть – лютеранами или папистами, имперцами или немцами, рабами или свободными», – возмущался он. Однако он был к ним несправедлив, ведь одно они знали точно: они не хотели, чтобы шведский король вмешивался в их дела. Без содействия двух протестантских курфюрстов Густав II Адольф не смел сделать и шагу: бранденбургские крестьяне бежали перед его войсками; местные власти, зная взгляды своего курфюрста, были настроены враждебно, и шведская армия, где и лошади, и люди сидели на голодном пайке, была серьезно ослаблена. Без помощи Арнима снять осаду с Магдебурга было бы нелегким делом, а оба курфюрста не только не желали ему способствовать, но и, похоже, вознамерились помешать. Возможно, если бы он решил продвигаться через Бранденбург, то его армия, поддержанная Лейпцигским съездом, ударила бы королю в тыл и попыталась бы вытеснить его из Германии.

В конце апреля Густав II Адольф сообщил Фалькенбергу, что тот должен продержаться еще два месяца; в начале мая король напал на курфюрста Бранденбургского, захватил его крепость Шпандау и угрозами заставил заключить временный союзный договор. Первый шаг – разобщение протестантских союзников – был завершен. Иоганн-Георг, без уверенности в поддержке которого Густав не осмелился идти к Эльбе, остался в одиночестве. Но прежде чем его удалось принудить к уступкам, по всей Европе прогремели отголоски падения Магдебурга.

Слухи преувеличивали скорость, с которой двигался шведский король, и страх перед его прибытием заставил осаждающие войска пойти на отчаянные меры. Учитывая истощенное состояние католической армии, провал осады угрожал ей неминуемым крахом; если войска повернут на восток, они столкнутся с Густавом II Адольфом, если на юг – с Арнимом, а на севере их ждал негостеприимный Мекленбург Валленштейна, где они попросту не выжили бы.

Два дня начиная с 17 мая 1631 года имперцы напрасно штурмовали городские стены, пока бюргеры не взмолились о том, чтобы Фалькенберг согласился на капитуляцию, так как боялись грабежа в том случае, если город захватят с боем. Командующий твердо стоял на своем, по-видимому уверенный в неприступности своей обороны. Ветреным утром 20 мая, между шестью и семью часами, снова начался штурм, так как Паппенгейм, видя нерешительность Тилли, сам без приказа повел своих людей на штурм. Нападение застигло защитников врасплох, и после яростного сопротивления, в ходе которого погиб сам Фалькенберг, имперцы прорвались в город с двух сторон, и Магдебург пал.

Опьяненные победой солдаты не подчинялись никаким попыткам их удержать. Сам Паппенгейм лишь силой спас раненого администратора Христиана Вильгельма из лап сорвавшихся с цепи мародеров, а кто-то видел, как старик Тилли в окружающей сумятице неуклюже держал на руках младенца, которого вырвал живым из рук его мертвой матери. Завидев настоятеля местного монастыря, генерал крикнул ему, чтобы тот уводил женщин и детей в собор, единственное убежище, которое он еще мог оградить от солдатни. Отважный монах, уже старик, беззащитный в его белой рясе, сделал все, что мог, и сумел спасти около шестисот человек.

Паппенгейм поджег одни из ворот во время штурма, и сильный ветер разнес едкую гарь по всему городу, но около полудня огонь внезапно вспыхнул почти одновременно в двадцати местах. Тилли и Паппенгейму некогда было расспрашивать, откуда взялся огонь; охваченные ужасом, они стали сгонять своих пьяных, буйных, измотанных солдат тушить пожары. Ветер дул слишком сильно, и через несколько минут весь город превратился в горящую топку, деревянные дома рушились на глазах в столбах дыма и пламени. Теперь уже приходилось спасать саму армию, и офицеры имперцев тщетно пытались вывести своих людей на открытое место. Скоро уже целые кварталы заволокло непроглядным дымом, так что погибли все – и те, кто замешкался в поисках добычи, и те, кто заблудился или свалился в пьяном беспамятстве в пивном погребке.

Город горел до глубокой ночи и тлел еще три дня черным обугленным пепелищем вокруг величественного готического собора. Как это случилось, никто не знал и тогда, не узнал и позже. Однако Тилли и Паппенгейму, когда они смотрели на дымящиеся развалины и тоскливые вереницы телег, которые две недели отвозили к реке обгорелые трупы, было ясно одно: Магдебург уже не сможет приютить и прокормить ни друга, ни врага.

Из-за этого некоторые не без основания пришли к выводу, что пожар спланировал Дитрих фон Фалькенберг, поручив исполнение плана нескольким доверенным горожанам и солдатам, фанатичным приверженцам, чтобы таким образом уничтожить и добычу Тилли, а может статься, и всю армию Тилли в момент победы. В этом нет ничего невозможного; уже в то время ходили такие слухи, и павший город называли протестантской Лукрецией, поскольку она убила себя, не пережив позора. Не было никаких свидетельств преступления, ведь пожарище не оставило доказательств; во время массовых грабежей в большом городе легко может возникнуть случайный пожар, а сильный ветер и деревянные строения доделают все остальное. Лишь одно можно сказать наверняка: ни Тилли, ни Паппенгейм не могли преднамеренно уничтожить город, за счет которого они собирались кормить и содержать свою армию.

Большая часть продовольствия в городе сгорела, но когда солдаты вернулись поживиться на руинах, то там, то сям находился погребок с винными бочками, не погибшими в пламени, и еще два дня неуправляемая орда гуляла, напиваясь до бесчувствия.

22 мая Тилли начал наводить порядок. Беженцев вывели из собора, накормили и разместили в кельях монастыря, где они пролежали три недели, сбившись под одеялами, и мало у кого было чем укрыться, кроме этих одеял. В монастырском винограднике разбили маленький лагерь для потерявшихся детей, но из восьмидесяти найденышей выжило только пятнадцать. Голод терзал и мирных жителей, и солдат, и бродячие собаки дрались за трупы и разрывали могилы. Чтобы не допустить вспышки чумы, Тилли велел побросать тела в Эльбу. На протяжении многих миль ниже города река прибивала к заросшим камышами берегам разбухшие трупы, где на них с громким криком слетались падальщики.

Из 30 тысяч жителей Магдебурга в живых осталось около 5 тысяч, в основном женщины. Солдаты первым делом бросались на них, уводили в лагерь, а потом уже возвращались мародерствовать. Когда грабеж закончился, Тилли попытался как-то исправить ситуацию. Он послал к солдатам священников уговорить их жениться на жертвах насилия, если это возможно, а в противном случае отказаться от них за разумную сумму. Уцелевшим в Магдебурге мужчинам разрешили выкупить своих женщин и дать выкуп за себя, а тем, кто не мог позволить себе такой роскоши, пришлось уйти вместе с войсками в качестве прислуги у своих же поработителей.

Если Тилли мало что мог сделать для своей армии, он хотя бы мог уделить внимание своей церкви и через пять дней после взятия города устроил торжественное освящение собора. Солдат созвали под знамена, старшие офицеры и несколько отобранных рядовых вошли в собор с развевающимися флагами, отстояли мессу и выслушали Те Deum. На одном из крупных фрагментов, оставшихся от городской стены, установили пушку и произвели салют, ознаменовав возвращение собора в истинную веру. Затем генерал провозгласил, что черное пепелище у его ног – уже не Магдебург, а Мариенбург – город, названный в честь его святой покровительницы.

Деревянная статуя Девы, которая так долго увенчивала ворота, отыскалась после пожара в канаве, обугленная и разломанная. Наконец, после стольких домогательств, победитель овладел ею, и еще много лет люди вспоминали «магдебургскую свадьбу».

Услышав новость, Европа оцепенела от ужаса. В Вене притихли благодарственные речи и молебны, а протестантские страны охватил неописуемый гнев и негодование. Чудовищную трагедию, которая лишила победу всякого военного смысла, миру преподносили как преднамеренный акт завоевателей, и имя Тилли навсегда осталось связано в истории с именем Магдебурга. И годы спустя, когда имперские солдаты просили пощады, им отвечали: «Вот тебе магдебургская пощада», перед тем как убить.

«Нашим бедам не видно конца, ибо протестантские сословия возненавидят нас еще сильнее», – писал Тилли Максимилиану. И он был прав. По всей Европе Магдебург стал для протестантов сигналом к действию; 31 мая Соединенные провинции заключили соглашение с королем Швеции, по которому обязались прибавить свои субсидии к французским, и сразу же после этого приготовились вторгнуться во Фландрию.

Еще более непосредственную угрозу влек за собой договор, подписанный в середине июня между Георгом-Вильгельмом Бранденбургским и Густавом II Адольфом. Курфюрст еще в апреле согласился уступить Шпандау, но потом пытался уклониться от обязательства. Густав II Адольф действовал быстро. 15 июня он заявил, что новый отказ Георга-Вильгельма от выполнения обещанного будет рассматриваться как объявление войны, а через шесть дней появился у стен Берлина и наставил пушку на дворец курфюрста. Пугливый князь совершенно пал духом, отправил жену с тещей умасливать интервента, а через несколько часов явился и сам, лебезя и предлагая уладить это мелкое недоразумение за дружеским стаканчиком. Густав II Адольф, будучи хозяином положения, был вовсе не прочь, весело осушил за здравие курфюрста четыре полных бокала, а на следующий день, 22 июня 1631 года, навязал ему договор, по которому получал в свое распоряжение до конца войны все ресурсы Бранденбурга, а также крепости Шпандау и Кюстрин. Весь день и большую часть ночи Георг-Вильгельм успокаивал уязвленную гордость шумной пирушкой со шведским королем.

Тем временем положение Тилли становилось безвыходным. Помимо военных осложнений, на него навалились и политические. Возглавляя все имперские войска, он на этом основании не перестал быть военачальником Католической лиги и в этом своем качестве подчинялся Максимилиану. Всю весну баварский герцог гнул свою обычную линию – занимался организацией католической конституционной партии, не обращая внимания ни на императора, ни на короля Швеции. По его расчетам, ему нужно было только заручиться содействием достаточного числа князей в Германии, желательно Иоганна-Георга, и моральной поддержкой Ришелье. Исходя из этой теории 8 мая 1631 года он подписал с французским правительством секретное соглашение на восемь лет, по которому оно признало его курфюршество и обязалось оказывать ему помощь в случае нападения. Максимилиан взамен обещал не оказывать помощи врагам Франции.

Этот тайный договор создал такую путаницу, что ее невозможно описать словами. Ришелье признал претензии

Максимилиана на титул, который другой его союзник Густав II Адольф намеревался вернуть законному обладателю. Более того, по договору правительство Франции обязалось защищать Максимилиана в случае нападения. Разве Ришелье не понимал, что, даже если Густав II Адольф воюет с императором, императорская армия в значительной мере оплачивается из средств Максимилиана, а командует ею его военачальник? Неужели Ришелье был настолько наивен, чтобы думать, будто Густав II Адольф будет уважать чисто формальный нейтралитет Баварии, что бы он там ни обещал? Дипломатия Максимилиана и кардинала по-прежнему основывалась на том вздорном допущении, что король Швеции является послушным инструментом в их руках и что его можно использовать для запугивания императора, ловко удержать в рамках приличия, пока он в Германии, заплатить и отослать обратно в Швецию.

Больше всех пострадал от этой дипломатии верный Тилли. В качестве главнокомандующего имперских сил его первейшая обязанность состояла в том, чтобы противодействовать шведскому королю. А в качестве военачальника Максимилиана Баварского он никоим образом не мог этого сделать, поскольку сразу же после подписания договора ему ясно дали понять, что он должен избегать всяких открытых столкновений с Густавом II Адольфом, другом друга его хозяина. В противном случае Тилли мог бы смело наступать в Саксонию, пользуясь тем ужасом, который теперь наводило имя «магдебургского мясника», чтобы нагнать страху на Иоганна-Георга. Но Максимилиан не собирался провоцировать Иоганна-Георга на конфронтацию; он разбирался в ситуации достаточно хорошо, чтобы понимать: нападение Тилли заставит курфюрста броситься в объятия Швеции и разрушит надежды Максимилиана на новую княжескую партию.

Вот так снова возможность союза между двумя приверженцами конституции едва появилась и тут же растаяла. Армии Тилли и Арнима, действуя вместе, могли бы спасти Германию, но вялый обмен письмами между Иоганном-Георгом и католическими курфюрстами не принес никаких результатов. Войне свойственна неотложность, которая не терпит промедлений от министров; и летом 1631 года решающим фактором стало то, что солдаты Тилли голодали.

Четыре дня после падения Магдебурга Тилли напрасно упрашивал Валленштейна обеспечить его людей провиантом. Летом у него не осталось и вовсе никаких надежд на удачный исход. Шведы разбили его на севере, взяли 22 июля Хафельберг и захватили Мекленбург. Тилли надеялся, что в этой отчаянной ситуации Валленштейн отдаст в его распоряжение свои земли и ресурсы, чтобы не отдавать герцогство врагу. Но Валленштейн предпочитал расстаться с герцогством; он знал, чего добивался.

Крайне нуждаясь в еде и жилье, но все же верный линии Максимилиана, Тилли отвернулся от саксонских границ и двинулся на юго-запад к Гессену; ландграф поторопился заключить со шведским королем союзнический договор и сразу же позвал его на помощь. Не решаясь идти на риск преследования, Тилли опять развернулся, и теперь у него, отрезанного со всех сторон на опустошенной равнине у Магдебурга, не осталось иного выбора, кроме как идти в Саксонию.

Теперь Иоганн-Георг оказался меж двух огней. С одной стороны король Швеции, который пуще прежнего домогался союза с ним, так как падение Магдебурга лишило его возможности использовать город как базу на Эльбе; а с другой – Тилли со своими голодными войсками, коим не терпелось дорваться до саксонских борделей. Так или иначе, миролюбивый курс Иоганна-Георга был обречен, однако он повел себя осторожнее и сумел выторговать для себя более выгодные условия, чем его бранденбургский собрат. Тилли известил его о том, что он либо должен распустить свою армию, либо будет объявлен не подчинившимся воле императора. Курфюрст уклонился от прямого ответа, решив стравить обоих своих противников друг с другом. Он не собирался открыто порывать с императором, пока дорого не продаст себя шведскому королю. До последней минуты он внушал Густаву II Адольфу мысль, что еще может переметнуться на другую сторону.

31 августа к армии Тилли присоединилось около 14 тысяч новобранцев, спешно призванных на юге и западе, так что ее численность выросла до 36 тысяч человек, и через четыре дня он пересек саксонскую границу. Пыша новыми силами, войска Тилли принялись завоевывать Саксонию с таким рвением, какого от них не было видно уже несколько месяцев, и богатый город Мерзебург пал под их первым же натиском. К 6 сентября они уже были на пути к Лейпцигу, оставляя за собой опустошенную землю, так что их продвижение замедлилось под тяжестью награбленной добычи.

В сложившемся кризисе два военачальника – Густав и Арним – взяли переговоры в свои руки, отодвинув Иоганна-Георга. Ни один из них не осмеливался наступать без другого, ибо они оба неверно оценивали силы Тилли. Условия альянса были поспешно согласованы и подписаны 11 сентября 1631 года, при этом курфюрст обещал присоединиться к Густаву II Адольфу со всеми своими войсками, как только тот перейдет Эльбу, а также предоставить тому постой и провизию на своих землях, удерживать Эльбу и предпринять все необходимые меры по обороне ключевых позиций на реке совместно со шведами. Иоганн-Георг также согласился не заключать сепаратного мира и отдать командование обеими армиями, хотя и не безоговорочное, шведскому королю до тех пор, пока сохраняется чрезвычайная ситуация. Этим он подготовил себе лазейку: поскольку стороны не установили критерий для определения чрезвычайной ситуации, Иоганн-Георг имел полную возможность выйти из альянса, когда посчитает нужным. Взамен король обязался поддерживать строгую дисциплину у себя в армии, максимально ограничить военные действия в Саксонии и очистить курфюршество от врагов, прежде чем приступать к каким-либо дальнейшим действиям.

Этот договор радикально отличался от союза, заключенного с Бранденбургом; Георг-Вильгельм был бессильной пешкой в руках захватчика, а Иоганн-Георг поставил себя хозяином положения. На первый взгляд их соглашение предоставляло шведскому королю все, чего он добивался, однако, нуждаясь в скорейшей помощи, Густав II Адольф согласился на те расплывчатые временные рамки, которыми его союзник ограничил свои обязательства – и которые оценивал и определял сам Иоганн-Георг. С момента подписания договора до своей гибели Густав II Адольф не был уверен в этом союзнике; ему приходилось всегда действовать так, чтобы не лишиться его поддержки. Иоганн-Георг не создал конституционную партию Германии и не защитил целостность империи, но, по крайней мере, он обеспечил себе как германскому князю право последнего голоса в решениях интервента.

4

Три дня спустя, 14 сентября 1631 года, Тилли штурмовал крепость Плейсенбург, охранявшую Лейпциг; на следующий день он вошел в город, где его солдаты вдоволь покуражились. В 30 километрах северо-северо-восточнее силы короля Швеции и курфюрста Саксонии соединились у Дюбена (Бад-Дюбена) и повернули на юг. Для Тилли это означало только полное уничтожение. Об отступлении не могло быть и речи, даже если бы он сумел без бунта вытащить свои войска из земного рая, куда многие из них попали после нескольких месяцев крайней нужды. Ближайшей дружественной провинцией был Вюртемберг, но тогда Тилли пришлось бы пересечь враждебную Тюрингию, притом что шведский король уже наступал ему на пятки. Если он попытался бы совершить бросок в другую сторону, перейти все еще не защищенный юг Саксонии и войти в Чехию, там его встретил бы негостеприимный Валленштейн, некоронованный правитель Чехии, и вдобавок Тилли привел бы шведского короля за собой в самое сердце имперских владений. Поэтому отступать было невозможно; Тилли оставалось лишь надеяться на то, что он закрепится в Лейпциге и попытается выиграть время, пока не придет военачальник Альдрингер с подкреплениями, которые срочно собрал император.

Густав II Адольф, с другой стороны, мог бы выиграть, если бы рискнул сразиться. Громкая победа укрепила бы их дружеские отношения с Иоганном-Георгом, которому не терпелось освободить свой любимый Лейпциг; и к тому же объединенная армия саксонцев и шведов превосходила войско Тилли на 10 тысяч человек[65].

Закаленный в боях католический полководец был добросовестным, но не великим полководцем, и с возрастом присущая ему осторожность вышла за всякие рамки. К несчастью, в заместителях у него был Паппенгейм, и этому опытному кавалерийскому командиру, с одной стороны, не хватало терпения и внимания к мелочам, без которых немыслим военачальник, а с другой – характером он не годился на роль подчиненного.

Он считал Тилли некомпетентным, а то и впавшим в старческое слабоумие (Тилли родился в 1559 году). В Магдебурге он отдал приказ о штурме без разрешения своего начальника и взял город; несомненно, что поступить точно так же и в Лейпциге его подвигло воспоминание о прошлом успехе. 16 сентября Паппенгейм вышел из лагеря с отрядом разведчиков и поздно вечером доложил, что обнаружил врага и не может вернуться, не подвергая себя серьезной опасности, так что будет дожидаться поддержки на месте. Не зная поражений, этот надменный дворянин, несомненно, уже представлял себе, как перебьет этих шведских дикарей и не нюхавших пороху саксонцев с той же легкостью, с какой расправлялся с крестьянами под Гмунденом. Он совершенно не испытывал страха, и отметины на его теле свидетельствовали о том, что он не раз бросал вызов смерти; кроме того, у него в семье существовало предание о том, что отпрыску их рода суждено убить иноземного короля-захватчика и спасти отчизну. Часто не учитывающий реалии, Паппенгейм на протяжении всей своей военной карьеры пытался совершить невозможное и нередко добивался успеха именно благодаря безрассудной отваге. Но Лейпциг оказался неудачным поводом для проявления этих качеств, и Тилли, получив его донесение, обхватил голову руками и горько воскликнул: «Этот субъект лишит меня чести и славы, а императора – страны и народа!» Паппенгейм спровоцировал битву, и Тилли не осталось иного выбора, кроме как вступить в нее вслед за ним.

17 сентября протестантские силы, продвигаясь, натолкнулись на имперцев севернее деревни Брейтенфельд (в 7 километрах к северу от Лейпцига). Перед этим рано утром Паппенгейм имел столкновение с саксонцами севернее и отошел; в это время имперское войско завершило построение боевого порядка у Брейтенфельда к 11 часам 15 минутам. День был жаркий, и порывы ветра взметали в воздух вихри мелкой пыли, которая покрывала сухую землю слоем в 7—10 сантиметров толщиной, так что нельзя было не закашляться; солнце и ветер играли против шведского короля, как и уклон местности, хотя и почти незаметный.

Армия Тилли выстроилась в традиционном для испанской тактики порядке: пехота в терциях, кавалерия большими эскадронами, командующий Тилли в центре, Паппенгейм слева, Фюрстенберг справа. Едва завидев противника, имперцы тут же открыли огонь и не прекращали обстреливать шведские ряды, хотя и без какого-либо результата, пока Густав II Адольф располагал свое войско для боя. На его левом фланге стояли саксонская пехота и кавалерия во главе с самим курфюрстом, одетые с иголочки в красивую форму, с начищенным до блеска оружием в руках, и офицеры, молодые саксонские дворяне, выделялись в толпе яркими шарфами и плащами. «Приятно поглядеть на такую бодрую и красивую компанию», – отозвался о них шведский король. В центре – часть шведской пехоты и конницы, а на правом фланге – остальная часть пехоты и конницы во главе с Густавом II Адольфом. Артиллерия у саксонцев (выдвинувшихся вперед из-за задержки шведов на переправе через ручей Добербах) была, как и у шведов, перед фронтом. Здесь на глазах у ветеранов Тилли шведы выстроились странным порядком: вместо того чтобы поставить всадников колоннами почти нога к ноге, король разместил их небольшими квадратами, так что у каждого формирования оставалось место для мелких стычек, а у каждого человека – для перемещения в любую сторону. Между ними стояли небольшие отряды мушкетеров, так что вместо привычной однородной массы офицеры Тилли увидели перед собой слегка вытянутую шахматную доску, где чередовались квадратные подразделения пехоты и кавалерии. Едва они успели это заметить, как их глазам представилась еще одна и более неприятная неожиданность. Густав II Адольф обучил своих мушкетеров стоять колоннами по пять человек один за другим, первый становился на колени, чтобы двое других могли открыть огонь одновременно, затем они переходили в конец, двое следующих выходили вперед, готовясь к стрельбе, и повторяли их действия. Благодаря непрерывным тренировкам Густав II Адольф довел этот прием до такого совершенства, что его мушкетеры вели огонь не только втрое быстрее мушкетеров Тилли, но и втрое эффективнее. Независимо от того, в какую сторону велась атака, шахматное построение позволяло и кавалерии, и мушкетерам быстро менять ее направление. Несколько часов подряд в ходе предстоящего боя сквозь облака слепящей пыли в ушах Тилли непрерывно грохотала размеренная пальба шведских мушкетеров.

Первыми пошли в наступление выдвинувшиеся вперед саксонцы (не обеспечившие на своем правом фланге тактическую связь со шведами, закончившими переправу через ручей). Наступление саксонцев было встречено контратакой пехоты имперцев с фронта в сочетании с охватом их левого фланга конницей. Саксонцы не выдержали удара терций (глубоких колонн) имперцев и побежали, бросив артиллерию, из орудий которой имперцы открыли огонь по левому флангу шведов, которые теперь одни, почти без саксонцев (только остатки их конницы примкнули к левому шведскому флангу, остальные бежали) продолжили бой. Паппенгейм пошел на левом фланге имперцев вперед; развернувшись, он широким фронтом обогнул смертоносный огонь Густава, находясь вне его досягаемости, и ударил в тыл по резервам, стоявшим позади основных частей шведской кавалерии. Если бы войска Густава II Адольфа были выстроены обычным боевым порядком, атака Паппенгейма (7 тысяч кавалерии) стала бы для них фатальной, но шведская кавалерия сразу же развернулась, и неприятель оказался зажат под прямым углом между резервами и главными силами, подвергаясь огню мушкетеров и контратакам шведской кавалерии. Паппенгейм был разбит. Однако ситуация для шведов оставалась сложной. К 14:30 войска Тилли охватили противника с обоих флангов, но и сами разорвались на три не связанные между собой части. Левое крыло шведов было атаковано имперской конницей правого фланга. Густав II Адольф контратаковал ее своей конницей (включая остатки саксонской) и разбил при поддержке двух бригад пехоты из второй линии. Затем была отражена атака имперской пехоты в центре. Шведские орудия раскалились от непрерывного огня так, что из них нельзя было стрелять, – шведский король выдвинул артиллерийский резерв. Артиллерия имперцев была захвачена и открыла огонь по пехоте Тилли. С какой бы стороны ни атаковали имперцы, на них лился неослабевающий поток смертоносного огня. Король и его командиры бесстрашно бросались в самые опасные места, сам король, казалось, был повсюду одновременно. Солдаты Тилли уже ощущали, что с них хватит, и думали только об оставленной в Лейпциге добыче. Их ряды дрогнули, они бросились в бегство, шведы преследовали их и многих перебили. Сам Тилли, раненный в шею и грудь, с раздробленной правой рукой, сумел пробиться на север с незначительной частью своей пехоты. Паппенгейм примерно с четырьмя полками отступил к Лейпцигу. Он отчаянно дрался в самых горячих стычках в арьергарде; рассказывали, что один раз он отбился от 14 шведских солдат. Однако он не мог удержать Лейпциг и на следующее утро повел остатки войска к Галле. Имперцы потеряли больше 20 пушек – всю артиллерию – и почти сотню штандартов. Из всей армии 12 тысяч полегли на выжженном поле Брейтенфельда и долгой дороге в Лейпциг, 7 тысяч провели ночь пленными в шведском лагере, а к утру стали солдатами шведской армии[66].

И куда дальше? Этот вопрос не мог не задавать себе поникший Тилли в своем усталом мозгу, где плясали воспаленные образы боли, когда поздно вечером он остановился на постоялом дворе по дороге в Галле. А Паппенгейм, пылая гневом, возмущением и презрением, при первой же возможности написал Валленштейну. «Мне тяжело одному нести бремя этого краха, – признавался он. – Я не вижу иного способа возобновить дело, кроме как просить ваше превосходительство снова взять на себя ведение этой войны, чтобы послужить Господу Богу и вере и помочь императору и отечеству».

Густав II Адольф с удовлетворением понимал, что победил. Той ночью у шведских костров не спали, и ранним утром короля разбудил оглушительный звон алтарных колокольчиков, которые его солдаты отобрали у священников побежденной армии. «Как веселятся наши братья», – рассмеялся король.

Прошло 13 лет с начала войны, и фортуна наконец-то улыбнулась протестантам. Со дня битвы при Брейтенфельде никто уже не боялся, что династия Габсбургов или католическая церковь вновь захватят отечество, и более ста лет 17 сентября в Дрездене праздновали День благодарения. То, что германские князья не смогли сделать для себя, для них сделал король Швеции, а битва, освободившая их страну от австрийцев, отдала ее шведам.

Определенные события обладают моральным влиянием, не зависящим от их материальных последствий. Одно из них – битва при Брейтенфельде. И тогда, и позднее европейским протестантам казалось, что в тот день Густав II Адольф освободил Европу от страха перед католической тиранией Габсбургов, страха, который не давал покоя со времен Филиппа II. Но на самом деле враждебность папы и Ришелье подорвала религиозную политику Австрийского дома прежде, чем Густав II Адольф ступил на немецкую землю. И на поле при Брейтенфельде он подрубил не корни, а лишь ветви дерева Габсбургов. Примерно за неделю до того у берегов Зеландии голландцы уничтожили испанский флот с готовой к высадке армией. Это событие, которое в народной молве полностью затмила битва при Лейпциге, куда тяжелее ударило по Австрийскому дому. Его будущее зависело прежде всего от восстановления испанского могущества, и каждое новое поражение в Нидерландах уменьшало вероятность этого события.

Битва при Брейтенфельде нанесла серьезный урон Фердинанду II, но не сломила его. Время самых больших опасностей для протестантов еще не наступило. Это были не те недели, которые предшествовали победе шведов при Брейтенфельде, а те, что три года спустя последуют за поражением шведов при Нёрдлингене.

Однако это не может лишить Брейтенфельд его значения в истории Европы. Он почти сразу превратился в символ. Выдающаяся личность короля и его вера в себя наделяли каждое его свершение чудодейственной силой, и в первую очередь это великое сражение – первую победу протестантов. И потому она должна занять свое место в том упрощенном предании, которое мы привычно зовем историей, но не в силу ее реальных результатов, а в силу тех, которые приписало ей людское мнение. Король Швеции как бы написал неопровержимую истину такими письменами, которые мог прочитать любой человек. Династия Габсбургов разгромлена; последний Крестовый поход провалился.

Двести лет спустя, в либеральном XIX веке, на поле боя установили памятник с одной многозначительной надписью: «Свобода веры для всего мира». Памятник стоит до сих пор поодаль от тихой проселочной дороги, в тени деревьев. Три столетия сгладили все шрамы с безмятежного пейзажа, а философия Новой Германии поглотила этот духовный ориентир. «Свобода веры для всего мира» – забытое стремление эпохи, забытой теми, кто не имеет иного выбора, кроме как верить в то, что им говорят.

5

Остатки имперской армии разделились, чтобы сдержать волну вторжения. Тилли отошел на юг к Нёрдлингену в Верхнем Пфальце, Паппенгейм – к Везеру, чтобы помешать продвижению вспомогательной армии короля по северному берегу. Казна лиги была потеряна при отступлении, и на оплату армии остались только недостаточные имперские средства.

Вся Европа уверенно ожидала, что Густав II Адольф пойдет на Вену. К этому побуждал его Иоганн-Георг; еще перед битвой они договорились, что в случае победы курфюрст останется присматривать за Центральной Германией, а шведский король вторгается в Чехию. После битвы планы Густава II Адольфа изменились, а причины были просты и разумны: он не доверял Иоганну-Георгу. Каково будет, если по прибытии в Вену обнаружится, что его союзник договорился с его врагами и что ему теперь придется либо заключать невыгодный мир, либо пробиваться назад к побережью? А вот если он заставит курфюрста вторгнуться в земли Габсбургов, у того будет меньше шансов помириться с оскорбленным императором, а если так все же случится, Центральная и Северная Германия вместе с дорогами, ведущими к побережью, все равно останутся под контролем Густава II Адольфа. Это были веские причины, но не единственные. Валленштейн предложил сдать Прагу; Густав II Адольф, хотя и одобрил столь хладнокровное предательство, понимал, что Валленштейн будет действовать только в крайнем случае и только в своих собственных интересах. Он может сдать Прагу, а может просто воспользоваться наступлением короля, чтобы загнать в угол имперское правительство, снова встать во главе армии и, опираясь на свои громадные ресурсы, подстроить западню для наступающей армии.

Подспудная неприязнь между Густавом II Адольфом и Иоганном-Георгом прорвалась в коротком конфликте. Для курфюрста король был просто орудием вразумления Фердинанда И; король же хотел быть доминирующей силой в Германии. Его национальный эгоизм и стремление овладеть северогерманскими водными путями смешались с его верностью делу защиты протестантизма. У него были все основания не верить в то, что Иоганн-Георг или кто-либо из германских князей способен отстоять это дело, и потому он по праву, как казалось ему и многим его современникам, назначил себя арбитром Германии.

Курфюрст был не в том положении, чтобы возражать против новой договоренности, ведь бегство его войск от Брейтенфельда временно лишило его права говорить с Густавом II Адольфом на равных. Обстоятельства дела были позорные, и, так как Иоганн-Георг сам был отчасти виноват в случившемся, никакие его потрясания кулаками и угрозы перевешать всех трусов не могли исправить положения.

Курфюрсту оставалось только уступить, и в первых числах октября 1631 года саксонские войска под командованием Арнима пересекли границу Силезии, чтобы вернуть себе былую репутацию на имперских землях. 25 октября они уже перешли чешскую границу, 10 ноября Валленштейн оставил Прагу, а 15 ноября Арним занял город от имени курфюрста, и угнетенные протестанты стали выползать из своих укрытий, чтобы приветствовать его.

Между тем король Швеции двинулся на запад, в сердце Германии, прокладывая себе путь по «Пфаффенгассе», «поповскому проулку», – до сих пор нетронутым землям крупных католических епископств. 2 октября он вошел в Эрфурт. 14 октября он уже был в Вюрцбурге, который взял штурмом на четвертый день. Там впервые по улицам разнесся мстительный клич «магдебургская пощада», когда шведские солдаты расправлялись с гарнизоном, но не тронули гражданских – горожан и беженцев из окружающих деревень, и порядок был восстановлен быстрее и эффективнее, чем во Франкфурте-на-Одере. Тем не менее пограбили они немало, а сверх того шведский король потребовал выкуп в размере 80 тысяч талеров.

Католические князья собрались во Франкфурте-на-Майне для бессмысленного обсуждения Эдикта о реституции, на которое отказались явиться протестантские курфюрсты. Ранним утром 14 октября епископ Вюрцбургский разбудил город печальным известием о том, что он бежал от захватчика, и делегаты тут же разъехались самым постыдным образом. 11 ноября Густав II Адольф взял Ханау, 22 ноября – Ашаффенбург, 27 ноября вошел во Франкфурт-на-Майне, центр конституционалистов Священной Римской империи. Сюда он вызвал своего канцлера Акселя Оксеншерну, чтобы управлять завоеванными землями.

Теперь шведский король приближался к стране, на протяжении 10 лет оккупированной испанскими гарнизонами, но он боялся испанского короля не больше, а то и меньше, чем императора. В Хехсте к нему присоединился ландграф Вильгельм Гессен-Кассельский с подкреплениями, с которым Густав II Адольф перешел через Рейн и направился к Гейдельбергу (Хайдельбергу). Однако приближалась зима, и шведы повсюду встречали надежные гарнизоны, поэтому Густав II Адольф повернул назад, предоставив своему союзнику, молодому герцогу Бернгарду Саксен-Веймарскому, возможность заслужить себе славу взятием Мангейма. Сам же он за пять дней до Рождества занял Майнц; курфюрст бежал, испанский гарнизон сдался перед численно превосходящим противником.

На всем победном пути протестанты встречали шведского короля с ликованием, а все остальные – с благодарностью, по мере того как расходилась молва о том, какая дисциплина царит в его войсках. На улицах в Швайнфурте перед ним рассыпали тростник и вывешивали флаги в окнах, и «повсюду, куда бы он ни шел, его обожали, как Бога, спустившегося с небес». Одного за другим, когда легко, а когда и с трудом, шведский король заставлял немецких князей забывать о верности императору. К Рождеству у него в армии служили герцоги Вильгельм и Бернгард Саксен-Веймарские, его союзниками по оружию стали ландграф Гессен-Кассельский и герцог Брауншвейг-Люнебургский, ландграф Гессен-Дармштадтский, регент Вюртемберга, а также он взял под защиту маркграфов Ансбаха и Байрейта, вольный город Нюрнберг и Франконский округ. Герцоги Мекленбургские давно были на его стороне, а в Гааге готовился присоединиться к армии шведов и их союзников Фридрих Чешский.

В империи у Густава II Адольфа было теперь семь армий и почти 80 тысяч человек. На Рейне у него под личным командованием находилось 15 тысяч солдат, во Франконии – 8 тысяч под началом маршала Горна, в Гессене – 8 тысяч, в Мекленбурге – 4 тысячи, в Нижнесаксонском округе – 13 тысяч, в районе Магдебурга – 12 тысяч, в Саксен-Веймаре – 4 тысячи, остальные стояли в гарнизонах по всей стране. Густав II Адольф намеревался за зиму собрать еще 120 тысяч человек, из которых почти 9 тысяч должны были прибыть из Швеции. Благодаря завоеваниям набрать и прокормить столь огромную армию было сравнительно нетрудно.

Имя короля то с радостью, то со страхом произносили во всех уголках Германии; за него молились в тысячах церквей, народная молва придумала ему сотню прозвищ: Золотой Король, Северный Лев, Илия или Гедеон (в честь библейских героев), Полуночный Лев. Зимой ожидался приезд королевы, его супруги, и в ее честь Густав II Адольф запечатлел в кирпичной кладке фортификаций, которые возводил в Майнце, начальные буквы ее имени – Мария-Элеонора-Регина. Она прибыла к нему в Ханау 22 января 1632 года; высокая, красивая, стройная женщина при всей честной кампании обняла завоевателя за шею и сказала: «Теперь ты мой пленник».

6

В Вене под моросящим дождем процессия кающихся молила Бога отвратить свой гнев; среди них пешком по грязи шел сам император, и вода стекала ему за воротник. Но Бог не прислушался к его молитвам. На обращения к Риму он получил лишь тот холодный ответ, что папа не считает войну религиозной. Письма в Мадрид подтвердили только известную истину: что резервы Испании, по меньшей мере на данный момент, исчерпаны. Посольство, отправленное в Варшаву, получило такой же бесполезный ответ[67].

Фердинанду, вынужденному справляться собственными силами, не осталось ничего иного, кроме как снова обратиться к Валленштейну. Друзья полководца уговаривали императора призвать его еще с прошлой весны, но первое время император колебался, разрываясь между желанием и необходимостью. Его собственный сын, младший Фердинанд II, упрашивал отца сделать его главнокомандующим, но даже любящий отец не мог не понимать, что его назначение не решит финансовых проблем. Кормить, одевать и оплачивать войска мог лишь тот человек, за счет чьих средств они кормились, одевались и оплачивались раньше. Трижды с ноября по декабрь 1631 года император в письмах просил Валленштейна вернуться; последний раз он даже написал письмо собственноручно от первой до последней строчки. В декабре он отправил к Валленштейну посольство, и не столько для того, чтобы выдвигать условия, сколько чтобы выяснить, какие условия предложит сам полководец. Лишь в канун нового года Валленштейн поддался на уговоры, а потом всего только пообещал собрать новую армию к следующему марту, но не обязался затем ни платить ей жалованье, ни возглавить ее.

Испанцы на Рейне находились даже в еще более опасном положении, чем Фердинанд II в Вене. Они потеряли Майнц и Мангейм, войска в оставшихся гарнизонах не получали жалованья, бунтовали и голодали, поскольку земли, откуда им поступало содержание, были захвачены наступающими протестантами, а в довершение всего швейцарцы по совету Густава II Адольфа закрыли проходы и перевалы, голландцы предложили ему субсидии на следующий год, а на левом берегу Рейна французы угрожающе двинулись вперед без всякого объявления войны.

Предлог им подал Карл Лотарингский. Этот безрассудный и беспринципный молодой человек, тесно связанный интересами с Габсбургами, высматривал удобный случай навредить Бурбонам. В 1631 году неудачные интриги королевы-матери против Ришелье закончились полным утверждением власти кардинала и бегством вдовствующей королевы в Брюссель, в то время как ее младший сын Гастон Орлеанский бежал в Лотарингию. Смысл этого бегства был ясен; недовольные предпочли отдаться на милость Габсбургов и их союзников в ущерб собственной династии. Карл Лотарингский, побуждаемый и Брюсселем, и Веной, с радостью протянул им руку помощи. При первых новостях из Брейтенфельда даже Максимилиан Баварский в панике прибавил свои настоятельные просьбы. Но герцог скорее был оптимистичным, чем надежным союзником. 3 января 1632 года он бросил вызов Ришелье и посеял семена непреходящего раздора, выдав свою сестру Маргариту за, видимо, влюбленного в нее Гастона; однако у толстяка герцога Орлеанского страх был сильнее любви, и, когда французская армия приблизилась к Нанси, он бросил свою молодую жену в первую же брачную ночь и сбежал в Брюссель. 6 января герцог Лотарингский, не имея достаточных сил, чтобы справиться с вторжением, сдал свои крепости на границе и подписал позорный мир в Вике. Его преждевременное вмешательство лишь позволило Густаву II Адольфу и Ришелье зажать испанские гарнизоны на Рейне между своими армиями.

Хуже того, курфюрсты Трира и Кёльна, два оставшихся католических князя на Рейне, решили спасти свои шкуры, безоговорочно сдавшись на милость Франции. Кёльнский курфюрст пошел еще дальше и отказался пропустить войска, которые направлялись для усиления испанских Нидерландов.

Таким образом, положение Габсбургов менее чем за 18 месяцев оказалось подорвано со всех сторон. Брюссельское правительство не то что не отвоевало северных провинций Нидерландов, а опасалось за собственную безопасность, лишившись и защиты с моря, и финансовой поддержки. Редко когда испанцы были так непопулярны во Фландрии среди простых людей и знати. На улицах Брюсселя слышались крики «Да здравствует принц Оранский!», и к угрозе нападения извне добавилась опасность внутреннего заговора.

Перед лицом столь многих невзгод – совместного нападения на империю и Нидерланды, объединения в грозную коалицию Франции, Нидерландов и северных протестантов – обе ветви династии Габсбургов вновь заключили официальный наступательно-оборонительный договор. Между тем критика определенной части католического сообщества заставила папу неохотно оказать им слабую поддержку. «Его святейшество, случайно, не католик? – спрашивал один типичный пасквиль и сам же многозначительно отвечал: – Тихо, тихо! Он у нас самый христианнейший»[68]. Под нажимом Урбан VIII в конце концов пожаловал немного денег церковным землям в Испании, дабы те использовали их для поддержки немецких католиков.

И все же, хоть бедствия и обрушились на династию Габсбургов, в Париже по этому поводу особо не ликовали. Мало того, Ришелье был отнюдь не доволен своим шведским союзником; в последние сто лет французская политика в Германии основывалась на том, что Франция выступала «защитницей германских свобод» и альянс с князьями использовала для того, чтобы обуздать могущество императора. Однако шведский король придавал французской политике так же мало значения, как и саксонской, и взял на себя роль непререкаемого вершителя германских судеб.

Ришелье оказался в нелегкой ситуации. Он проводил анти-габсбургскую, но все же католическую политику, и для него многое зависело от того, удастся ли ему сохранить взаимопонимание между Католической лигой Максимилиана и французским двором. Сначала Густав II Адольф скомпрометировал кардинала тем, что во всеуслышание объявил о Бервальдском договоре, а потом – когда катком проехал по епископствам Центральной Германии, правда не меняя их вероисповедания, но прогоняя епископов, нарезая земли и раздавая их в подарок своим командирам с неунывающей беспечностью. Неудивительно, что Максимилиан и лига обратились к Ришелье с вопросом, чего он хотел добиться, когда субсидировал шведского короля.

Ришелье спешно отправил одного посла успокоить Максимилиана, а другого – одернуть короля Швеции. У первого задача была трудной, у второго – невыполнимой. Племянник кардинала Брезе получил инструкцию обеспечить нейтралитет для Католической лиги. Взамен лига должна была объединиться с Францией и предоставить ей ключевые крепости на Рейне в качестве гарантии своей доброй воли. Инструкции Врезе показывают, насколько Ришелье по-прежнему недооценивал Густава II Адольфа. В роли арбитра Германии король понимал, что должен сохранить контроль над Рейном, и не собирался отказываться от своих завоеваний. Когда Врезе в отчаянии намекнул, что король мог бы оставить Северную Германию себе, если бы обещал Рейн Франции, Густав II Адольф пришел в бешенство и гневно заявил послу, что он, со своей стороны, защищает Германию, а не предает ее. Второй посол, Эркюль де Шарнасе, который занимался предыдущим союзным договором с королем, срочно приехал во Франкфурт-на-Майне утихомиривать разъяренного союзника, но через неделю изматывающих споров добился лишь того, что король частично обязался гарантировать нейтралитет только курфюрсту Трирскому, а маркиза Врезе успокоил прощальным даром в виде золотой шляпной ленты стоимостью 16 тысяч талеров.

Недоуменную досаду Ришелье разделяли и германские князья. Иоганн-Георг, хотя к нему подступались и император, и испанский посол, хотя Валленштейн уже вступил в новые переговоры с Арнимом, не осмеливался заключать мир, когда Густав II Адольф добился такого могущества в Германии. Напрасно он склонял короля к мирному урегулированию, пока сложилась благоприятная обстановка; его союзник отреагировал на его настояния с едким гневом с долей презрения и подозрительности. Королю закралась мысль, что Арним и Валленштейн вступили в тайный сговор или что его давний соперник датский король обхаживает Иоганна-Георга, и Густав II Адольф, устав наконец от непрестанных уговоров саксонского посла, отделался от него апокалиптическими словами, что он «начал этот труд с Божьей помощью, с Божьей помощью он его и закончит».

Адлер Сальвиус, агент короля с самыми большими способностями к убеждению, занимался там, что с самого начала похода по Центральной Германии успокаивал курфюрста Бранденбургского и умасливал его, соглашаясь, что хорошо бы выдать единственную дочь и наследницу Густава II Адольфа за его старшего сына. Но когда в начале 1632 года послы курфюрста во Франкфурте-на-Майне обмолвились о мире шведскому королю, он заявил им, что об этом не может быть и речи в интересах самой протестантской Германии. Протестантская Германия, по крайней мере в лице своих нерешительных правителей, не без оснований полагала, что дальнейшие завоевания лишь озлобят католическую партию и создадут протестантам новых врагов; лучше уж поберечь достигнутое, чем рисковать ради большего. Но Густав II Адольф действовал с имперским размахом; он кардинально реорганизовал завоеванные земли, поощрял торговлю и коммерческие предприятия и даже планировал объединить кальвинистскую и лютеранскую церкви, фактически собираясь разрушить прежнюю хаотичную империю и создать новую. В долгосрочной перспективе его старания, быть может, и были оправданы; но с точки зрения ближайшего будущего и усугубляющихся бедствий страны невозможно было не склониться на сторону князей.

Какую роль уготовил себе Густав II Адольф в своей новой империи, точно не известно. Официально он называл себя не более чем заступником протестантов, а частным образом как-то обмолвился в беседе с герцогом Мекленбургским: «Если я стану императором…» В этой идее не было ничего сверхъестественного: теоретически империя являлась не национальным германским, а межнациональным государством, от которого в силу превратностей судьбы остался только немецкоязычный фрагмент. Французские и даже английские короли, итальянцы, испанцы, датский король в былые времена считали для себя возможным участвовать в императорских выборах. Шведский король с интересами на Балтике, протестант по вероисповеданию, свободно говоривший по-немецки, ничуть не менее годился на роль императора, чем Фердинанд II с его обязательствами перед испанцами, интересами в Италии и католической верой. Для Севера кандидатура Густава II Адольфа подходила даже больше. Кроме того, у него была только одна дочь, и его супруга едва ли родила бы ему других детей; если бы эта дочь, как планировалось, вышла замуж за наследника Бранденбурга, началась бы постепенная германизация шведской династии и самой Швеции, пока она не слилась бы с более развитыми и густонаселенными княжествами Германии.

Несмотря на все это, мысль заменить Фердинанда II Густавом II Адольфом совсем не привлекала главных германских князей. С чисто эгоистической точки зрения они не желали посадить себе на шею правителя, который, располагая собственной армией и опытом завоеваний, мог бы стать еще большим деспотом, чем Фердинанд II. Раскол между Севером и Югом германоязычного мира еще не стал неизбежным, но любому, даже заурядному в умственном отношении германскому политическому деятелю было очевидно, что восхождение Густава II Адольфа на имперский трон приведет лишь к дальнейшему разладу и господство протестантского правителя заставит католических князей лишь теснее сплотиться друг с другом и с Фердинандом. Как бы хорош ни был план шведского монарха, на практике он зависел от доброй воли германских правителей, а ее у них, за небольшим исключением, никогда не было. Именно о них он как-то раз сказал: «Я боюсь глупости и предательства больше, чем силы». Производя впечатление, будто он стремится завладеть империей и перераспределить немецкие земли среди своих военачальников, король не сделал себя популярнее.

В феврале во Франкфурт-на-Майне явился Фридрих Чешский, и король принял его с преувеличенным почтением. К возмущению конституционной партии, Густав II Адольф воздавал ему почести не как курфюрсту, а как правящему монарху и требовал перечислять все его титулы до единого. На обхождение пожаловаться было нельзя, но вскоре даже сам свергнутый государь начал сомневаться в намерениях своего союзника. Бранденбургскому послу он признался, что не видит никаких других причин для войны, кроме того, что «короля Швеции трудно удовлетворить», и, когда позднее он узнал, что Густав II Адольф планирует вернуть его в Пфальц в качестве вассала шведской короны, Фридрих собрал все остатки самоуважения и решительно отказался. Он хотел иметь короля в союзниках, а не в хозяевах. Конечно, из практических соображений Фридрих Чешский поступил глупо; но в теории это был единственный возможный путь для преданного Германии князя.

Больше всего пострадал зять Иоганна-Георга ландграф Гессен-Дармштадтский. Летом он выступал как посредник между императором и тестем, а когда осенью тот был вынужден объединиться с Густавом II Адольфом, ландграф использовал все свое небольшое влияние для того, чтобы склонить завоевателя к миру. Король подозревал его в том, что он состоит на содержании у императора, и, когда ландграф пожаловался на плохую дисциплину солдат, расквартированных в Рюссельсхайме (12 км к востоку от Майнца, на левом берегу реки Майн), с издевкой спросил его, уж не надумал ли он продать его императору. Больше того, он при всех насмешливо звал его «миротворцем на службе у Священной Римской империи».

Беседа, состоявшаяся после ужина 25 февраля 1632 года, ничуть не улучшила франкфуртскую атмосферу. Густав II Адольф заявил, что сражается за немцев исключительно из великодушия. «Пусть [император] не интересуется мной, а я не буду интересоваться императором, – сказал он, а затем повернулся к ландграфу Гессен-Дармштадтскому: – Ваше сиятельство может передать это ему, ведь, как я знаю, вы добрый имперец». Ландграф открыл было рот, чтобы возразить, но король оборвал его и язвительно произнес: «Тот, кто получает награду в тридцать тысяч талеров, должен быть добрым имперцем». Побелев от гнева, ландграф замолчал, а Густав II Адольф продолжал разглагольствовать о необходимости продолжать войну перед растерянными и раздосадованными гостями.

7

2 марта 1632 года шведский король снова начал боевые действия; оставив Бернгарда Саксен-Веймарского охранять Рейн, он двинулся на соединение с Горном в Швайнфурте, а затем в Нюрнберг к месту общего сбора войск. Там горожане встретили его с ликованием и завалили подарками от муниципалитета; собрав 40 тысяч человек, он приготовился к походу на юг. Его целью был Аугсбург, а затем – неизбежно – Бавария.

Разрываясь между доверием к Ришелье и страхом перед Густавом II Адольфом, Максимилиан в конечном счете сыграл на руку королю. Французский агент убеждал его заявить о нейтралитете, но Максимилиан боялся до такой степени, что так и не попытался отмежеваться от армии Тилли и в марте написал Фердинанду, заклиная его вернуть Валленштейна. Ужас перед утратой своих владений заставил его пожертвовать всем, чего он когда-то добился благодаря увольнению полководца, и отказаться от нейтралитета. 1 апреля он присоединился к Тилли с его армией в Инголыптадте, чем дал Густаву II Адольфу искомый предлог для вторжения в Баварию.

С подкреплением в 5 тысяч человек, которых Валленштейн все-таки согласился прислать после долгих промедлений и отказов, Тилли отступил на восток, намереваясь удерживать рубеж по реке Лех. 7 апреля Густав II Адольф переправился через Дунай у Донауверта и двинулся на восток, сея вокруг себя опустошение, чтобы никакая другая армия уже не смогла найти себе пропитание. Его войска даже срывали молодые посевы на корм лошадям, оставляя голыми весенние поля. Все это время Валленштейн стоял на границе Чехии с армией в 20 тысяч человек, которую он собрал, но не желал вести. Несколько недель венское правительство упрашивало его выступить, император и его сын, гордый молодой эрцгерцог Фердинанд II, умоляли назвать свои условия и прийти со своей армией к ним на выручку. Когда шведский король переходил Дунай, Валленштейн так и не принял никакого решения. 14 апреля Густав II Адольф дошел до Леха, на другом берегу которого на лесистой возвышенности уже стоял лагерем Тилли. Разведывая местность, Густав II Адольф заметил часовых на противоположном берегу, которые, не узнав его, по-солдатски встретили монарха дружеским нахальством. «Где твой король?» – крикнули они. «Ближе, чем вы думаете», – бросил Густав II Адольф и ускакал. Ночью он построил понтонный мост, а утром отправил на ту сторону под непрерывным огнем Тилли триста отборных финских солдат, чтобы выкопать земляные укрепления для своей артиллерии. Под ее прикрытием остальная армия переправилась через реку, и Тилли не рискнул атаковать, боясь уйти со своих позиций. Перейдя реку, король штурмовал возвышенность; его тактика была хороша, а везение – еще лучше, ибо Тилли, с самого начала смертельно раненного, перенесли в тыл, а несколько минут спустя его заместитель Альдрингер упал без сознания с пробитым черепом. Когда они выбыли из боя, Максимилиан спас остаток армии путем немедленного отступления[69]. Обозы и артиллерия в основном оставались на поле боя, и армии Тилли не удалось бы отделаться так легко, если бы ветер не перешел на сторону императора и во время бури на следующую ночь не перегородил бы все дороги поваленными деревьями.

В 400 километрах оттуда, у австрийского Гёллерсдорфа, Валленштейн наконец-то договорился с императором. Однако условия их договора, вероятно, так и останутся неизвестны, поскольку у нас нет каких-либо достоверных свидетельств. Но ясно одно: по слухам, Валленштейн выторговал себе полную власть не только над армией, но и над любыми мирными переговорами, право заключать договоры по собственному усмотрению, а также настоял на том, чтобы исключить всякое участие императорского сына в командовании и какое-либо влияние испанцев, а в качестве вознаграждения Валленштейн должен был получить часть земель Габсбургов и титул курфюрста – Чехию и курфюршество Бранденбург или Пфальц. Главным образом это были слухи с небольшой долей просочившейся от осведомленных лиц информации.

Говоря без обиняков, каковы бы ни были условия его возвращения, Валленштейн вернулся, обладая непререкаемой фактической властью; он доказал, что один в состоянии содержать и оплачивать армию, и за прошедшее время довел все свои прошлые нововведения до такого совершенства, что мог начать или прекратить поставки по первому желанию. Свои поместья в районе Фридланда (Фридланта) и сферу своего влияния в целом он превратил в один огромный склад, откуда мог вести снабжение продовольствием, одеждой и прочими припасами. Там возникли предприятия, производившие боеприпасы, мельницы перемалывали муку день и ночь, пекари выпекали сотни тысяч буханок, пивовары варили пиво, ткачи ткали, а вездесущие чиновники собирали налоги, чтобы Валленштейн мог выплачивать жалованье своей армии. Фридланд (Фридлант) покрыла сеть расчетных контор и дорог, по которым все необходимое доставлялось в войска либо в громадные хранилища на случай непредвиденных обстоятельств. Валленштейн, быть может первым среди европейских правителей, замыслил государство, созданное исключительно для ведения войны.

Однако возвращение Валленштейна еще не означало, что он тут же положит преграду на пути шведского короля, поскольку сначала ему нужно было очистить Чехию от саксонцев. Валленштейн не торопился; полностью контролируя ситуацию на католической стороне, он разглядел – как бывало всегда, – что легче всего подорвать позиции шведского короля подкупом Иоганна-Георга. Поэтому, вместо того чтобы атаковать саксонцев, он дал им возможность беспрепятственно уйти через границу под аккомпанемент вежливых приглашений заключить союз. Это не оторвало Иоганна-Георга от короля, но позволило Валленштейну наполовину выполнить свои планы, поскольку Густав II Адольф рассчитывал на то, что саксонская армия будет удерживать Чехию, и ее уход вызвал у него сомнения в верности союзника, который еще до конца года навлек на него погибель.

А пока что победное шествие шведского короля продолжалось. 24 апреля он вошел в Аугсбург под аплодисменты протестантов и в самых теплых словах обратился к народу с балкона дома Фуггеров на винном рынке; однако он потребовал клятвы верности от первых горожан и ежемесячной субсидии в 30 тысяч талеров. Вечером он устроил пир с балом, на котором, позабыв о королевском величии, как гласит местная легенда, принял участие в приятном состязании за поцелуй хорошенькой и застенчивой аугсбурженки.

Через пять дней он прибыл под стены хорошо укрепленного города Инголыптадта, где среди маленького, но преданного гарнизона умирал от ран Тилли. Услышав о назначении Валленштейна, знаменитый полководец на смертном одре нашел в себе довольно физических и моральных сил, чтобы написать письмо с добрыми пожеланиями человеку, который, погубив его, ныне переступал через его агонизирующее тело, чтобы спасти дело императора. Мыслями Тилли стремился к Господу Богу и святой Заступнице, которой он посвятил всю свою безупречную жизнь, но он не позабыл ни о солдатах, ни о своем долге и по завещанию оставил 60 тысяч талеров ветеранским полкам Католической лиги и, по слухам, скончался со словами «Регенсбург! Регенсбург!» на устах. В последние минуты жизни оборона этого ключевого пункта на Дунае изгнала всякие мысли о рае и аде из меркнущего разума старого полководца.

За стенами, в лагере шведов, Густав II Адольф проявил свое обычное безрассудство, и под ним убили коня. Это не произвело на него впечатления. Как-то раз в ответ на мольбы не подвергать опасности собственную персону он не без оснований ответил вопросом: что толку от короля, который не кажет носа наружу? С такой же самоуверенностью он беседовал с приехавшим из Мюнхена французским агентом, который в очередной раз попытался добиться от короля обещания нейтралитета для Максимилиана. Француз неудачно начал с того, что курфюрст, дескать, ничего не знал о вооруженном столкновении между Тилли и шведским королем. Почему же в таком случае, возразил Густав II Адольф, Тилли не арестовали и не повесили? Француз, пытаясь исправить тактическую ошибку, елейно отвечал, что в пользу курфюрста есть много доводов. В пользу вшей тоже есть много доводов у тех, кто ими интересуется, отозвался на это шведский монарх. Французский агент посчитал, что это уж слишком, однако его возмущенные протесты Густав II Адольф прервал потоком угроз. Максимилиан получит свой нейтралитет, если немедленно, без лишних разговоров, сложит оружие, бушевал шведский король; иначе он прикажет спалить Баварию от края до края, чтобы курфюрст научился отличать друзей от врагов. Тогда взбешенный француз напомнил Густаву II Адольфу об обещании Ришелье помочь Максимилиану в случае нападения. Что, если 40 тысяч человек явятся к нему из Франции? Сотрясаясь от ярости, король заявил, что будет драться со всеми ими. На его стороне сам Господь Бог. Французский агент не нашел ответа на столь категорическое утверждение, и беседа закончилась.

3 мая король выступил в поход; у него не было лишнего времени на долгую осаду, и он решил рискнуть и не брать Инголыптадт. Горн преследовал потрепанные остатки войска Тилли в направлении Регенсбурга, а король тем временем отправился в Баварию, намереваясь этим маневром выманить Валленштейна из Чехии. Максимилиан, лично возглавивший побитую армию, встал перед тяжелым выбором. Либо бросить силы на спасение Мюнхена, своей столицы, оставить Регенсбург, который ему не принадлежал, и позволить Горну перерезать линии сообщения между ним и Валленштейном, либо пожертвовать своей Баварией, остаться на месте и сохранить коммуникации. Нет сомнений в том, какое решение было целесообразнее с точки зрения сторонника императора, но искушение поступить по-другому наверняка было мучительным, ведь Максимилиан отдал сорок лет своей жизни на заботу о благе Баварии. Тем не менее в одну из тех вспышек самоотречения, которые порой озаряли его жизненный путь династического эгоизма, курфюрст решил попытаться удержать Регенсбург. Он лично приехал в Мюнхен, поставил там гарнизон из 2 тысяч отборных кавалеристов, забрал свои самые важные документы и казну и поскакал в Зальцбург.

Он успел как раз вовремя. К середине мая король Швеции уже стоял у городских ворот Мюнхена; войска, понимая, что сопротивление бесполезно, отступили за реку Изар, взорвав за собой мосты, а горожане и духовенство купили себе неприкосновенность гигантской суммой в четверть миллиона талеров.

Некоторые говорили, что после перехода через Лех королю понадобится всего три недели, чтобы дойти до Вены. Но дело было в апреле, а в конце мая он все еще находился в Баварии. Его задерживал Иоганн-Георг. Из Чехии поступала, прямо говоря, непонятная, противоречивая и подозрительная информация. Граф Турн, бывалый бунтарь, командовавший небольшим шведским контингентом, который сопровождал саксонцев, весь год намекал на недостаток верности у Арнима. Тот никак не пытался помешать Валленштейну набирать рекрутов и открыто заявлял, что прекратит сражаться, если к маю не будет заключен мир, а в довершение всего без единого выстрела отступил обратно в Силезию. 25 мая Валленштейн вновь занял Прагу, и теперь, когда он находился в городе, а Арним, похоже, не собирался ударить его в тыл, Густав II Адольф уже не мог идти на Вену. Этим бы он поставил себя в такое же положение, которого он едва избежал в прошлом году; если Иоганн-Георг и Фердинанд II заключат сепаратный договор, он может оказаться в западне в Австрии. Король колебался. Несмотря на злобные инсинуации Турна, Густав II Адольф был лучшего мнения об Арниме, чем об Иоганне-Георге, и попытался решить проблему, склонив этого военачальника оставить службу у курфюрста и перейти к нему. Арним не поддался на подкуп; 7 июня он вывел последние войска из Чехии, и Густав II Адольф срочно отправил агента в Дрезден выяснить, что на уме у Иоганна-Георга.

В сложившихся обстоятельствах шведский король был вынужден укрепить свои политические позиции в Германии. 20 июня он снова приехал в Нюрнберг и начал организовывать собственную партию. Там за 48 хлопотных часов он раскрыл свой план по Германии. Он готов заключить с императором только такой договор, условия которого включат в себя терпимость к протестантской религии на всей территории государства, возвращение всех протестантских земель, передачу Швеции части северного побережья от Вислы до Эльбы, а курфюрсту Бранденбургскому – Силезии в возмещение этой потери. Самое главное, протестантские князья должны сформировать единый Corpus Evangelicorum – Евангелический корпус – с сильной постоянной армией при выборном президенте, которая должна быть полностью и равно признана и империей, и рейхстагом.

Город Нюрнберг сразу же объявил о готовности присоединиться к корпусу, но пока что королю пришлось опять отложить свои политические дела, поскольку Валленштейн наконец пересек чешскую границу и направлялся на соединение с Максимилианом. Король Швеции попытался разъединить их, но Валленштейн сумел уклониться от него и 11 июля в Швабахе лично встретился с Максимилианом. Спешившись, союзники вежливо обнялись, ничем не выдав ни обиды одного, ни унижения другого. На мгновение показалось, что прошлое забыто и оба будут плечом к плечу трудиться над тем, чтобы вернуть утраченную силу церкви и императорской династии.

Король Швеции снова отступил к Фюрту в предместьях Нюрнберга. Валленштейн последовал за ним и возвел укрепленный лагерь на длинной гряде, возвышающейся над речкой Редниц, откуда он мог угрожать позициям Густава II Адольфа. 27 июля Валленштейну доложили, что король, уступая в численности и из-за слабости не рискуя покинуть лагерь, послал за подкреплениями почти во все свои армии, разбросанные по Южной и Западной Германии. По расчетам Валленштейна, там не было ни фуража для лошадей, ни провианта для людей, так что королю придется либо сражаться, либо голодать. Если он решится голодать, это будет означать конец его армии; если выберет сражаться, то тоже погибнет, учитывая взаимные позиции противников. Между тем Валленштейн кормил солдат из собственных запасов; коммуникации были небезупречны, и войска, особенно в армии Максимилиана, быстро вымирали. Однако положение Валленштейна и Густава II Адольфа отличалось в одном важном моменте: полководец мог позволить себе потерять одну армию и набрать другую, а шведский король – не мог. Максимилиан тоже не мог позволить себе такой роскоши; он и говорил об этом, но напрасно. Валленштейна никогда не волновали нужды армии Католической лиги.

16 августа к шведскому королю подошли подкрепления, и 24 сентября он в конце концов атаковал укрепленные позиции противника. Все оказалось напрасно. Полевая артиллерия оказывалась бессильной против земляных укреплений. Ему пришлось отступить с тяжелыми потерями в людях, что еще более бедственным образом сказалось на его репутации. Бесчинства его войск, особенно набранных в Германии, лишили его былой популярности, и даже его личное вмешательство ни к чему не приводило. У нескольких немецких офицеров нашли украденный скот, и король едва не разрыдался в бессильной ярости. «Бог свидетель, вы сами истребляете, разоряете и портите собственное отечество! – воскликнул он. – Мне больно на вас смотреть…» Ходили слухи, что союзники разбегаются от него. «Его сила не в собственных подданных, а в чужеземцах; не в собственных деньгах, а в чужих; не в их доброй воле, а в необходимости при нынешнем раскладе; и потому, когда необходимость уже не будет столь насущной, как сейчас… он лишится и денег, и силы, и помощи» – так пророчил шотландский священнослужитель, внимательно следивший за ходом событий. «Он еще не успел обосноваться в Германии, – писал шотландец, – он далеко от дома».

В сентябре в Нюрнберге шведский король попытался исправить эту последнюю напасть. Он предложил Валленштейну условия мира, в которых четко проявились основные пункты его плана по созданию сильной протестантской партии; он потребовал возвратить протестантам все земли, когда-либо принадлежавшие им, безоговорочно отменить Эдикт о реституции и ввести веротерпимость во всех государствах империи, включая императорские земли, восстановить в правах тех, кто был их лишен, передать Валленштейну Франконию вместо Мекленбурга, Максимилиану – Верхнюю Австрию вместо Пфальца, самому Густаву II Адольфу – Померанию, а курфюрсту Бранденбургскому – Магдебург и Хальберштадт взамен. Эти условия ясно показали весь размах замыслов короля. Церковь и династия Габсбургов безжалостно приносились в жертву, а империя, где должны господствовать конституционные светские князья, фактически передавалась под контроль

Евангелическому корпусу и его президенту, королю Швеции. Брак единственной дочери Густава II Адольфа Кристины с наследником Бранденбурга создал бы территориально-династический блок в Северной Европе, который перевесил бы могущество Габсбургов и изменил баланс сил на всем континенте.

Но Аксель Оксеншерна не советовал заключать поспешного договора, не доверяя противникам. «Баварский герцог, – говорил он, – не лучше Валленштейна… Оба они скользкие и лживые». Валленштейн тоже не желал договариваться, уверенный в своем военном превосходстве и понимающий, что союзы короля начинают разваливаться. Регент Вюртемберга выражал недовольство, курфюрсту Бранденбургскому не нравились условия бракосочетания сына, а в Иоганне-Георге шведский король никогда не был уверен. Пока он оставался запертым в Нюрнберге, военачальник Валленштейна Хольк вторгся в Саксонию и принялся систематически опустошать страну.

В Нюрнберге армия шведского короля, и люди, и животные, страшно измучилась. Из-за сырого лета приходилось еще труднее, а нехватка еды и чистой пресной воды способствовала распространению эпидемий, которые непрерывно терзали лагерь. Люди и лошади вымирали на глазах; одна только кавалерия сократилась почти на три четверти.

18 сентября король Швеции решил любой ценой оставить город. Приходили известия о новом крестьянском бунте в Австрии и восстании Стефана Ракоци[70], преемника Габора Бетлена, в Трансильвании. Густав II Адольф решил отправиться туда, поскольку знал, что Валленштейн планирует соединиться с Хольком в Саксонии, и, двинувшись на юг, надеялся разделить его силы.

Когда его армия уходила, Максимилиан снова стал убеждать Валленштейна атаковать, и полководец опять его проигнорировал. Он задумал более тонкий план. Он собирался спешно выступить в Саксонию объединенными армиями; таким образом, он либо застанет Иоганна-Георга и Арнима врасплох и заставит их пойти на его условия, либо отгонит Густава II Адольфа от Австрии. Но Максимилиан был сыт по горло планами Валленштейна и хмуро удалился защищать Баварию с остатками своего войска.

Раздраженный, но все же намеренный выполнить первоначальный план, Валленштейн повернул на северо-восток и послал Хольку и Паппенгейму (находившемуся на Везере) предложение присоединиться к нему. Таким образом, против Иоганна-Георга сошлись сразу три армии. Если бы Густав II Адольф мог положиться на курфюрста и его генерала в том, что они будут драться до последнего, он мог бы продолжить поход на Вену. Но за два месяца до того королю доложили о том, что Арним вступил в сговор с врагом, а Иоганн-Георг спьяну обронил, что устал от опасного союза с королем Швеции. Так или иначе, курфюрст по натуре не был мучеником; из Дрездена ему было видно, как полыхают деревни его крестьян – это факелы освещают его запои, с издевкой говорили имперские солдаты, – и 9 октября он написал королю, зовя его на помощь. Густав II Адольф не дожидался просьбы; он уже был в пути.

22 октября он снова явился в Нюрнберг и не смог удержаться от соблазна свернуть, чтобы побывать в заброшенном лагере Валленштейна; в лагере давно уже ничего не происходило, но король с отвращением увидел там голодных и израненных солдат, ползающих среди трупов людей и животных. Позже он вызвал к себе канцлера Оксеншерну и дал ему подробные указания по хозяйственному управлению и налогообложению в оккупированной стране в преддверии зимы. 2 ноября в Арнштадте король нашел Бернгарда Саксен-Веймарского и его войска. Там же перед походом к Лейпцигу, который уже сдался Хольку, он написал своему канцлеру. Приближалась зима, уже третья его зима в Германии, и Густав II Адольф хотел использовать ее для того, чтобы укрепить свое положение как силой оружия, так и силой закона. Оксеншерна должен был созвать собрание четырех округов, оккупированных шведскими войсками: Верхнего и Нижнего Рейна, Швабии и Франконии, – чтобы узаконить Corpus Evangelicorum и утвердить шведского короля в качестве его первого президента.

6 ноября Валленштейн и Паппенгейм объединили свои силы. Густав II Адольф колебался; он располагал примерно 16 тысячами человек, его кавалерия была очень слаба, а Иоганн-Георг ничем не показывал, что готов присоединиться к нему. Четыре тысячи лошадей пали только во время перехода. У имперцев, с другой стороны, было 26 тысяч человек. Однако 15 ноября пленные хорваты сообщили шведскому королю, что Валленштейн, видимо думая, что шведы не осмелятся завязать бой, отправил Паппенгейма к Галле[71]. Такого шанса нельзя было упускать; Густав II Адольф спешно двинулся вперед и поздно вечером застал имперцев врасплох, окопавшихся у небольшого городка Лютцен, в 18 километрах к западу от Лейпцига. Было слишком темно меряться силами, и Валленштейн, еще под вечер предупрежденный о наступлении короля, послал гонца вернуть Паппенгейма. Всю ночь напролет его люди не покладая рук устанавливали батареи в садах вокруг городских стен, торопливо возводили земляные укрепления при свете факелов вплоть до рассвета, пока Густав II Адольф и его люди спали примерно в полутора километрах к юго-востоку от Лютцена в открытом поле под холодным ноябрьским небом.

Утро 16 ноября выдалось ясное, однако к 10 часам над сырой равниной сгустился туман и не расчистился до конца дня. Местность была почти плоской, по обе стороны от главной дороги раскинулись, насколько хватало глаз, поля и не давали почти никакого укрытия, не считая редких разбросанных оград. Дорога на Лейпциг проходила примерно с запада на восток, к северу от нее придорожная канава, а чуть дальше стояли три ветряные мельницы. Справа и слева протекали ручьи Флосграбен и Мюльграбен. Между канавой и ветряными мельницами, оставив Лютцен справа от себя, Валленштейн собрал свои силы, разместил мушкетеров в канаве на протяжении 2,5 километра, откуда они могли стрелять по животам шведских лошадей, когда враг пойдет в атаку. Он не отступил от проверенного временем испанского боевого порядка. Правое крыло имперцев (Коллоредо) состояло из пяти больших эскадронов конницы, в интервалах между которыми находились мушкетеры, и одной терции пехоты. В центре (Валленштейн) располагалась испанская бригада из четырех терций пехоты. На левом крыле (Изолани) построились шесть больших эскадронов, левее которых находились хорваты (легкая конница) и драгуны. Кавалерия обоих крыльев была выстроена в две линии. Артиллерия в составе двух батарей занимала позиции впереди своего правого крыла (14 орудий) и в центре (7 орудий).

Шведский король построил к бою южнее дороги, так что город Лютцен оказался немного впереди и слева от шведов. Правый фланг шведской армии был прикрыт на 1500 метров в сторону тыла и обоза небольшим Шкельзигерским лесом. Густав II Адольф снова выбрал то же боевое построение, которое так успешно показало себя в Брейтенфельде. Сам он командовал правым флангом, а Бернгард Саксен-Веймарский – левым; но диспозиция войск перед битвой, в отличие от Брейтенфельда, полностью находилась в руках короля, и оба фланга, левый и правый, были выстроены на шведский манер.

По своему обыкновению, шведский король помолился перед всей армией, прося Бога благословить правое дело протестантов. Это было около 8 часов утра, и стрельба уже началась, но обе армии не двигались с места еще два часа из-за тумана. Шведы раз или два делали попытку ложной атакой выманить Валленштейна с его позиций, но тщетно, и наконец в 11 часов 30 минут шведский король на правом фланге атаковал конницу Изолани. Ожесточенная схватка завязалась в канаве, откуда в конце концов были вытеснены мушкетеры, однако затем конница первой линии имперцев контратаковала шведов и отбросила за канаву, но не преследовала. В это время хорваты Изолани перешли ручей Флосграбен, обошли Шкельзигерский лес и напали на обоз шведов. Но эскадроны второй линии правого крыла шведов контратаковали, опрокинули и рассеяли имперцев. Правофланговая бригада центра шведской армии перешла канавы, отбросила имперских мушкетеров, повернула влево и захватила семиорудийную батарею имперцев. Орудия были повернуты против головной терции имперцев и открыли огонь, после чего терция была атакована шведами и опрокинута. Соседнюю терцию атаковала и опрокинула соседняя лейб-гвардейская бригада шведов. Затем эти две бригады совместно двинулись в атаку против третьей терции, встретившей их сильным огнем с близкого расстояния. Третья и четвертая шведские бригады также перешли канаву и собирались поддержать первые две бригады. Назревал кризис боя пехоты. На выручку третьей терции имперцев двинулись соседние эскадроны имперской конницы и четвертая терция, контратаковавшие и опрокинувшие пехотные бригады шведов. Пехота шведов бросила захваченную батарею и отступила за дорогу. Отступление шведских бригад прикрыла выдвинувшаяся артиллерия, открывшая сильный огонь. Вскоре вся шведская армия узнала, что король Густав II Адольф убит на правом фланге. Но армия не дрогнула, в командование вступил принц Бернгард, решивший предпринять вторую общую атаку. В 14 часов первая линия шведской армии по всему фронту устремилась вперед и внезапно атаковала имперцев, не ожидавших таких действий. Войска правого и левого крыльев шведов отбросили конницу имперцев к северу. Пехота имперцев, охваченная с флангов и атакованная с фронта, отступила, шведы захватили обе батареи противника. Однако исход боя еще не был решен. В 15 часов снова сел густой туман, который закрыл происходившее на поле боя. В это время прибыла конница Паппенгейма (4 тысячи всадников, 8 полков), с ходу атаковала правое крыло шведов и опрокинула его. Воспользовавшись этим успехом, Валленштейн привел в порядок пехоту, а также конницу правого фланга, выдвинул вперед несколько орудий из резерва.

Но в 16 часов выглянуло солнце и туман рассеялся. Бернгард увидел сложившуюся обстановку. Он взял несколько эскадронов, поскакал с ними на правый фланг, контратаковал конницу Паппенгейма и вынудил ее к отступлению. Смертельное ранение Паппенгейма деморализовало его конницу, обратившуюся в бегство в направлении Лейпцига. За нею двинулись и остальные войска имперцев, потерпевших поражение. Раненый Валленштейн всю ночь отправлял посыльных выяснять, сколько еще осталось людей, способных сражаться. Были ранены Пикколомини и другие военачальники. Обозные лошади разбежались, поэтому пришлось бросить и обоз, и артиллерию.

В промозглой ноябрьской тьме шведы искали тело своего короля. В конце концов они его нашли; пуля попала ему в голову между ухом и правым глазом, что его и убило, но на его теле были и другие ранения: удар кинжалом и выстрел в бок, два от пушечного ядра в руку и одно – вызвавшее громкие разговоры об измене – в спину. Он лежал на вражеской стороне канавы, раздетый, под грудой мертвых тел[72]. В ту ночь надо всем его лагерем – шведами, немцами, шотландцами, англичанами, ирландцами, поляками, французами и голландцами, наемниками и его подданными – нависла тишина невыразимого горя[73].

8

«Он думает, что корабль, на котором он плывет, не может утонуть», – как-то сказал Томас Роу, и в тот последний победоносный год вся Европа была с ним согласна. И друзья, и враги не могли представить себе, что шведский король мертв. Первые известия от протестантов из Лютцена скрыли этот сокрушительный факт, и Бернгард Саксен-Веймарский намеренно сообщил только о ранении короля. Лишь 21 ноября Оксеншерна узнал правду и впервые в жизни провел бессонную ночь, пытаясь совладать с горем. Королева получила страшную весть на пути в Швецию и погрузилась в пучину скорби. В Вене Фердинанд II встретил новость со слезами облегчения, смешанного с печалью, ибо шведским королем невозможно было не восхищаться; он сделал для протестантов многое из того, что Фердинанд II пытался и не смог сделать для католиков. В Страсбурге и мужчины, и женщины, никогда не видевшие живого короля в лицо, громко рыдали на заупокойной службе. Его тело донесли до Вайсенфельса, и король, как при жизни, так и в смерти, был окружен своей армией, пехотой и конницей.

Что бы ни думали о мотивах короля, никто не мог отрицать и не отрицал его величия. Однако после первого шока его гибель стала для большинства его союзников облегчением, а не потерей. Ходили даже слухи, что его застрелил кто-то из своих или же по приказу Ришелье. До сей поры ему везло настолько, что многие не в состоянии были поверить в то, что он мог погибнуть обычной смертью солдата на поле боя. Другие же видели в этом прямое вмешательство свыше и говорили, что Божий перст указал на него в тот самый миг, когда он перестал быть освободителем Германии и превратился в ее завоевателя.

Быть может, его германские союзники спрашивали себя, а не правда ли это. В конце концов, разве он не был всегда именно завоевателем? Он остановил волну наступления Фердинанда II, когда никто иной не сумел, но за это он запросил слишком высокую цену. Избегая риска, ценя пусть даже ненадежный мир на своей земле выше свободы вероисповедания, немцы в большинстве своем подчинялись тирании императора без протестов и сопротивления. Это была слабость, трусость, неконструктивность, но немцы сделали выбор из двух зол, и, как бы отважный швед ни презирал тех, кто не смел отстаивать свою веру, по крайней мере, он признавал, что у них больше прав делать выбор за себя, чем у него. Он создал невольных героев и невольных жертв – курфюрстов Бранденбурга и Саксонии, 30 тысяч жителей Магдебурга. Он оставил протестантскому делу наследие, за которое можно сражаться; он заставил колокола греметь от края до края Германии, переполнил людские сердца благодарностью, а глаза – слезами. Но когда смолкли колокола и Золотой Король покинул земную юдоль, не завершив пути, много ли осталось поводов для радости?

Саксонцы заплатили за кампанию в Брейтенфельде потерей почти миллиона жизней от чумы и голода. В Магдебурге Паппенгейм сжег то, что еще оставалось от города, уходя из него весной 1632 года, и шведским войскам, которые пришли позже, пришлось разделить участь немногих выживших, которые ютились в подвалах и землянках, вырытых среди руин. Жители эльзасского города Хагенау (Агно), трижды оккупированного за 18 месяцев, сетовали: «Сначала пришли синие мундиры, потом красные, а теперь еще и желтые. Господи, смилуйся над нами». Во Франкфурте-на-Одере из-за разлагающихся трупов среди уцелевших начался мор. Шведы оставили чуму в Штеттине и Шпандау, в городах Дурлах и Лорх, в Вюрцбурге и во всей провинции Вюртемберг; в Бамберге мертвые тела лежали прямо на улицах, оба берега Рейна голодали, так что крестьяне со всех концов шли в Майнц, чтобы работать хоть за кусок хлеба на строительстве укреплений. Урожай 1632 года обещал быть хорошим, но в Баварии и Швабии его вытоптали проходящие войска; в Баварии не осталось ни зерна для помола, ни семян для сева на следующий год; чума и голод выкашивали целые деревни, бешеные собаки напали на своих хозяев, и власти посылали вооруженные отряды отстреливать обезумевших жертв, пока те не навредили остальным; голодные волки выходили из лесов и рыскали по обезлюдевшим деревням, пожирая мертвых и умирающих. В Нюрнберге, зажатом между Валленштейном и шведами, переполненном беженцами, каждый день хоронили по сотне человек.

Дисциплина у шведов падала по мере того, как разрасталась королевская армия и соразмерно уменьшалось крепкое ядро отборных солдат; но, помимо бесчинства войск, шведский король разорял страну, как никто другой в этой войне, ибо он разорял ее систематически, чтобы уничтожить ресурсы неприятеля. «Ваша светлость не узнали бы нашу несчастную Баварию», – писал Максимилиан брату. Деревни и монастыри сгорели дотла, священники, монахи и бюргеры замучены и убиты в Фюрстенфельде, Диссене, Бенедиктбойрене.

Помимо того, побежденные имперские солдаты находили выход своей злобе во все новых зверствах; безжалостный приказ Максимилиана не щадить ни отставших от шведской армии, ни раненых был истолкован так, будто он распространялся на всех, кто оказывал сопротивление. Когда имперцы взяли Кемптен, они застрелили бургомистра, подожгли семьдесят домов, загнали часть жителей в реку и перебили всех мужчин, женщин и детей, которые попались им по пути, так что город стал южным Магдебургом. В Хагенау (Агно) чума и нужда вынуждали солдат нападать даже друг на друга, и здоровые грабили своих больных товарищей и голыми бросали их умирать на улицах.

Какими бы малодушными ни казались Густаву II Адольфу германские князья, они жаловались не без причин. «Как тяжело, – писала супруга Георга Гессен-Дармштадтского, – отдавать иноземному королю наши лучшие и самые ценные владения ради столь недавней дружбы, приносить в жертву всю нашу беззащитную страну, делать врагами соседей, с которыми мы сызвеку жили в мире, вызывать на себя гнев и суровую кару императора, помогать другим, совершенно уничтожая себя». Это было и в самом деле тяжело, но таковы были требования короля Швеции.

«Если война продлится, – писал Арним, – империя будет окончательно погублена. У человека с чистой, честной душой не может не болеть сердце; при виде мучений империи он не может не стремиться к миру. Так же и я. Посему я не упускал ни единой возможности… призвать к миру и друзей, и врагов… Наша любимая Германия станет добычей чужеземцев и прискорбным примером для всего мира». Шведский король не разделял этой точки зрения, но она была резоннее, чем он готов был признать.

Апологеты Густава II Адольфа, если так можно назвать обожателей общепризнанного героя европейской истории, утверждают, что, не погибни король, он установил бы прочный и долговечный мир. Это мнение основывается больше на личном убеждении, чем на объективных данных; он предложил мирный договор Валленштейну, но его условия едва ли были бы приняты, пока имперцы располагали действующей армией. Он не сумел заключить мир с Фердинандом зимой 1631/32 года, в самый тяжелый для императора момент. Густав II Адольф был одним из тех прирожденных завоевателей, для которых мир – идеал, но вечно недостижимый по самым убедительным причинам. За свою жизнь он никогда не заканчивал войну иначе как перемирием, и вряд ли его натура изменилась за его последний год на земле. Может быть, возраст мог бы смягчить его, но ему было 37 лет (чуть больше месяца не дожил до 38), когда его убили, и Европе пришлось бы еще долго ждать. Да и возраст – не такое уж верное лекарство от той страсти, которая горячит кровь бойца. Валленштейн в конце концов устал, но, кроме возраста, его терзала болезнь, и по характеру он всегда был скорее организатором, чем завоевателем. История знает слишком много воителей преклонных годов, чтобы думать, будто старость наверняка бы смягчила Густава II Адольфа.

В какой-то момент во время похода по Германии король составил так называемую Norma Futurarum Actionum – схему полной реорганизации империи, превосходную в теории, но неосуществимую на практике даже после победы. Ее исполнение с начала до конца зависело от того единственного элемента, на который он никак не мог рассчитывать, – от согласия германских князей. Поскольку Густав II Адольф не пользовался их истинной поддержкой, он никогда не думал о том, чтобы изменить свою политику. Искать компромиссов было не в его характере, и король Швеции не понимал, что без компромиссов мир в Германии невозможен.

Если бы Густав II Адольф, пусть даже с некоторым ущербом для себя лично, вступил в войну союзником датского короля еще в 1626 году, их совместное вторжение могло бы с самого начала сдержать Фердинанда II, сохранив протестантам самоуважение, а Германии – свободы. С политической точки зрения шведский король был прав в том, что не стал участвовать в невыгодном и трудновыполнимом предприятии, хотя и отнюдь не безнадежном. В 1630 году уже было слишком поздно воскрешать загубленное дело. Вместо этого он уничтожил единственную силу, способную объединить Германию, и ничего не создал взамен.

Через несколько дней после битвы при Лютцене в Бахарах на Рейне прибыл Фридрих Виттельсбах, который уже не был ни курфюрстом Пфальца, ни королем Чехии. В 36 лет это был сломленный человек, постаревший раньше времени и настолько измученный заботами, что родной брат не узнал его. Ниже по Рейну свирепствовал голод, в Бахарахе – чума;

со всех сторон он видел страшные последствия войны, причиной которой был он сам. Ему не следовало задерживаться в Бахарахе, но он заразился чумой, прежде чем успел уехать из города. Болезнь проходила в легкой форме, и он, может быть, выздоровел бы, но известия о Лютцене и гибели шведского короля пришли в самый момент кризиса. Фридрих впал в черную тоску и 29 ноября испустил дух. Он и мертвым оставался странником и изгоем; в последний раз тело отверженного бродяги мелькнуло в подвале какого-то виноторговца в Меце.

Так за какие-то две недели не стало двух защитников дела протестантов – удачливого и невезучего. В 1619 году защитник был похуже, а дело шло получше, и немцы сделали свой выбор. Густав II Адольф мог победить императора, заставить Иоганна-Георга воевать, использовать в свою выгоду политику Ришелье, но он не мог повернуть время вспять. Возможности, упущенные в 1619 году, были потеряны навсегда. Король оказался неспособен изменить эту оцепенелую готовность германских протестантов мириться с угнетением; он мог разрушить империю Габсбургов, но ничего не мог построить и оставил германскую политику, как и самую страну, под грудами обломков.

Глава 8

От Лютцена до Нёрдлингена и дальше. 1632-1635

У Австрийского дома есть корни, он воспрянет.

Томас Уэнтуорт

1

Смерть Густава II Адольфа снова зажгла в Германии искру надежды на мир, но вспыхнувший огонек тут же безжалостно затушили. Война длилась уже более 14 лет, и едва ли не все в империи с радостью приветствовали бы мир почти на любых условиях. Однако те, кто обладал властью его заключить, не могли договориться. Если бы выбор зависел от одного Фердинанда II, он был готов воспользоваться удачным шансом, так же как и Иоганн-Георг Саксонский с Арнимом, как и Георг-Вильгельм Бранденбургский, но его желание сдерживалось страхом, что за свой уход Швеция потребует у него наследственное владение Померанию.

Пользуясь большим влиянием, нежели все упомянутые лица, Валленштейн недолго стоял на страже имперской политики. Теперь он, несомненно, располагал величайшей военной мощью в Германии, и если бы он стремился к миру, то имел бы все шансы добиться успеха. Вопрос, желал ли он мира, – главный для понимания Валленштейна и отправная точка для тех историков, которые видят в двух последних годах его жизни борьбу благородного государственного мужа и созидателя, старавшегося принудить к миру императорский двор, подкупленный испанскими взятками. Эту теорию в одинаковой мере нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Ясно одно: если Валленштейн хотел мира, то стремился к нему каким-то феноменально глупым образом, а его современники не видели в нем ни честности, ни желания служить общему благу. Валленштейн хотел уйти в отставку из-за возраста и болезней, а не потому, что мечтал о всеобщем мире. Во всех его переговорах того времени присутствует один элемент – требование личной награды. Как настоящий наемник, он рассчитывал получить доход на свои инвестиции в войну, и именно ради этого, а не ради мира в Германии ставил на карту и свой престиж, и саму свою жизнь.

За пределами империи три правителя хотели мирного урегулирования: эрцгерцогиня Изабелла, принц Фредерик-Генрих Оранский и папа римский. Урбан VIII уже пожертвовал своей репутацией среди убежденных католиков ради бесплодной попытки предотвратить конфликт между Габсбургами и Бурбонами. Он действовал предвзято, но все же искренне старался уменьшить опасность развязывания европейской войны. Единственным результатом его благонамеренной, но неуклюжей политики был скандал в конклаве. Испанский кардинал Борджиа открыто обвинил понтифика в предательстве церкви, поднялся страшный крик, а один багровый от ярости прелат зубами разорвал свой головной убор – биретту. Швейцарские гвардейцы папы заставили кардинала замолчать, но без толку, Борджиа напечатал свою речь и распространил ее по всему Риму. Чтобы спасти свое лицо, Урбану VIII с неохотой пришлось оказать некоторую помощь Габсбургам в Германии.

Пока Франция и Испания враждуют, в Германии мира быть не может, как-то сказал кардинал Карафа. Продолжения войны хотели Ришелье, Оксеншерна и Оливарес. Ришелье нуждался в ней, чтобы сохранить свою власть над Рейном, Оксеншерна – потому, что она обошлась его стране в огромные средства, и он не мог вернуться в Швецию, не возместив потерь; Померанию, которую шведы запросили за уход, без новых боев им нельзя было заполучить, поскольку курфюрсту Бранденбургскому нужно компенсировать отнятое, пожаловав ему равноценную территорию в другом месте. Оливарес был заинтересован в войне, потому что смерть шведского короля возродила его надежды на успех Габсбургов в Германии и военную победу над Соединенными провинциями.

Оксеншерна и Ришелье вдвоем могли подорвать мирные усилия в протестантской Германии и Европе; Оливарес в Мадриде обладал финансовой властью над Изабеллой в Брюсселе и Фердинандом II в Вене. Немецкие надежды на мир стали заложниками политической необходимости этих троих человек, и выхода не было.

2

После бракосочетания инфанты Марии с королем Венгрии в феврале 1631 года события стали развиваться в сторону возобновления сотрудничества между Веной и Мадридом. Поэтому Ришелье должен был помешать установлению мира и в империи, и в Нидерландах и в первые недели 1633 года отправил с поручениями двух агентов – Эрюоля Жирара, барона де Шарнасе, в Гаагу и Манассе де Па, маркиза де Фекьера, в Германию. Каким бы бессердечным ни казалось его поведение, учитывая, в каком состоянии находилась империя, оно было политически оправдано и естественным образом вытекало из того страха перед могуществом испанцев, который был движущей силой внешней политики Ришелье.

Интересы Оксеншерны и Ришелье совпадали только в том, что ни тот ни другой не стремился к миру. В остальном же они действовали в беспощадной, хотя и скрытой, оппозиции друг к другу. В своем последнем письме, написанном 9 ноября 1632 года, Густав II Адольф подчеркивал, насколько важно не позволить французскому королю контролировать хотя бы толику германской земли. Но после Лютцена Ришелье не упустил возможности подчинить протестантских союзников своему государю. С этой целью он поручил Фекьеру натравить членов коалиции друг на друга. Саксонии нельзя было позволить заключить сепаратный мир. Бранденбургу надо было сказать, что король Франции гарантирует ему защиту Померании от шведов, а Оксеншерну – соблазнить обещанием содействия французского короля в женитьбе его сына на королеве Кристине. Поскольку то же самое предложение поступило и курфюрсту Саксонии, в обоих случаях оно окружалось максимальной секретностью. Также планировалось создать протестантскую конфедерацию во главе с Иоганном-Георгом, через которую французский король смог бы ловко занять то место, которое освободил король Швеции.

Аксель Оксеншерна оказался в затруднительном положении. Правительство в Стокгольме наделило его неограниченными полномочиями в Германии, но само оно было слабым, ибо вступление на трон малолетней королевы спровоцировало на новые интриги дворянство, которое король Густав II Адольф приструнил, но не подавил. Болтливая, сумасбродная и тщеславная королева-мать, которая еще сохранила свою красоту и осознавала ее силу, скорее всего, создала бы проблемы для Оксеншерны, но не из-за неприязни к нему, а потому, что легко поддавалась предвзятости и лести. В таких обстоятельствах исполнение планов Густава II Адольфа в Германии замедлялось и становилось сомнительным. Не глупая попытка французских послов подкупить его, а жизненная необходимость могла заставить Оксеншерну отчасти пожертвовать своей независимостью в пользу Ришелье, чтобы вообще сохранить хоть какие-то позиции.

Аксель Оксеншерна получил известие о гибели короля по дороге во Франкфурт-на-Майне. Он ехал собрать представителей четырех округов, которые должны были образовать ядро задуманного Corpus Evangelicorum. Отложив это собрание до следующей весны, он повернул от Ханау назад и спешно направился в Саксонию. На Рождество Оксеншерна уже находился в Дрездене.

Причина его приезда была проста. Сразу после битвы при Лютцене Валленштейн удалился в Чехию. Как бы ни тяжелы были его потери, не ими объясняется его срочный уход, причина которого была политической. Он хотел доказать свою добрую волю Иоганну-Георгу, чтобы склонить его к миру. Даже если курфюрст откажется от этой приманки, он не преминет воспользоваться смертью шведского короля, чтобы отстоять свои интересы в борьбе со шведами. Например, сразу же после Лютцена он попытался переманить к себе Бернгарда Саксен-Веймарского.

Перед Оксеншерной встала и еще одна опасность. Едва только появились известия о смерти Густава II Адольфа, король Дании тут же предложил себя в роли посредника в деле заключения общего мира в империи. Если и было нечто такое, чему канцлер должен был помешать прежде всего, так это то, чтобы условия диктовала завистливая Дания.

Торопливо успокоив курфюрста Бранденбургского очередным обещанием руки королевы Кристины его сыну, Оксеншерна сосредоточился на саксонской проблеме. Редко ему выдавалось такое непродуктивное Рождество, как то, которое он встретил в Дрездене в 1632 году. Намерения Иоганна-Георга и Арнима были ясны с самого начала, и красноречие канцлера нисколько их не поколебало. Иоганн-Георг желал заключить или сепаратный, или всеобщий мир, Арним – только всеобщий. Не обращая внимания ни на какие протесты, они согласились обсудить условия мира с Валленштейном.

Когда альянс практически распался, между Иоганном-Георгом и Оксеншерной началась борьба за лидерство в протестантской партии в империи. 18 марта 1633 года канцлер открыл давно запланированное собрание четырех округов в Хайльбронне, причем изобретательно решил вопрос о том, в каком порядке по старшинству делегатам рассаживаться на стульях, табуретах и скамейках, – устроил так, что им пришлось все совещание стоять на ногах. Пять недель спустя представители четырех округов договорились со Швецией о создании так называемой Хайльброннской лиги, как ее станут называть позднее, для защиты прав протестантов в империи под руководством Оксеншерны. В следующие два дня канцлер заключил еще два договора: один со свободными рыцарями империи, а другой – с Филиппом Людвигом Пфальц-Зиммернским, братом Фридриха Чешского и регентом шестнадцатилетнего курфюрста Пфальца Карла-Людвига, унаследовавшего долги своего отца.

Благодаря этим договорам Оксеншерна в глазах мира стал подлинным преемником Густава II Адольфа. Иоганн-Георг, который рассчитывал своим отсутствием сорвать собрание, опять просчитался. Отказом от участия он автоматически отрекся от своих притязаний; и его отсутствие, ничуть не повредив встрече, лишь обеспечило избрание Оксеншерны верховным руководителем войны. Если канцлер и не смог заставить Иоганна-Георга выполнить обещанное, он фактически спас ситуацию для Швеции, одним мановением руки развеяв весь престиж и половину влияния бывшего союзника.

С французским вмешательством Оксеншерна разобрался не так эффективно. Тут ему пришлось бороться не с пьяницей Иоганном-Георгом, а с беспринципным и умным маркизом де Фекьером. Французский посол достиг выдающихся высот в тех качествах, на которых строилась слава французской дипломатии: гибкостью методов и цепкостью в достижении целей он душил более грубый ствол дипломатии Оксеншерны, как плющ душит дерево. Они оба добивались поддержки со стороны германских государств, и оба готовы были прибегнуть к любым средствам, чтобы ее получить. Фекьер обладал одним нечестным преимуществом: его правительство имело больше денег на взятки, чем правительство Швеции. Не считая этого, он превосходил Оксеншерну лишь в том, что был более способным дипломатом, лучше подмечал возможности и быстрее хватался за них, чем северянин, который по сравнению с маркизом казался тяжелым на подъем. У обоих были одинаково благородные намерения: ими обоими двигало стремление сделать все возможное для блага своей страны и религии; Оксеншерна хотел возместить Швеции пролитую кровь и потраченные деньги и обеспечить безопасность германским протестантам, Фекьер – защитить Францию от Испании, а немецких католиков – от агрессии их соотечественников-протестантов. Оба они действовали одинаково бесчеловечно по отношению к Германии, но ведь они и не были немцами.

Первая же проблема Фекьера состояла в том, что он получил неверные инструкции. В Париже Ришелье воображал, что Иоганн-Георг является хозяином положения после гибели Густава II Адольфа; он слишком недооценивал Оксеншерну. Едва Фекьер успел увидеть шведского канцлера, как тут же понял эту ошибку. Швеция, а не Саксония была той силой, без союза с которой в Германии ничего нельзя было достигнуть, и Фекьер взял на себя смелость действовать исходя из собственных убеждений, вопреки указаниям кардинала.

В Хайльбронне, к нескрываемой досаде Оксеншерны, Фекьер убедил делегатов признать и короля Франции своим защитником наряду со шведским правительством. Это достижение может показаться мелочью, поскольку оно не давало королю Франции контроля над военными делами, однако союзник, имеющий больше ресурсов, в конце концов неизбежно приобретал и больше влияния, и Оксеншерна до последнего боролся с этим решением. Фекьер вставил и еще одну палку в колесо канцлеру, когда отказался в рамках возобновленного Бервальдского договора выплачивать напрямую шведам полугодовую субсидию в размере полумиллиона ливров и настоял на том, чтобы деньги шли к ним через Хайльброннскую лигу. Таким образом, Оксеншерна, который не мог отказаться от субсидии, вынужден был согласиться получать ее на условиях, которые еще теснее связывали его немецких союзников с Францией и низводили его до положения посредника. Единственное же, что он выиграл у Фекьера, это вопрос о нейтралитете Максимилиана, сохранения которого по-прежнему напрасно добивалось французское правительство.

Учреждение Хайльброннской лиги фактически положило конец планам Иоганна-Георга на всеобщий мир. Дрезден охватило уныние и страх; угроза диктатуры шведского короля сменилась такой же угрозой со стороны его канцлера. Рухнули все надежды Арнима. Этот момент крушения иллюзий Валленштейн посчитал удобным для вмешательства и предложил военачальнику соединить саксонские силы с имперскими и вместе выдворить шведов из Германии, как шесть лет назад они выгнали датчан. Быть может, так и следовало поступить; быть может, они добились бы успеха и наступил бы мир. Но здесь Валленштейн натолкнулся на ту несгибаемую, лишенную воображения честность, которая была стержнем характера Арнима. Возможно, умом он понимал, что этот план осуществим, но у Арнима сердце было сильнее разума, и это непоколебимое, почти трагическое чувство чести, Aufrichtigkeit – прямота, которая не знает компромисса, одновременно сила и погибель немца, стояла между ним и предательством, которое могло бы спасти его родину.

С этой поры еще одна трещина пробежала по уже разобщенной протестантской партии, трещина между курфюрстом Саксонским и его военачальником. Иоганн-Георг был готов бросить Оксеншерну и заключить свой мир с Фердинандом. Арним на это бы не пошел, и, насколько у него хватало власти, он добивался одной цели: всеобщий мир или ничего. Он не видел или не хотел видеть, что Хайльброннская лига так тесно связала благополучие протестантской Германии с интересами Оксеншерны и Ришелье, что теперь в империи не могло уже быть всеобщего мира, пока кто-то один не возьмет верх над соперником – либо Габсбурги, либо Бурбоны.

3

Тем временем в Нидерландах Ришелье, с одной стороны, и Оливарес – с другой, разрушали всякую надежду на заключение мира. В 1632 году принц Фредерик-Генрих Оранский беспрепятственно захватил Венло, Рурмонд и, наконец, «великий бастион» – Маастрихт. Более дерзкий и менее дальновидный военачальник пошел бы на Брюссель. Фредерика-Генриха сдерживали два соображения: во-первых, он не знал, хватит ли сил у его армии, чтобы удержать линию сообщения между границей и фламандской столицей, а во-вторых, ни он, ни правительство Соединенных провинций не имели уверенности в том, нужно ли им падение Брюсселя. С Ришелье уже было заключено тайное соглашение о полном разделе испанских Нидерландов: Франция получала южную половину, а голландцы – северную. Но Фредерик Генрих видел, что ослабление власти Габсбургов уже привело к чрезмерному усилению Бурбонов, и потому твердо решил любой ценой сохранить буферное государство между собой и разрастающейся французской монархией. Пока брюссельское правительство не подозревало об этом, голландцы, его открытые враги, становились его защитниками от агрессии со стороны Франции.

Стареющая эрцгерцогиня Изабелла едва ли осознавала этот поворот в развитии событий, но она, по крайней мере, понимала то, что отступление голландцев означает возможность мирного урегулирования, и ухватилась за эту соломинку всеми своими слабеющими силами. Для этого у нее были веские причины. Продвижению принца Оранского способствовали изменники, которых было немало среди фламандской знати, и, хотя заговор успели вовремя раскрыть, само его существование показало Изабелле, что почва под ее ногами, когда-то такая твердая, превратилась в трясину. Генеральные штаты, созванные в сентябре 1632 года, громко потребовали мира; нехватка денег на содержание армии, рост налогов, упадок торговли из-за военных действий и голландской конкуренции, которая душила порты и города, – все это заставило депутатов выступать за прекращение войны. С согласия Мадрида Изабелла охотно уступила; было заключено перемирие и избраны депутаты для обсуждения условий мира с Соединенными провинциями.

Делегаты встретились зимой 1632 года; в конце ноября в Брюссель пришли два известия, которые радикально изменили ситуацию: во-первых, что брат испанского короля назначен на пост губернатора вместо эрцгерцогини, и, во-вторых, что король Швеции убит при Лютцене. Назначение инфанта Фердинанда II, кардинала-инфанта, как его обычно называли, говорило о новой попытке возродить влияние и популярность Габсбургов в Брюсселе; смерть шведского короля означала, что император снова сможет оказать помощь. Несмотря ни на какие перемены, эрцгерцогиня, пожившая и мудрая, предпочла бы заключить мир, как и Фредерик-Генрих Оранский. Однако растущая вражда Бурбонов и Габсбургов вырвала рычаги управления из их рук. Эркюль де Шарнасе переубедил принца Оранского и взбудоражил партию войны в Соединенных провинциях, а Оливарес и король Испании отнеслись к мирным переговорам с полным презрением. Через тринадцать месяцев бесплодных споров делегаты разъехались.

Смерть короля Швеции дала толчок к возрождению Габсбургов, которое уже несколько месяцев зрело в самом сердце династии. В молодом поколении появились два принца, на которых семейство возложило новые надежды. Благодаря своему такту, любезности и рассудительности юный кардинал-инфант, брат Филиппа IV, которому тогда было немногим за 20 лет, исподволь втерся в доверие к Оливаресу и тем самым проложил себе путь к месту правителя Нидерландов. Его предназначили для церкви и еще в детстве сделали кардиналом, и принца ужасно раздражало, что духовный сан накладывает ограничения и на его удовольствия, и на амбиции. И тем не менее ему хватало ума использовать ту независимость от контроля со стороны брата, которую давал церковный пост. После его назначения статхаудером (штадтгальтером) Нидерландов эрцгерцогиня попросила его отложить свое церковное облачение в самый дальний сундук, поскольку кардиналы в качестве представителей власти не пользовались в Брюсселе популярностью. Это полностью устраивало кардинала-инфанта, и с тех пор алая мантия и биретта исчезают с его портретов, и он со своим узким овальным лицом в обрамлении блестящих льняных локонов, со свирепо торчащими усами на длинной верхней губе, в доспехах, с маршальским жезлом в руке предстает на портретах верхом на гарцующем боевом коне.

Однако эта боевая экипировка была не просто мальчишеской прихотью. Кардинал-инфант превосходно изучил военное искусство и намеревался прибыть в Нидерланды во главе армии. Более того, разрабатывался план, по которому эта новая армия должна была идти по суше, а не перевозиться по морю и во время прохода через Германию очистить Рейн от врагов.

Второй движущей силой этого плана был кузен кардинала-инфанта, эрцгерцог Фердинанд II, король Венгрии и Богемии (Чехии), а также муж сестры кардинала, инфанты Марии. Именно он годом ранее с энтузиазмом просил своего отца-императора назначить его, а не Валленштейна главнокомандующим имперскими армиями. В последующие месяцы он успел встать во главе партии, враждебной и Валленштейну, и Максимилиану. Эта партия, хотя и не полностью руководилась испанским послом в Вене, все же поддерживала с ним по крайней мере очень тесную связь. Главной целью молодого Фердинанда II было собрать армию для совместных действий с кардиналом-инфантом. В 1633 году ему представился такой вариант: армия Валленштейна и ресурсы Валленштейна, но без Валленштейна.

Валленштейн утратил последние крохи уважения и благодарности, которыми пользовался в Вене, еще в 1631 году, когда преднамеренно заставил Тилли голодать, предательски сдал Мекленбург шведам, вел нечистые переговоры с Густавом II Адольфом и Иоганном-Георгом и даже с чешским изгнанником Турном. Одна лишь жестокая нужда заставила императора снова его вызвать, и Валленштейн снова продемонстрировал враждебность к династии Габсбургов – во всяком случае, они так восприняли это, – когда зимой 1632/33 года расквартировал свои войска на имперских землях. Фактически военная необходимость не давала Валленштейну выбора, ибо он стремился склонить Саксонию к миру обходительным обращением и не мог отправиться на зимовку куда-либо еще, не подвергая серьезной опасности и свою, и имперскую армию.

Для императора сложилось невыносимое положение, но и выхода из него, казалось, тоже не было. Любое открытое нападение на военачальника, учитывая широту его власти и влияние в армии, могло бы спровоцировать его на измену с катастрофическими последствиями. Лучше было скрывать взаимную подозрительность под видом доверия, чем толкать Валленштейна на восстание в Чехии или переход к врагу со всеми своими войсками.

Нет никаких доказательств какого-либо оформившегося заговора против Валленштейна, поскольку если такой заговор и существовал, то только в голове у молодого Фердинанда II и его сторонников. Некоторое время даже испанская партия предпочитала Валленштейна в роли главнокомандующего неопытному королю Венгрии; поведение самого генерала лишь постепенно заставило их всецело оказать поддержку молодому Фердинанду, а развитие событий в течение года доказало отсутствие какого-либо определенного плана действий со стороны приверженцев эрцгерцога. Но если даже события 1633 года никак не связаны с убийством Валленштейна в феврале 1634 года, по крайней мере, ясно одно: для плана совместного наступления правителей Вены и Мадрида на общих врагов было необходимо уничтожить Валленштейна как влиятельную фигуру.

4

С самого начала своей карьеры Валленштейн ощущал, может быть даже слишком сильно, неприязнь со стороны Вены, и после отставки в 1630 году в его политике господствовало желание отомстить. Только ему не всегда представлялась возможность добиться цели, а после Лютцена он пал жертвой неопределенности. По-видимому, в какой-то момент он рассматривал вариант объединить силы с саксонцами, заключить сепаратный мир с Иоганном-Георгом в своих собственных интересах, а затем поднять восстание в Чехии. В его письмах туманно всплывают благородные замыслы, но ни один из них не был осуществлен. В последний год жизни Валленштейн предстает мстительным, переменчивым, неуверенным, больным и суеверным человеком в окружении астрологов и врачей.

В Лютцене Валленштейна разбила подагра, затем его здоровье резко ухудшилось, что повлекло за собой и деградацию разума. Мрачный знак: решительная подпись 1632 года превращается в слабые каракули еще до конца 1633 года. Его всегдашний эгоцентризм уже не парил на крыльях гения; даже организаторский талант его покинул, и выпады из Вены и Мадрида Валленштейн парировал неуклюже, высокомерно или вовсе никак. Действия Валленштейна от Лютцена и до его убийства – это действия пожилого и больного человека, погруженного в иллюзии, который полагается уже не на собственный разум, а на откровения астрологов. В его двойственной натуре противоборство между здравомыслящим, искушенным человеком и суеверным идеалистом, как видно, разрешилось победой второго. От его былой проницательности не осталось ничего, кроме низменных стремлений к личной выгоде, грубо пресекшей те грандиозные планы, от которых кормились все, с кем он соприкасался.

Тяжелейшей утратой для Валленштейна, которую он понес в Лютцене, стала гибель Паппенгейма. Не считавшийся с людскими потерями, надменный и непокорный, Паппенгейм тем не менее был героем для солдат: неутомимый, не знающий отдыха, пылкий, первый в атаке, последний в отступлении. У костров передавали друг другу истории о его невероятной храбрости, и еще до смерти он успел превратиться в легенду – с сотней боевых шрамов, которыми он похвалялся, с родимым пятном, похожим на скрещенные мечи, которое багровело, когда он приходил в гнев. Он мелькнул, словно яркая вспышка на этом мутном фоне, этот «принц Руперт» германской войны. Его преданность Валленштейну, его обожание и восхищение им сильнее воодушевляли войска, чем осознавал Валленштейн. Командующий был обязан своей властью только влиянию Паппенгейма на армию, и его потеря была для Валленштейна невосполнимой.

Обманываясь своим видимым могуществом, Валленштейн не задумывался, на чем оно основано, и за 1633 год растерял и верность, и уважение своих солдат. Сразу после битвы при Лютцене он обрушил на них свой гнев за поражение, арестовал, судил и приговорил к казни за трусость и измену 13 офицеров и 5 рядовых. Напрасно подчиненные молили его отменить приговор; суды не только не запугали армию, а, наоборот, вызвали в ней мятежный ропот, но Валленштейн не желал прислушаться ни к каким доводам ни разума, ни жалости, и 14 февраля 1633 года осужденных, ставших козлами отпущения, прилюдно казнили в Праге с позорным лишением чинов и привилегий.

Эта подтвержденная фактами жестокость сопровождалась слухами о его странностях, которые, разумеется, хотя бы отчасти были основаны на правде. Он не позволял офицерам заходить к нему в комнату в звенящих шпорах, он приказывал застилать соломой соседние улицы, чтобы заглушить грохот колес по булыжной мостовой, он велел убивать собак, кошек и петухов там, где селился, повесил слугу за то, что тот разбудил его ночью, держал при себе специальных головорезов, чтобы немедленно наказывать посетителей, которые разговаривали слишком громко.

Поведение Валленштейна оправдывало все слухи; в первые недели 1633 года он закрылся от людей и не пускал к себе никого, кроме слуг, зятя Трчки и военачальника Холька. Трчка был полным ничтожеством; а Хольк не относился к тем, кто мог смягчить его гнев или заменить собою Паппенгейма в качестве популярной в армии фигуры. Пьяница и солдафон Хольк (с 1632 г. фельдмаршал) был опытен, но действовал грубой силой, не зная жалости. Крестьяне называли его «Холь-Кух» – «Забери-Корову», в неуклюжем каламбуре объединив его имя и тягу к грабежам. Когда-то он был лютеранином и по идее оставался таковым, но в популярной песне ему в уста вложили такие характерные слова:

Ни стыда ни совести,

Лишь бы денег нагрести,

Лишь бы славы завести,

А Господь-то все простит.

Этот куплет коротко и довольно точно передает его настроения вплоть до самой смерти.

Авторитет Валленштейна в армии еще сильнее пошатнулся из-за того, что в его войска вербовали кого попало. В предыдущем году его личные земли были захвачены; впервые за военную карьеру его средства перестали соответствовать потребностям, и он вернулся к старой и порочной практике продажи офицерских постов, не интересуясь послужным списком покупателей.

Тем временем Максимилиана трясло от гнева и досады. В то время, когда Валленштейн продвигался к Лютцену, он со своими войсками под началом Альдрингера отступил в Баварию, где просидел всю зиму и начало весны как на иголках от страха. Крупный контингент шведской армии под командованием Горна осенью 1632 года совершил бросок вверх по Рейну и занял большую часть Эльзаса. Затем он повернул на восток и в наступившем марте соединился с не менее многочисленными силами Бернгарда Саксен-Веймарского у Оберндорфа в Шварцвальде. Они намеревались сокрушить Баварию. Еще начиная с января Максимилиан напрасно просил у Валленштейна подкреплений. Не получив их, подавленный Альдрингер направился обратно в Мюнхен, а многие солдаты из его изнуренных долгим маршем войск сдались шведам. К счастью для Максимилиана, неприязнь между Бернгардом и Горном, нужда и мятежные настроения среди солдат заставили их отложить нападение. В мае курфюрст, отчаявшись получить помощь от Валленштейна, обратился напрямую к Хольку. Хороший служака, Хольк просто передал письмо по инстанции. Валленштейн в одном из тех половинчатых жестов, которыми он периодически доказывал свою верность, послал Холька в Эгер (Хеб), откуда тот мог наблюдать за развитием событий в Баварии. Если этим шагом он и успокоил какие-то сомнения, то сразу же вызвал новые, заключив длительное перемирие с Арнимом, условия которого обсуждались с явным пренебрежением к Вене. Возможно, на этих переговорах Валленштейн считал, что действует от лица и в пользу императора, но, скорее всего, просто тянул время, чтобы как следует оценить все выгоды для себя. Начиная с мая его доверенное лицо, чешский изгнанник Кински совместно с Фекьером и шведами в Дрездене разрабатывал планы национального восстания в Чехии. Участие Валленштейна в этом мероприятии, если оно и было, остается под сомнением, однако примечательно то, что его главным доверенным лицом в то время был его зять Трчка, который сильно обжегся во время восстания 1618 года.

Какими бы мотивами ни руководствовался Валленштейн, его переговоры с Арнимом не подкреплялись каким-либо заметным стремлением к миру в Вене. Партия молодого короля Венгрии и его друга графа Траутмансдорфа постепенно приобретала большую силу в совете, чем влияние старого императора и Эггенберга, а за лето молодой Фердинанд II заручился поддержкой и испанского посла.

Шведы под началом Горна уже несколько месяцев угрожали Брайзаху – крепости, сторожившей верховья Рейна, с высоты которой можно было держать под контролем движение в обе стороны по реке. Если бы император и, следовательно, испанский король потеряли Брайзах, то планы кардинала-инфанта по сухопутной доставке войск были бы сорваны, и он с тем же успехом мог бы снова надеть кардинальскую шапку и мантию и заняться богословием. В мае 1633 года испанский посол сообщил императору, что его государь возьмет на себя военные расходы, если сможет руководить ведением войны. Кардинал-инфант уже собрал в Италии армию, готовую перейти через Альпы. Но в начале июля Горн сомкнул блокаду вокруг Брайзаха.

Тем временем на саксонской границе чума косила армии Арнима и Валленштейна. Жадные до грабежа имперские войска роптали из-за вынужденного безделья. Чтобы утихомирить их, Валленштейн в конце концов снова решил взяться за оружие и приказал Хольку выступать, но не на помощь Максимилиану, а против Саксонии, намереваясь этой демонстрацией силы побудить Арнима, Иоганна-Георга и даже Бернгарда Саксен-Веймарского уважительно отнестись к его мирным предложениям. Но его планам помешала чума, эта страшная спутница войны. Хольк добрался до Лейпцига, пока в его войсках свирепствовала болезнь, и обнаружил, что Бернгард не желает даже отвечать на его письма. Ему не осталось иного выбора, кроме как снова возвращаться через всю страну, намеренно опустошенную грабежами его собственных солдат. Склоняясь под тяжестью бесполезной добычи, они брели по грязи, падали и гибли под колесами фургонов и ногами своих же товарищей. Голодные, мятежные, больные и уставшие, они умирали по дороге в канавах и сараях, оставленные без ухода под проливными августовскими дождями. В армии лютовал тиф, но было еще и кое-что похуже: бубонная чума, бич второй половины войны, сеяла смерть среди войск. Она же убила и Холька.

Выйдя навстречу им со свежими запасами, полковник Хацфельд нашел старого грубияна в Адорфе, съежившегося у себя в карете, злого и напуганного. Он посылал найти ему лютеранского священника хоть за 500 талеров, чтобы тот помолился вместе с ним, но во всем обезлюдевшем краю не нашлось ни одного; Хольк отверг свою веру и, отвергнутый Богом, умер.

В сентябре Валленштейн снова заключил перемирие, и снова переговоры ни к чему не привели. С протестантской стороны никто не верил в то, что полководца поддерживает Вена. И вполне справедливо, поскольку в сентябре наступил переломный момент в отношениях между ним и имперским правительством. Герцог Ферия с передовыми частями испанской армии уже дожидался в Инсбруке приказа идти на Брайзах; он рассчитывал на помощь Альдрингера. На протяжении всего августа Валленштейн не решался отпустить Альдрингеpa, а когда испанский посол лично попросил его об этом, с насмешками отправил того восвояси. 29 сентября 1633 года Валленштейн снова написал императору о своем нежелании отпускать Альдрингера к испанцам, но доморощенный вояка из Люксембурга уже успел его перехитрить. Семь лет назад Валленштейн обозвал Альдрингера «чернильной крысой»; при личной встрече с Ферией в Шонгау «чернильная крыса» согласился предоставить свои силы в распоряжение испанцев независимо от того, понравится это Валленштейну или нет.

Настроения в армии начали резко меняться, но Валленштейн этого не понимал. Ни во что не ставя ни одного из своих командиров, он не видел, что его сила зависит от их расположения к нему.

29 сентября армии Ферии и Альдрингера соединились в Равенсбурге, 3 октября сняли осаду с Констанца, 20 октября – с Брайзаха-ам-Райн. В это же время на востоке Валленштейн пытался кое-как восстановить былые позиции. Нагрянув в Силезию, в Штайнау (Сьцинава) он застал врасплох шведские войска под командованием Турна и его безалаберного помощника Дюваля, «коньячной души», и за несколько дней оккупировал всю провинцию. Однако в Вене радость сменилась гневом, когда там узнали, что Валленштейн отпустил на волю прожженного мятежника Турна. Генерал объяснил, что тот выкупил себе свободу, сдав все крепости в Силезии; оправдание вполне обоснованное с военной точки зрения, однако, учитывая слухи о сговоре Валленштейна с чешскими бунтовщиками, освобождение Турна было крайне подозрительным.

Между тем, когда Альдрингер ушел к Брайзаху-ам-Райн, Бернгард Саксен-Веймарский обрушился на беззащитную Баварию. Фердинанд II и Максимилиан заклинали Валленштейна прийти на помощь, но он лишь цинично ответил, что им обязательно поможет Альдрингер; сам же он не может снять с чешской границы ни одного лишнего человека. 14 ноября 1633 года Бернгард вошел в Регенсбург.

Город сеймов, который обеспечивал связь между Баварией и Чехией, город, название которого последним едва слышно слетело с губ умирающего Тилли[74], был потерян, и в этой потере был виноват только один человек – Валленштейн. Он мог бы снять с себя хотя бы часть обвинений, если бы и дальше придерживался своей линии защиты – что он не мог прислать из Чехии ни одного человека. Однако опасность, угрожавшая Регенсбургу, заставила его помутненный разум совершить еще большую глупость, и весть о падении города дошла до него, когда он уже шел его спасать. Все его расчеты провалились, Валленштейн не спас ни город, ни собственную репутацию. Он отказался прийти на помощь вовремя, а запоздалым приходом лишь доказал несерьезность своих прежних оправданий.

Ситуация в Баварии неуклонно ухудшалась: два года непрерывных боевых действий по всей земле, зверства терпевших поражение войск Тилли, а потом преднамеренное разорение страны армиями Густава II Адольфа и Бернгарда в конце концов довели крестьян до полного отчаяния. Если бунт им ничего не давал, то и терять им было нечего. И хороший урожай 1632 года, и плохой, побитый градом урожай 1633 года были одинаково затоптаны проходящими войсками или подчистую изъяты чиновниками курфюрста для снабжения собственной армии. Когда Альдрингер хотел встать там на зимние квартиры, восстание приобрело всеобщий характер. Максимилиан, в кои-то веки испугавшийся своего народа, пытался не допустить расквартирования войск в самых бедных районах, но солдаты, движимые необходимостью, не обращали на это внимания и расстреливали тех, кто им противился. К концу декабря от 20 до 30 тысяч крестьян взяли в руки оружие и перекрыли дороги перед Альдрингером и его оголодавшими войсками. Но они бунтовали против расквартирования, а не правительства, ибо не приняли помощи, предложенной Бернгардом Саксен-Веймарским, и Максимилиан в конце концов утихомирил мятежников тем, что убедил Альдрингера разместить солдат на постой в более спокойных районах. Из двух зол ему пришлось выбрать меньшее.

Бавария страдала не одна. Несмотря на особую просьбу Фердинанда II и мольбы местных властей, Валленштейн вновь расквартировал свою армию на имперских землях в Чехии. Как и за год до того, потребности войны не оставляли ему иного варианта, но такой довод не мог унять возмущения Вены. Он потерял Регенсбург, он позволил опустошить Баварию, а теперь сам объедал Чехию дочиста. За короткое время Валленштейн нанес столько вреда делу, которому должен был служить, что больше вреда могла бы нанести разве что открытая измена.

Сам Валленштейн разместил свою штаб-квартиру в Пильзене (Пльзене); он превратился в хромую, согбенную, раздражительную развалину. В Вене открыто жаловались на него, а Максимилиан написал своему агенту, веля ему примкнуть хоть к испанской партии, только бы избавиться от Валленштейна. Рядовые солдаты роптали, старшие офицеры подозревали измену. Но Трчка отправил Кинскому, главному чешскому изгнаннику в Дрездене, письмо, в котором сообщил, что генерал готов договориться с Бранденбургом, Саксонией, Швецией и Францией, что пришло время «сбросить маску». Да, время пришло, но не Валленштейну «сбросить маску», а сорвать маску с него и показать ему собственное отражение, лицо человека, опьяненного иллюзией власти, которой он больше не обладал.

Уже в мае 1633 года Валленштейн через Кинского в Дрездене начал тайные переговоры о чешской короне; в июле Фекьер через тех же лиц обещал, что Франция признает его королем в обмен на измену императору. В декабре Валленштейн, по-видимому, решил согласиться на французское предложение.

Между тем в последний день 1633 года император и его совет постановили избавиться от Валленштейна. Требовалось выяснить его положение в армии, но по этому пункту Вена уже была хорошо осведомлена благодаря его главным подчиненным. Альдрингер уже выразил свое мнение, когда подчинился императору, а не Валленштейну, и зимой 1633/34 года ожидание возможной мести со стороны Валленштейна лишь усилило его неприязнь к главнокомандующему. Хольк, чья верность не вызывала сомнений, умер; Октавио Пикколомини, итальянский кондотьер, сменивший в командовании Паппенгейма, уже сговорился с венским правительством. Матиаса Галласа, добродушного, уравновешенного, не слишком компетентного командующего артиллерией, соблазнили предложением стать главнокомандующим при короле Венгрии. Из тех, кто еще хранил верность Валленштейну, остались только Адам Трчка, командовавший восемью полками, Христиан Илов, квартирмейстер, наемник благородного происхождения, Франц-Альбрехт Саксен-Лауэнбургский и еще несколько человек попроще. Тем не менее Валленштейна еще нужно было спровоцировать, чтобы он открыто продемонстрировал доказательства своей измены, прежде чем его можно было бы убрать. По этой причине требовалось усыпить его подозрения.

Звезды Валленштейна перешли на сторону императора и короля Венгрии. Он больше верил в гороскопы своих командиров, чем в их способности, и звездные карты Пикколомини и Галласа, особенно первого, полнились благоприятными знаками, которые вселяли в него уверенность.

В декабре император просил Валленштейна уменьшить контрибуции, возложенные им на имперские земли; тот отказался. Фердинанд II, постаревший, уже не такой стойкий, как в молодости, в отчаянии предался молитвам и посту, прося у Господа Бога совета, как ему избавиться от Валленштейна. Полководец действительно зашел уже так далеко, что дальше некуда, и стал нащупывать путь к открытому предательству. Он собирался перейти к врагу со всей армией. 12 января Валленштейн вызвал своих главных полковников в Пильзен (Пльзень) и заставил их поклясться ему в верности, сказав, что заговорщики в Вене задумали его сместить. Сорок девять полковников письменно обязались хранить ему верность, и Валленштейн почувствовал себя в безопасности. Ему не приходило в голову, что наемник ищет где лучше и подпись для него мало что значит. Сам будучи человеком беспринципным, он без раздумий положился на честность подчиненных.

Известия о пильзенских событиях больше обеспокоили Прагу, чем Вену. В столице Чехии боялись национального восстания – боялись, а не надеялись на него. При императорском дворе эту новость по возможности скрывали или максимально старались принизить ее значение. Тем не менее она заставила императора быстрее принять тайное решение. 24 января 1634 года он подписал указ об увольнении Валленштейна и сразу же после этого велел графу Галласу проконсультироваться с Пикколомини насчет того, как лучше взять генерала – живым или мертвым.

Тем временем при посредничестве Франца-Альбрехта Саксен-Лауэнбургского Валленштейн искал способов договориться с Арнимом и Бернгардом Саксен-Веймарским. Он торопился использовать клятву верности, данную ему в Пильзене (Пльзене), пока она еще не остыла, но не смел присоединиться к Арниму и Бернгарду, пока не убедится, что они встретят его на полпути. Его нерешительность дала Пикколомини и Галласу время разработать свои планы во всех деталях.

В Пльзене Валленштейна окружали самые преданные приспешники с их солдатами, так что попытки взять его там были сопряжены со смертельным риском. Кроме того, для императора и молодого короля Венгрии важно было избежать раскола в армии; ибо кризис, в котором значительная часть войск поддержала бы своего полководца, неизбежно привел бы к опасной гражданской войне в Чехии. Армию следовало полностью отрезать от Валленштейна, иначе переворот провалится.

В начале февраля среди командиров в армии пошли дичайшие слухи: Валленштейн строит заговор, чтобы стать королем Чехии, сделать Людовика XIII римским королем, отдать курфюршества Саксонию, Баварию, Майнц и Трир Францу-Альбрехту, Бернгарду Саксен-Веймарскому, Арниму и Горну, поставить Галласа герцогом в Мекленбурге, Пикколомини – герцогом в Милане, Трчку – герцогом в Моравии и отрубить голову Альдрингеру. Искусно распространенная ложь заронила в командирах армии сомнения в здравом уме Валленштейна; исходила она, вероятно, от внушающего доверие, популярного и дипломатичного Октавио Пикколомини.

К первой неделе февраля Валленштейна охватило нетерпеливое желание действовать. «Нельзя терять ни минуты, все готово», – писал Франц-Альбрехт Арниму. У него были основания так думать, ибо Валленштейн и его окружение еще ничего не подозревали, а Галлае даже любезно прибавил к письму свои приветствия в адрес Арнима. Протестанты все еще колебались и сомневались, а в Пильзене (Пльзене) день ото дня возникали и раздувались все новые слухи. Слуга Трчки отказался впустить к нему францисканских монахов, заявив им с презрительной усмешкой, что его хозяин – добрый лютеранин. 15 февраля ночью Пикколомини тайно покинул город, и никто не знал, с какой целью; сам Валленштейн начал сомневаться в собственных силах. Он еще раз послал за своими главными офицерами. Альдрингер сказался больным, и за ним отправили Галласа; ни тот ни другой не вернулись, как, впрочем, и Пикколомини. 18 февраля Франц-

Альбрехт был вынужден признать возможность раскола в армии. «Или они уступят, или их сломают, – писал он Арниму. – Ибо я прекрасно вижу, что тем, кто стоит за Альдрингера, придется заплатить… Большинство командиров здесь, и со всеми ними дело улажено». Последнее было ложью; лишь тридцать с небольшим командиров приехали в Пильзен (Пльзень) на вторую встречу с Валленштейном, и почти все они нервничали и задавали вопросы. Письмо Франца-Альбрехта было написано 18 февраля, и в тот же день он собирался лично просить Бернгарда Саксен-Веймарского выступить на Пильзен (Пльзень). Но он уже опоздал; 18 февраля вышел указ императора, дошедший до самых дальних аванпостов армии Валленштейна, согласно которому всем командирам предписывалось отныне подчиняться распоряжениям Галласа.

20 февраля состоялась вторая встреча в Пльзене; сначала Валленштейн принял полковников у себя в спальне, а затем попросил их удалиться вместе с Трчкой и Иловом; однако, несмотря на все красноречие и дипломатичность его доверенных помощников, им удалось добиться от присутствующих лишь того обещания, что они готовы поддерживать командующего до тех пор, пока он ничего не предпринимает против императора, – а некоторые даже отказались подписывать какие-либо обязательства и с такой защитительной оговоркой.

Тогда наконец Валленштейн и двое его сообщников по заговору, Адам Трчка и Христиан Илов, осознали свою ошибку. Они положились на армию, а армия отвернулась от них. С мужеством отчаяния они сделали последнюю попытку. Трчка отправился в Прагу, чтобы настроить столицу за Валленштейна; сам полководец должен был последовать за ним. Через два часа Трчка вернулся; еще по дороге он узнал, что приказ об отставке Валленштейна обнародовал в Праге военачальник, командовавший гарнизоном. Еще не потеряв надежды, Валленштейн послал за полковником Беком, верховным командующим в Праге, который находился в Пильзене (Пльзене), и попросил его поехать в столицу и осудить действия подчиненного. Но здесь он натолкнулся на ту упрямую верность императору, которой не ожидал встретить в армии наемников. «Можете делать со мной что хотите, – сказал Бек, – но я не пойду против императора». Не было никакого смысла пользоваться еще остававшейся у Валленштейна властью, чтобы расстрелять Бека, и военачальник, сделав последний в жизни загадочный и драматичный жест, подал руку своему подчиненному и отпустил его со словами: «Я держал мир в своих руках, Бог справедлив».

Тем временем Трчка громко призывал к отъезду из Пльзеня и складывал все ценное, что попадались ему на глаза, по своим багажным фургонам. Опустевшую квартиру Галласа разграбили, и 22 февраля 1634 года, располагая примерно тысячей человек и сотней тысяч гульденов, Валленштейн, Трчка и Илов бежали из Пльзеня.

Их бегство застигло Пикколомини врасплох. Он планировал окружить город преданными императору войсками и вынудить заговорщиков сдаться и с этой целью разместил людей, чтобы перекрыть дорогу в Вену на случай, если Валленштейн попытается уйти в эту сторону, и когда тот обошел его западню с севера и направился напрямую к саксонцам, Пикколомини растерялся. Он прибыл в Пльзень, чтобы убедиться, по крайней мере, в верности оставшихся войск, и там же 24 февраля на встрече с ним настоял возбужденный ирландский священник отец Тааффе. Видимо, это был духовник полковника Батлера, который вел в Прагу драгунский полк, чтобы присоединиться к преданным императору войскам, когда лицом к лицу столкнулся с Валленштейном и его эскортом. Полководец приказал ему следовать вместе с ним, и полковник не посмел ослушаться, но сумел отправить незамеченным отца Тааффе с письменным подтверждением своей верности на английском языке, поручив ему на словах узнать, как ему поступить. Валленштейн шел к важнейшей крепости Эгер (Хеб), где намеревался присоединиться к Арниму и Саксен-Веймарскому. Пикколомини не стал медлить, и Тааффе сразу же ускакал с приказом Батлеру доставить Валленштейна живым или мертвым.

Еще до того, как Тааффе успел добраться до него, едва ли не раньше, чем он встретился с Пикколомини, полковник Батлер решил действовать по своему усмотрению. Валленштейн со своими спутниками прибыл в Эгер (Хеб) 24 февраля около 5 часов вечера, и там их с явной охотой принял один из полковников Трчки, шотландец по имени Джон Гордон. Однако он открыл им ворота, опасаясь войск Батлера не меньше, чем Валленштейна, и когда той же ночью он узнал, что полковник верен императору, то заместителю Батлера Лесли и самому Батлеру хватило убедительных слов, чтобы уговорить его предать Валленштейна. Трудно разобраться, каковы были конкретные роли каждого из них в этом общем решении; по крайней мере, Батлер, по-видимому, считал, что должен избавить империю от изменника, хотя все трое вели себя так, как и следовало ожидать от наемников: поступок опасен, но награда велика. Пожалуй, ни одному из них уж больше никогда не подвернется такая большая удача.

На следующий день Илов напрасно пытался добиться от командиров в городе новых гарантий лояльности. Он оптимистически не посчитал это серьезным провалом, ведь сразу же после принял предложение Гордона вместе с Трчкой и чешским мятежником Кинским отужинать вечером в компании офицеров в замке.

Дальше все было просто. Пока изменники ужинали, ворвались драгуны Батлера и почти сразу же их скрутили. Один только Трчка, обладавший феноменальной силой, сумел пробиться во двор. Там его встретил отряд мушкетеров, которые потребовали назвать пароль. «Святой Иаков», – ответил Трчка. Этот пароль назвал ему Валленштейн. «Австрийский дом!» – крикнули мушкетеры и принялись избивать его прикладами мушкетов, пока один из них не добил его кинжалом. Ирландец, капитан Девере, занялся Валленштейном. Вместе с несколькими сообщниками он ворвался на квартиру генерала, пинком раскрыл дверь спальни и нашел его там без всякой защиты. Валленштейн стоял у окна; он повернулся лицом к убийцам, неуверенно шагнул вперед, простонал что-то и упал пронзенный. Здоровенный ирландец сгреб обмякшее тело и хотел было выкинуть его из окна, но Девере, сохраняя остатки приличия, остановил его и поспешно завернул труп в окровавленный ковер, на который упал Валленштейн.

Все это время Франц-Альбрехт Саксен-Лауэнбургский уговаривал Бернгарда идти в Эгер (Хеб). Но Бернгард подозревал, что Валленштейн его дурачит, и лишь 26 февраля согласился выступить в путь. Арним медлил еще дольше и покинул лагерь лишь 27 февраля. По дороге они узнали, что Валленштейн мертв, а Эгер (Хеб) в руках его убийц. Их злосчастный посредник Франц-Альбрехт, который помчался назад с новостями о том, что они уже идут, ни о чем не подозревая, попал в руки людей Батлера, и его пленником отправили в Вену. Тем временем вспышка мятежа была тут же подавлена, подозреваемые командиры арестованы, и вся армия, кроме ничтожного меньшинства, заявила о верности императору. Убийц пригласили в Вену, встретили с почестями, поблагодарили и щедро наградили повышением в чине, деньгами и землей.

Наказывать семью изменника не было никакой необходимости; его жена и маленькая дочь были совершенно безвредны и столь же невиновны, а его главным наследником был кузен Макс, чьей дружбой поспешил заручиться король Венгрии и постарался ее сохранить. Гениальный организатор, кормивший армию, умер, но теперь не могло быть и речи о том, чтобы снабжение намеренно прекратилось, поскольку вместе с Валленштейном канули в Лету и привилегии, защищавшие его поместья. Более того, кардинал-инфант собирался перейти через Альпы с солдатами и деньгами на поддержку Габсбургов.

Страшный сон предательства Валленштейна оказался всего лишь страшным сном. Величие, ослепившее Европу и ужасавшее Вену, рассеялось как дым по мановению руки убийцы. Паутина интриг, простершаяся от Парижа до Вены, была сметена кознями трех эмигрантов-головорезов, сговорившихся за вечерней выпивкой. Почти до самого своего конца Валленштейн внушал страх; страх пропитывает письма Альдрингера, Галласа, Пикколомини в последние недели; страх чувствуется в упрямых, растерянных речах командиров, собравшихся на ту последнюю встречу в Пильзене (Пльзене); страх заставлял императора Фердинанда II день за днем молиться в уединении. Тааффе упрашивал Батлера бежать в одиночку, но не подвергать себя риску, сопровождая Валленштейна. Гордон скорее бы покинул Эгер (Хеб), пожертвовав и солдатами, и репутацией, лишь бы не идти наперекор воле полководца.

И в конце уже некого было бояться, кроме старого калеки, просящего о пощаде[75], а когда все закончилось, не осталось ничего, кроме мертвого тела, от которого избавился Вальтер (Уолтер) Девере. «Немного погодя его выволокли за ноги, голова его билась о каждую ступеньку, все было в крови, его бросили в карету и увезли в замок, где уже лежали остальные, раздетые, друг возле друга… И там его положили на почетное место в правом ряду, ибо не могли поступить иначе, ведь он был великий полководец».

5

Смерть Валленштейна сильнее повлияла на положение Габсбургов, чем Бурбонов. Хотя во Франкфурте-на-Майне в последние дни февраля у французов и шведов появились новые надежды, и ложные слухи о том, что Валленштейн захватил Чехию для Франции, всего на три дня опередили известие о его убийстве, его смерть, не считая разочарования, ничего им не принесла и ничего не отняла.

А вот династия Габсбургов заметно оживилась. Назначение и без того уже популярного короля Венгрии главнокомандующим и разумное распределение наград между верными подданными успокоило и взбодрило имперскую армию. Новый военачальник Матвей Галлае был некомпетентен и привык потакать своим прихотям, но обладал нужными в момент кризиса качествами: радушием, дружелюбием и невозмутимостью; ему нравилась популярность, и он стремился ее завоевать. Пикколомини, который был младше его и находился у него в подчинении, на самом деле играл более важную роль, поскольку верно оценивал текущую обстановку, обладал организаторскими способностями и тактом, необходимыми для преодоления трудного периода. Едва ли в то время можно было найти более удачную комбинацию, чем эта пара, настолько их методы контрастировали с действиями Валленштейна и его солдафонов.

В апреле главнокомандующим официально провозгласили короля Венгрии. По общему мнению, этот двадцатишестилетний молодой человек, не имеющий никакого военного опыта, должен был стать всего лишь номинальной фигурой, но он оказался фигурой значительной, ибо его назначение стало знаком того, что Габсбургам удалось осуществить свои планы по подготовке совместного, чисто династического нападения на врагов. Кроме того, оно стало новым шагом имперской политики к централизации. После заминки в Регенсбурге в 1630 году и неостановимого продвижения шведов старая стратегия Фердинанда II провалилась. Однако удача не оставила его; в 1630 году его старания заменить Валленштейна своим сыном ни к чему не привели, но в 1634 году он этого добился. Падение Регенсбурга и сдача Баварии толкали Максимилиана к тому, чтобы согласиться на любого командующего, лишь бы не Валленштейна, и он с радостью приветствовал то самое назначение, которому противился четырьмя годами раньше.

Не считая устранения непосредственной угрозы, которую представлял Валленштейн, отношения между императором и конституционными князьями не изменились, и назначение венгерского короля в 1634 году ничуть не меньше противоречило их интересам, чем в 1630-м. Когда Максимилиан в отчаянии писал своему агенту в Вене, веля ему договариваться хоть с самими испанцами, только бы избавиться от Валленштейна, он, возможно, сделал единственный шаг, который мог спасти Баварию от гибели, но этим он шел вразрез со своей собственной политикой. Он не сумел совладать с обстоятельствами, а не с Фердинандом, и на этот раз не здравый смысл, а везение императора позволили выжать из предательства Валленштейна те выгоды для династии, которых он так упорно добивался.

Многое зависело от того, как венгерский король воспользуется своим положением. Это были его первые самостоятельные шаги на европейской арене, хотя он еще с девятнадцати лет активно участвовал в императорском совете. Младший Фердинанд был старшим из оставшихся в живых сыновей императора от Марии, сестры Максимилиана Баварского. Обстановка, в которой рос принц, была, можно сказать, идеальной. Его отец и мать, а затем и мачеха, питали неизменную привязанность друг к другу и детям, которые воспитывались в простоте и довольстве среди холмов Штирии. Каковы бы ни были теории воспитания при штирийском дворе, кое в чем они добились необычайного успеха. Юный Фердинанд был умнее отца, никогда не выказывал зависти и не испытывал гнева и обиды; на заседаниях совета он выражал свое мнение, не совпадающее с отцовским, имел собственную партию при дворе, критиковал политику отца, особенно финансовую, но в целом избегал того уродливого противоборства между правителем и наследником, которое так часто ожесточает династические отношения. Отец и сын восхищались достоинствами друг друга и умели находить компромисс в случае разногласий.

То, что молодой Фердинанд обладал каким-то исключительным даром привязанности, видно по его отношениям с младшим братом Леопольдом. Этот принц, считая себя самым способным в семье, жалел, что стоит не первым в очереди к трону. Оба его брата отличались слабым здоровьем, и, когда в 1619 году умер старший из них, Карл, никто не думал, что второй, Фердинанд, надолго его переживет. Однако Фердинанд продолжал стоять между Леопольдом и троном, вырос, возмужал, женился и сначала одним ребенком, а потом и вторым еще дальше отодвинул младшего брата от наследства. Леопольд еще с юности не делал при дворе секрета из своего недовольства, но Фердинанд не только не испытывал к нему обиды, но и поставил себе целью при каждой возможности двигать брата вперед, чтобы удовлетворить его жажду власти, советуясь с ним и всячески его ублажая. Леопольд не мог утолить своей политической неудовлетворенности, но, невзирая на это, в личном плане братья оставались самыми верными друзьями.

Король Венгрии унаследовал добрый характер отца, но без его легкомыслия. Ему в основном передалось и обаяние императора. Менее многословный, но более степенный и такой же великодушный, он бегло говорил на семи языках, благодаря чему имел возможность самостоятельно вести дипломатическую игру. Наружностью он пошел в родных по материнской линии, которые наградили его темными грустными глазами, каштановыми волосами и выразительными чертами, типичными для Виттельсбахов. Хотя его с детства приучали любить охоту, он предпочитал в свободное время читать философские трактаты, писать музыку, вырезать по слоновой кости или экспериментировать у себя в лаборатории. Время от времени он даже читал лекции при дворе, и старый император сиял от гордости за своего наследника. Младший Фердинанд был тих, задумчив, довольно меланхоличен. В отличие от отца он был бережлив чуть ли не до скупости. В детстве из-за своей молчаливости он казался туповатым, но, приобретя уверенность в себе, он стал производить впечатление глубокого мыслителя, хотя таковым и не являлся, – куда более глубокого, чем был в действительности, ибо, в конечном счете, он был всего лишь порядочным человеком, неравнодушным интеллектуалом не без воображения. Он не обладал ни такой же крепкой верой в собственное предназначение, ни упованием на Бога, как у отца, ни той целеустремленностью, которая придавала величие старому императору. Он был слишком умен, чтобы быть счастливым, но недостаточно умен, чтобы быть успешным. Фердинанд II был либо весьма расчетлив, либо чрезвычайно везуч; Фердинанд III не отличался ни тем ни другим качеством.

Главным влиянием в жизни Фердинанда II со дня бракосочетания в 1631 году и до ее смерти в 1646 году была его супруга, инфанта Мария Испанская, сестра кардинала-инфанта. Эта располагающая к себе, отзывчивая, умная женщина негласно служила связующим звеном между мадридским, брюссельским и венским дворами. Она была на несколько лет старше мужа и на протяжении всей жизни пользовалась его преданной любовью и дарила ему свою.

В качестве короля Венгрии, а затем императора Фердинанд III сыграл важную роль в истории Европы; посему он вполне достоин того, чтобы уделить его фигуре внимание, которым историки ее обычно обделяют. У нас достаточно данных в пользу того, что на современников он производил большое впечатление, в отличие от потомков.

Пока таким образом подготавливалась ситуация для наступления Габсбургов в границах империи, планы династии зрели и за ее пределами. Старая эрцгерцогиня Изабелла зимой умерла. Почти перед самой кончиной она увещевала герцога Орлеанского Гастона, приехавшего ее навестить, не забывать высланную из Франции мать. Еще раньше она приняла жену Гастона, принцессу Маргариту Лотарингскую, со всеми почестями, подобающими дочери короля. Так своими последними действиями на этом свете она пыталась связать этих пустых смутьянов и не дать им помириться с королем Франции, чтобы они оставались единым орудием в борьбе против французской монархии. После ее смерти временное правительство в Брюсселе осуществило намерения эрцгерцогини, заключив союзный договор с Гастоном Орлеанским и подстрекая герцога Лотарингского к мятежу. Таким образом, они снова расшевелили возмутителей французского спокойствия. Летом они подавили призыв к миру своих фламандских подданных, распустив Генеральные штаты, а посол, отправленный к Филиппу IV для дальнейших переговоров, в Мадриде был арестован.

Ришелье своими действиями выполнил вторую половину замысла. Он возобновил договор с Соединенными провинциями, отказался признать брак Гастона с Маргаритой Лотарингской и послал армию, чтобы усмирить ее неугомонного брата, герцога Карла. В Париже принцесса, единственный ребенок Гастона, настоящий сорванец в юбке, скакала по Лувру, распевая грубые песенки про кардинала, которым выучилась от кого-то. В 7 лет она уже была законченным бунтарем.

Однако центром, на котором сосредотачивались политические усилия Бурбонов и Габсбургов, по-прежнему оставалась Германия, где Фекьер исподволь и деликатно продолжал укреплять позиции Ришелье. Весной 1634 года Хайльброннская лига собралась во Франкфурте-на-Майне. За прошедшие с ее последней встречи месяцы кое-что изменилось; на первый взгляд, положение Франции и Швеции казалось таким же, что и прежде, но, если взглянуть поглубже, влияние Оксеншерны ослабло, а Фекьера – усилилось.

Перед Фекьером стояла задача попроще. В Германии у него была только одна цель: сделать так, чтобы французская протекция стала для нее незаменимой. После образования Хайльброннской лиги он по одному переманивал князей и сословия от шведов, используя в своих целях организацию Оксеншерны и осторожно вбивая клин между ним и его союзниками с помощью лжи и щедрых посулов. Доверие к нему росло, а доверие к Оксеншерне падало.

Шведского канцлера нельзя упрекнуть в том, что союзники стали меньше ему доверять. У него было столько дел, что одному человеку не под силу было с ними справиться, и даже для него этот груз оказался неподъемным. Главной бедой была армия. Пока был жив Густав II Адольф, этот конгломерат шведов и завербованных немцев еще сохранял какое-то ощущение единства. Но еще до гибели короля начала собираться буря, которая теперь и разразилась над Оксеншерной.

После Лютцена осталось четыре действующие армии: под командованием Густава Горна, Юхана (Иоанна) Банера, Вильгельма Гессен-Кассельского и Бернгарда Саксен-Веймарского. Из этих военачальников первые двое были шведскими маршалами под полным и непререкаемым контролем шведского правительства; третий, не считая Иоганна-Георга, был единственным по-настоящему независимым союзником, которого обеспечил себе покойный шведский король, князем, чья небольшая, но превосходно управляемая армия всегда считалась совершенно самостоятельной единицей. Проблему составлял четвертый командующий – Бернгард Саксен-Веймарский.

Бернгард Саксен-Веймарский занимал то же положение, что Горн или Банер, то есть положение военачальника на службе у шведской короны. Однако он имел наглость утверждать, что король завидует ему, и еще до Лютцена требовал себе независимости в командовании; после битвы, победа в которой во многом обязана его умению, он благодаря своему участию в сражении и общепризнанным талантам остался единственным человеком, способным пойти по стопам короля.

Мало что проливает свет на характер Бернгарда, но ни его высказывания, ни поступки не раскрывают его как благожелательного человека. Его грубых достоинств никто не отрицает; «imperare sibi maximum imperium est»[76] – такую избитую фразу написал он в книге автографов знаменитых саксонцев, и, по правде говоря, он действительно отличался самообладанием, умеренностью, целомудрием, храбростью и набожностью. Однако его лицо, глядящее на нас с гравюр его современников, не располагает к себе ни своим низким лбом, ни тяжелым, невыразительным взглядом, ни недобрыми, эгоистичными губами. Его старшим братом был тот самый Вильгельм Веймарский, который в 1622 году попытался создать Союз патриотов и попал в плен при Штадтлоне. Этот пессимистичный, мягкий, вежливый князь также занимал командный пост в шведской армии, но Бернгард безжалостно убрал его с дороги. Бернгарду с его честолюбием и острым осознанием своей национальной принадлежности и высокого титула претило, когда им командовали шведы, да и кто-либо другой. На этом основании его стали считать несгибаемым патриотом. Конечно, несгибаемости ему было не занимать, но фактов в пользу патриотизма намного меньше. «Превосходный командующий, – писал Ришелье, – но так поглощен собой, что на него нельзя положиться».

Другим претендентом на командование двумя армиями был Густав Горн. При жизни короля и Горна, и Оксеншерну называли его правой рукой, и сравнение было вполне заслужено, поскольку маршал в своей профессии ничуть не уступал канцлеру ни в надежности, ни в таланте. Главнокомандующий в лице Горна, разумеется, прекрасно подходил Оксеншерне, ведь он был тестем маршала, и они прекрасно ладили друг с другом уже много лет. Бернгард, однако, твердо решил этого не допустить; по слухам, как-то раз он сказал, что один немецкий князь стоит десятка шведских дворян, и если уж он не будет стоять выше Горна, то, по крайней мере, должен занимать равноправное и независимое положение. Когда оба командующих встретились на баварской границе предыдущим летом, Бернгард высокомерно потребовал себе звания генералиссимуса, а Горн не так высокомерно, но столь же упрямо предложил сделать его лишь генерал-лейтенантом. По сути дела, между ними существовали серьезные разногласия как в отношении политики, так и стратегии. Горн, более конструктивный, но, строго говоря, быть может, и менее блестящий полководец, выступал за то, чтобы сосредоточиться в верховьях Рейна и там создать бастион против общих испанско-австрийских сил. Бернгард преследовал в войне прямые личные интересы; летом 1633 года он вдруг потребовал себе герцогство Франконию. Этот шаг можно истолковать по-разному; возможно, Бернгарду не терпелось получить свою награду, как Мансфельду; либо он полагал, что, прибрав к рукам земли, даже попавшие под контроль шведов, сможет лучше отстаивать интересы коренных немцев против захватчиков и спасет хотя бы часть Отечества. Чтобы его успокоить, Аксель Оксеншерна выдал ему патент как новоиспеченному герцогу Франконии под шведской короной и частично разрешил проблему военного командования, согласившись заключить с новым герцогом свободный союз по образцу того, что недавно был возобновлен с Вильгельмом Гессен-Кассельским.

Все эти неурядицы не вселяли уверенности в союзников Оксеншерны и, больше того, предоставили Фекьеру удобную возможность, которую он давно поджидал; еще в апреле 1633 года он пытался оторвать от шведов честолюбивого Бернгарда и привязать его к Франции. Войска своим поведением дали еще один повод для беспокойства. Французские субсидии выплачивались недостаточно быстро, а созданная Оксеншерной система распределения развалилась еще при короле; затем ситуация неуклонно ухудшалась, вызывая громкий ропот среди офицеров и солдат, пока, наконец, не вспыхнул бунт. Его удалось усмирить частичной выплатой жалованья и бездумной раздачей германских поместий самым недовольным командирам. Пока что опасность миновала, но не была устранена; Оксеншерна понимал, что для продолжения войны ему теперь придется заботиться и о сохранении мира между двумя своими главными военачальниками, и о том, чтобы солдаты были довольны; пока он ублажал офицеров крохами германской земли, он вызывал досаду у своих германских союзников по Хайльброннской лиге. «J’ai peur, – писал один голландский политик в апреле 1634 года, – qu’enfln tout ne sedate contre les Suedois»[77].

Когда представители Хайльброннской лиги собрались во Франкфурте-на-Майне весной 1634 года, они с открытым подозрением отнеслись к предложениям Оксеншерны, особенно в вопросе компенсации для шведов. Это было неутешительно для канцлера, особенно потому, что он прощупывал подходы к двум другим частям империи – Нижне– и Верхнесаксонскому округам, желая, чтобы они примкнули к лиге, и, разумеется, не хотел, чтобы их послам стало известно о разладе между теми, кто уже был его союзниками. Попытка убедить Иоганна-Георга войти в их число закончилась лишь тем, что курфюрст в своем послании предостерег всех честных немцев от обманчивых чужеземных друзей, и эти слова оказались слишком близки к правде, чтобы не задеть Оксеншерну.

В такую-то стесненную ситуацию ловко вмешался Фекьер с очередным предложением помощи со стороны Франции. Его король был готов поддержать дело протестантов деньгами и дипломатией и дать гораздо больше денег, чем шведская корона, в обмен на очень скромную гарантию. Он попросил только передать в руки французов на время войны крепость Филипсбург на Рейне. Стоя на правом берегу реки, на землях епископства Шпейер (Шпайер), у впадения в Рейн реки Зальбах, Филипсбург сдался шведам в начале года; таким образом, формально он входил в Хайльброннскую лигу, и, если бы германцы передали его правительству Франции, Оксеншерна уже не смог бы воспротивиться этому, не спровоцировав раздора. Такая уступка свидетельствовала бы об определенном изменении равновесия сил в пользу Ришелье как защитника прав Германии.

Предложение было сделано в июле 1634 года. Между тем в Южной Германии по течению Дуная армии снова пришли в движение. Бедствия чумы и затянувшегося голода не позволили силам Бернгарда приступить к каким-либо действиям до самой середины лета. Кардинал-инфант с 20 тысячами человек уже шел из Италии; чтобы перехватить его, Горн осадил крепость Иберлинген, сторожившую северный берег Боденского озера, где должны были идти испанцы; он простоял у города четыре недели, прежде чем в конце концов против своей воли согласился вместе с Бернгардом попытаться разгромить короля Венгрии с его армией до прихода испанских подкреплений.

Арним, в теории взаимодействуя со шведским контингентом под командованием Банера, отношения с которым с каждым днем становились все более желчными и подозрительными, снова вторгся в Чехию. Таким образом, Горн и Бернгард получили повод напасть на неопытного короля Венгрии и некомпетентного Галласа в то время, когда они еще не определились, защищать ли им Прагу или идти навстречу кардиналу-инфанту.

12 июля 1634 года Бернгард и Горн встретились в Аугсбурге, имея вместе около 20 тысяч человек, и оттуда выступили к баварско-богемской границе. У них были сведения о том, что венгерский король направляется к Регенсбургу, и они рассчитывали заставить его повернуть назад, создав впечатление, будто намерены соединиться в Чехии с Арнимом. 22 июля они штурмом взяли Ландсхут, который занимала почти вся баварская и частично имперская кавалерия. Альдрингер, спешивший на помощь, явился слишком поздно, чтобы организовать сопротивление, и, по слухам, был застрелен своими же людьми при беспорядочном отступлении. Победа оказалась довольно эффектной, и почти одновременно с нею Арним появился под стенами Праги.

Венгерский король, не спасовав, твердо держался первоначального курса. Едва Горн и Бернгард успели занять Ландсхут, как уже потеряли Регенсбург. Молодой Фердинанд отнюдь не торопился защищать Чехию, но воспользовался удачным отсутствием большей части протестантской армии, чтобы атаковать их линию коммуникаций на Дунае. Этим он рисковал оставить Чехию совершенно беззащитной, но его расчет оправдался, ибо, как только Регенсбург пал, Бернгард и Горн развернулись и двинулись за ним, тогда как Арним сразу же посчитал наилучшим уйти из Праги и подождать развития событий.

Падение Регенсбурга нарушило планы Оксеншерны во Франкфурте-на-Майне; еще более неприятными оказались вести, поступившие от Горна и Бернгарда в течение следующих трех недель. Фердинанд обогнал их в гонке навстречу кардиналу-инфанту, и ни Горн, ни Бернгард Саксен-Веймар-ский не могли заставить свои измученные чумой и плохим снабжением войска приложить те колоссальные усилия, которые нужны были для того, чтобы обойти имперскую армию до прихода кардинала. 16 августа Фердинанд переправился через Дунай у Донауверта; кардинал-инфант приближался из Шварцвальда. До встречи им оставались считаные дни. Однако в Нёрдлингене, неподалеку от Донауверта, стоял укрепленный лагерь шведского гарнизона, и Фердинанд не осмелился подвергнуть себя риску удара с фланга во время марша. Пока еще он на несколько дней опережал Горна и Саксен-Веймарского и, отклонившись в сторону, решил захватить город.

Тем временем во Франкфурте-на-Майне Хайльброннскую лигу охватила тревога, которую Фекьер не замедлил раздуть. Как Оксеншерна ни старался ободрить своих союзников, это ни к чему не привело, и, услышав о том, что Фердинанд Венгерский взял Донауверт, делегаты согласились купить поддержку Ришелье, сдав французам Филипсбург. Договор, ознаменовавший первую важную дипломатическую победу Фекьера, был подписан 26 августа 1634 года, примерно в то время, когда спешно двигавшиеся армии Горна и Саксен-Веймарского впервые завидели лагерь венгерского короля на лесистых холмах у Нёрдлингена.

У Горна и Бернгарда было около 20 тысяч человек, у короля Венгрии – около 15 тысяч, а окружающая местность едва ли могла прокормить даже одну армию. Сначала Бернгард надеялся, что голод заставит врага отступить без боя. Они с Горном, на этот раз без разногласий, понимали, что город нельзя освободить без риска сражения в крайне сложных условиях неровного ландшафта при почти одинаковой численности противников. Когда стало ясно, что Фердинанд намерен дожидаться подхода кардинала-инфанта, они тоже послали гонцов за всеми разрозненными контингентами, которые могли собрать, надеясь заставить короля Венгрии отойти еще до прихода испанцев. Их надежды не оправдались, поскольку новые войска были настолько слабы, малочисленны и деморализованы, что король Венгрии не сдвинулся с места.

Тем временем полковник гарнизона в Нёрдлингене с трудом удерживал бюргеров, требовавших от него сдаться. Они, что вполне естественно, совсем не желали разделить участь Магдебурга. Горн сумел только слать им послания, упрашивая продержаться еще 6 дней, потом еще 65 дней, но ночь за ночью видел, как в темном небе вспыхивают сигналы бедствия, а днем слышал прерывистый грохот пушек венгерского короля, обстреливавших городские стены. Однажды, когда пушки надолго стихли, он решил, что город сдался.

Имперцы наконец-то получили радостную весть о приближении кардинала, и 2 сентября король Венгрии сам выехал к нему навстречу. Кузены встретились в нескольких милях от Донауверта, спешились, едва завидев друг друга, и чуть ли не бегом бросились друг к другу в объятия. Они так долго строили совместные планы заочно, что теперь даже не верилось, что кузены и в жизни окажутся такими же верными друзьями, какими давно стали в письмах, но это действительно оказалось так, и генералам, которых поставили присматривать за ними, пришлось отступить перед их общим упрямством.

С обеих сторон дело близилось к развязке. Горн всеми силами хотел избежать битвы до подхода новых подкреплений, чтобы сократить неравенство в численности, но они с Бернгардом оба понимали, что потеря Нёрдлингена так скоро после быстрой капитуляции Регенсбурга и Донауверта поколебала бы уверенность их германских союзников вплоть до того, что могла бы развалить Хайльброннскую лигу. Политические риски отхода в последнюю минуту были бы хуже военных в случае сражения.

Местность к югу от Нёрдлингена с ее ровными, округлыми холмами и густо рассыпанными рощами была непригодна для того типа генерального сражения, который предпочитали тактики XVII века. Имперские и испанские войска заняли более ровный участок перед самым городом, а их авангард разместился на гребне холма, возвышавшегося над дорогой в город. Шведская армия заняла гряду более низких холмов чуть поодаль, примерно в полутора километрах к юго-западу. Чтобы деблокировать город, шведам пришлось бы спуститься в долину и пройти мимо грозных аванпостов противника.

Безрассудно импульсивный, кардинал-инфант выслал вперед небольшой отряд мушкетеров занять перелесок на самом краю холма, лежавший непосредственно на пути возможного продвижения неприятеля. Отряд оказался слишком мал, и вечером 5 сентября войска Бернгарда оттеснили его и заняли форпост, обеспечив тем самым важный плацдарм на дороге к городу. Майор, командовавший отрядом, сдался в плен, и его немедленно доставили к Бернгарду, который ужинал у себя в карете, по-видимому в чрезвычайно дурном настроении. На вопрос о численности испанских подкреплений пленный офицер дал ответ, близкий к истине, – около 20 тысяч. Бернгард обругал его; по его сведениям, заявил он, их не более 7 тысяч, и, если пленник не скажет правду, он прикажет повесить его на месте. Майор стоял на своем, и Бернгард сердито велел его увести. Горн, находившийся в карете вместе с ним, по большей части помалкивал, но по гневной реакции Бернгарда и поспешному выдворению пленного было ясно, что Горн еще не вполне определился с решением, давать ли бой, и мог передумать, если бы оказалось, что Бернгард с неуместным оптимизмом преуменьшил численность испанских сил.

Между тем недалеко от них в штабе имперцев проходил военный совет. Галлае открыто обвинил кардинала-инфанта в том, что тот послал в перелесок слишком мало солдат, но принц успокоил его банальным, но утешительным ответом – что сделанного не воротишь; в остальном же кузены планировали действия на завтрашний день, почти не обращая внимания на старших по возрасту. Они договорились усилить размещенные на холме войска, чтобы подготовить их к вероятному нападению неприятеля. Основная часть армии должна была сосредоточиться на открытой местности перед городом, немцы впереди, испанские войска позади, чтобы укреплять линию там, где возникнет необходимость, и отбивать любые вылазки из города. Измотанный гарнизон Нёрдлингена был настолько малочислен, что не представлял никакой опасности для тыла. Под началом принцев находилось 33 тысячи человек – около 20 тысяч пехотинцев, считая великолепно обученную и дисциплинированную испанскую пехоту, и 13 тысяч конников[78].

Бернгард уступал противнику в численности, как бы он ни отказывался в это поверить. Все вместе протестантские войска насчитывали немногим более 16 тысяч пехоты и 9 тысяч конницы, и все они испытывали нехватку снабжения. И тем не менее Нёрдлинген нужно было деблокировать. Посоветовавшись, Горн и Бернгард пришли к выводу, что, если им удастся выбить врага с форпоста на холме и самим занять его, Фердинанд не сможет удержать своих позиций перед городом и будет вынужден отступить. Поэтому они решили маневрировать для занятия холма, по возможности не провоцируя общее сражение. Горну на правом фланге следовало ночью подойти под самые склоны холма и атаковать его на рассвете. Бернгард на левом фланге должен был выйти по дороге между холмами на открытую равнину, вывести войска перед неприятельскими линиями и своим угрожающим видом не позволить врагу послать подкрепление к своим товарищам на гребне высоты. Предполагалось, что оба военачальника должны тесно взаимодействовать, хотя и находясь довольно далеко друг от друга; однако они не учли находившегося между ними пояса лесов, все еще покрытых густой листвой и на следующий день помешавших им видеть действия друг друга. Обоюдная ревность не предвещала ничего хорошего для совместной операции, и хотя в наступивший день ни один из них не предал другого, тем не менее потом оба винили друг друга в провале.

С самого начала все пошло не так. Горн или скорее его командиры провалили ночное наступление. Предполагалось, что первыми пойдут пехота и легкая артиллерия, но вместо этого с авангардом послали фургоны и тяжелые орудия, и они, застревая и опрокидываясь на узкой грязной тропе, ведущей вверх по склону, так грохотали, что предупредили врага и дали ему время окопаться и подготовиться к атаке.

К ясному восходу солнца 6 сентября Горну наконец-то удалось собрать войска в укромном месте под склонами холма. Теперь он намеревался бросить в атаку пехоту, а когда та завяжет бой с передними рядами имперцев, закончить дело кавалерийским ударом с фланга, застигнув неприятеля врасплох. Генерал полагал, что достаточно ясно изложил свои намерения, и поехал на вершину холма, чтобы разведать позиции при дневном свете. И тут же один из его полковников, ошибочно оценив ситуацию, приказал кавалерии атаковать. Таким образом, все распоряжения Горна пошли прахом, и, хотя его конница оттеснила с поля боя часть имперцев, теперь шведской пехоте пришлось атаковать без поддержки кавалерии и под неослабным огнем противника. Тем не менее удар оказался настолько яростным и организованным, что имперцы, в которых еще со времен Лютцена засел ужас перед шведами, бежали, побросав орудия. Две несчастливых случайности подпортили шведам победу. При поспешном наступлении на позиции две бригады шведской пехоты приняли друг друга за противника, и некоторое время их невозможно было расцепить. А кроме того, прямо посреди войск, которые уже одерживали верх, взорвался брошенный имперцами пороховой склад.

На противоположной стороне два принца сумели удачнее разрешить проблему двойного руководства, чем это удалось Горну и Бернгарду. Как только началась атака, они заняли позиции на небольшом открытом бугре, откуда могли одновременно следить за ходом боя на обоих флангах. Оттуда они увидели и потерю холма, и внезапно возникшую среди шведов суматоху. Кардинал-инфант сразу же послал вперед отряд испанцев, конных и пеших, чтобы предотвратить бегство немцев и возобновить штурм холма. В этот момент Горн отдал бы что угодно за свою кавалерию, которая билась среди беглецов на дальнем правом фланге. Его дезорганизованная пехота рухнула под натиском испанцев, и в течение часа он снова потерял вершину холма.

Отступив на прежние позиции, пехота в просветы между деревьями увидела, как всадники Бернгарда бегут с поля боя, и пехотинцы начали поддаваться панике, которую с трудом сдерживал Горн. Сам Бернгард отчаянно бился на равнине; продуманно применяя артиллерийский огонь, он старался не дать противнику направить силы против Горна, но, видя, что оказался в меньшинстве, не смел навлечь на себя общую атаку.

До полудня Горн оставался на своей стороне холма, его шеренги редели под огнем противника. Собрав кавалерию еще раз, он бросал солдат, то конницу, то пехоту поочередно, на испанские позиции, но все напрасно.

Снова и снова шведы ретировались, оставляя убитых товарищей; снова и снова под непоколебимым руководством Горна они смыкали ряды и шли вперед. Испанцы насчитали 15 атак. Каждая неудача лишь подогревала решимость Горна добиться успеха. Наступил такой момент в бою, когда уже было сделано так много, что казалось безумием не напрячься еще чуть-чуть, чтобы склонить чашу весов в свою пользу; то и дело чудилось, что вот-вот наступит перелом. Так продолжалось 7 часов в слепящем дыму пушечного огня.

Все это время Бернгард пытался пробить брешь в обороне противника перед городом, а венгерский король и кардинал рассылали со своего откоса гонцов во все стороны, укрепляя слабые места, направляя боеприпасы к несмолкающим орудиям. Однажды стоявшего между ними капитана убило пулей, и их то и дело упрашивали уйти с открытой возвышенности, но все зря. Численное превосходство, надежные офицеры, великолепная дисциплина испанских войск, возможно, и так решили бы исход битвы за Нёрдлинген и без не слишком умелого руководства обоих кузенов, однако уже одним своим мужеством они заслужили шумные похвалы, которыми позже встретили их и собственные солдаты, и вся Европа.

В полдень люди Горна окончательно выбились из сил; он послал к Бернгарду посыльного с сообщением о том, что будет отступать через долину за своими же линиями, на отдаленную гряду, где можно укрыться на ночь. Он рассчитывал, что тем временем Бернгард будет прикрывать его отход по долине.

Именно этого момента и дожидался враг. Испанцы вместе с имперцами оставили позиции перед городом и вместе обрушились на изможденные части Бернгарда, и крики «Вива Эспанья!» – «Да здравствует Испания!» оглушительно прогремели сквозь поднятую пыль. Бернгард отчаянно пытался сплотить солдат, скача от батареи к батарее, набрасываясь с проклятиями на потных пушкарей, угрожая им адскими муками, если они отступят хотя бы на сантиметр. Но у него не было ни единого шанса. В панике его люди дрогнули и бежали и со всей силой своего бегства врезались сбоку в измученные войска Горна, которые в это время шли через долину. Загнанные лошади падали под своими всадниками, упал и боевой конь Бернгарда, но кто-то из драгун уступил ему свою захудалую лошадку, пока еще бодрую и свежую, и на ней-то герцог и ускакал. Конец истории кратко подытожил венгерский король у себя в ставке ночью: «Врага разметало так, что рядом не найти и десяти лошадей. Горн взят в плен, а Веймар – никто не знает, жив он или мертв».

Победители оценили число погибших врагов в 17 тысяч, пленных – 4 тысячи[79], и почти все они, офицеры и солдаты, поступили на службу к императору. В ту ночь кардинал-инфант обосновался на маленькой ферме, а большой дом, который подыскали для него, отдал для раненых. Позднее он отправил 50 захваченных штандартов в Испанию и икону Девы Марии с выколотыми глазами, которую нашел среди шведской добычи.

Несколько дней спустя император охотился в Эберсдорфе близ Вены и, вернувшись домой после дневных забав, увидел, что его уже ждет императрица вместе с посланником, только что прибывшим из Нёрдлингена. Услышав весть о победе, Фердинанд не мог найти слов, и его чувства – отцовская гордость, верность католика и радость за династию – нашли выход только в слезах безмолвного ликования. Все потерянное при Лютцене было с боем возвращено при Нёрдлингене, и враг, разбивший Тилли и войска Католической лиги, пал под мечами Фердинанда II Венгерского и Фердинанда II Испанского, которые направлял сам Господь Бог.

6

Казалось, дело протестантов и германских свобод потерпело провал; для шведов это был полный крах. Больше уж никогда Оксеншерне не доведется держать Германию в таком страхе. Через два дня после катастрофы, находясь в 64 километрах западнее Нёрдлингена, в вюртембергском Геппингене, Бернгард написал о ней Оксеншерне. Даже 9 сентября он по-прежнему не имел никаких известий от Горна и не знал, жив тот или мертв, в плену или на свободе и что сталось со шведской армией. Бернгард разослал письма по всем разбросанным гарнизонам Франконии и Вюртемберга, приказывая немедленно эвакуироваться, чтобы с теми из убежавших, которых сможет отыскать, и свежими подкреплениями из гарнизонов организовать оборону западнее – гораздо западнее. Он рассуждал о том, чтобы удержать Рейн, – он, кто лишь десять месяцев назад взял Регенсбург, чьи солдаты обороняли рубеж рек Вёрниц и Лех. Это означало переход к обороне в 250 километрах от первоначального рубежа; это означало полный разрыв всяких связей с саксонцами Арнима и шведами Банера в Силезии. Это означало отказ от герцогства Франконии, давшего титул Бернгарду. Но и тогда он не был уверен, сможет ли удержать Рейн.

Вести примчались во Франкфурт-на-Майне, едва опередив крестьян, бежавших от наступления католиков, словно птицы от грозы. Оксеншерна снова провел бессонную ночь, борясь с тревогой. Фекьер беспокоился меньше; для него поражение шведов, хотя и слишком резкое, на его вкус, имело свои выгоды. Депутаты Хайльброннской лиги сбежались к нему просить защиты, два саксонских округа, напуганные возможностью нового наступления римской католической церкви на север, примкнули к альянсу и отдались на милость Ришелье.

С позиции религиозного конфликта победа при Нёрдлингене была для католиков столь же оглушительной, сколь сокрушительным было поражение при Брейтенфельде; в династическом плане она подняла престиж Габсбургов на недосягаемую высоту; с военной точки зрения она нанесла смертельный удар по репутации шведской армии и увенчала славой испанцев; в политическом же отношении она позволила Ришелье взять в свои руки руководство защитой протестантов и подняла занавес над последним актом германской трагедии, в которой Бурбоны и Габсбурги наконец вступили в открытую борьбу до неизбежного конца.

Нёрдлинген, который во многом был куда драматичнее и фатальнее Брейтенфельда, тем не менее не отметил собою какого-либо периода европейской истории. Ликования с одной стороны, плач с другой, звучавшие в то время не менее громко, чем после битвы при Брейтенфельде, постепенно затихли. В династическом противоборстве Бурбоны, проводившие более разумную политику и более устойчивые к потрясениям, не могли не победить Габсбургов. Битва за Нёрдлинген, последовавшее за ней наступление, омоложение династии под властью двух принцев было не чем иным, как внезапной вспышкой потухающей свечи. Принцы, которые на следующий после битвы день проехали вдоль выстроившихся солдат под крики «Да здравствует Испания», пошли каждый своим путем: один к долгим годам тревог и поражений, другой, быть может к счастью для него, чтобы умереть в Брюсселе еще до того, как окончательно угаснут порожденные им надежды.

Тотчас же после победы венгерский король предложил кузену остаться в Германии на осень и докончить начатое дело, но кардинал-инфант не без оснований хотел как можно скорее добраться до Брюсселя. В конце концов, Нидерланды и были его настоящей целью. Уговоры Фердинанда II его не убедили, и почти сразу же после битвы испанские и имперские войска снова разделились, кардинал-инфант отправился на Рейн с небольшим числом германских вспомогательных сил под командованием Пикколомини, а король Венгрии двинулся на запад через Франконию и Вюртемберг.

Победа вернула имперским войскам боевой дух, и, продвигаясь по Вюртембергу, они все сметали на своем пути. Иоганн фон Верт, командир баварской кавалерии, дослужившийся до офицеров из рядовых, и Изолани, начальник хорватского контингента, подавили последние слабые очаги протестантского сопротивления. Геппинген пал 15 сентября, Хайльбронн – 16-го, Вайблинген – 18-го; 20 сентября король Венгрии вошел в Штутгарт и установил власть императора над всем Вюртембергом. Между тем Пикколомини и испанцы добрались до Рейна; 18 сентября они взяли Ротенбург, 19-го переправились через Майн, 30-го овладели Ашаффенбургом, 15 октября – Швайнфуртом, и Хайльброннская лига поспешно перебралась из Франкфурта-на-Майне в Майнц, полагая, что там безопаснее. Оксеншерна остался, чтобы принять отступавшие войска, числом всего 12 тысяч человек, павших духом, мятежных, не получавших содержания. Он понимал, что спасти положение можно только одним способом: назначить Бернгарда единственным главнокомандующим и просить денег у Ришелье.

Лавина бедствий набирала силу, на глазах у теряющего надежду Оксеншерны одна за другой отсекались ветви Хайльброннской лиги. Нюрнберг был взят 23 сентября, 5 октября – Кенцинген, 21-го – Вюрцбург. В Южной Германии держались только Аугсбург и крепость Хоэнтвиль (ныне руины у города Зинген западнее Боденского озера); на Майне – Ханау; в южных прирейнских землях – Страсбург и Гейдельберг (Хайдельберг). Хайльброннская лига полностью потеряла два из четырех округов и все главные города в Центральной и Южной Германии, кроме Аугсбурга. Уже невозможно было собрать денег за счет налогов с и без того уже обескровленной Швеции, где громко требовали немедленного мира, а ресурсы немецких союзников она неуклонно теряла. От Банера из Силезии пришли удручающие известия о том, что курфюрсты Саксонии и Бранденбурга готовы отречься от шведов, что голодным и оборванным войскам в Северной Германии неоткуда взять денег, что в Силезии им отказали в постое и теперь им придется идти на зимние квартиры аж до самого Магдебурга и Хальберштадта.

В таких условиях Бернгард и остаток Хайльброннской лиги от отчаяния вступили в переговоры с Ришелье. 2 ноября 1634 года они подписали так называемый Парижский договор, согласно которому Людовик XIII предлагал выделить 12 тысяч человек и сразу же выплатить полмиллиона ливров в обмен на гарантии католической веры в Германии, уступку городов Шлеттштадт (Селеста) и Бенфельд в Эльзасе и контроль над плацдармом в Страсбурге. Без участия Франции нельзя было заключать ни мира, ни перемирия, а ее правительство не связывало себя обязательством открыто вступить в войну или выделить более обещанных 12 тысяч человек. Для Акселя Оксеншерны, вынужденного согласиться на переговоры, они стали последней линией обороны, и он наотрез отказался ратифицировать готовый договор от имени несовершеннолетней шведской королевы. Он рассудил точно, ибо понял, что Ришелье, радуясь падению своего слишком могущественного союзника, еще не осознал, насколько великие опасности грозят ему самому. Когда кардинал это поймет, а это непременно случится, он изменит свои условия. Храня присутствие духа в минуту тяжелейшего испытания, Оксеншерна тянул время.

В начале ноября кардинал-инфант пересек фламандскую границу и с большой помпой вошел в Брюссель не как священник, а как военачальник, одетый в багрянец и золото, опоясанный мечом своего предка Карла V. На Рейне Бернгард Саксен-Веймарский отошел на левый берег, чтобы соединиться с французскими войсками, поспешно набранными ему в помощь, и на землю Германии пришла сравнительно мирная зима.

7

Зима 1634/35 года была последней передышкой перед открытым конфликтом между Бурбонами и Габсбургами, последней минутой, когда империя еще имела шанс, по крайней мере в теории, установить мир. Именно тогда Иоганн-Георг, таща за собой курфюрста Бранденбурга, встал стеной и добился мирного договора; однако условия его, целью коих было обеспечить мир, превратились в новый союз для продолжения войны.

Переговоры, которые привели, с одной стороны, к заключению Пражского мира и к объявлению Францией войны Испании – с другой, стали знаком новой эпохи. Сложившаяся в империи ситуация породила новую проблему, и подоплека конфликта, неприметно менявшаяся в течение 17 лет, довершила метаморфозу. Стареющий император, курфюрсты Саксонии, Бранденбурга и Баварии, канцлер Швеции и Ришелье пока еще не отступали от прежнего курса, но вокруг них возникло новое поколение военных и государственных деятелей. Взращенные войной, они несли на себе печать становления в виде чуждого их отцам осторожного, циничного и презрительного отношения к духовным идеалам.

Когда похоть и корысть овладевают распадающимся обществом, даже самый праведный Крестовый поход утрачивает свой возвышенный характер, но тот слабый религиозный смысл, который имела Тридцатилетняя война, она потеряла совсем по иным причинам. «Великое духовное противостояние, – говорит Ранке, – перестало влиять на умы людей». За причиной не надо далеко ходить. В то время, когда растущее увлечение естественными науками открыло просвещенному миру новое мировоззрение, трагические плоды труда прикладной религии дискредитировали церковь в роли главы государств. Дело не в том, что в массах ослабела вера; она еще упорно цеплялась за свое место даже среди образованных и мыслящих людей, но приобрела более личный характер, по сути дела превратившись в вопрос отношений человека с Создателем.

Фридрих Богемский (Чешский) лишился короны, потому что оскорбил своих подданных из послушания своему кальвинисту-капеллану; его сын, принц Руперт, кальвинист по вероисповеданию и морали, воевал в Англии за англикан и католиков против пресвитериан и индепендентов, потому что для него, как и для большинства его ровесников, религия была исключительно личным делом.

Духовность неизбежно исчезала из общественной жизни, религия начала вырождаться на фоне частных домыслов, а священники и пасторы, постепенно лишенные государственной поддержки, вели безнадежную битву с философией и наукой. Пока Германия страдала в своем бесплодии, над Европой занималась новая заря, забрезжив в Италии и освещая Францию, Англию и северные страны. Декарт и Гоббс уже писали свои трактаты, открытия Галилея, Кеплера и Гарвея заняли свои места в сокровищнице общечеловеческого знания. Разговоры о рассудке повсюду сменяли собою слепые импульсы духа.

По существу это и были одни разговоры. Небольшая группа образованных людей, которые были в состоянии оценить важность нового знания, могла поделиться разве что слабой тенью своей учености. Нужно было еще найти новую эмоциональную потребность, которая бы заняла место, оставленное религиозными убеждениями; и этот пробел заполнило взбурлившее национальное чувство.

Принципы абсолютизма и представительства теряли поддержку религии; зато они получили поддержку национализма. В этом и лежит ключ к пониманию характера войны в ее последний период. Понятия «протестант» и «католик» постепенно утратили свою силу, вместо них все более грозными становились такие, как «немец», «француз» или «швед». Борьба династии Габсбургов с ее врагами переродилась из конфликта между двумя религиями в борьбу наций за политическое равновесие. Новые стандарты хорошего и плохого вошли в мир политики. Прежняя мораль рухнула, когда римский папа выступил против Крестового похода Габсбургов и когда католическая Франция, руководимая своим великим кардиналом, решила субсидировать протестантскую Швецию. После этого незаметно и быстро крест сменился флагом, а клич Белой горы «За Святую Марию» – кличем Нёрдлингена «Да здравствует Испания».

Чтобы стать хозяином положения, Фердинанду Венгерскому, который быстро входил в отцовскую роль главы государства, нужно было сделать один важный выбор: кем быть – германским или австрийским сюзереном. Он выбрал Австрию. И это решение было давно предопределено. Династия по темпераменту и характеру принадлежала югу; король Швеции отразил бросок Фердинанда II на север, и он сам пожертвовал империей Валленштейна на Эльбе ради Испании. Религия – его орудие объединения Германии, когда-то столь могущественное в Штирии, когда его мир еще был молод, разрушилось в его же руке; все, чего он добился всей своей жизнью, – это конфедерация государств Австрии, Чехии, Венгрии, Силезии, Штирии, Каринтии, Карниолы (Крайны) и Тироля, примерный набросок будущей Австро-Венгерской империи.

Короля Венгрии нельзя назвать недалеким или недальновидным, но его способности были обусловлены его воспитанием и образованием, а действия – непосредственным опытом. Его отец родился и вырос еще в то время, когда в династии сквозила тень средневековой империи. Местом его рождения был провинциальный двор штирийского эрцгерцога, но столицей его мира стал Франкфурт-на-Майне, где проводились выборы императора, духовный центр Священной Римской империи. Для молодого Фердинанда II Франкфурт-на-Майне уже долго был враждебным городом, оставшимся далеко за линиями иноземных армий, главным центром шведской интервенции. Родившийся в 1608 году, он почти не помнил времени, когда бы германские государства жили в мире с соседями в открытой конфедерации. Империя была для него не более чем географическим термином для обозначения враждующих фрагментов. И его неизбежно привлекла более явная солидарность Вены, Праги и Прессбурга (Братиславы), на которой он и построил свой мир.

Так изменилась подоплека. Но война выявила и другую проблему. Вопрос наемных армий с самого начала их существования оставался непростым; а военные действия, ведшиеся в течение жизни почти поколения, чрезвычайно его усугубили, так что из побочной проблема превратилась в главную. Армия как единое целое требовала особо продуманного и осторожного обращения, как с любым политическим союзником. Имперцы убедились в этом во время заговора венского правительства против Валленштейна, а протестанты – на переговорах, которые подавили мятеж 1633 года.

Рост национальных чувств затронул армии в последнюю очередь. Шведскую армию вдохновлял особый патриотизм, когда она высаживалась на германской земле вместе со своим королем, но с тех пор ее разбавило такое количество немецких и иностранных рекрутов, что былое чувство сошло на нет. Некоторые местные полки в испанской армии остро ощущали чувство национальной чести, позднее во французской армии оно стало еще сильнее, но большинство солдат, сражавшихся в 1634 году, считали себя просто солдатами. С обеих сторон воевали представители самых разных народов. Среди подписавших Пильзенский (Пльзеньский) манифест были шотландцы, чехи, немцы, итальянцы, фламандцы и французы, а также поляк, хорват и румын. Шведскими командующими (кроме самих шведов) в то или иное время побывали Фалькенберг из Гессена, чех Тури, поляк Шаффлицкий, шотландцы Рутвен и Рамсей, нидерландец Мортень, француз Дюваль. Командирами рангом пониже служили ирландцы, англичане, немцы, чехи, поляки, французы и порой даже итальянцы. В баварских полках попадались турки и греки, а также поляки, итальянцы и лотарингцы. В протестантских армиях встречались католики, в католических – протестанты; имперский полк как-то раз поднял бунт, протестуя против проведения мессы.

От этих людей, которые зарабатывали себе на жизнь военным трудом, напрасно было ждать верности, когда они сидели без денег и без еды. Из 2 тысяч вюртембержцев, набранных Горном в 1632 году, как минимум половина дезертировала меньше чем за месяц, а смешанный гарнизон Филипсбурга вместе со своим испанским командованием сдал город шведам, попросту перейдя на их сторону; в Силезии, когда Валленштейн взял Штайнау (Сьцинава), недовольная «шведская» армия под командованием Турна и Дюваля с соседних аванпостов без колебаний перебежала к победителям. Пример Арнима, успевшего побыть главнокомандующим на обеих сторонах, имел и другие прецеденты, хотя и менее достоверные. Верт по личной инициативе предложил уйти от баварцев к французам, Крац перешел с ответственного поста при Валленштейне на ответственный пост у шведов[80], Гец начинал у Мансфельда, а закончил у Максимилиана Баварского, Франц-Альбрехт Саксен-Лауэнбургский сражался за имперцев, потом за шведов, а потом вновь за имперцев. Даже Альдрингера перед смертью подозревали в желании переметнуться на другую сторону. Но были и другие любопытные случаи. Конрад Видерхольд, начальник крепости Хоэнтвиль, близ Боденского озера, негодуя из-за того, что его наниматель, регент Вюртемберга, велел ему оставить ее имперцам, поставил свою несгибаемую преданность протестантской вере выше слабости герцога и продолжал удерживать замок – для Бернгарда Веймарского.

К тому времени радикально изменилось и соотношение войск и гражданского населения. На землях, по которым проходили армии, постоянно проводилась вербовка рекрутов, и по мере того, как жизнь крестьян и ремесленников становилась все тяжелее, солдатский удел казался им все более заманчивым. Честолюбивых юношей влекли рассказы о тех немногих счастливчиках, очень-очень немногих, которым удалось подняться из рядовых до высочайших вершин; их имена манили новобранцев, как талисман, приносящий удачу, – Верт, Штальханс, Сент-Андре. Других волновало только жалованье и нажива, как бы вволю пограбить самому и не быть ограбленным. С ростом армий разбухал и огромный конгломерат маркитантов и прочего народа, таскавшегося за обозом; их масса росла быстрее армии, так что прежний расчет, предполагавший по одному мужчине и мальчику на побегушках на солдата, уже никуда не годился, и теперь за войсками тянулся хвост из женщин, детей, слуг и разного отребья, которых было больше, чем солдат, раза в три или четыре, а позднее даже и в пять. Разумеется, эта громадная толпа имела собственные интересы, должна была думать о своем будущем, женах и детях, проявляла зачатки классового самосознания и боролась за свою выгоду. Арним, к примеру, одно время опасался бунта в собственных войсках, если бы те узнали о его мирных переговорах. «Это огромное государство», – назвал маршал Банер свою армию, а Оксеншерна, погасив мятеж 1633 года, заметил, что армия превратилась в политическое сословие; в этом он не ошибся, ведь по численности она не уступала ни одному сословию в Швеции.

Эти события, изменение фоновых условий и независимость армий и определили особый характер завершающего этапа войны, и в частности переговоров вокруг Пражского мира.

8

Иоганн-Георг и его полководец вели переговоры о мире весь 1634 год, к огромной досаде Банера, который сотрудничал с Арнимом и Оксеншерной. Курфюрст применил все свое влияние, чтобы не допустить присоединения двух саксонских округов к Хайльброннской лиге или даже разрушить ее саму. Он искренне хотел мира и выдворения захватчиков, как и император, который теперь был готов сделать то, от чего отказался четыре года назад в Регенсбурге, а именно отменить Эдикт о реституции, пожертвовать духовностью ради мирской политики, к чему давно уже призывал Эггенберг, и если бы он пошел на это в Регенсбурге еще в 1630 году, то сумел бы объединить Германию против Густава II Адольфа. Поскольку жертва в итоге была принесена, весьма прискорбно, что этого не случилось раньше, но Фердинанд не имел привычки отказываться от своего курса без борьбы.

Прежде чем битва при Нёрдлингене укрепила позиции Габсбургов, император дошел до того, что претендовал только на статус-кво 1620 года, но сразу же после победы повысил свои притязания и потребовал уже всей земли, которую церковь успела вернуть себе к ноябрю 1627 года. В этом не было ничего неприемлемого. Более того, умеренная партия Иоганна-Георга, как видно, одержала полную моральную победу, поскольку Эдикт о реституции отошел в прошлое, и император наконец-то согласился на компромисс. Духовное отступление Фердинанда II прикрывало собой его политическое наступление. Перетянув на свою сторону Иоганна-Георга, он, вполне вероятно, добился бы того, чтобы и ведущие князья Германии собрались под императорские знамена.

Этот разумный оппортунизм, возможно, отчасти объяснялся влиянием короля Венгрии, который в значительной мере взял переговоры на себя. Условия были соблазнительно великодушными. Объявлялась полная амнистия всем, кроме чешских изгнанников и семьи Фридриха. Иоганн-Георг получал под свой контроль Магдебургское епископство. Самое главное, все частные союзы между германскими князьями впредь провозглашались незаконными, хотя Иоганн-Георг оставлял за собой право самостоятельно командовать собственной армией в качестве союзника императора.

В хладнокровном и разумном подходе к решению проблемы, в широкой основе компромисса договор был наилучшим результатом мирного процесса, которого когда-либо достигали обе стороны, – по крайней мере, на первый взгляд. Его теоретическая обоснованность получила дальнейшее подтверждение, когда большая его часть вошла в окончательный Вестфальский мирный договор. Однако его практическую уязвимость ярко продемонстрировали события, окружавшие его ратификацию, поскольку участники переговоров с имперской стороны действовали, лишь слабо надеясь на мир и дальновидно учитывая возможность продолжения войны.

Если мирный план и не сработает, по крайней мере, он привяжет к императору Иоганна-Георга и всех, кто последует его примеру. Договор был открыт для всех, и, если бы его подписали все воюющие стороны, он действительно мог бы принести мир, а до тех пор его условия должны были быть достаточно заманчивы для того, чтобы привлечь как можно больше умеренных князей. Отказ подписать его должен представляться совершенно необоснованным, так чтобы те, кто не сложит оружия, – французы, шведы и их союзники, которые испарялись на глазах, – выглядели врагами содружества. Так это выглядело в теории. На практике подписание договора ставило знак равенства между альянсом с императором и общим благом и собирало участников под знамена Габсбургов. Но пока шведские войска оставались в Германии, война будет продолжаться, и Пражский мир станет лишь очередной попыткой Фердинанда II привлечь к себе как можно больше сторонников в собственных интересах.

В последнюю минуту переговоры едва не сорвались из-за целого набора препятствий. Император все еще сомневался по поводу Эдикта о реституции и в какой-то миг затмения даже подумал о том, чтобы отдать французскому королю Эльзас и этим подкупом вывести Францию из войны, тем самым лишив своих недругов финансовой поддержки. Этому воспротивился король Венгрии; как австриец и Габсбург, а потом уже католик, он предпочитал уступить церковные земли в Германии, но не раздавать свои династические владения и фактически предлагать Франции контроль над Рейном.

Что касается протестантской стороны, то курфюрст Пфальца и король Англии подняли крик об измене, а в Саксонии среди народа появились доморощенные пророки, которые предсказывали Иоганну-Георгу кары небесные, если он отступится от защиты протестантов. Его жена была против подписания мира, как и Арним. Несчастный командующий упорно добивался мирного урегулирования с самого 1632 года: когда оставалось только поставить подписи под Пражским миром, его так переполняла радость, что он даже посвятил ему поэму, но честь не позволяла ему согласиться на договор, исключавший шведов. Он не желал покупать бесполезный договор циничным предательством союзников. Арним считал его не миром, а новым военным союзом – причем союзом с противоположной стороной.

28 февраля 1635 года в Лауне венгерский король подписал с Саксонией предварительное перемирие, которое позднее стало окончательным. Легко представить себе, какие чувства испытал от этой новости Оксеншерна. Теперь дезертирство Иоганна-Георга стало неизбежно, и, вероятно, он потянет за собой Георга-Вильгельма Бранденбургского, который так и не получил от Швеции гарантий, что Померания останется за ним. Единственной надеждой Оксеншерны и даже его единственным другом оставался Ришелье, так как Бернгард Саксен-Веймарский шантажировал Оксеншерну с бесстыдным шкурничеством наемника. После Нёрдлингена Оксеншерна признался Фекьеру, что без сдерживающего влияния Горна (попавшего в плен) Бернгард внушает ему большие опасения; Фекьер тут же в частном порядке встретился с Бернгардом, чтобы обеспечить для Франции то, что еще оставалось от его армии. Слишком хитрый, чтобы позволить себя поторапливать, Бернгард стал тянуть время, и зимой 1634/35 года получил и, как видно, принял к сведению два приглашения – от Саксонии и от императора – примкнуть к ним с остатками своих войск. Таким образом, он умудрился заставить Оксеншерну, Хайльброннскую лигу и Фекьера предложить ему все, что он только ни попросит, лишь бы он согласился действовать с ними заодно. Бернгард с беспощадностью шулера разыграл свои карты и добился, чего хотел. Весной 1635 года его назначили главнокомандующим войсками и Хайльброннской лиги, и французского короля в Германии. Он запросил политически независимых полномочий вести войну и взимать контрибуции, как ему заблагорассудится, достаточного возмещения и ограждения от ответственности в случае мира; и политики вновь беспомощно уступили требованиям незаменимого полководца.

Гений Оксеншерны заключался в том, что он умел извлекать преимущества из любой невыгодной ситуации. Он зависел от Ришелье, без которого не мог платить Бернгарду, но и Ришелье отчасти зависел от него, поскольку Бернгард добровольно ни за что не отказался бы от преимуществ, которые давал ему двойной мандат на командование. То же самое было и с дезертирством Саксонии; Оксеншерну приводила в ужас перспектива столкнуться с враждебностью Восточной и Северо-Восточной Германии, но он поспешил подчеркнуть, что Ришелье не сможет обойтись без союза со шведами, особенно сейчас, когда император укрепил свои позиции, переманив к себе Иоганна-Георга, и единственной поддержкой, остававшейся в районе Эльбы, был контингент шведской армии под командованием Банера.

Он правильно поступил, не ратифицировав договор, в ноябре подписанный от отчаяния королем Франции и Хайльброннской лигой, поскольку из его собственных неприятностей стремительно вырастали и опасности, грозившие Ришелье, и весной шведский канцлер добился для себя лучших условий не собственными силами, а лишь благодаря страхам Ришелье. Отход Бернгарда на левый берег Рейна, опасное приближение испанцев к французской границе, появление в Нидерландах активного статхаудера – кардинала-инфанта, а также внезапное оживление и воссоединение испанских и австрийских Габсбургов заставили Ришелье понять, что поражение шведов при Нёрдлингене таит в себе огромную угрозу. Еще до конца сентября стало известно, что испанцы собирают новые армии на Сицилии и Сардинии, а в октябре он опасался нападения на Прованс с моря. Кардинал поторопился заключить новый союз с голландцами в феврале 1635 года, условия которого отражали его страхи. Под их давлением он согласился выставить против Испании армию в тридцать тысяч человек и поручить руководство совместными военными действиями принцу Оранскому.

Аксель Оксеншерна, рассчитывая, что начало весенней кампании, как обычно, запоздает, отложил заключение договоров еще на два месяца. Думая, что лучше иметь дело со скользким кардиналом, а не с его еще более скользкими агентами, в апреле он приехал в Париж, где его приняли весьма любезно. Переговоры, несмотря на подозрительность обеих сторон, прошли удачно. «Французская манера вести переговоры очень странная, и у них многое зависит от ловкости и изощренности», – однажды пожаловался Оксеншерна, но, как видно, его нордический подход – «un peu gothique et beaucoup flnoise»[81], как описал его Ришелье, прекрасно ей соответствовал. 30 апреля 1635 года они подписали Компьенский договор. По нему французское правительство в обмен на левый берег Рейна от Брайзаха до Страсбурга признавало Швецию равноправным союзником, отдавало в ее руки Вормс, Майнц и Бенфельд, соглашалось открыто объявить войну Испании и не заключать мира без ведома шведов – лучших условий Оксеншерна не мог бы добиться, и они были неизмеримо выгоднее тех, что предлагались в предыдущем ноябре. Ришелье, обладая большими ресурсами, разумеется, играл первую скрипку, но канцлер, по крайней мере, обеспечил себе роль партнера, а не простого вассала. Понимая, что ему нечего предложить, кроме фактически разоренной страны под властью ссорящихся регентов и мятежных войск Банера в Хальберштадте и Магдебурге, Оксеншерна выжал из сложившейся ситуации все, что мог.

21 мая 1635 года в соответствии с обязательствами французского правительства глашатай на главной площади Брюсселя официально провозгласил, что его христианнейшее величество, король Франции Людовик XIII объявляет войну его католическому величеству, королю Испании Филиппу IV. Формальным поводом для этого стало то, что испанские войска совершили набег на Трир, взяли в плен курфюрста и увели с собой; а последние три года он по договору находился под особой защитой Франции.

Девять дней спустя в Вене были опубликованы условия Пражского мира. Подписать их мог любой правитель, если пожелает. Этим договором саксонцы всем сердцем, а император по крайней мере частично стремились к установлению мира в Германии. Однако появление Франции на левом берегу Рейна в качестве союзника Швеции и последующее объявление войны Испании изменили ситуацию. Те, кто подписывал мир, обнаружили, что им теперь нужно выгнать из Германии не только шведскую армию, но и французскую. Но если они вступят в конфликт с Францией, то тем самым встанут на сторону короля Испании. Пражский мир превратился в союз для ведения войны, и те, кто его подписал, взяли на себя обязательство биться за Австрийский дом.

«Саксонский получил свой мир, – писал Ришелье, – но он нас не касается, не считая того, что нам придется взяться за дело с новыми силами, чтобы не пустить его на самотек». Начался последний акт германской трагедии.

Глава 9

Борьба за Рейн. 1635-1639

Его величество полагает, что вам надобно все предложения мира считать не только подозрительными, но и крайне опасными, ибо с их помощью ваши враги хотели бы вас перехитрить.

Фекьер

1

Позиции императора в Германии усилились, как никогда прежде. Его армии и войска его союзников занимали почти весь правый берег Рейна, Вюртемберга, Швабии и Франконии. Пока эти вновь завоеванные территории изнемогали под бременем военных контрибуций, австрийские земли получили передышку. Иоганн-Георг пошел в подчиненные союзники Фердинанда II, и Максимилиан Баварский, бессильно протестуя, вскоре последовал его примеру.

У него не было выбора. Если бы он отказался подписать Пражский мир, ему оставалось бы только встать на сторону Ришелье; но и Ришелье, и его союзник Оксеншерна вступились за его пфальцских кузенов, которые лишились владений, а теперь и отца. Не в первый и не в последний раз глупость, совершенная из-за тщеславия в 1622 году, перекрыла Максимилиану путь к отступлению. Поэтому он был вынужден подписать Пражский мир, согласиться на роспуск Католической лиги и передать остатки своих войск под начало императора на тех же условиях, что и Иоганн-Георг Саксонский. Впервые за свою жизнь он должен был поддержать Австрийский дом, не имея никаких гарантий самостоятельного принятия решений.

Горькую пилюлю Фердинанд подсластил несколькими дешевыми уступками. Максимилиан получил подтверждение своих прав на курфюршество, его брат – на епископство Хильдесхайм. Ему предложили и еще одну взятку: жена Максимилиана умерла, не родив ему детей, и Фердинанд сосватал ему свою дочь, эрцгерцогиню Марию-Анну, принцессу на 40 лет младше жениха. Максимилиан согласился. В Вене быстро устроили торжественное бракосочетание, и через несколько недель молодожен расплатился за невесту ратификацией Пражского мира.

Курфюрст Бранденбургский, герцоги Саксен-Кобургский, Гольштейнский, Мекленбургский, Померанский, регент Вюртемберга, князья Анхальтский, Гессен-Дармштадтский и Баденский, города Любек, Франкфурт-на-Майне, Ульм, Вормс, Шпейер (Шпайер) и Хайльбронн уже поставили свои подписи под обманчивым документом. Плодотворная дипломатия короля Венгрии вручила его отцу бразды правления коалицией, которая изолировала небольшое кальвинистское меньшинство и оттеснило их в непопулярное положение противников мира и союзников иноземцев. Только изгнанный курфюрст Пфальцский, ландграф Гессен-Кассельский и герцог Брауншвейг-Люнебургский оставались за рамками объединенной империи.

За границами Германии позиции императора Фердинанда II представлялись не менее сильными. Враждебность шведского правительства принесла Фердинанду II дружбу Кристиана IV Датского. Фердинанд II берег ее на случай непредвиденных обстоятельств; с ее помощью будет очень удобно внезапно взорвать мину за спиной Оксеншерны. Польский король Владислав IV, сменивший в 1632 году умершего хитроумного Сигизмунда III, поначалу не внушал особой уверенности в роли союзника. Он согласился на двадцатишестилетнее перемирие со Швецией и собирался жениться на Елизавете, старшей дочери Фридриха Чешского, которая и сама вызывала не меньше подозрений. Но король Венгрии вмешался со встречным предложением – предложением руки своей сестры, эрцгерцогини Цецилии-Ренаты, которая, вне всякого сомнения, была куда более подходящей невестой во всех отношениях, кроме личного. Владислав IV поддался соблазну и опять стал другом Австрии.

Для испанской ветви семейства ситуация в Европе складывалась не менее благоприятно. Английское правительство проводило политику европейского нейтралитета, отдавая некоторое предпочтение Испании. В Нидерландах кардинал-инфант своим тактом и обаянием повторил подвиг дона Хуана шестидесятилетней давности и умиротворил фламандцев; теперь, когда Франция и Соединенные провинции активно вооружались против них, фламандцы опасались, что захватчики не освободят их, а разорвут на части между собою, и бросились к Австрийскому дому за защитой своего национального единства.

В Соединенных провинциях существовала весьма влиятельная партия мира, хотя страхи перед последствиями Нёрдлингена временно заставили ее притихнуть. Популярность принца Фредерика-Генриха Оранского ослабела; многие в государстве боялись деспотизма Оранского дома больше, чем Испании. Со временем наличие подобных настроений у части населения неизбежно должно было сказаться на ходе войны.

И однако же Австрийский дом не сумел в полной мере воспользоваться возникшими преимуществами, и его возрождение было обречено. Если бы Филипп IV и Оливарес дали своим союзникам в Австрии и Нидерландах определенную свободу действий и возможность применить собственные силы и интеллект, все могло бы сложиться удачнее. Но они упорно добивались того, чтобы лично руководить процессом, и принуждали императора подчиняться им в обмен на субсидии. Тайным образом они аннулировали полномочия кардинала-инфанта, поручив его же номинальному починенному и собственной креатуре маркизу Айтоне обеспечивать приоритет приказов из Мадрида перед распоряжениями кардинала. Абсолютно некомпетентные в решении простейших задач, стоявших перед их правлением, Оливарес и его сюзерен добивались полной власти над теми, кто был умнее и осведомленнее и фактически находился на месте событий в Германии и Нидерландах.

Кардинал-инфант оказался в безвыходном положении. Как статхаудер (штадтгальтер), подчиняющийся королю Испании, он не имел возможности протестовать. Император и король Венгрии, возможно, могли бы потребовать себе больше свобод, если бы не нуждались в серебре из перуанских рудников. И в итоге все они продали себя ни за грош. Когда волна бедствий неминуемо захлестнула правительство Филиппа IV, все деньги понадобились ему для себя, снабжение прекратилось, и Испания в своем падении потащила за собой и Австрию.

2

Успехи Габсбургов замаскировали опасности, присущие их позиции, и 1635–1636 годы стали самыми провальными для Бурбонов и Швеции за всю войну. Сразу после подписания Пражского мира взбунтовались войска Банера. Из 23 тысяч человек под его командованием едва ли десятую часть составляли шведы, остальные же состояли из разных иностранцев, в основном немцев. Среди них действовали агенты саксонцев, убеждая их в том, что и долг, и собственные же интересы велят им уйти от шведов. Их дезертирство заставит Оксеншерну заключить мир. Отвергнув мир после Нёрдлингена, он положил их жизни на алтарь безнадежного дела, поскольку у него нет ни денег, чтобы платить им, ни надежд на победу.

В августе 1635 года Оксеншерне удалось слегка погасить растущее недовольство тем, что он отнесся к мятежным командирам как к равноправным союзникам и заключил с ними официальный договор о верности. Однако саксонские агенты продолжали свою агитацию, и вскоре котел недовольства снова забурлил, и Оксеншерна после безуспешных попыток найти денег у союзников предоставил Банеру усмирять свою армию любыми имеющимися способами. Маршал, хам и головорез, который не стеснялся говорить, что думает, не обладал ни достаточной дипломатичностью, чтобы разобраться с ситуацией, ни достаточной грубой силой, которую он, разумеется, с успехом бы применил, будь мятежники в меньшинстве. В октябре он оказался в отчаянной ситуации; целые полки отказывались выполнять его приказы, и он откровенно признался Оксеншерне, что намерен либо лично сдаться Иоганну-Георгу, либо, если повезет, сблефовать и договориться с ним частным образом, выхлопотав хорошие условия для себя и нескольких верных шведов, а мятежники пусть делают что хотят. Эту неминуемую катастрофу, которая означала потерю долины Эльбы и полное прекращение коммуникаций между Стокгольмом и канцлером на Рейне, удалось предотвратить лишь в последнюю минуту. Подписанное с Польшей перемирие освободило большую часть недавно набранных шведских войск, которые держались в боевой готовности на случай польской войны, и они успели вовремя подойти к Банеру, чтобы едва-едва перевесить баланс сил в его пользу. Мятежники, надеясь на успешную кампанию и богатую поживу, поняли, что, пожалуй, им выгоднее добиться своего от напуганного Банера, чем от Иоганна-Георга. Они согласились остаться на стороне шведов, и фактически мятеж прекратился, но о восстановлении какой-либо дисциплины не шло и речи. «К великому моему огорчению, – писал Банер, – каждый командир отдает приказы так, как ему заблагорассудится». И ему действительно оставалось только огорчаться, поскольку любые необдуманные попытки укрепить его авторитет могли привести к новому взрыву. Тем не менее, воспользовавшись восстановленной верностью своей армии для того, чтобы организовать быстрое наступление до прихода зимы, он нанес внезапный удар по форпосту Демиц на Эльбе и разгромил саксонцев у Гольдберга, тем самым вновь заставив свои войска поверить в его полководческие таланты. Лишившись германских союзников, Швеция получила одно преимущество: теперь ее солдаты могли считать всю страну вражеской и пополнять свои запасы за счет еще более безжалостных грабежей, чем они позволяли себе во время лицемерного союзничества якобы ради защиты Германии.

Но и этот наступательный бросок шведского маршала и его разношерстной армии скрывал под собой направляющую руку Франции, ибо только вмешательство французского дипломата вовремя обеспечило заключение перемирия с Польшей[82] и предотвратило крах Банера.

На юге и юго-западе сложилась еще более угрожающая ситуация. Аугсбург сдался после почти шестимесячной осады, и имперцы вошли в город мертвых, где люди походили на призраков, а солдаты падали с ног прямо на боевых постах. Три последних месяца они питались одними кошками, крысами и собаками, а за восемь недель до сдачи горожане разрезали коровьи шкуры, вымачивали и жевали. Одна женщина призналась, что варила и ела труп солдата, умершего у нее в доме. И все-таки победители отметили свой триумф банкетом, гуляли до поздней ночи, пока голодные бюргеры слушали и молча гадали, откуда бы им самим взять еды.

Ханау-на-Майне в условиях не менее страшных с напрасным героизмом продержался более полутора лет. Однажды осада была снята, но потом город снова окружили и в конце концов покорили; командующий гарнизоном, шотландец Джеймс Рамсей по странному снисхождению противника получил возможность остаться в городе как частное лицо.

Поблажка оказалась ошибкой, ибо Рамсей, воспользовавшись своим авторитетом, поднял восстание; но имперцы опередили его, и он закончил свою смелую, хоть и беспринципную карьеру пленником в их руках.

На Рейне испанцы быстро друг за другом взяли города Филипсбург и Трир, а так как Ришелье вовремя не успел прислать войска, Бернгард не смог прийти на выручку Гейдельбергу (Хайдельбергу). В ноябре Галлае вторгся в Лотарингию и там столкнулся со свеженабранной французской армией под личным командованием короля. «На всех них были алые кавалерийские мундиры с серебряными галунами, – писал один из изумленных людей Галласа. – На следующий день они все надели блестящие доспехи с огромными перьями, дивно красивые на вид». Бывалые вояки, грязные, завшивевшие, уже много лет не видели ничего настолько изящного, но холод, голод и болезни быстрее разобрались с французами в перьях, чем с не такими приятными глазу войсками Галласа. Мало-помалу под внимательными взорами имперцев нарядные всадники «поблекли и сдулись», оставив Галласа хозяином положения. Однако стояла зима, и притом лютая; на всей оголодавшей земле не было пропитания ни людям, ни скоту. Чума, вызванная в том году сырой весной и тропическим летом, разлагала армии и государства. Галлае отступил к Цаберну (Саверну), встал там на зимние квартиры, контролируя перевал в Вогезах, и угрожал Франции; но чума и голод, косившие его людей, свели угрозу на нет.

В том же году в Нидерландах французы, внезапно вторгнувшись почти одновременно с объявлением войны, разбили испанские войска под Намюром и пошли на соединение с принцем Оранским в Маастрихте; однако он не спешил соединиться с ними, а Генеральные штаты неблагодарно предложили французам оставить Фландрию в покое и заняться Испанией. Поведение осторожных голландцев вызывалось скорее политическим благоразумием, нежели военной нерадивостью, но оно привело к весьма нежелательным и даже губительным последствиям. Безусловно, трудно было провести черту между сдерживанием испанцев и войной на их уничтожение, но Фредерик-Генрих Оранский категорически недооценил ни рвения, ни популярности кардинала-инфанта. Еще до конца года французы во гневе удалились, и Фредерик-Генрих обнаружил, что потерял Диет, Гох, Геннеп, Лимбург и Шенкеншанс. Таким образом, его границы оказались под угрозой в трех местах, а Маастрихт, его самое ценное завоевание, был почти отрезан.

Французское оружие добилось большего успеха на юге, где Ришелье снова обдумывал создание Северо-Итальянской лиги для борьбы с испанцами и осуществил два успешных вторжения – в Франш-Конте и в Вальтеллину. Вторым командовал Роган, бывший вождь партии гугенотов, чье вероисповедание, по расчетам, должно было расположить к нему протестантских противников испанцев в Граубюндене. Ожидания оправдались, ибо швейцарцы под предводительством одного из своих пасторов, непримиримого Юрга Енача, поднялись и пошли завоевывать и обращать Вальтеллину. Из Тироля и Милана войска были посланы занять ключевую позицию; потерпев поражение подряд в четырех боях, они оставили хозяином долины Рогана от имени швейцарского пастора и французского короля. Но это было единственное выдающееся достижение 1635 года, и Ришелье гораздо больше обязан им личным качествам, энтузиазму и религиозной принадлежности Рогана, нежели своим войскам.

Дипломатия кардинала и его политические амбиции не соответствовали военной мощи страны. Понимая это, он как можно дольше старался избегать открытой войны. Когда же она стала неизбежной, он убеждал Фекьера набрать войска для него в Германии, жалуясь на то, что французские войска ненадежны, плохо обучены, склонны к дезертирству и в основном состоят из протестантов. Еще одну трудность представляла знать; поскольку еще сохранялась феодальная концепция армии, трудно было вести войну так, чтобы не увеличивать могущество любого молодого дворянина, который решил набрать отряд или даже целый полк на своих землях, и дворянство как класс, особенно молодое, было проклятием для Ришелье. Он опасался новой вспышки их претензий к монархии. Кроме того, из них выходили слишком своенравные офицеры. Один молодой дворянин, которому сказали, что королю будет доложено о плохом состоянии его роты, ударил своего командующего по голове и заявил: «Доложите-ка королю вот об этом». С такими войсками Ришелье не мог противостоять Габсбургам с их испанской армией.

С 1633 года он пытался переманить к себе Бернгарда Саксен-Веймарского. Как всегда, его действия преследовали и политические, и военные цели; Фекьер предупредил его, что германские князья с подозрением относятся к французской агрессии на Рейне, и кардинал полагал, что с германским военачальником он будет для них более желанным союзником, чем если просто пошлет на войну французских маршалов.

Бернгард отверг предложения Ришелье в 1633 году, поскольку посчитал их недостаточно выгодными. В 1635 году он оказался более уступчивым; после битвы при Нёрдлингене он распрощался со своим Франконским герцогством и понимал, что теперь уже не Оксеншерна, а Ришелье может дать ему что-то взамен. И он уже решил, что именно, – ландграфство Эльзас. Его притязания вполне соответствовали замыслам Ришелье, поскольку Эльзас, завоеванный германским полководцем, состоящим на содержании у Франции, устраивал его не меньше, чем Эльзас, завоеванный французскими войсками, притом что такая несущественная разница успокоит недоверие германских союзников. К июню 1635 года он уже распустил слухи о том, что французское правительство предназначило Эльзас в награду Бернгарду.

Вести дела с Саксен-Веймарским было нелегко, хотя обе стороны горячо стремились к взаимопониманию. Бернгард подозрительно относился к французской скрытности и с таким же удовольствием, как и шведский король, разглашал во всеуслышание тайные предложения французского правительства. Как-то вечером, когда Бернгард объезжал лагерь с несколькими подчиненными, Фекьер улучил минуту, когда тот немного отошел от спутников, и вполголоса передал ему предложение военных субсидий и последующего вознаграждения. К изумлению дипломата, Бернгард громогласно объявил, что рад готовности французского правительства оказать ему помощь и ловит его на слове, поскольку его люди, разумеется, заслуживают некоторой компенсации. Как ни был прямолинеен этот метод, он оказался на удивление ловким и эффективным; о предложении Ришелье вскоре стало известно всей армии, так что отступать уже было невозможно, а то, что Бернгард так хитроумно не забыл про интересы и заслуги своих людей, естественно, укрепило его авторитет в войсках. Для главаря наемников хорошая репутация среди солдат стоит дороже золота.

Летняя кампания закончилась еще до подписания договора. Бернгард с контингентом французских вспомогательных войск под началом кардинала де ла Валетта переправился через Рейн у Майнца, но был вынужден на зиму вновь вернуться на левый берег, поскольку Бернгард, не преувеличивая, утверждал, что его командиры грозятся дезертировать, а рядовые – поднять бунт из-за нехватки денег. Ситуация сложилась тяжелая, но полководцу хватило ума и дипломатических способностей, чтобы воспользоваться ею для того, чтобы добиться еще более выгодных условий от правительства Франции. Ришелье уже не мог позволить себе торговаться и в октябре 1635 года подписал с Бернгардом договор, который затем, после их личной встречи в Париже, был дополнен и ратифицирован: Бернгард обязуется содержать армию численностью 18 тысяч человек – 6 тысяч конницы и 12 тысяч пехоты, – на что французское правительство обещает выплачивать ему по 4 миллиона ливров в год, а также личное пособие в размере 200 тысяч, а кроме того, назначает его верховным командующим над всеми вспомогательными войсками, которые еще могут прислать французы. Мир не должен заключаться до тех пор, пока он не получит полного возмещения понесенных убытков, вдобавок в качестве вознаграждения ему полагался ежегодный пенсион в размере 150 тысяч ливров и, по секретному условию, графство Хагенау (Агно) и ландграфство Эльзас. Было не совсем ясно, будут ли владения Бернгарда полностью независимы, но, поскольку французское правительство не имело прав распоряжаться имперскими землями, помимо завоеванных, очевидным представлялось одно толкование: Бернгард должен завоевать Эльзас для Франции и владеть им от ее имени. Во всяком случае, такого мнения придерживался Ришелье, а Бернгард позднее продемонстрирует несколько иную интерпретацию. Другой секретный пункт обязывал военачальника подчиняться приказам из Парижа до конца войны. Изобретательный Ришелье принял дополнительные меры предосторожности: попытался устроить брак своего нового союзника с дочерью Рогана и обратить их обоих в католическую веру. Такой комбинацией он бы отделил Бернгарда от его непримиримого германизма и объединил его с французским дворянством; но Бернгард, похоже, не поддался на этот план и разве что раз-другой сопроводил девушку в театр, да и точка.

Отношение Бернгарда к договору – одна из тех проблем, которые не дают покоя националистам в последние сто лет. Возможно, у Бернгарда был план освободить Эльзас, как раньше Франконию, от иноземного влияния и создать в них германскую партию на основе собственного владения этими территориями. Историку остается лишь гадать, почему у него, как и у Валленштейна, карьера внезапно закончилась еще до осуществления планов. Бернгард прекрасно осознавал свою национальную принадлежность и, по крайней мере теоретически, свой долг по отношению к ней. Он был набожен, дисциплинирован, деспотичен – эти качества легко внушают их обладателю веру в собственное предназначение, которая часто встречается среди фанатичных лидеров. Весьма возможно, он и считал своей миссией освобождение и объединение Германии. Однако сохранившиеся свидетельства неубедительны, и многие из них как минимум поддаются иному толкованию. Будучи по роду занятий командиром одной из тех опасных разноязыких группировок, какой была наемная армия, Бернгард обладал по крайней мере некоторыми качествами лидера наемников. Больше похожий на Мансфельда, чем на Валленштейна, в части скромных личных средств, младший сын в семье, безземельный дворянин, он жадно стремился к личному обогащению. Франкония и Эльзас, быть может, значили для него больше, чем Хагенау (Агно) для Мансфельда, хотя этому нет никаких доказательств. Две эти черты в политике Бернгарда отнюдь не являются несовместимыми; на протяжении всей истории человечества патриот часто превращался в авантюриста, авантюрист – в патриота, и сам Бернгард, пожалуй, не был в полной мере ни тем ни другим.

Теперь Ришелье располагал такой же армией, какая была у Фердинанда II, когда он нанял Валленштейна. Он не мог полностью положиться на нее и, уж конечно, не мог командовать ею по собственному усмотрению, однако он мог быть совершенно уверен, что этот солдат удачи не станет делать ничего в ущерб собственному будущему и постарается обеспечить успех тому правительству, от которого рассчитывает получить награду. Единственная серьезная опасность заключалась в неспособности Ришелье найти средства для выполнения своей части контракта. Администрация кардинала добилась блестящих успехов во многих сферах, кроме финансовой. Он не отличался талантом распределять доходы и к тому же обнаружил, что привилегии и обычаи напускали слишком густого туману на французские финансы, развеять который было нелегко. Вследствие этого теперь, когда ему пришлось взвалить на себя главное бремя войны и содержать армии на границах с Фландрией, Италией и Испанией, а также платить Бернгарду и сторожить морские побережья, у кардинала не осталось иных способов найти ресурсы, кроме как поднять налоги.

Налоги во Франции в значительной мере собирались за счет беднейшего и упрямейшего класса в стране – крестьянства, оно составляло подавляющее большинство населения и было опорой, на которой держалась страна. Бережливые, трудолюбивые и несговорчивые, крестьяне не терпели угнетения. Еще в 1630 году из-за налогов вспыхнули беспорядки в Дижоне, в 1631 году – в Провансе, в 1632 году – в Лионе. Начиная с 1635 года бунты усилились и участились в Бордо, на всей территории Гаскони и Перигора, в Анжу и Нормандии. Это неизбежно истощало ресурсы правительства и отвлекало войска, которые должны были охранять границы. Жалобы Бернгарда, которому не выплачивали субсидии и не присылали военных подкреплений, встречали одни только пустые обещания помочь.

Слабость Франции побудила Максимилиана Баварского снова выступить с политической инициативой. Он указал императору на то, что скорейшее нападение на Париж с большой вероятностью заставит кардинала договориться и положит конец войне. Поначалу этот план приняли с недоверием, но в конце концов его с энтузиазмом поддержал кардинал-инфант. В середине лета 1636 года он попросил Максимилиана прислать к нему Иоганна фон Верта и лучших баварских кавалеристов для совместных боевых действий с его войсками в Пикардии, в то время как Фердинанд договорился с Галласом об одновременном вторжении во Франш-Конте.

Своим промедлением кардинал-инфант, к сожалению, едва не погубил замысел. Верт, думая, что план отложен, не позаботился привести экипировку своих войск в боеготовое состояние. Тем не менее он соединился с кардиналом-инфантом у города Ла-Капель, и они, имея вместе армию в тридцать две тысячи человек, вторглись в Пикардию. Они совместно овладели территорией между Соммой и Уазой и заставили защитников Франции отступить к Парижу. 14 августа имперцы заняли важную крепость Корби восточнее Амьена на дороге в столицу.

На юге Галлае при содействии Карла Лотарингского двинулся через горный проход у Бельфора и занял весь Франш-Конте. Между тем Верт, опередив основную часть армии, взял Руа и Мондидье и дошел до Компьеня. Париж охватило смятение. На Ришелье посыпались упреки, а ближайшие ко двору вельможи предсказывали его скорый крах, но кардиналу вместе с его сюзереном удалось вернуть себе популярность в момент кризиса. Кардинал, который непрерывно смотрел в лицо опасности, сумел отвоевать благосклонность толпы, быстро приняв меры по обороне города, а король лично выехал к войскам в Санлис, готовый погибнуть, защищая свой народ.

Однако наступление внезапно прекратилось, поскольку Бернгард Саксен-Веймарский остановил Галласа между Шамплитом и Лангром и удерживал его там до тех пор, пока войска Галласа не начали таять из-за дезертирства и чумы и весть о наступлении шведов в Бранденбурге не заставила его отойти. Кардинал-инфант не осмелился атаковать, и в ноябре Максимилиан, встревоженный передвижениями гессенской армии у себя в тылу, вызвал к себе Верта. Захватчики скрепя сердце отступили и на севере, и на юге.

Провал вторжения Габсбургам отчасти компенсировал внезапный крах политики Ришелье в Вальтеллине. Пока Роган, вождь гугенотов, дрался с католиками-испанцами, чтобы отвоевать долину для швейцарцев-протестантов, все шло хорошо; но стоило ему настроиться на заключение мира, который бы устраивал правительство католической Франции как с военной, так и с религиозной точки зрения, предводители швейцарцев возмутились. Громко протестуя против условий, которые он хотел им навязать, они без его ведома обратились к испанцам и, узнав, что теперь испанцы готовы купить у них право пользоваться долиной ценой религиозных уступок, отказались от союза с французами и фактически выгнали Рогана вместе с его войсками. В этой дикой горной стране успех целиком зависел от доброй воли народа; утратив ее, Роган потерял все.

Пока династия Габсбургов сохраняла свою вновь обретенную силу в Европе, император Фердинанд II запланировал исчерпывающую демонстрацию единства Германской империи. Не считая обездоленных пфальцских принцев, Бернгарда Саксен-Веймарского, Вильгельма Гессен-Кассельского и герцога Брауншвейг-Люнебургского, на его стороне были все правители Германии. Три курфюрста, Баварский, Бранденбургский и Саксонский, фактически были готовы воевать за него; еще никогда прежде у него не было такой удобной возможности окончательно утвердить свою власть – добиться избрания своего сына «римским королем». С этой целью, а также для пропаганды и подтверждения Пражского мира Фердинанд созвал курфюрстов на съезд в Регенсбург осенью 1636 года.

Он открыл собрание 15 сентября и на этот раз успешно довел его до завершения без вмешательства французов. У эрцгерцогини Марии-Анны, молодой жены престарелого Максимилиана Баварского, родился сын, и это выглядело так, будто Небеса благословили его возвращение в стан Габсбургов. Двое других светских курфюрста, вынужденных выбирать между игом императора и гнетом Оксеншерны, выбрали первое, подписав Пражский мир, и подтвердили выбор тем, что весной 1636 года объявили войну бывшему союзнику. И наконец, воинская доблесть и личная популярность молодого короля Венгрии влили свою струю в нежданный поток политической уверенности, который нес потрепанный корабль старого императора в надежную гавань.

22 декабря 1636 года в Регенсбурге король Венгрии был единогласно избран «римским королем».

Князья лишь требовали, чтобы он обещал назначить в армию как можно больше немецких командиров, воздерживаться от необузданного расквартирования войск на территории империи, не давать своей местной австрийской канцелярии вмешиваться в имперские дела и соблюдать конституцию. Эта коронационная присяга была не более обременительной и вряд ли более действенной, чем та, что давал старый император семнадцатью годами раньше. Таким образом, конституционная политика Фердинанда II по всем статьям одержала успех: он отвоевал, укрепил и очистил от ереси земли Габсбургов, приобрел собственную армию, принудил большинство германских князей воевать вместе с ним и за него и обеспечил передачу короны сыну. С конституционной точки зрения собрание 1636 года является наивысшей точкой имперской власти австрийцев в Германии.

Правление кардинала-инфанта пользовалось в Нидерландах популярностью, и венгерский король был готов подняться на императорский трон, переступив через труп конституционной партии. Вальтеллина взята под контроль, правый берег Рейна оккупирован, во Францию вторглись имперские войска и едва не взяли Париж. Издерганный, покинутый всеми Оксеншерна и разобщенное правительство Соединенных провинций продолжали цепляться за Ришелье; от германской оппозиции остались только Вильгельм Гессен-Кассельский с небольшой армией в Восточной Фрисландии и Георг Брауншвейг-Люнебургский с войском поменьше на Везере, причем оба они бездействовали, а также Бернгард Саксен-Веймарский в ожидании французских субсидий на левом берегу Рейна и курфюрст Пфальцский, искавший сочувствия английской знати в Лондоне. В конфликте между Габсбургами и Бурбонами победа, казалось, суждена Австрийскому дому.

3

На регенсбургском съезде Фердинанд II был активен, как никогда, вникая в мельчайшие подробности всех дел. Он занимался участком набережной вдоль Дуная, который обрушился в Вене, девицей, выдававшей себя за пророчицу в Австрии, какой-то игрой, которую он послал венгерской королеве и опасался, что она окажется слишком трудной. Но немощи, особенно астма, клонили его к земле, и после избрания сына он с радостью и надеждой рассуждал уже об ином мире. «Римской империи я больше не нужен, – удовлетворенно говорил он, – она обеспечена преемником, и притом превосходным».

Ему было всего 59 лет, но постоянное напряжение, обильные трапезы и религиозные самоограничения превратили его в глубокого старика. Даже зимние морозы не мешали ему исполнять долг верующего, и порой императрица, проснувшись ночью, видела его на коленях у кровати, глубоко погруженного в молитву, и протягивала ему руку, напрасно умоляя дать себе отдых. В Штраубинге, возвращаясь в Вену после съезда, он почувствовал сильное недомогание и написал отцу Ламормену с просьбой разрешить ему сократить долгие утренние молитвы. Духовник сразу же понял, что император серьезно, если не смертельно, болен, и поспешил к нему навстречу, но Фердинанд II с трудом продолжил долгий, холодный путь в Вену и достиг своей столицы 8 февраля 1637 года, будучи уже при смерти.

Он умирал спокойно, полулежа на подушках, утешаемый религией, время от времени мирно улыбался, глядя на жену и младшую дочь, не отходивших от него. За восемнадцать лет борьбы он никогда не терял уверенности ни в своем предназначении, ни в Господе и в конце жизни мог с полным удовлетворением сказать «nunc dimittis»[83], поскольку ему действительно удалось в значительной мере исполнить свои замыслы. Он отвоевал еще не всю Германию у еретиков, однако в Пражском мире отстоял права церкви на все, что принадлежало ей в 1624 году, и этим достижением вместе с очищением Австрии и Чехии от ереси он по праву мог гордиться. В том же самом году в Линце при виде новообращенных, стекающихся в церкви, он благодарно прослезился. Что же до остального, то Фердинанд II сплотил австрийскую династию и привил ее ветвь к испанскому стволу браком сына, успешно реформировал управление своими землями, уничтожил лигу и унию и объединил под своим императорским скипетром большинство правящих князей Германии, хотели они того или нет. Эти достижения, учитывая его политическую мораль, он мог представить на суд Божий не без скромного удовлетворения. По-видимому, никакие сомнения не нарушали того покоя, с которым он готовился дать свой последний отчет. 15 февраля в девять часов утра его тело и душа расстались друг с другом, первое отправилось истлевать в склепе Граца, а вторая – за наградой, ради которой он так долго трудился.

Его политические достижения обошлись дорого, слишком дорого, если б он хоть раз задумался об их цене. На бумаге верховная власть в Германии принадлежала императору, а на самом деле правили только солдаты. Солдаты, а не генералы; Банер откровенно признавал, что он совершенно не контролирует своих людей, и о разграблении Кемптена имперцами, Ландсберга – шведами, Кальва – баварцами рассказывали такие истории, от которых кровь стыла в жилах. Имперцы резали детей в подвалах, выбрасывали женщин из окон верхних этажей, а однажды сварили домохозяйку в ее же собственном котле. Шведы обсыпали пленников порохом и поджигали на них одежду. Баварцы под началом Верта заперли горожан в Кальве, подпалили стены, наставили пушки на ворота и стреляли в тех, кто пытался спастись от огня. В этих историях, возможно, были некоторые преувеличения, но все же в их основе лежали реальные зверства войны, которые все нарастали и распространились уже повсеместно. Если трезво взглянуть на факты, то взятых в плен мирных жителей с петлями на шее бросали умирать от голода и холода на обочинах дороги, похищали детей с целью выкупа, привязывали священников под телегами и заставляли ползти на четвереньках, словно собак, пока те не выбивались из сил, горожан и крестьян, чтобы заставить их выдать спрятанные богатства, морили голодом и пытали до пределов выносливости со всей изобретательностью, на которую только способен человек.

За последние шесть лет из-за быстрых и масштабных передвижений войск губительные следствия чумы и голода вышли за всякие рамки и с корнем вырвали население Центральной Германии, превратив его в текучие толпы беженцев. Это единственное объяснение, почему опустели целые деревни, а в городах осталось не более одной десятой части жителей, а порой и меньше. Они пустели не навсегда, и многие из бежавших вернулись на прежние места, но тем временем всякая экономическая деятельность прекращалась, и многие когда-то богатые бюргеры возвращались на пепелища своих домов, имея при себе только нательные лохмотья. И Бернгард Саксен-Веймарский, и Верт считали своим долгом сжигать все на своем пути, идя по вражеской земле; Фюрт, Айхштетт, Кройсен, Байройт, Кальв лежали в развалинах, не говоря уже о бесчисленных деревнях, и в заброшенных подвалах плодились громадные полчища крыс, которые нагуливали жир за уходящими войсками, пожирая зерно, брошенное солдатами, и губя урожай. Сельское дворянство, желая сохранить свои удобства, позабыло о своих исконных обязанностях и перебралось в города или вернулось к старинному занятию – грабежам и разбойным нападениям на путников, как в давние времена. В Моравии чиновники правительства и местные землевладельцы сговаривались с бродячими мародерами и делили добычу.

Беженцы, покинувшие юг страны после Нёрдлингена, умирали от чумы, голода и изнурения в лагере близ Франкфурта-на-Майне или в переполненных больницах Саксонии; 7 тысяч человек выгнали вон из кантона Цюриха, потому что там не было для них ни еды, ни крова, в Ханау перед беженцами закрыли ворота, в Страсбурге они вповалку лежали на улицах в зимние морозы, так что днем горожане перешагивали через их тела, а по ночам не могли уснуть из-за стонов больных и голодающих, пока магистрат силой не выдворил их – 30 тысяч человек. Иезуиты повсюду мужественно боролись с непреодолимыми бедствиями; после сожжения Айхштетта они отыскали детей, которые прятались в подвалах и питались убитыми крысами, и увели с собой, чтобы опекать их и воспитывать; в Хагенау (Агно) им удавалось кормить бедняков из своих запасов, пока французские войска не совершили налет на их амбары и не забрали зерно для армии.

По иронии судьбы, урожай винограда 1634 года обещал быть превосходным, но его вытоптали беженцы и интервенты после Нёрдлингена; урожай 1635 года постигла та же участь, и зимой территории от Вюртемберга до Лотарингии охватил чудовищный голод, которого не помнили и старожилы. В Кальве пастор видел, как одна женщина грызла сырую плоть мертвой лошади вместе с голодной собакой и вороньем. В Эльзасе срывали с виселиц трупы преступников и пожирали; по всей Рейнской области приходилось охранять кладбища от мародеров, которые разрывали свежие могилы и продавали человеческое мясо; в Цвайбрюккене женщина призналась, что съела собственного ребенка. В Эльзасе в пищу шло все – желуди, козьи шкуры, трава; в Вормсе на рынке торговали кошками, собаками и крысами. В Фульде, Кобурге, в окрестностях Франкфурта-на-Майне, где недалеко находился большой лагерь беженцев, жители боялись, что обезумевшие от голода люди убьют их и съедят. Неподалеку от Вормса в цыганском котле нашли наполовину сваренные руки и ноги. Близ Вертхайма в яме обнаружили человеческие кости, свежие, без плоти, обглоданные и обсосанные дочиста.

Английский посол и его сопровождение по дороге на съезд курфюрстов в Регенсбурге с ужасом взирали на страну, где жители деревень, вместо того чтобы приветствовать их, убегали прочь, лишь завидев их, так как принимали за вражеских солдат, где путешествовать было настолько опасно, что нескольких человек из посольского кортежа подстерегли и убили в нескольких шагах от большой дороги, не более чем в 7 километрах от Нюрнберга. Это путешествие превратилось в кошмар для мирных англичан, и человек, оставивший нам его описание, говорит так, будто не верит своим глазам, будто описывает сон, а не реальность. «От Кёльна до этих мест [до Франкфурта] все города, деревни и замки разрушены, разграблены и сожжены»; в Нойнкирхене, «когда мы прибыли туда, оказалось, что один дом догорает, а в деревне никого нет», потом они увидели на улице два трупа, один из которых был «вытащен из могилы». В Айльфкирхене они «пообедали мясом, которое у нас оставалось, потому что больше ничего было не найти»; в Нойштадте, «когда-то прекрасном городе, а теперь разграбленном и сожженном… мы видели бедных детей, которые сидели у дверей, умирая от голода»; в Бахарахе англичане нашли «мертвые тела с травою во рту»; в городе Рюдесхайм-ам-Райн «его превосходительство подал кое-что нищим – видно, они совсем оголодали, потому что стали драться за милостыню»; в Майнце «разные несчастные лежали на кучах навоза… не в силах даже подползти за подаянием его превосходительства»; здесь город тоже «подвергся страшным разрушениям», так что путешественникам пришлось спать и есть в лодке на реке, бросая остатки еды попрошайкам на набережной, «при виде которой они рвались вперед из последних сил, так что несколько даже упали в Рейн и, вероятно, утонули».

На Рейне было хуже всего, но и в других местах было не намного лучше. В Мюнхене проходившие через город испанские войска оставили за собой чуму, которая за четыре месяца унесла 10 тысяч жизней. Банер утверждал, что в Анхальте и Галле для его людей не осталось ни зернышка.

Даже в родной Штирии Фердинанда II крестьяне подняли восстание, которое привело тридцать шесть из них на галеры и пятерых – на эшафот. В языках пламени среди угнетенных порой встречались вспышки безумия и идеализма. Оставшись без имущества, протестант-фермер из Австрии Мартин Лаймбауэр собрал группу приверженцев, выступая с антиправительственными проповедями и пророчествами. Его арестовали, но выпустили на свободу как сумасшедшего, но он еще дважды возвращался, не давая покоя властям. В третий раз проповедника предали его же сторонники, их «штаб» окружили, а его самого с позором выволокли из-под широких юбок двух старух, где он прятался, и вместе с молодой женой увезли в тюрьму в Линце. Там он объявил себя наместником Бога на земле, потом под страхом смертной казни не выдержал и пошел на плаху раскаявшимся католиком. Его жена, приговоренная к пожизненному заключению, сбежала с помощником палача накануне казни ее мужа. Эта история с ее черным юмором, циничной моралью и налетом духовной мании величия типична для своего времени.

4

Смерть Фердинанда II пришлась на то время, когда Швеция все отчетливее показывала признаки возрождения, незадолго до того, как оно достигло наивысшей точки. Император смежил веки, прежде чем увидел крушение всех своих надежд. Имперские войска выступили к Бранденбургу, чтобы соединиться с саксонскими и ударить по Банеру, но маршал при помощи своего выдающегося соотечественника Торстенссона и двух шотландских командиров, Лесли и Кинга, переломил ситуацию в свою пользу. Хитроумным маневром он отрезал объединенные силы имперцев под Виттштоком на реке Доссе, притоке Хафеля. Там 4 октября 1636 года имперцы заняли позиции на холме, защищенном от войск Банера длинным и узким перелеском, окопались, установили батареи и огородили их повозками. План Банера заключался в том, чтобы вытащить их с сильной позиции и окружить на равнине. Соответственно, они с Торстенссоном условились пройти через лес с половиной кавалерии и выманить врага, появившись на нижних склонах холма как бы совершенно беззащитными. Тем временем Лесли с пехотой и Кинг с остальной кавалерией должны были под покровом леса обойти неприятеля и внезапно ударить по нему с фланга и тыла.

Изобретательный план едва не сорвался. Подходя, Банер действительно привлек внимание врага, но атака имперцев оказалась убийственной, шведские войска значительно уступали в численности, а Лесли и Кинга пришлось дожидаться невыносимо долго[84]. Когда же подошел Лесли с пехотой и стал громить фланг имперцев, он лишь дал Банеру и Торстенссону столь нужную передышку, но не выбил имперские батареи с вершины холма. Кинг обнаружил, что местность непроходима, пошел в обход длинным путем и появился в тот самый миг, когда Лесли и Банер подумали было, что все потеряно. Он успел как раз вовремя, и после его подхода битва закончилась в считаные минуты; атакованные с трех сторон, командиры врага предпочли бежать, лишь бы не сдаваться. 19 штандартов и 133 орудия со всем обозом и недавно пополненными запасами оружия остались брошенными на вершине холма[85]. Порох не попал в руки шведов только потому, что его взорвали прямо в повозках.

С точки зрения тактики план Банера был рискованным и дорогостоящим, но окончился успехом, и, хотя эта победа не встала наравне с судьбоносными завоеваниями при Нёрдлингене, Лютцене или Брейтенфельде, в народной молве она многое сделала для того, чтобы восстановить пошатнувшуюся репутацию шведов. Что еще важнее, она нанесла урон военной мощи саксонцев и оставила без защиты некомпетентного Георга-Вильгельма Бранденбургского. Его земли вскоре были оккупированы, а к маю 1637 года шведские войска уже быстро продвигались к границе возле Торгау и даже угрожали терроризировать Иоганна-Георга. Шведы едва не взяли Лейпциг, а на западе их авангард дошел почти до Тюрингии и занял Эрфурт.

Возрождение шведской боеспособности отчасти объясняется переменами в стокгольмском правительстве. Оксеншерна предоставил заниматься германскими делами Ришелье, поскольку не имел возможности поступить иначе, и вернулся на родину, чтобы крепкой рукой взяться за управление. По прибытии в столицу он обнаружил, что королева-мать с кликой подпевал уже собиралась отдать свою дочь в жены датскому принцу; а до тех пор она поселилась в комнате, где даже окна были задернуты черными шторами, и собиралась замуровать там Кристину до совершеннолетия без иных развлечений, кроме компании шутов и карликов, чьи кривляния вызывали у юной королевы одно только отвращение. Аксель Оксеншерна спас Кристину и от брака, и от заточения. Своими стараниями он заслужил вечную и порой результативную ненависть королевы-матери, но и благодарность маленькой королевы, которая в будущем, когда Кристина стала умной взрослой женщиной с собственной политикой, часто защищала канцлера от ее опалы.

С возвращением Оксеншерны к власти в Стокгольме шведские маршалы могли быть уверены в том, что в любой серьезной опасности получат и людей, и деньги, и всяческую поддержку, как и в том, что их северогерманские и балтийские коммуникации будут надежно защищены от любых нападений из Дании.

Маятник, качнувшийся так далеко в одну сторону, постепенно приходил в равновесие. Победы шведов совпали со знаменательными успехами в Нидерландах. После осады, о которой говорила вся Европа на протяжении большей части года, Бреда сдалась Фредерику-Генриху Орланскому 10 октября 1637 года. Она 12 лет находилась в руках испанцев, и ее потеря, помимо того что обнажила границу Брабанта, стала первой серьезной осечкой кардинала-инфанта. Неспособность спасти ее дискредитировала его так же, как аналогииная неудача дискредитировала принца Фредерика-Генриха Оранского за 12 лет до того.

Эти два успеха сразу ослабили давление на Рейн, и Бернгард, в конце концов подчинившись настойчивым требованиям французского правительства, после более чем двух лет бездействия в обороне приготовился форсировать реку. В начале февраля 1638 года он тронулся в путь к ключевому мосту у городка Райнфельден, в 15 километрах к востоку от Базеля. В этом месте река течет почти строго с востока на запад, Райнфельден лежит на южном, то есть левом, берегу. Бернгард осадил его с южной стороны и, воспользовавшись паромом у замка Бойгген чуть дальше на восток, переправил часть своих людей к аванпостам на северной стороне, откуда намеревался атаковать предмостные позиции. Штурм был назначен на март, но, прежде чем он успел состояться, из Шварцвальда подоспели имперские войска под началом итальянского наемника Савелли и Верта.

Авангард Савелли подошел по правому берегу со стороны Зекингена (Бад-Зекингена), но Бернгард резким ударом отбросил его. Имперцы отступили к своему основному корпусу и, обойдя лесистые холмы, приготовились атаковать Бернгарда с фланга. Во время короткой передышки, которую ему дал этот маневр, Бернгард спешно переправил часть своей артиллерии и кавалерии на пароме с левого берега. Времени не хватало, и, когда Савелли появился вновь, около половины армии Бернгарда все еще находилась на дальнем берегу реки.

Он стянул войска, которые успел собрать, к предмостному плацдарму, чтобы помешать Савелли прорвать осаду. Местность была неровная, войска стояли разрозненно, в силу этого обеспечить единство действий по всему фронту было затруднительно, и сражение превратилось в серию отдельных стычек. Савелли, подойдя к левому флангу Бернгарда, оттеснил его назад, приведя его ряды в беспорядок. Однако на другой стороне правый фланг Бернгарда отбросил левый фланг имперцев. В результате обе армии совершили почти полный разворот вокруг своей оси; Савелли, пользуясь случаем, проскользнул между Бернгардом и мостом, и к концу дня войска стояли друг против друга на позициях, противоположных тем, что они занимали вначале.

Бернгарду особо не на что было рассчитывать. Его потери, если не считать артиллерии, были незначительны, однако он был отрезан от остальной части армии на левом берегу реки, а кроме того, он позволил Савелли овладеть мостом и таким образом взять под контроль Райнфельден. Оставалось только одно – отойти к ближайшей переправе и попытаться воссоединиться с армией. С этой целью Бернгард отступил к Лауфенбургу, и счастливый, но незаслуженный случай позволил ему избежать встречи с контингентами, которые Савелли оставил в Шварцвальде. Там он переправился через Рейн, собрал свои силы и направился по левому берегу к Райнфельдену.

Таким образом, около 7 часов утра 3 марта аванпосты Савелли с изумлением увидели подходящую армию врага, которую, как им казалось, они полностью разметали. Побросав орудия, они беспорядочно бросились к Райнфельдену, чтобы дать сигнал тревоги. Бернгард задержался лишь для того, чтобы вернуть несколько своих легких пушек, и, катя их за собой, подошел к городу. Он успел трижды выстрелить по войскам Савелли, пока они спешно организовывали оборону города, и еще до его последнего залпа их ряды дрогнули, и сразу же началось бегство. Кавалерия Бернгарда преследовала врага, и новые отряды, слишком поздно выехавшие из города на выручку боевым товарищам, оказались меж двух огней. Половина имперцев бежала, половина сдалась. Савелли с позором выволокли из кустов, а Верта, который шел пешком и в одиночку, узнали и взяли в плен в соседней деревне.

В Париже пели «Те Деум» в честь пленения Верта, и не без оснований, ибо Бернгард, подкрепив войска пленными, резко двинулся на север брать Брайзах-ам-Райн, который теперь оказался отрезан со всех сторон.

Воевать, имея ненадежных союзников, – опасная задача, требующая большого искусства, и успех Ришелье зависел от того, насколько он сможет контролировать Бернгарда и шведов и связывать их разрозненные действия в единое целое. Едва только удавалось поставить в строй одного упрямого друга, как тут же упираться начинал другой: когда Бернгард после месяцев топтания на месте в конце концов оправдал потраченные средства, Ришелье пришлось разбираться с новыми осложнениями со стороны шведов. Срок договора истекал, и Оксеншерна, посчитав, что наступил благоприятный момент освободиться от когда-то нужного, но всегда рискованного союза, решил заключить мир сам по себе.

Он верно оценил стремление нового императора к миру. Если Фердинанд II позволит ему развязаться с Ришелье, император освободится от непрерывной угрозы на собственном фланге и сможет оказать столь необходимую помощь своему кузену кардиналу-инфанту в Нидерландах. Осознав новую опасность, Ришелье направил в Гамбург посла для убеждения полномочного представителя Оксеншерны Адлера Сальвиуса. Новые обещания помощи вместе с нежеланием императора уступить Померанию и надеждой на то, что Банер еще может добиться военных успехов, в конце концов перевесили потребность Швеции в мире, и она возобновила прежний альянс с Францией в рамках Гамбургского договора.

Фердинанд II не смог разделить союзников, и 5 июня 1638 года Бернгард Саксен-Веймарский появился у города Брайзах-ам-Райн. Ришелье быстро прислал ему французские подкрепления, чтобы не упустить шанс овладеть этим ключевым пунктом, стратегически важным для Габсбургов. Спеша на помощь, 30 июля баварский командующий Гетц потерпел сокрушительное поражение в Виттенвайере[86], а через шесть дней Бернгард соединился с французами под началом маршала Тюренна. К середине августа они осадили город, а в октябре Карл Лотарингский, торопясь на выручку городу по настоянию императора, был разбит.

После этого никаких надежд на освобождение не осталось; тем не менее гарнизон города Брайзах-ам-Райн держался неделю за неделей в надежде, что у осаждающих тоже кончатся запасы. Только голод мог принудить к сдаче Брайзах-ам-Райн, расположенный на крутой возвышенности и защищенный с одной стороны быстрым течением Рейна. Попытки Бернгарда взять город штурмом не увенчались успехом, но время работало на него, ведь, как бы мало провианта ни осталось в его лагере, в городе еды было еще меньше. К ноябрю на рынке уже появились жены богатых бюргеров, которые продавали свои драгоценности за горсть муки. В пищу шли лошади, кошки, собаки, мыши, горожане вымачивали и варили коровьи и овечьи шкуры. 24 ноября в замке умер один из пленных солдат Бернгарда; прежде чем его успели забрать и похоронить, его товарищи разорвали тело на куски и съели. За несколько следующих недель умерло и было съедено еще шестеро заключенных. Однажды утром на центральной площади нашли десять тел горожан, умерших от голода, а в декабре уже шептались, что куда-то пропали дети бедняков и сироты.

Казалось невозможным, что Брайзах-ам-Райн может держаться так долго в безнадежном положении. И в этот самый момент, когда давно задуманным планам Ришелье наконец-то улыбнулась удача, когда ключ от Рейна был почти в его руках, отец Жозеф слег. День за днем в Париже ждали новостей о капитуляции Брайзаха, но крепость упорно не сдавалась; день за днем старый капуцин все слабее цеплялся за жизнь. По одной благодушной легенде, Ришелье оказался способен на неожиданное проявление человеческой доброты. По рассказам, он быстро вошел в комнату умирающего с отрепетированной радостью на лице, склонился над его узкой кроватью и сказал: «Отец Жозеф, Брайзах наш». За сутки до его смерти, 17 декабря 1638 года, Брайзах-ам-Райн сдался. В Париже узнали об этом лишь 19 декабря.

Теперь весь Эльзас от края до края был оккупирован войсками, состоящими на содержании у французов; Брайзах-ам-Райн, ключ к Рейну и ворота в Германию, пал. На востоке под Хемницем (Кемницем) Банер разгромил Иоганна-Георга, взял Пирну и вторгся в Чехию, отбросив армию защитников у Брандейса (Брандис-над-Лабем). Во Фландрии кардинал-инфант, бессильный остановить новые удары французов, не мог прислать помощь в Германию, где его соратник по победе при Нёрдлингене, а ныне император, тщетно пытался сдержать нарастающую волну при недостаточных средствах и плохих командующих. Пикколомини уехал в Нидерланды, Арним ушел в отставку, Верт сидел в плену у французов. Вместо них Фердинанду II пришлось полагаться на Галласа, который с каждым годом все больше спивался и терял чувство ответственности и профессионализм; на Хацфельда, когда-то полковника у Валленштейна, который однажды действительно быстро разбил курьезно малочисленное войско курфюрста Пфальцского у Флото на Везере, но в остальном оставался полным бездарем; на перебежчика Гетца, человека весьма скромных способностей, который сменил Верта во главе баварского контингента. Фердинанду все труднее было набирать войска среди чудовищно поредевшего населения, собирать налоги с и без того обескровленных наследственных владений, оплачивать и кормить армию. Однако весной 1639 года внезапный кризис на Рейне остановил Ришелье и дал императору время обдумать свои дальнейшие действия.

Бернгард Саксен-Веймарский заявил о своих правах в отношении Французского государства. По договору, на который он согласился в 1635 году, в награду ему был обещан Эльзас; теперь, когда его войска заняли эту область, Бернгард решительно потребовал немедленно передать ему Эльзас без каких-либо ссылок на потребности и претензии французов; кроме того, он заявил, что Брайзах-ам-Райн сдался ему лично, а не королю Франции, и он намерен оставить его себе. Он потребовал сохранить целостность германских земель под властью германского правителя и относиться к нему как к равноправному со Швецией союзнику.

5

Проблема наемника и его вознаграждения остро стояла с самого начала войны. Мансфельд добивался Хагенау (Агно), Валленштейн – Мекленбурга, Рейнского Пфальца, Бранденбурга и Чехии, шведские маршалы требовали себе поместий, Бернгард претендовал на Франконию, а теперь на Эльзас. Возможно, в этом не было ничего, кроме личных амбиций, но особая важность, которую приобрел Эльзас в последующие времена, придала сделкам Бернгарда ореол, совершенно не свойственный претензиям Мансфельда и шведских маршалов, хотя и не совсем отсутствующий у Валленштейна.

Репутация Бернгарда как патриота прежде всего была основана на его поведении в месяцы после падения крепости Брайзах-ам-Райн. В это время он выказывал почти открытую враждебность к Ришелье по вопросу Эльзаса, требуя от него безоговорочной уступки и отметая любые компромиссы. Однако его патриотизм был бесполезным, а то и неискренним, поскольку он не постарался ни создать в империи своей партии, ни привлечь к себе более влиятельных князей. Более того, он сознательно отверг план создания германской партии, представленный ему ландграфиней Гессенской.

Достоверных свидетельств у нас опять-таки нет; вполне возможно, что он сомневался в искренности ландграфини. Однако тот факт, что он сам не сделал никаких конструктивных предположений, сам по себе доказывает, что его противодействие французам, какие бы планы за ним ни скрывались, либо объяснялось личными причинами, либо было настолько слабым, что не играло никакой роли в германской политике.

Бернгард выдвинул свои первые претензии в феврале 1639 года, потребовав полной передачи города Брайзах-ам-Райн и четырех так называемых «лесных городов»: Лауфенбурга, Зекингена, Вальдсхута и Райнфельдена. Всю весну Париж слал ему письма, но не сумел поколебать, и, когда в июне маршал Гебриан прибыл к нему со свежими войсками и новыми уговорами из Парижа, Бернгард проявил такое же упрямство. Он не хотел слышать ни о чем, кроме верховной военной и территориальной власти, которая поставила бы его на одну доску с неуправляемым Валленштейном.

Однако между ним и его амбициями встала сама судьба. «Преждевременная смерть, ибо так вершил Господь, остановила стремительную поступь в самый разгар его победоносного пути и положила предел всем его планам». Так гласит тогдашняя хроника на величественной латыни. Менее чем за неделю Бернгард из грозного соперника превратился в оплакиваемого героя, в память о котором всем придворным велели облачиться в черное.

Уже несколько месяцев его то и дело терзала лихорадка, а примерно в середине июля болезнь его одолела и свела в могилу в считаные дни. Смерть его оказалась настолько своевременной для Ришелье, что многие думали, будто кардинал его отравил. Слухи лгали; у молодого мужчины, который много лет жил на пределе сил, столько же шансов умереть от перенапряжения и лихорадки, как у безрассудного смельчака – погибнуть в бою. Со смертью Бернгарда Ришелье повезло так же, как за шесть лет до того со смертью Густава II Адольфа.

Бернгард и сам понимал, что смерть его не за горами, и, требуя от врачей от часа к часу поддерживать его жизнь с помощью стимулирующих средств, успел составить и продиктовать последнюю волю. Именно на ней главным образом и основывается его репутация патриота. Он завещал Эльзас старшему брату, если тот сумеет взять его, – и, конечно, он должен был знать, что у Вильгельма Веймарского нет для этого ни сил, ни желания, – а если не брату, то королю Франции. Разумеется, он не преминул оговорить, что эта уступка действует только в течение войны, однако не предусмотрел никаких гарантий. Свою армию он целиком поручал своему заместителю Эрлаху, швейцарскому дворянину, которому всегда доверял. Лучшего коня он оставил Гебриану в утешение за напрасные дипломатические труды. Перед столь преждевременной смертью Бернгард мог снять завесу со своих истинных намерений, приложив последние старания для того, чтобы их осуществить. Однако завещание, вопреки неустанным уверениям апологетов, упрямо не стремится ни к каким результатам, как и вся остальная его политика. Оно не доказывает ничего, кроме разве того, что Бернгард считал только Ришелье достаточно сильным, чтобы защищать дело протестантов, и что у него самого не было в Германии никакой партии, которой он мог бы передать Эльзас или свою армию.

Бернгард Саксен-Веймарский умер достойно: человек холодно добродетельный, он не терзался сознанием многих личных грехов, а что касается его общественного долга, то, вероятно, опустошение Рейнланда, подлое разрушение Ландсхута или сожжение Баварии заботили его не больше, чем покойного императора Фердинанда II – полное уничтожение империи. Цели оправдывали все, и, каковы бы ни были его амбиции, нельзя сомневаться в том, что Бернгард был не менее набожным протестантом, чем Фердинанд – католиком. «В твои руки я предаю душу свою, Господи Иисусе», – прошептал он с последним упрямым вздохом. Ему было тридцать пять лет.

Имеющиеся у нас свидетельства не позволяют ни осудить, ни оправдать его. Смерть отменила суд, противопоставив всем доводам о добре и зле один ничего не решающий вердикт – «вина не доказана».

6

События, случившиеся сразу же после смерти Бернгарда, показали, как плохо он подготовил германских князей к борьбе за национальные интересы. Хозяевами Эльзаса и Брайзаха-ам-Райн были солдаты Бернгарда, а их хозяином был Эрлах.

Тот, кто смог бы договориться с Эрлахом, получил бы в свои руки Верхний Рейн. Из всех германских правителей только один попытался это сделать.

Карл I Людвиг, курфюрст Пфальцский, 23 лет от роду, был человеком расчетливым, эгоцентричным и ответственным и рано научился заботиться о самом себе. Его мизантропическое недоверие к человеческому роду – домочадцы прозвали его Тимоном[87] – в этот период смягчалось безрассудным оптимизмом молодости. В октябре 1638 года войско, которое он собрал на английские деньги, было разбито у Флото, его младший брат попал в плен, а сам он едва спасся[88]. Ничуть не смущенный этой неудачной авантюрой, меньше чем через год он задумал возглавить армию Бернгарда, а значит, и завладеть Верхним Рейном.

Играя на идеалах протестантизма, на ошибках своего отца, на своем не вызывающем сомнений германском происхождении и вследствие этого пригодности для того, чтобы стать преемником такого же германского князя, намекая на субсидии от якобы богатого дяди – английского короля, Карл-Людвиг занял важное положение в армии Бернгарда, которое начало беспокоить Ришелье. Но он допустил одну детскую ошибку. Чтобы добраться в войска, он отправился в путь прямиком через Францию. Ришелье велел схватить его в Мулене и пленником отправил в Венсенн, где Карл-Людвиг томился в бессильной злобе, пока Эрлах не сторговался с Людовиком XIII.

Если считать Бернгарда героем, то Эрлаха, который после его смерти перевел армию на службу к Ришелье и отдал Эльзас и Брайзах-ам-Райн в руки французов, надо считать подлейшим из предателей. Но если Бернгард был всего лишь честолюбивым главарем наемников, то и Эрлах был не лучше и не хуже его, ибо он всего лишь нашел нового работодателя для людей, которых должен был кормить и содержать. Если на ком и лежит вина за утрату армии Бернгарда, то не на Эрлахе, а на князьях Германии, которые ничего ему не предложили. Он должен был выбрать лучший вариант, а лучшим был Ришелье.

9 октября 1639 года король Франции подписал договор с войсками, которые с тех пор назывались веймарцами, а иногда бернгардцами. Предполагалось, что они продолжат служить на содержании у французского правительства, будут подчиняться французскому главнокомандующему на Рейне, однако останутся отдельным контингентом со своим собственным командующим с правом единолично назначать нижестоящих командиров и будут удерживать определенные крепости, в частности Брайзах-ам-Райн, от имени французской короны. Как писал, почти оправдываясь, Эрлах курфюрсту Пфальцскому, «невозможно было сохранить армию, уже и так сильно пострадавшую, которой наступление зимы грозило неизбежной гибелью».

Договор, подписанный после смерти Бернгарда, отмечает собой момент, когда германские патриоты, если их можно считать таковыми, отказались как-либо участвовать в руководстве военными действиями союзников. Правители Гессен-Касселя продолжали претендовать на независимость и считать себя равноправными участниками альянса с Ришелье и Оксеншерной, но они проводили собственный узкий курс и не располагали ни военным, ни территориальным могуществом, чтобы влиять на ход войны. Каковы бы ни были намерения Бернгарда, пока он был жив, у Германии был свой полководец, обладавший достаточным авторитетом, которым не могли пренебрегать ни Ришелье, ни Оксеншерна. С его смертью и переходом его войск под иностранный контроль война выродилась в состязание между королями Франции и Испании на немецкой земле.

Глава 10

Крах Испании. 1639-1643

Испания похожа на язву, которая разъедает и пожирает все тело, к которому пристанет.

Ришелье

1

Мадрид обвинил в падении крепости Брайзах-ам-Райн кардинала-инфанта; как заявил Оливарес – и безо всяких на то оснований, он должен был прислать подкрепления на помощь городу. Каким образом тот мог это сделать, когда из Испании присылали все меньше денег, а приказы противоречили друг другу, осталось неясным. Но над испанской стороной конфликта тучи сгущались так быстро, что испанский король с его фаворитом испытывали вполне естественное желание переложить бремя на чужие плечи. Им оказалось не по силам нести ответственность за те беды, которые они сами же навлекли на себя.

Шепотки общественного недовольства, которые слышались порой при Филиппе II, при Филиппе III превратились в неумолчный ропот, а в правление Филиппа IV – в громкое негодование, которое сопровождало все, что бы он ни делал. Новые неумелые затеи с финансами привели к такой безудержной инфляции, что в отдельных районах страны людям пришлось перейти на меновую торговлю. По некоторым подсчетам, к началу 1640-х годов около трех четвертей товаров, поступавших в испанские порты, доставлялись на голландских судах; торговый и военный флот Испании так абсурдно обессилел, что эти незаконные перевозки – ибо никто не отменял эмбарго на вражеские суда – прекратить было не только невозможно, но и не нужно, так как Испания фактически не могла без них обойтись. В 1639 году блестящий и дерзкий голландский адмирал Тромп заставил огромную испанскую флотилию в 77 кораблей искать убежища в нейтральных английских водах и там, вопреки всем законам морского права и бессильным протестам англичан, атаковал испанцев, хотя и находился в невыигрышном положении. Ему удалось потопить или захватить 70 кораблей. Эта грандиозная победа положила конец испанскому господству на море; зашатавшись еще сильнее после разгрома 1618 года, пустой колосс рухнул, чтобы уже никогда не подняться.

Ришелье между тем прибрал к рукам управление пограничным Савойским герцогством, небольшим государством среди Альпийских гор, которым Габсбурги давно пытались завладеть, как воротами во Францию. Тогда им правила от имени несовершеннолетнего сына вдовствующая герцогиня Кристина, сестра Людовика XIII. Внезапным и, можно сказать, грубым вмешательством во внутренние дела герцогства Ришелье установил над ним собственный контроль.

Что же до Германии, то Оливарес заявил, что курфюрсты Баварии и Кёльна находятся на содержании у Франции, а император, правление которого начиналось столь многообещающе, превратился в тяжелое ярмо. Министры его вероломны, а подданные неблагонадежны. Такое желчное негодование вызвали у Оливареса попытки Фердинанда III спасти самого себя, а не испанскую монархию.

В самой Испании обанкротившийся двор сохранил фасад ослепительного великолепия. Король старел, здоровье его ухудшалось, и он погрузился в меланхолию и религию; тем не менее он по-прежнему проматывал деньги на маскарады и театры, бои быков, любовниц и незаконнорожденных детей. Между тем французская оборона перешла в наступление и во Фландрии, и на Пиренеях. На обоих фронтах испанцы пока еще сдерживали неприятеля, но это была всего лишь отсрочка неизбежного конца, если только в Мадриде не случится какого-то чуда.

Чуда не случилось. В 1640 году в Каталонии и Португалии вспыхнули восстания. В течение года безобидный герцог Жуан Браганса, не по своей воле подхваченный волной местного недовольства, был провозглашен в Лиссабоне королем под именем Жуан (Иоанн) IV; он заключил политический договор с Францией, перемирие с голландцами, торговые соглашения с Англией и Швецией. В Каталонии восстание оказалось еще более опасным; Ришелье не вмешивался в каталонские дела, но после начала восстания сразу же связался с его вождями, как только осознал их важность, и к декабрю

1640 года уже подписал договор с каталонцами, а в новом году собирался отправить им на помощь французский флот, а они взамен избрали Людовика XIII герцогом Барселоны, независимой от испанской короны.

Таким образом, испанские Нидерланды остались кораблем без руля и ветрил в бушующем море. Мадридское правительство, не в состоянии им помочь, все же не желало выпускать их из-под своей власти. Даже если бы у Филиппа нашлись люди или деньги, он уже не мог безопасно доставить их ни по морю, ни по суше, поскольку голландцы контролировали «малые моря», а французы – Брайзах-ам-Райн. Великая магистраль империи Габсбургов от Италии до Фландрии была блокирована, так что долина Вальтеллина утратила прежнюю важность. По условию миланского мира, показательно названного «вечным», долина отошла к Граубюндену, и испанцам цинично гарантировали беспрепятственный доступ к теперь уже бесполезным проходам.

Все пошло прахом: победа при Нёрдлингене в 1634 году, стратагемы кардинала-инфанта на границах Фландрии и Брабанта. В 1640 году всякую помощь прекратили, а вместо нее принц получил высказанную в приказном тоне просьбу прислать оружие и боеприпасы в Испанию для противодействия Португалии. Одолеваемый приказами и контрприказами из Мадрида, противоречащими друг другу требованиями, слухами и опровержениями из Португалии и Каталонии, кардинал-инфант трудился не покладая рук. Весь 1640 год он давал отпор голландцам, и в 1641 году, несмотря на все их усилия на суше, им удалось вернуть только потерянный шесть лет назад Геннеп. Так не могло продолжаться долго; непрерывное напряжение, стресс из-за неопределенных отношений с испанским двором и физическое переутомление истощили и без того некрепкое здоровье принца. Поздней осенью

1641 года кардинал-инфант Фердинанд Австрийский заболел; 8 ноября проверил и подписал шесть депеш королю Испании, а 9 ноября в возрасте 32 лет скончался. Так силен был его дух до конца, плоть же немощна.

2

Еще меньше повезло его кузену, императору Фердинанду III. Пока рушилась испанская монархия, он прилагал все силы к тому, чтобы сохранить от гибели австрийскую династию. Он подошел к успеху так близко, вопреки всем жалобам и упрекам, которые сыпались на него из Мадрида, что трагедия постигшей его неудачи кажется еще печальней. Еще королем Венгрии он заложил в Пражском мире основы для мирного урегулирования, которое отвечало интересам империи. Как императору ему оставалось только следовать тем самым принципам, которые он сформировал. Мало-помалу он привлек на свою сторону и вооружил против Ришелье и Оксеншерны всех германских князей, кроме трех. Один из них, курфюрст Пфальцский, его совсем не заботил, потому что не имел ни гроша за душой. Вторым был эгоистичный Георг, наследный правитель Брауншвейг-Люнебурга, который с самого начала вступил в союз с Густавом II Адольфом и сделал ставку на обогащение, будучи заодно вместе со шведами. Последним же был ландграф Вильгельм V Гессен-Кассельский.

Смерть ландграфа внушила Фердинанду III надежду, что его вдова, регентша при малолетнем сыне, будет стремиться к миру. Он не учел непокорного нрава ландграфини. Внучка Вильгельма I Молчаливого и сама графиня Ханау, Амалия-Елизавета отличалась решительностью и большим умом. У нее были и свои принципы. Она была истой кальвинисткой, честной и преданной своей вере; вдобавок она сознавала свою династическую принадлежность и считала своим долгом передать владения покойного супруга сыну, не потеряв из них ни клочка земли, а то и кое-что прибавив.

С самого начала войны правящие семьи Гессен-Дармштадта и Гессен-Касселя относились друг к другу с холодной ревностью. В Дармштадте поддерживали императора, в Касселе склонялись к его противникам, и тем сильнее, когда значительная часть их владений была грубо передана их кузенам по решению съезда курфюрстов в Регенсбурге в 1623 году. Их важность для протестантской партии, для голландцев и французов в особенности, объяснялась не столько их землями вокруг Касселя, сколько тем фактом, что они владели также немалой частью Восточной Фрисландии. Кроме того, Вильгельм V был способным полководцем и уважаемым государственным деятелем, который умел стоять на своем в союзе со шведским королем. Его вдова также твердо решила не заключать позорного мира и сохранить положение независимого союзника Франции. Она полагала, что Ришелье, скорее всего, воспользуется ее вдовством, чтобы сделать ее зависимой от Франции и таким образом распоряжаться небольшой, но крепкой и опытной гессенской армией как своей собственной.

Амалия-Елизавета не была дальновидной женщиной государственного ума. У нее не было никаких прав, даже самых призрачных, претендовать на то, что в своих замыслах и действиях она исходила из заботы о целостности Германии. У нее были здравые принципы, однако ее не слишком терзали угрызения совести. Что касается Гессен-Касселя и ее сына, то здесь она действовала проницательно, последовательно и осмотрительно. Император уговаривал ее заключить мир, и она подписала перемирие, но ее взгляд был прикован к Ришелье, а не к Фердинанду НЕ Эта нехитрая уловка сработала. Испугавшись ее перехода к противнику, кардинал, который не мог позволить себе лишиться ее субсидий, армии или владений, поторопился предложить ей даже еще более выгодные условия, чем те, которыми пользовался ее муж. Быстро друг за другом она подписала договоры о независимом альянсе с королем Франции и герцогом Брауншвейг-Люнебургским и затем жестко порвала с Фердинандом III. В небольшом кругу ее гессенской политики император сослужил свою службу, и она отбросила его за ненадобностью.

Неудача с Амалией-Елизаветой не удержала Фердинанда III от дальнейших попыток рассорить союзников. Призыв к Георгу Брауншвейг-Люнебургскому был встречен с презрением, но император все еще надеялся внести раздор между Оксеншерной и Ришелье. На протяжении 1639 и 1640 годов его посланники вели переговоры о мире в Гамбурге. Предложив шведскому правительству Штральзунд и Рюген, Фердинанд очень близко подошел к достижению своей цели, поскольку срок действия их договора с французами снова истекал, и в Стокгольме были сильны настроения, что Ришелье не оправдал возложенных на него надежд. Шведские дипломаты потребовали прямого вторжения французской армии в Центральную Германию, посетовав на то, что такие союзники, которые заботятся только о Рейне и предоставляют им одним защищать Эльбу и вести наступление на австрийские наследственные земли, никуда не годятся. Ришелье сумел их образумить, полностью прекратив поставки, и, доказав тем самым их слабость и неспособность без него даже заключить мир, возобновил прежний союз.

Если Фердинанд III не сумел разобщить союзников, лучшим вариантом для него было избавиться от обязательств перед испанцами, поскольку только они и были причиной враждебности Франции. К этому же склонял Фердинанда III Траутмансдорф, его самый доверенный советник, но сначала ему пришлось бы побороть личные предрассудки и естественную привязанность, слишком сильную, чтобы сбросить ее со счетов. Испанскую партию поддерживали и императрица, обожаемая и обожающая жена, и любимый брат Леопольд с его честолюбием.

Уступив настояниям этой партии, Фердинанд III согласился назначить Леопольда главнокомандующим. Назначение было неудачным, поскольку эрцгерцог не годился в полководцы. Он плохо разбирался в людях и совершенно не обладал интуицией. Едва прибыв в штаб, он тут же попал под влияние плаксивого во хмелю Галласа. Командующего сильно корили за плохое состояние войск и невоздержанность. Эрцгерцог, однако, доложил в Вену, что виноваты подчиненные ему командиры и будто бы Галлае как раз и стал спиваться из-за их жестоких придирок. Подобная наивность не делает чести Леопольду, и неудивительно, что эрцгерцог терпел поражение каждый раз, как вступал в бой. Будучи все же не вовсе глупым и весьма добродушным человеком, он отличался неисправимым самодовольством; и когда из-за разочарований его самоуверенность пошатнулась, он внезапно озлобился и стал мстительным. Злополучный Леопольд, воображавший себя более компетентным для роли императора, нежели его брат, выказал себя совсем уж никудышным военачальником.

Обстоятельства определенно сложились непростые, ибо с обеих сторон всякое теоретическое планирование стало бессмысленным. Обеспечение продовольствием в голодающей стране стало главной заботой участников войны. Передвижения войск уже не могли руководствоваться исключительно стратегическими соображениями. Многочисленные воинские контингенты и той и другой стороны овладевали каким-либо районом и оставались в нем от посева до сбора урожая и даже сами сеяли и убирали хлеб, поскольку крестьян в стране осталось слишком мало, чтобы возделывать для них землю и продавать какие-либо излишки.

Сокращение испанских субсидий не позволяло регулярно платить имперской армии, интендантская служба управлялась просто чудовищным образом, и ни Галлае, ни эрцгерцог не обладали никакими организаторскими способностями. «Мы все равно что сами искали себе пропитание, другой-то платы нам не давали», – писал один из наемников. Централизованное управление ослабло у всех участников конфликта, и офицеры водили свои роты в дальние набеги добывать еду. Командир, умеющий организовать успешный рейд, мог сделаться Валленштейном в миниатюре и до бесконечности игнорировать начальство. Переходам солдат из одного полка в другой всегда было трудно помешать, а теперь они стали перебегать из роты в роту всякий раз, когда им казалось, что там больше грабят и лучше кормят, даже не интересуясь, на чьей стороне ее командир. «Я бродил с места на место… не зная куда и за кем», – без раскаяния признавался английский наемник Пойнц. Шайки оборванных солдат рыскали по всей Германии, не заботясь о том, за что воюют, не зная никаких стратегических планов, и волновало их одно – как-нибудь прокормиться и не попасть в серьезную переделку. Они дрались только с конкурентами за еду, независимо от их принадлежности к воюющим.

Этим феноменом и объясняются беспорядочные кампании последнего десятилетия войны. Боевые действия были некоординированными и хаотичными, так как штабные офицеры не имели возможности легко и целенаправленно перемещать войска. Основной фронт войны между шведами, имперцами и саксонцами проходил по Эльбе, вдаваясь в земли Габсбургов, войны между французами, имперцами и баварцами – по Верхнему Рейну и Шварцвальду. Однако эпизодические боестолкновения, вспыхивавшие то тут, то там, оттягивали силы у центральной наступательной операции и бесконечно задерживали ее завершение. Несмотря на все тяготы солдатской доли, только она давала средства к существованию значительной части народа, и с ростом количества солдат относительно гражданского населения особо остро встала проблема роспуска этих огромных людских масс после наступления мира.

Пока армии, словно ползучие паразиты, пожирали империю, Фердинанд III подготавливал мир. На собрании курфюрстов в Нюрнберге в начале 1640 года он даже пообещал изменить условия Пражского мира, если таким образом сможет убедить правителей Гессен-Касселя и Брауншвейг-Люнебурга и курфюрста Пфальцского сложить оружие. Оказалось, что курфюрсты разделяют его мнение; даже Максимилиан неохотно признал, что подумает о том, чтобы вернуть часть земель, захваченных им в Пфальце. С согласия всех курфюрстов император решил созвать рейхстаг еще до конца года.

Фердинанд III открыл рейхстаг в Регенсбурге 13 сентября 1640 года и закрыл 10 октября 1641 года. За это время его правление подошло к поворотному моменту, когда недолгая, но явно восходящая линия его удачи достигла апогея и затем резко покатилась вниз.

До января 1641 года все шло хорошо. Первые призывы императора к миру и взаимопониманию были услышаны: 9 октября рейхстаг согласился выдать охранные грамоты послам Гессен-Касселя и Брауншвейг-Люнебурга; 4 ноября делегаты разрешили Фердинанду III расквартировать войска в городе и окрестностях ввиду наступления шведов – в предыдущие 50 лет подобная просьба была бы с негодованием отвергнута как попытка запугать собравшихся; 21 декабря присутствующие одобрили нынешнюю численность и финансирование имперской армии; 30-го числа договорились объявить амнистию по всей империи, обсудить вопрос удовлетворения шведов и рассмотреть условия общего мирного урегулирования на основе Пражского мира. К январю они даже успели предложить охранную грамоту Елизавете Чешской и ее дочерям, если бы те предъявили права на пенсию и приданое, приличествующие вдове и детям германского князя. Не было и речи об охранных грамотах для ее сыновей – курфюрста Пфальцского и его братьев, и это было понятно, ведь один из них служил в голландской армии, другой – в шведской, третий находился в Париже, а четвертый уже больше двух лет просидел в плену у императора и при всяком удобном случае допекал своих тюремщиков разговорами о справедливости отцовских притязаний.

На вторую неделю января 1641 года к городу подошла шведская армия под командованием Банера и потребовала капитуляции. Дунай покрылся крепким льдом, и генерал грозил перейти реку и окружить город. С похвальным мужеством и хладнокровием Фердинанд III понял, что это всего лишь блеф с целью разогнать собрание и помешать его триумфу, и, догадываясь, что врагу не хватит ресурсов, чтобы выполнить свою угрозу, отказался распустить рейхстаг. Вместо этого он укрепил город и усилил отдаленные гарнизоны. Его расчет оправдался, лед на реке растаял, и неприятель отступил, оставив после себя среди прочего ущерба скелеты двадцати императорских соколов, которых шведы поймали, сварили и съели, приняв их за фазанов. Благодаря выдержке и благоразумию Фердинанд III сумел окончательно привлечь на свою сторону подданных князей. Это был его зенит и переломный момент.

Прежняя конституционная партия развалилась после Пражского мира: Иоганн-Георг Саксонский пропал из политики навсегда, Максимилиан Баварский – на несколько лет. После вторжения в Германию французов и после того, как шведов покинули почти все их германские союзники, война превратилась из гражданской во внешнюю, и любой, кто противостоял императору, неизбежно вызывал всеобщее негодование. Фердинанд III все устроил так, что политика императора отстаивала целостность германского государства в борьбе с французами и шведами. Пока испанские кузены не компрометировали Фердинанда III, ни один германский князь, если не был открытым мятежником, морально не мог выступить против него. Но на восьмидесятой сессии рейхстага на императора внезапно ополчилась сама коллегия курфюрстов; представитель Бранденбурга решительно заявил, что его хозяин не считает Пражский мир подходящей основой для переговоров. Сразу же, несмотря на упорное сопротивление курфюрстов Баварии, Кёльна и Саксонии, менее могущественные протестантские князья последовали примеру Бранденбурга и стали отождествлять конституционную оппозицию императору с крайне протестантской партией. Как оказалось, подозрительность никуда не исчезала, и только страх перед иноземным вторжением ненадолго скрыл ее, и по несчастной случайности созванный Фердинандом III рейхстаг, вместо того чтобы продемонстрировать единство империи, раскрыл ее слабость.

И это была всего лишь случайность. Фердинанд III созвал и открыл рейхстаг, когда в Бранденбурге еще правил состарившийся Георг-Вильгельм, правил под влиянием своего главного министра Шварценберга, католика и приверженца императорского дома. Но Георг-Вильгельм в возрасте слегка за сорок уже был глубоко больным человеком и окончил бренное существование в декабре 1640 года. Его наследнику Фридриху-Вильгельму было 20 лет, и он отличался от предшественника всем, кроме роста и осанистой внешности. Если под мужественным обликом отца скрывалась робкая, скучная, не склонная к риску душа, то не менее представительная наружность сына была исполнена духа смелого, решительного и предприимчивого. Дитя войны, Фридрих-Вильгельм отличался расчетливостью, беспринципностью, полным игнорированием любых соображений, кроме прагматичных. Он мог бы рискнуть чем угодно и вынести что угодно ради того, что считал материальным благом своей династии – и даже, может быть, ради блага своих подданных, отдадим ему должное. Но ради принципов он не рискнул бы и талером. Позднее он издал примечательный манифест, где утверждал, что водные пути в Германии должны принадлежать только немцам; его цель состояла в том, чтобы обеспечить один весьма конкретный водный путь для самого себя. Впоследствии он тайно – непонятно почему – с циничным равнодушием принимал финансовую помощь от французов. Он обменял Померанию на Магдебург и хитростью вернул ее себе. Его внутренняя политика была жесткой и непопулярной, но действенной и благотворной; его внешняя политика создала Прусское государство из разрозненных фрагментов, оставленных ему отцом, и судить о нем следует именно по этому творению.

Когда новый курфюрст вступил в права наследства, его характер был еще никому не известен. Он частично воспитывался в Гааге и большую часть времени проводил среди своих кузенов, детей Фридриха Чешского. Когда отец велел ему возвращаться домой, он отказался, но, когда в конце концов ему пришлось повиноваться, его отношения со Шварценбергом сложились хуже некуда, и он даже подозревал министра в попытке его отравить.

С тех пор как прежний курфюрст подписал Пражский мир, его войска сражались за императора против шведов, и, даже несмотря на малую эффективность его военных усилий, Фердинанд III не мог позволить себе потерять его поддержку, тем более во время рейхстага, когда столь многое зависело от видимости единства. Однако при Фридрихе-Вильгельме события в Бранденбурге быстро развивались. Новый курфюрст в первую очередь хотел мира для своей страны. Он унаследовал полностью разоренные земли, оккупированные либо иностранными войсками, либо своей же распоясавшейся армией, которая кормилась за счет грабежа. Ему досталось имущество, лишенное всех лучших владений, распроданных и заложенных, и доход в восемь раз меньше того, что имел когда-то его отец. Сначала Фридриху-Вильгельму пришлось жить в прусском Кенигсберге, потому что крыша его берлинского замка обрушилась, а в провинции не хватало продовольствия, чтобы обеспечить двор курфюрста. «Померания потеряна, Йюлих потерян, мы едва держим Пруссию, как угря за хвост, и нам придется заложить Марк», – жаловался один из его советников.

Фридрих-Вильгельм не собирался ни закладывать Марк, ни терять земли или деньги ради императора. Он сразу же отдал приказ войскам ограничиться только оборонительными действиями; когда шведы вторглись на его землю, он поинтересовался у них, на каких условиях они гарантируют ему нейтралитет. В отчаянии Шварценберг попытался поднять мятеж. В январе его отправили в отставку, и вскоре после этого он скончался, вероятно от потрясения.

К началу марта 1641 года Фердинанд III в Регенсбурге услышал уже достаточно, чтобы у него возникли опасения насчет сепаратного мира между Бранденбургом и Швецией. В мае курфюрст отправил послов в Стокгольм; в начале июля шведское правительство согласилось на время отложить оружие в сторону до тех пор, пока не обдумает возможность более длительного перемирия; 24 мая в частном порядке были подписаны условия бессрочного прекращения огня; а в начале сентября представитель курфюрста в Регенсбурге объявил о том, что Бранденбург и Швеция полностью прекратили военные действия.

Фридрих-Вильгельм не оставил Фердинанду III выбора. Император искренне стремился к миру, однако не желал приносить в жертву то, что его династия сумела завоевать за столько лет борьбы. Он цеплялся за Пражский мир, видимо сам не понимая того, что договор, который казался столь великодушным до прямого вмешательства Ришелье в 1635 году, в 1640 году стал уже не мирным урегулированием, а лозунгом «никаких компромиссов». Новый курфюрст Бранденбурга сорвал с него маску. Будучи союзником императора, он проигнорировал переговоры в Регенсбурге и сам договорился о перемирии. Это было все равно что открыто бросить в лицо Фердинанду III обвинение в том, что тот отказывается заключить мир.

Смысл этого шага Фридриха Вильгельма можно уяснить себе из книги, опубликованной за несколько месяцев до описываемых событий под названием «Dissertatio de ratione status in Imperio nostro Romano-Germanico»[89]. Труд написан с таким жаром, драматизмом и силой убеждения, что почти сразу же приобрел огромную популярность. Личность автора скрывалась за псевдонимом Ипполит Лапидский, хотя на самом деле это был Богислав фон Хемниц, впоследствии придворный шведский историограф. В своем весьма своевременном трактате он проанализировал то, как династия Габсбургов использовала конституцию империи для расширения своей власти, и с беспощадной логикой раскрыл фактическую слабость их положения, опирающегося на хитрость и насилие, а также на эксплуатацию чрезвычайных ситуаций в своих целях для посягательства на еще не отобранные у германских князей права.

Фердинанд III открывал рейхстаг в сентябре 1640 года, как ему казалось, с оливковой ветвью в руке. В мае 1641 года по всей Европе уже говорили о том, что ему нужна только война, и переговоры в Регенсбурге всего лишь повторяли блестящий фокус, который он провернул с подписанием Пражского мира: новая и более грубая попытка сплотить союзников и пустить пыль в глаза противникам.

Фердинанд III был неглуп. Он видел, что происходит, и нашел единственный возможный выход. Он протягивал оливковую ветвь, а ее назвали обнаженным мечом. Чтобы сохранить репутацию своего правительства, у него оставалась единственная надежда: доказать, что его точка зрения верная. Когда ему сообщили, что Швеция и Бранденбург окончательно подписали перемирие, он воспринял известие весьма благодушно, испытав невольное удовольствие искреннего миротворца. Этим ловким ходом он отвел от себя удар, ибо своим кротким согласием разоружил воинственных приверженцев Бранденбурга. Воспользовавшись случаем, он попросил их пересмотреть свои взгляды на Пражский договор как основу для всеобщего мира. Он утверждал, что лишь противодействие Бранденбурга и экстремистов мешает открыть всеобщую мирную конференцию. Таким образом, он умело переложил ответственность за препятствование миру на Бранденбург. Чтобы снять с себя обвинение, представителям курфюрста пришлось согласиться на призыв императора. 10 ноября 1641 года Фердинанд III лично распустил рейхстаг с таким решением: выбрать полномочных представителей для обсуждения условий мира с мятежниками и интервентами на основе Пражского договора и всеобщей амнистии.

Кризис удалось отсрочить, но не предотвратить. Рано или поздно Фердинанду III придется всерьез начать мирные переговоры, а так как Фридрих-Вильгельм склонялся к дружбе со Швецией и Францией, такие мирные переговоры могли весьма невыгодно сказаться на престиже империи. Рано или поздно кто-то из них снова возьмется за меч, с таким негодованием отвергнутый ими обоими.

3

30 ноября 1641 года указ императора об амнистии прибили на столбе в Кёльне-на-Шпре[90], на землях курфюрста Бранденбургского, но за ночь ветер и дождь превратили его в клочки и неуважительно разметали по улице. Этот случай слишком уж походил на общее мнение о мирных намерениях императора, чтобы не вызывать циничных насмешек со стороны его современников.

Между тем в Гамбурге имперские, шведские и французские агенты договаривались о предварительных условиях мирной конференции. Фердинанд отправил друг за другом трех разных послов, но ни один из них не убедил ни шведов, ни французов в серьезности имперского правительства. «Курца поменяли на Лютцова, а Лютцова на Аверсберга. Люди другие, а говорят одно и то же», – жаловался французский посол. На самом же деле такая ситуация полностью его устраивала, ибо парижское правительство было убеждено, что отсрочка повлечет лишь новые беды для Габсбургов. В Вене считали иначе. Переговоры между двумя столицами затягивались на недели и месяцы то под одним, то под другим предлогом. Французы требовали титул для герцогини Савойской, австрийцы отказывались, и обе стороны были крайне раздосадованы, когда датский посланник придумал выход из ситуации, от которого ни одна из сторон не могла отказаться, не потеряв лица. Австрийцы, однако, спровоцировали еще один тупик: ратифицировали предварительные условия в документе, составленном столь расплывчато и двусмысленно, что французы отказались его принять, и радостно продолжали игру в затягивание, и каждая из сторон горячо обвиняла другую в задержке мирного урегулирования.

Имперское правительство проявляло тот беззаботный оптимизм, которым позже прославилась Австрия, постоянно и неразумно впадая в оптимизм по самым незначительным поводам. Вскоре после рейхстага скончался непримиримый герцог Брауншвейг-Люнебургский, и его наследники покинули шведов и заключили сепаратный мир с императором, так что открытыми мятежниками остались только ландграф Гессен-Кассельский и изгнанник курфюрст Пфальцский. Фердинанд III, кроме того, рассчитывал на вражду между Швецией и Данией, но, хотя ему удалось добиться назначения Кристиана IV посредником на мирных переговорах, на что шведы громко и справедливо жаловались, открытого разрыва пока не произошло.

Также возникли трудности и между Швецией и Бранденбургом. Юная королева не хотела выходить замуж за курфюрста, да и принадлежность Померании вызывала горячие споры. У Фердинанда II были причины надеяться на полное прекращение дружбы между ними.

Враждебность между Швецией и Данией, напряженность в отношениях между Бранденбургом и Швецией вселяли в Вену надежды, которые частично подтверждались и военными событиями. За два года после смерти Бернгарда Саксен-Веймарского для шведской стороны сложилась чрезвычайно опасная ситуация. Юхан (Иоанн) Банер служил маршалом шведской королеве, но он был аристократом из древнего рода и сыном человека, казненного за мятеж при Карле IX. Как большинство военачальников, будь то шведских или нет, он стремился получить земли в Германии, и его поведение в последние годы ясно свидетельствовало о том, что он был не менее амбициозен и в отношении личной власти. Карьера личностей типа Мансфельда, Валленштейна и Бернгарда открывала такие возможности, к которым ни один честолюбец не мог остаться равнодушным. Банер был человеком амбициозным, властным и беспринципным. Кроме того, уничтожение большей части армии Горна при Нёрдлингене выдвинуло его на чрезвычайно сильные позиции. В течение многих лет он оставался ценнейшим активом своего правительства. Банер оставался единственным оплотом против имперцев, саксонцев и бранденбуржцев в Северной Германии. Он охранял линию коммуникации между Швецией и Рейном или Центральной Германией; его удаление сделало бы альянс с Оксеншерной бесполезным для Ришелье и принудило бы Швецию к унизительному миру.

Его армия, вечно сидевшая без денег и часто вынуждаемая противником останавливаться где попало, растеряла всякие остатки надежности. Он сам прямо признавался в этом в своих докладах Оксеншерне. «Квартирмейстер Рамм… остался в Мекленбурге без моего согласия, и я не знаю, что с ним сталось», – писал он, а затем: «Я мог только опять и опять обещать им [заплатить] от имени ее величества… ссылаясь на самые правдоподобные объяснения, которые смог придумать». И далее: «У нас не было бы серьезных пробелов в численности, если бы только отставшие, мародеры и грабители, чью безответственность… нет никаких способов сдержать, вернулись в свои полки». Он признавал, что дисциплины больше не существует, что пехотинцы то и дело обменивают экипировку на еду, и раз за разом повторял, что дело дошло до крайности и впереди ждет только пропасть.

Банер несколько сгущал краски, описывая положение своей армии, ведь ему как-то удавалось ее сохранить. Он наверняка хотел создать впечатление, будто только его силы и ум предотвратили катастрофу, – в этом была доля истины, пусть даже и несколько преувеличенная в пересказе. Конечно, правительство в Стокгольме (и Оксеншерна знал это) не смогло бы само справиться с мятежными бандами и поэтому должно было относиться к маршалу с предельным вниманием. Быстро и уверенно Банер становился для Оксеншерны тем, чем Бернгард был для Ришелье. На момент смерти Бернгарда только нехватка денег не позволила Банеру перекупить Эрлаха и оставшиеся без хозяина войска, опередив Ришелье. Не сумев этого, Банер поставил перед собой цель упрочить свое положение за счет впечатляющей наступательной операции. В 1639 году он вторгся в Чехию, и, если бы не столкнулся с искусной обороной Праги под началом Пикколомини, с неготовностью крестьян поднять восстание, которое сыграло бы ему на руку, и в первую очередь с нехваткой продовольствия, он сумел бы завладеть всей страной. «Не думал я, что Богемское [Чешское] королевство окажется таким бедным, разоренным и разграбленным, – писал маршал Оксеншерне, – ибо между Прагой и Веной все лежит в руинах и не видно ни единой живой души».

Тем не менее он прекрасно использовал открывшиеся возможности, и вскоре шведское правительство взбудоражила новость о том, что он самостоятельно вступил в мирные переговоры и обдумывает сделанное ему предложение – земли в Силезии и титул имперского князя. Когда его планы раскрылись, это временно помешало их исполнению, но в 1640 году он начал новую кампанию с эффектного броска на юг к Эрфурту, где он соединился с армией бернгардцев под началом французского маршала Гебриана и контингентом из Гессена и Брауншвейга. Хотя теперь под знаменами Банера стояло более 40 тысяч человек, в его действиях появилась какая-то нерешительность. Имперцы маневрировали, уклоняясь от битвы, а он не старался добраться до Дуная; вместо этого он последовал давнему примеру Валленштейна и начал переговоры с эрцгерцогом Леопольдом. В тылу сам император отнесся к этим авансам с большим подозрением, а в шведско-французском лагере такая же неуверенность относительно намерений Банера привела к отставке Петера Меландера, гессенского генерала, который затем – несколько непоследовательно – принял командование баварской армией. У французского командующего Гебриана было больше оснований для недовольства, так как Банер снова невозмутимо попытался уговорить бернгардцев бросить французов и перейти на службу к нему.

После неудачи Банер отступил к Везеру, так ничего и не добившись. Его неугомонный, но прямолинейный ум в конце концов стал «смягчаться» под воздействием многолетнего пьянства; его глубоко потрясла смерть жены Елизаветы в июне 1640 года. Она была с ним почти во всех его кампаниях, приятная, мягкая, но решительная женщина, единственная, кто знал, как управляться с ее раздражительным, честолюбивым, нетерпеливым мужем. По рассказам, солдаты относились к ней с почтением и любовью, словно к матери, а несчастные мирные жители часто просили ее защитить их от поборов маршала; в одном городе муниципалитет даже посчитал благоразумным поддерживать хорошие отношения с ее служанкой.

На похоронах жены маршал положил глаз на юную дочь маркграфа Баденского и, находясь в расстройстве чувств из-за глубокой скорби, сразу же отдал ей свое страстное и теперь уже не занятое сердце. Свадьбу сыграли скандально быстро, и маршал со своей молодой женой, к досаде армейских офицеров, проводил три четверти каждой ночи за пирушками в компании друзей и три четверти каждого дня – в постели.

Даже если этот брак состоялся во многом благодаря сентиментальной печали и неудержимым страстям Банера, свою роль в нем, пожалуй, сыграло и положение благородной дамы в Германии. Банер, став зятем маркграфа Баденского, получил долю в Германской империи, а это могло бы ему пригодиться на случай, если бы он решил потягаться за свои права со шведской короной. Он мог бы использовать этот союз, чтобы занять место среди германских князей. Ему пришлось, к большому своему неудовольствию, так как маршал терпеть не мог дилетантов в военном деле, взять к себе в лагерь одного из младших братьев курфюрста Пфальцского, который обучался военному искусству. На первых порах Банер относился к принцу с обидной холодностью, но после женитьбы и возвышения до равного положения в обществе – по его собственной оценке – сменил холодность на высокомерную фамильярность.

Намек этот очень слабый, но возможно, что неуравновешенное поведение Банера объяснялось его личными амбициями; так или иначе, маршал стал настолько бранчливым, что практически утратил ценность как союзник. Вдруг он исполнился пылом военачальника и снова двинулся к Эрфурту, где в декабре 1640 года опять соединился с бернгардцами маршала Гебриана и вместе с ними предпринял молниеносный бросок к Регенсбургу и даже обстрелял город из пушек с противоположной стороны реки. Но плохая погода и резкие разногласия с Гебрианом поставили крест на кампании, и в конце января 1641 года Банер постепенно отступил к Цвиккау в Саксонии, а затем к Хальберштадту. Его поведение – смена праздности и активности, постоянное уклонение от окончательного удара – несет на себе печать истинного военного-карьериста. Он не прекращал попыток переманить к себе бернгардцев и сумел даже спровоцировать их на беспорядки. Но как и Валленштейн когда-то, Банер недооценивал свою армию. Он никогда не пользовался личной популярностью у солдат, а со смертью его первой жены из командования ушел очень сильный элемент сплоченности. Маршала все меньше и меньше заботила дисциплина, выплата жалованья, обеспечение продовольствием, и армия бурлила мятежными настроениями. Прежде чем она взбунтовалась, Банер умер в Хальберштадте 20 мая 1641 года, предоставив шведскому правительству самому искать выход из плачевного положения, которое наконец сравнялось по тяжести с тем, как маршал его описывал.

Узнав о смерти Банера, Оксеншерна назначил его преемником Леннарта Торстенссона, военачальника, который прошел подготовку при Густаве II Адольфе и которому, как казалось канцлеру, он мог доверять. Однако уйдет несколько недель, если не месяцев, прежде чем Торстенссон, все еще находившийся в Швеции, смог бы занять свой пост, а тем временем задача по командованию армией легла на плечи Карла Густава Врангеля, способного, но малоизвестного военачальника. Под его руководством в июне 1641 года армия отбила имперцев у Вольфенбюттеля[91], но вскоре в войсках снова поднялся ропот, утихший было после победы. Мятежниками руководил Мортень, один из главных и самых авторитетных офицеров. Они требовали немедленной выплаты жалованья, а в противном случае угрожали уйти в Рейнланд с бернгардцами и оставить шведское правительство без армии. Появление Торстенссона спасло ситуацию.

Он прибыл в середине ноября, резкий, властный человек, страдающий подагрой, но ничуть не обескураженный ни заунывными докладами Врангеля, ни собственной болезнью, превратившей его в калеку. С собой он привел 7 тысяч шведских солдат и достаточное количество денег, добытых с колоссальным трудом, чтобы утихомирить самых несговорчивых смутьянов. Разумно распределив то, что имел, подкрепив армию свежими шведскими новобранцами и упорно не поддаваясь на запугивания и шантаж бунтовщиков, Торстенссон в конце концов сумел восстановить порядок.

Он оказался более надежным полководцем, чем Юхан Банер. Его преданность короне была несомненной, а также он обладал гораздо большими организаторскими способностями, нежели его предшественник. И они ему пригодились. Французских субсидий всегда не хватало, обычно они запаздывали, а ведь они были единственным надежным ресурсом, которым владела шведская армия. Торстенссон придумал новый метод: он перестал нанимать солдат за плату. Несчастным крестьянам, из числа которых пополнялись постоянно редеющие войска, он предлагал еду, одежду, оружие и любую добычу, которую им хватит ума награбить. Фактически он признал и узаконил уже существующее положение дел, и таким образом ему осталось только найти деньги для ветеранов, служивших в армии еще до его назначения. Чума, голод и безрассудная удаль с каждым годом сокращали долю бывалых бойцов.

Банду патентованных грабителей можно было приструнить и принудить к исполнению служебных обязанностей только свирепой дисциплиной, и Торстенссон прекрасно для этого подходил. Его не волновала популярность, он к ней не стремился; солдаты ненавидели его, а он управлял ими железной рукой из громоздкого паланкина, к которому был прикован из-за болезни. Будь Торстенссон менее одаренным полководцем, он едва ли сумел бы избежать катастрофы бунта, но и самый заклятый враг не нашел бы ни единой ошибки в его кампаниях. Торстенссон дал солдатам добычу и победы. Они проклинали его виселицы, расстрелы и порки, но не восставали против него.

С приходом Леннарта Торстенссона рухнули надежды императора на лучшее будущее. Весной 1642 года шведский маршал начал свою кампанию с удара непосредственно по владениям династии. Саксонская армия потерпела сокрушительное поражение под Швейдницем (Свидницей), потеряв много артиллерии и боеприпасов[92], и Торстенссон беспрепятственно продолжил путь в Моравию. Грабить там было почти нечего, но в каком-то монастыре солдаты вскрыли склепы, отрезали у мертвых настоятелей пальцы с кольцами, разбили сундуки с церковными облачениями и отправились к Ольмюцу (Оломоуцу), повязав на манер накидок ризы и алтарные покровы поверх грязных кожаных плащей и размахивая хоругвями со священными образами. Ольмюц (Оломоуц) пал в июне, и Торстенссон, безжалостный и педантичный, немедленно приступил к укреплению города. Насаждения варварски вырубили под корень, чтобы построить хибары на зиму; студентов, больных и нищих выгнали из города за ненадобностью, имперского губернатора заставили, словно опасного изменника, покинуть город пешком вместе с женой и детьми. Местных крестьян подозревали в лояльности императору; Торстенссон подавлял их слабое сопротивление, сжигая деревни, пытая и вешая пленников и угрожая страшными карами любому, кто украдет что-нибудь в армии.

Тем временем его передовые отряды успели приблизиться к Вене на расстояние 40 километров, прежде чем имперские генералы, сам эрцгерцог и Пикколомини собрали достаточно сил, чтобы его отразить. Торстенссон не торопился. С основной частью войск он отступил через Силезию в Саксонию, надеясь там поставить на колени плохо вооруженного Иоганна-Георга еще до подхода имперской армии. Он осадил Лейпциг, когда 2 ноября 1642 года появился эрцгерцог Леопольд. Торстенссон отошел на север в направлении Брейтенфельда, Леопольд преследовал его, рассчитывая на второй Нёрдлинген. Но получился второй Брейтенфельд[93].

Эрцгерцог открыл по шведам оглушительную канонаду, которой намеревался прикрыть свои позиции, пока кавалерия на флангах выстраивалась для атаки. Он применил цепные ядра, на тот момент еще достаточно новый тип снарядов, чтобы попытаться временно деморализовать шведскую армию. Торстенссон, однако, сразу же понял, что должен нанести удар по превосходящим силам противника, пока те еще не успели подготовиться к бою, и, не теряя отваги под градом ядер, атаковал их левый фланг. Неорганизованные ряды имперцев немедленно подались, и, как бы эрцгерцог, который лично примчался на место, ни пытался руганью, угрозами и побоями вернуть беглецов, ни офицеры, ни рядовые не обратили на него никакого внимания.

На другой стороне поля имперская конница отбила шведов, а пехота теснила шведский центр. Но победоносные кавалеристы Торстенссона, рассеяв имперцев на своем правом фланге, пришли на помощь центру и заставили пехоту противника отступить. Теперь шведам осталось только бросить все силы на окружение отрезанного правого фланга имперской конницы. Кто-то сдался, не сходя с места, большинство бежало, и их долго преследовали по равнине. Имперцы бросали оружие целыми ротами и полками, сдаваясь в плен, и охотно соглашались перейти на службу к шведам. По самым скромным оценкам, эрцгерцог потерял на поле боя четверть своей армии и еще четверть перешла к врагу. Шведы оценили количество убитых противников почти в 5 тысяч, а пленных – в 4500 человек; вдобавок они захватили 46 пушек, 50 повозок с боеприпасами, а также документы и деньги эрцгерцога[94]. Сам он, едва не потеряв жизнь и свободу, бежал в Чехию. Там он отдал под военный трибунал полковника и всех офицеров одного кавалерийского полка, который, по его заявлению, дрогнул первым и сорвал сопротивление всего левого фланга. Поражение так озлобило его, что он обезглавил всех старших офицеров полка, повесил младших, расстрелял каждого десятого солдата, а остальных растасовал по остальным полкам. После этого Леопольд-Вильгельм Австрийский уехал в Пильзен (Пльзень), чтобы прилюдно причаститься и помолиться о помощи.

Несколько недель спустя плохие вести пришли уже из другого конца империи. Видерхольд, тот самый независимый протестант, который восемь лет назад отказался сдать императору замок Хоэнтвиль у города Зинген, налетел на город Иберлинген на северном берегу Боденского озера и захватил его для французов.

Для Габсбургов наступила черная полоса, и курфюрст Майнца созвал депутационстаг во Франкфурте-на-Майне для обсуждения проблем, которые приводили к войне либо сами порождались ею. Фердинанд III надеялся, что собрание присвоит себе право решать германские проблемы и тем самым лишит Францию и Швецию каких-либо претензий на вмешательство в дела империи на мирных переговорах. Однако шведы хитроумно помешали его замыслам; их полномочные представители в Гамбурге обнародовали манифест, где призвали все сословия Германии представить свои жалобы для рассмотрения на международной мирной конференции.

Тем временем определились места встречи: в Оснабрюке для Швеции, в Мюнстере для Франции, а дата была назначена на 25 марта 1642 года. Фердинанд неуклюже уклонялся от нее; откладывал ратификацию договоренности, пока не прошли все сроки, и не выдал мандата своим полномочным представителям.

Однако к тому моменту увертки Австрии осудили даже католические союзники Фердинанда III. Максимилиан Баварский, чья вечно блуждающая лояльность временно остановилась после женитьбы на эрцгерцогине, опять начал склоняться к Франции и утянул за собой курфюрстов Майнца и Кёльна. Учитывая их географическое положение, все трое естественным образом хотели снискать доверие державы, господствовавшей на Рейне, Майнц и Кёльн – чтобы обеспечить непосредственную защиту, а Бавария – чтобы подтвердить свое курфюршество и рейнские завоевания.

Разлад в самом семействе лишил Фердинанда III сил к сопротивлению. После смерти его кузена кардинала-инфанта Оливарес поначалу решил сделать преемником последнего эрцгерцога Леопольда. Принц никак не проявил себя в Германии, однако он был неглуп, обладал непринужденным обаянием кардинала-инфанта, и, вероятно, его бы как принца крови благосклонно приняли заносчивые брюссельцы и фламандские чиновники. Филипп IV Испанский, вначале согласившись на это предложение, вдруг передумал и заявил, что, зная о склонности фламандцев к персонам королевской крови, намерен назначить наместником собственного сына дона Хуана. Дон Хуан действительно был сыном короля, вот только его матерью была актриса Мария Кальдерон; по всем отзывам, он был добродетелен и умен, но ему было всего 12 лет.

Народ от чиновников до самых низов справедливо возмутило то, что править ими будет внебрачный сын, а узкий круг сановников сразу же понял, что, назначая наместником ребенка, Филипп IV пытается лишь ужесточить контроль Мадрида над их угнетенным государством. Почтительные, но настойчивые протесты в конце концов заставили Филиппа отложить отправку дона Хуана в Нидерланды на неопределенный срок, а до тех пор назначить там регентом дона Франсиско де Мело.

Положение спасти не удалось. Австрийское семейство было крайне уязвлено тем, что после стольких лет союза испанский король предпочел своего незаконнорожденного сына старшему эрцгерцогу, общепризнанному вождю испанской партии в Вене. Когда своим глупым высокомерием Филипп IV разорвал связывавшие их моральные узы, достаточно было одной некомпетентности Мело, чтобы ввергнуть испанские Нидерланды в окончательный кризис и дать императору еще один стимул для того, чтобы бежать с тонущего корабля испанской монархии.

4

Война между Испанией и Францией то разгоралась, то опять утихала, но чаша весов неуклонно сдвигалась в пользу Франции. До самого конца главную головную боль для Ришелье представляла армия; его лучшие люди постоянно требовались в Германии, где опасность была самой большой, и кардинал не всегда доверял аристократам, командовавшим от его имени на Пиренеях, во Фландрии или Бургундии. Тем не менее он питал особое доверие к герцогу Энгиенскому, старшему сыну принца Конде, молодому человеку 20 лет с небольшим, на которого возлагал большие надежды. По настоянию кардинала этого господина зимой 1642 года назначили главнокомандующим войсками на фламандской границе.

В глазах других людей герцог Энгиенский[95] показал себя не таким надежным человеком, каким его полагал Ришелье.

В детстве он отличался нравом столь буйным, неуравновешенным и порой столь отчаянным, что некоторые сомневались, вырастет ли он в психически здорового человека. К 22 годам он избавился от этих недостатков, однако сохранил чрезвычайно импульсивный характер и эпатажные манеры и категорически не принимал никаких возражений.

Французская армия тоже изменилась за последние годы. Ришелье, пытаясь сэкономить деньги и обуздать власть командующих, особенно из дворян, больше внимания уделял ее профессиональному мастерству, нежели численности. При поддержке короля он постарался ввести более строгую дисциплину, угрожая драконовскими карами даже за такие незначительные проступки, как сквернословие; он пытался сократить число людей, которые таскались вместе с войсками, особенно женщин, но не всегда успешно. Более того, создав, насколько возможно, условия для карьерного роста за счет таланта, а не влияния, он открыл заманчивую дорогу для амбициозных и смышленых сыновей крестьян, ремесленников, лавочников и, разумеется, обедневших аристократов. Благодаря этому за последние десять лет армия превратилась в высококвалифицированную боевую машину, особенно эффективную и выносливую в осадной войне. Вдобавок в нее не подмешивали дезертиров и взятых в плен противников. Она сохраняла и развивала чувство национальной принадлежности, не менее сильное, чем у шведов, а военнопленных либо быстро обменивали, либо с продуктивной жестокостью отправляли гребцами на французский флот.

Ришелье не дожил до того дня, когда долгие политические труды увенчались победой его последнего важного протеже. В 1642 году на его пути взорвалась последняя и самая разрушительная мина. Красавец Сен-Мар, фаворит короля, поднял мятеж и увлек за собой еще нескольких дворян – слишком мало для успеха, но достаточно, чтобы поколебать уверенность кардинала. Ришелье в последний раз одержал победу, и Сен-Мар последовал на эшафот, как и другие главари бунтовщиков до него. Но кардинал пережил его менее чем на три недели. 28 ноября 1642 года Решилье тяжело заболел, а через четыре дня испросил разрешения уйти в отставку. Его организм, давно уже страдавший от приступов мучительной болезни, в конце концов изнемог. Король не желал принять его отставки; напротив, он сам навещал своего министра, сидел у его постели и кормил яичными желтками, показывая в обычной для него сдержанной и замкнутой манере всю привязанность, на которую только был способен. Их отношения всегда были исключительно рациональными, их не касались эмоции; для кардинала король был «становым хребтом» государства, а кардинал для короля – опорой его власти. Их союз порой страдал от страстных увлечений, которые испытывал болезненный и вялый король к кому-то молодому, полному жизни и пышущему здоровьем, кто мог бы подарить ему то эмоциональное счастье, которого он не нашел ни в браке, ни во власти. Но у Людовика XIII, несмотря на все его неуравновешенные порывы, разум был сильнее сердца, и доминирующее положение Ришелье оставалось непоколебимым.

Король пришел к нему 2 декабря; на следующую ночь Ришелье принял соборование и медленно впал в кому. Около полудня 4 декабря он умер, и парижане, более из любопытства, чем от горя, толпами шли в последний раз попрощаться с человеком, которого никогда не любили, но всегда уважали, всегда боялись, звали на помощь во времена бедствий и верили ему.

Весной следующего года герцог Энгиенский (молодой Конде) с двумя опытными военачальниками Л’Опиталем и Гассионом открыл военные действия на фламандской границе. Над кампанией нависла тень неопределенности, ибо в Париже слег Людовик XIII, и его врачи не видели никакой надежды на выздоровление. Политику Ришелье без изменений продолжил его доверенное лицо и правая рука кардинал Мазарини. Но если бы умер король, то его преемником стал бы ребенок 5 лет от роду Людовик XIV, а регентами при нем стали бы мать и королевский совет. Пока король был жив, неугомонные силы Франции – дворянство и парижская толпа – еще могли терпеть господство Мазарини, но, когда эта слабая преграда рухнет, они вряд ли стали бы мириться с тем, что ими правят королева-испанка и кардинал-итальянец.

В таких мрачных обстоятельствах герцог Энгиенский выдвинул свои войска на защиту линии вдоль Мааса. Король день за днем лежал в Лувре на своем огромном ложе, но его больное тело, из которого за последние годы, казалось, ушла вся жизнь, никак не могло умереть. Сердце упрямо стучало в изношенном остове. Дни напролет Людовик XIII лежал почти без движения, иногда забываясь тревожным сном, иногда в полубессознательном состоянии, порой что-то говорил, а его супруга шумно рыдала у его постели. Придворные и лекари входили и выходили, и среди пышного величия и неприглядных картин болезни тихо играли дофин и его маленький друг, а герцог Анжуйский на коленях у незнакомой графини громко плакал и звал няньку, которая не имела права переступать порог. Незадолго до смерти король очнулся от короткого сна и увидел, что на него смотрит принц Конце. «Месье Конце, – сказал он, – мне приснилось, что ваш сын одержал великую победу». Рано утром 15 мая 1643 года король Франции скончался.

Вечером 17-го числа известие об этом достигло герцога Энгиенского, который со своими войсками находился где-то между Обантоном и Рюминьи, на равнине к западу от Мааса, двигаясь на помощь к сильной пограничной крепости Рокруа, осажденной силами Мело (Меласа). Сначала герцог решил, что лучше ничего не говорить, дабы не вызвать в армии паники; на следующее утро в Рюминьи он созвал на совет офицеров и изложил им свои планы. Крепость Рокруа стоит на возвышении относительно окружающей местности, но между Рокруа и Рюминьи лежит плоская равнина, песчаная и сильно изрезанная низкорослыми перелесками и болотистыми ручьями. Перед самим городом открывается ровная местность, а леса отступают. Мело с 8 тысячами конницы и 18 тысячами пехоты находился между герцогом Энгиенским и городом и успел как следует окопаться. План герцога состоял в том, чтобы выдвинуться по узким перелескам в сторону Рокруа, оставив обоз и артиллерию позади. Если этим маневром удастся выманить Мело с его позиций, тогда они обойдут его с фланга и приблизятся к Рокруа сзади; если же он не двинется с места, они заставят его помериться силами перед городом. Изложив этот план, герцог Энгиенский при согласии Гассиона и возражениях Л’Опиталя сообщил офицерам о кончине короля и воззвал к их верности новому государю и регентам.

На следующий день, 18 мая, первая часть плана была успешно осуществлена, и Мело позволил всей французской армии – 15 тысячам пехоты и 7 тысячам кавалерии – беспрепятственно выйти из узких проходов на открытую местность. Он полагал, что лучше будет окружить и захватить всю французскую армию целиком, чем обратить ее в бегство. Он располагал преимуществом в численности – хотя и не таким большим, как думал, – и в подготовке войск, поскольку у него под началом был самый цвет испанской пехоты, войска кардинала-инфанта, наследники традиций Спинолы. Однако, увидев, как подходят французы, он был совершенно сбит с толку, ибо герцог расставил их так, что движение пехоты было частично скрыто кавалерией, наступавшей впереди и с обеих сторон. Напрасно Мело посылал отряды, пытаясь отвлечь конницу и оценить численность пехоты в центре; его разведчики либо ничего не добивались, либо возвращались с такими противоречивыми данными, что он не знал, чему верить.

К шести вечера герцог Энгиенский (молодой Конде) развернул войска на равнине на расстоянии пушечного выстрела от испанцев. Его правый фланг, которым командовали Гассион и он лично, располагался на небольшой возвышенности, но был частично отделен от стоящей напротив кавалерии герцога д’Альбукерка узким перелеском, где Мело разместил засаду мушкетеров (1 тысяча), чтобы остановить наступление французов. Левый фланг под началом Лаферте и Л’Опиталя находился в низине, защищенный от атаки с фланга болотом. Изембург командовал правым флангом испанцев, который противостоял Л’Опиталю, а старый фламандский генерал Фонтен руководил пехотой, которая занимала плавно поднимавшийся склон в центре испанских позиций. Левый фланг испанской армии (д’Альбукерк) упирался в лесок. Местность была слишком слабо пересеченной, чтобы говорить о холмах и долинах, однако между армиями лежала впадина, так что наступавшим пришлось бы сначала идти под гору, а потом уже атаковать вверх по склону.

Шесть часов в погожий майский вечер – еще достаточно рано для того, чтобы начать сражение, и герцог Энгиенский так бы и поступил, если бы Л’Опиталь внезапно, без приказа, не отправил половину своей кавалерии (Лаферте) обойти испанцев и пробиться на выручку к Рокруа. Это был опрометчивый шаг, поскольку коннице нужно было бы пересечь болото по левому флангу на виду у испанцев, и Мело, увидев благоприятный момент, решил было броситься в атаку, но герцог Энгиенский поспешно явился с подкреплениями с другого фланга, приказал коннице вернуться и прикрыл его отступление. Мело упустил возможность, и на обе армии спустилась ночь, а ничего так и не было сделано[96].

На рассвете герцог Энгиенский выдвинулся к полоске леса, отделявшей его войска от испанцев напротив, и быстро очистил ее от мушкетеров[97]. Он устранил преграду до того, как д’Альбукерк успел это заметить и все еще рассчитывал на ее защиту, когда его одновременно в 3 часа утра атаковали Гассион с фланга и левее герцог Энгиенский. Войска д’Альбукерка, захваченные врасплох, упорно оборонялись, но потом подались назад и, наконец, были полностью смяты атакой. Предоставив Гассиону преследовать разбитое левое крыло испанцев,

Энгиенский сосредоточился на центре битвы. На левом фланге французов (правом испанцев) Изембург отразил атаку Л’Опиталя, кавалерия которого сначала двинулась через болото, рассчитывая атаковать открытый (как казалось Л’Опиталю) фланг испанской пехоты, но была опрокинута ударом во фланг испанской конницы. Затем испанская конница атаковала и рассеяла французских мушкетеров и захватила всю французскую батарею. Оценив ситуацию, герцог Энгиенский, приказав Гассиону закрепить успех правого крыла, сосредоточил главные силы кавалерии против пехоты противника, атаковав ее с тыла. Одновременно Сиро (резерв в центре), усилив свои части отступавшими войсками, повел восемь батальонов против итальянской пехоты, контратакованной с флангов и французскими эскадронами. Итальянцы были разбиты и бежали. Изембург на правом фланге стал собирать боеспособные эскадроны, но и французам удалось собрать часть своей конницы и во взаимодействии с силами герцога Энгиенского разбить конницу правого крыла испанцев.

После этого испанская пехота, одна терция, насчитывавшая, пополнившись разбитой пехотой, около 8 тысяч человек, оказалась в одиночестве на своем небольшом возвышении. Конде повел конницу в атаку на эту терцию. Но испанцы разомкнули свой строй, за которым находилось восемнадцать орудий. Огнем (картечью) артиллерии и мушкетеров атака французской конницы была отражена. Повторные атаки также не имели успеха. Тогда молодой Конде приказал выдвинуть четыре орудия (больше исправных не было), пехоте приготовиться к атаке с фронта, коннице Гассиона атаковать испанцев с тыла, а легкой коннице идти в атаку левее пехоты на правый фланг испанского каре. Взаимодействие войск обеспечило успех. Герцог Энгиенский был готов договариваться об условиях сдачи. Было уже поздно, и он не хотел драться до последней капли крови. Вместе с несколькими спутниками он поскакал на холм, но испанцы приняли его приближение за новую атаку и открыли огонь. С криками негодования французские солдаты ринулись вперед, чтобы защитить своего командира, и весть о том, что он в опасности, быстро расходилась по рядам, пока и пехота, и кавалерия со всех сторон не нахлынули на позиции испанцев. Напрасно герцог Энгиенский призывал солдат пощадить врага; разъяренные нападением на своего командующего, они перебили всех, кто попался им под руку, и сам герцог с трудом сумел спасти некоторое количество вражеских солдат. Ночь сгустилась над трагедией испанской армии; погибло 8 тысяч, 6 тысяч попало в плен. И большинство погибших и пленных были испанцы. Герцог Энгиенский захватил двадцать четыре орудия, большое количество другого оружия и военную казну и на следующий день с триумфом вошел в Рокруа, о чем по сию пору гласит табличка на воротах городка.

Разгром означал конец для испанской армии. Правда, кавалерия в значительной степени уцелела, но настолько утратила дисциплину и боевой дух, что уже ни на что не годилась без той великолепной пехоты, которая составляла главную опору армии. Испанская пехота не потеряла лица при Рокруа, как шведы в битве у Нёрдлингена, однако, чтобы сохранить его, пришлось погибнуть. Ветераны полегли, традиция прервалась, и не осталось никого, кто смог бы обучить новое поколение солдат. Сегодня в центре того места, где размещались испанские позиции перед Рокруа, стоит небольшой современный памятник, непритязательный серый монолит – надгробие испанской армии, можно сказать, почти что надгробие на могиле испанского величия.

Глава 11

Путь к миру. 1643-1648

Мы должны умереть или стать рабами, ибо нож приставлен к нашему горлу.

Исаак Фольмар, представитель императора в Мюнстере

1

Через пять недель после Рокруа, 23 июня 1643 года, Фердинанд III дал свою императорскую санкцию на переговоры с Францией и Швецией. Съезд в Мюнстере открылся лишь 4 декабря 1644 года; на этот раз виновен в задержке был не только император. Она объяснялась тремя причинами: во-первых, это разлад между императором и германскими сословиями, во-вторых, ослабление позиции Франции и разногласия с Соединенными провинциями и, в-третьих, разрыв между Швецией и Данией.

Император согласился на созыв депутационстага во Франкфурте-на-Майне, надеясь, что он разрешит внутренние трудности Германии, прежде всего проблему религиозного мира, без вмешательства иностранцев. Каких бы союзников ни находили противоборствующие стороны, оставалась вполне разумная надежда на то, что чисто германское собрание сумеет уладить чисто германские вопросы. Фердинанд недооценил высокомерие шведов и французов и переоценил собственный авторитет.

С тех самых пор, как курфюрст Фридрих-Вильгельм косвенно обвинил императора в Регенсбурге, и особенно после распространения этого подрывного сочинения – «Dissertatio de ratione status», все действия Фердинанда III вызывали подозрения; более того, во Франкфурте-на-Майне депутат от

Бранденбурга открыто обвинил его в том, что он без всякой причины затягивает наступление мира. Поэтому, когда сначала шведские, потом французские послы, а затем снова шведские обратились к германским сословиям с просьбой изложить свои претензии перед международной конференцией, их предложение было охотно принято. Фердинанд III впустую выступал со встречным обращением; в его добрую волю уже никто не верил, тем более что он уже запросил у собрания во Франкфурте-на-Майне субсидию в размере почти 13 миллионов гульденов, которые могли понадобиться ему только в том случае, если он собирался вести войну. Не имея возможности помешать германским делегатам собраться на мирный конгресс, он лишил их права голоса в Мюнстере и Оснабрюке. По сути дела, это была угроза: либо обсуждайте свои претензии во Франкфурте-на-Майне, либо держите язык за зубами. Германские сословия, уверенные в поддержке иностранных союзников и следуя за Фридрихом-Вильгельмом Бранденбургским, подняли такой яростный протест, что Фердинанд III в конце концов уступил перед неизбежностью и согласился на то, что обсуждения в Вестфалии будут приравнены к рейхстагу; таким образом, любой договор, принятый там и подписанный императором, будет иметь в империи силу закона.

Сдаться Фердинанда III заставило и давление извне. Ландграфиня Гессен-Кассельская отказалась представить свои соображения на франкфуртской конференции, чем показала, что видит в ней всего лишь продолжение предвзятого имперского суда; Максимилиан Баварский пригрозил заключить сепаратный мир, если Фердинанд III не уступит. Непокорство ландграфини сыграло не такую важную роль, но зато убедительно продемонстрировало, что партию экстремистов не удовлетворит никакое урегулирование во Франкфурте-на-Майне. Угроза Максимилиана оказалась более эффективной, поскольку его дезертирство означало бы крах имперских вооруженных сил.

Положение Максимилиана изменилось со времен Пражского мира в 1635 году, когда он лишился своей любимой Католической лиги и вынужден был вести войну в роли союзника Фердинанда II (затем с 1637 года Фердинанда III), чуть ли не как его вассал. В то время от его армии остались одни только ошметки, так что он не мог играть какую-либо существенную роль в имперской политике, в то время как его соратник Иоганн-Георг располагал немалой армией с прекрасным полководцем и общепризнанными независимыми правами. Однако за то время, пока Иоганн-Георг шел по наклонной, спиваясь, лишившись сначала своего командующего Арнима, а затем мало-помалу растеряв и войска, Максимилиан так рачительно использовал свои ресурсы и усовершенствовал армию, что снова занял главенствующее положение. «Он уважает императора, – сказал венецианский посол в 1641 году, – но все делает по-своему». К 1644 году Максимилиан, по-видимому, вновь привел в порядок свои финансы, и его войска постепенно стали костяком имперских вооруженных сил.

Тем временем испанское правительство высасывало силы из Фердинанда III: его армия, разбитая и вновь восстановленная муштрой под руководством неутомимого Пикколомини после второй битвы при Брейтенфельде, быстро пришла в упадок после Рокруа, когда услуги Пикколомини понадобились в Нидерландах. В отсутствие лучшего полководца Фердинанду не осталось иного выбора, кроме как поручить командовать конницей Верту, кавалерийскому генералу Максимилиана, недавно вернувшемуся из французского плена. Между тем доминирующее положение на стороне императора благодаря умелой тактике и находчивости стал играть один французский профессиональный военный, известный нанимателям под именем Франц фон Мерси, хотя по факту он всего лишь командовал баварскими войсками. Осенью 1643 года французы во главе с маршалом Гебрианом при поддержке ветеранов-бернгардцев продвинулись из Эльзаса в Вюртемберг через Шварцвальд и захватили Роттвайль. Там Мерси и Верт эффектно переиграли ситуацию в свою пользу; застав неприятеля, который разместил разрозненные отряды возле Тутлингена, врасплох, они заставили его отойти с большими потерями имущества и людей[98] и освободили Роттвайль. Мазарини, встревоженный гораздо сильнее, чем признавали его делегаты в Мюнстере, поспешно собрал подкрепления и поручил Тюренну восстановить репутацию Франции, а имперцы на всю Европу раструбили о своей победе как достойном ответе на поражение в Рокруа.

Это было не так. Однако их победа показала, что, пока Мерси защищает Вюртемберг, Тюренну будет куда труднее соединиться со шведами под началом Торстенссона. Кроме того, она позволила Максимилиану Баварскому, хозяину Мерси и Верта, занять положение незаменимого союзника Фердинанда III и убедило французское правительство в том, что ему придется снова заручиться дружбой Максимилиана, если оно хочет наверняка сломить имперские силы. Этот вывод позднее подтвердился, когда Мерси осадил и взял Иберлинген в мае 1644 года и Фрайбург в июле. Во время трехдневного сражения, когда ему пришлось биться одновременно с Тюренном и герцогом Энгиенским, Мерси героически удерживал свои позиции; однако он был в меньшинстве, и герцог обманным обходным маневром, который угрожал отрезать его от основной базы в Швабии, заставил его отступить[99].

Битва при Фрайбурге дала французам столько возможностей проявить доблесть и военное искусство, что позднее о ней раззвонили повсюду, но на самом деле Мерси сохранил свои первоначальные позиции в Вюртемберге и нанес тяжелые потери французской армии. Баварские силы оставались главным оплотом империи – до такой степени, что, когда Максимилиан пригрозил заключить сепаратный мир, отозвать Мерси и оставить врата империи открытыми для Тюренна, Фердинанд III не мог позволить себе проигнорировать его угрозу.

Перехитренный своим же союзником, император возлагал некоторые надежды на ослабление позиций Франции. Во-первых, новое правительство было не таким прочным, как предыдущее. Пусть Ришелье никогда не пользовался особой популярностью, но вызывал некоторое опасливое восхищение. К кардиналу Мазарини народ подобных чувств не питал. Франтоватый коротышка-сицилиец с его мелочным личным тщеславием, детским упрямством, страстью к хитростям и уловкам не обладал выдающимися достоинствами. Ему было далеко и до всесторонней гениальности Ришелье; Мазарини никогда не понимал внутренней политики Франции и не умел ею управлять.

И все же в некоторых отношениях ничтожность Мазарини оказывалась полезной. Его коварство, любовь к интригам, способность вникать в мельчайшие и противоречивые побочные детали как нельзя лучше годились для запутанной дипломатии на мирной конференции в Мюнстере. Сам Ришелье не смог бы справиться с нею лучше.

И даже во внутренних делах характер Мазарини давал ему одно преимущество. Покойный король назначил королеву регентшей над пятилетним сыном, Людовиком XIV, при участии совета. Анну Австрийскую – старшую сестру императрицы, испанского короля и кардинала-инфанта – подозревали в склонности к Испании еще при жизни ее супруга Людовика XIII, и после его смерти дворы в Вене и Мадриде исполнились больших надежд. Однако надежды быстро разбились, поскольку Анна Австрийская сразу же пообещала шведскому резиденту в Париже придерживаться политического курса своего мужа и вскоре уже охотно передала все свои полномочия Мазарини, который тут же заверил Оксеншерну в своей лояльности. Отношения между королевой и министром навсегда останутся неясными; его письма к ней полны лестных нежностей, однако он держит дистанцию, так что сразу же невольно вспоминается почтительный флирт Дизраэли и Виктории. И Мазарини, и королеве еще не исполнилось и 50 лет, и оба были привлекательны для противоположного пола: обходительный, невысокий кардинал с его живыми, оценивающими глазами и располагающей улыбкой, королева с ее ленивой грацией, с гладким и свежим лицом и томно-задумчивым взглядом. Веселье юности сменилось в ней спокойствием среднего возраста, в котором она, вероятно, соглашалась принимать, но не удовлетворять обожание своего министра.

Эта дружба Мазарини и королевы, тема закулисных пересудов, готовый сюжет для романа, сыграла немалую роль в истории Европы. Она удержала регентство Франции на пути, проторенном Ришелье, и разрушила тщетные надежды Австрийского дома.

Однако, если испанскому правительству нечего было ждать от новоиспеченных регентов, оно имело основания рассчитывать на успех в другом направлении. В битве при

Рокруа погибла армия, которая была единственной защитой Фландрии; это освободило для Франции место господствующей европейской державы не только в искусстве, но и в военном деле. Сомнения, назревавшие в Соединенных провинциях в последние 13 лет, стали уже не аккомпанементом, а лейтмотивом голландской дипломатии; страх перед Францией догнал и обогнал страх перед Испанией. К 1643 году партии мира и войны в провинциях стали называться соответственно испанской и французской – и испанская партия насчитывала больше сторонников.

Бюргеры Соединенных провинций боялись многого. Их пугала Франция у их границ и французская конкуренция, почти суеверный страх им внушало присутствие тайных римо-католиков в их среде, они опасались деспотизма Оранского дома. Фредерик-Генрих Оранский, который пользовался огромной популярностью в течение 10–15 лет, с возрастом потерял ее. Из-за регулярных приступов подагры и желтухи он стал неприятен в общении и подавлен; осторожность и умеренность, отличавшие его в расцвете сил, как бы размякли, перейдя в нерешительность и вялость. Он все больше и больше подпадал под влияние жены, а принцесса, некогда юная сияющая красавица Амалия фон Сольмс, превратилась в грузную самовлюбленную, придирчивую женщину, которую волновали только династические гарантии для ее единственного сына. В 1641 году они с супругом женили своего сына, которому было всего 12 лет[100], на девятилетней дочери английского короля. Этот шаг вызвал подозрения у голландских республиканцев, и, когда вскоре в Англии разразилась гражданская война между королем и парламентом, голландские штаты встали на сторону парламента, а принц Оранский неблагоразумно позволил английской королеве и дворянам использовать Гаагу в качестве базы для сбора денег и войск для короля. Более того, честолюбие Фредерика-Генриха ни для кого не было тайной, так что испанцы даже попытались склонить его к сепаратному миру подкупом в виде ценных земель для его семейства.

То, что Фредерик-Генрих Оранский говорил по-французски как на родном языке, родился от француженки, женил сына на принцессе, тоже наполовину француженке, то, что Амалия получала из Франции бесчисленные подарки, – все это заставило голландских бюргеров подозревать, что Франция так или иначе поддерживает амбиции Оранского дома. Этому не было никаких доказательств, за исключением того, что правительство Франции – монархии, которому было отнюдь не удобно иметь дела с республикой, присвоило принцу Оранскому титул «высочество» и даже слишком открыто относилось к нему так, будто он был голландскими Генеральными штатами, а не просто статхаудером (штадгальтером) шести из семи провинций.

Религиозный вопрос тоже увлекал голландцев прочь от Франции в сторону Испании. Вопрос веротерпимости к католикам в провинциях всегда был одним из тех пунктов, о которые спотыкались мирные переговоры; но испанцы, по крайней мере, обсуждали его открыто. В последние годы у голландцев закралась мысль, что французы тоже лелеют замыслы навести у себя религиозное единообразие, замыслы тем более подлые по причине их скрытности. Правление Францией перешло из рук одного кардинала в руки другого, а зачем католическим кардиналам быть в союзе с протестантскими державами, если не из каких-то тайных мотивов? Разумеется, подозрения протестантского большинства в Соединенных провинциях только окрепли, когда голландские католики обратились к французской королеве с просьбой вступиться за них.

И вот при таких-то напряженных отношениях один из французских послов по пути в Мюнстер проехал через Гаагу. Клод д’Аво был довольно толковым человеком; в Гамбурге он прекрасно вел дела с немцами и шведами, но не знал голландцев. Гордый своими прошлыми дипломатическими успехами, крайне презирая тупоумных голландцев и слишком самоуверенный, чтобы посоветоваться со своим коллегой Абелем Сервьеном, который лучше разбирался в ситуации, он вздумал непременно выступить перед голландскими штатами 3 марта 1644 года и заявил им, что, по мнению короля Франции, было бы замечательно, если бы они терпимо относились к католикам.

Его речь мгновенно подняла такую бурю яростного негодования, что едва не опрокинула лодку франко-голландского альянса. Французам пришлось долго и тщательно растолковывать и клясться, что они не имели в виду ничего дурного, и волнение удалось на время успокоить, но лишь немного, и на протяжении всего переговорного процесса в Мюнстере над ним нависали тучи, угрожавшие прорваться грозой в любой момент.

Французов подстерегала и другая опасность. Престарелый папа Урбан VIII почил в бозе в 1644 году, и ему на смену пришел Иннокентий X. Первый, Маффео Барберини, преданно служил интересам Франции; его преемник Джамбаттиста Памфили им противостоял. Было бы преувеличением сказать о политическом курсе нового папы, что он служил интересам Испании. Если он и вошел в историю папства, то лишь как полный ноль. Угрюмый, нервозный и благонамеренный, он не был ни плохим человеком, ни плохим папой. Можно сказать, он все равно что и не был римским папой. Потомки знают о нем не по делам, а по портрету кисти Веласкеса. Он жил в Ватикане, играл в шары в своем пышном саду, подписывал папские буллы и выполнял религиозные обязанности понтифика, но всю его политическую и личную жизнь затянуло внутрь амбициозных проектов его невестки, которая использовала его положение как опору для собственного возвышения и решения личных конфликтов. Что же до его звания «святейшего отца», то кто-то нелюбезно заметил, что даже дети убегали от него – «tant il etait effroyable a voir»1.

Его избрание, которое сразу же объявили симонией, означало, что французское правительство лишилось очень ценной опоры. В глазах среднего класса французских католиков весь неправдоподобный альянс протестантских держав во главе с католическим «казначеем» – Швеции, Соединенных провинций, Гессен-Касселя и старой Хайльброннской лиги под началом Франции – был оправдан благословением папы римского. Кроме того, Урбан успел дожить до того момента, чтобы отправить своего человека – Фабио Киджи – как представителя Ватикана на мирных переговорах в Мюнстере. Теперь Мазарини боялся, что Иннокентий X отзовет Киджи и пришлет вместо него какого-нибудь испанского или подкупленного испанцами нунция. На самом деле его тревоги были напрасны, поскольку Иннокентий X не был человеком действия, и Киджи остался. Мазарини стоило опасаться толь-

Настолько он был страшен на вид (фр.).

ко событий в Италии, где политика нового папы привела к разрыву дипломатических отношений между Парижем и Ватиканом и стычке на итальянском полуострове. Все это нервировало и дорого стоило, но, как ни удивительно, в конечном счете практически не повлияло на мирный конгресс в Вестфалии.

Как показало время, позиции Франции ослабли не так сильно, как надеялись испанцы в 1644 году. Тем не менее текущие события, растущая готовность Соединенных провинций к миру и все большая неприязнь к французам, утрата кардиналом Мазарини папской поддержки подвигали Испанию к тому, чтобы воспользоваться удобным моментом и заключить выгодный для себя мир. У Рокруа рухнули надежды испанцев на войну, и теперь они ухватились за дипломатические возможности.

По французским понятиям, созванный в Мюнстере и Оснабрюке конгресс должен был положить конец войне в Германии, фактически принудить императора к миру и таким образом отделить его от Испании. Последнее, чего хотел Мазарини, это всеобщий мир с участием Испании. Ей нельзя было дать выкарабкаться из войны, залечить раны и через 10 лет свежими силами снова вступить в борьбу с Францией. Ее следовало изолировать с оружием в руках, чтобы она воевала до последнего издыхания. Поэтому велико же было негодование французских послов, когда, промерзнув до костей на размокших от тающего снега дорогах, они приехали в Мюнстер в марте 1644 года и обнаружили там не только имперского, но и испанского делегата. Проявив находчивость, они тут же заявили, что не могут иметь с ним дел, поскольку в его верительных грамотах испанский король-де назван королем Наваррским и Португальским и герцогом Барселонским; а ведь только их государь, подчеркнули французы, является королем Наваррским и герцогом Барселонским, а королем Португалии они признают только Иоанна IV Браганса. Ловко подняв испанский вопрос, французы принялись все дольше и дольше затягивать начало встреч, устраивая яростные диспуты с испанским делегатом о первенстве своих государей.

Спор между императором и германскими сословиями, ослабление французских позиций и вмешательство Испании задерживали открытие конгресса, но не грозили полностью его сорвать, как разрыв между Швецией и Данией, случившийся в то же время. Еще с момента своего ухода в 1629 году Кристиан IV Датский периодически предлагал себя в качестве «посредника» между противоборствующими сторонами, а в 1640 году благодаря своим делегатам он смог более или менее зарекомендовать себя в качестве «беспристрастной стороны» на совещаниях в Гамбурге. Шведы, однако, отнюдь не собирались верить в его непредвзятость, ведь он помог тайно вывезти из Швеции королеву-мать, хотя и с ее собственного согласия, что могло создать серьезные проблемы в стране. Он подписал торговый договор с Испанией. Он женил сына на дочери курфюрста Саксонского, открытого союзника императора. Весной 1643 года Кристиан IV блокировал Гамбург, а введенное им повышение пошлин в проливе Эресунн с целью покрыть постоянный дефицит бюджета нанесло ущерб шведской торговле и сделало Кристиана IV самым ненавидимым человеком на всей Балтике.

Именно в этот момент, когда у Кристиана IV не осталось ни единого друга на севере, Оксеншерна в сентябре 1643 года направил Торстенссону указание напасть на датские владения. Промедлив лишь для того, чтобы укрепить свою оборону на границах Чехии и Моравии, маршал, к изумлению датчан, пошел на северо-запад с большей частью армии, в декабре вторгся в Гольштейн и еще до конца января 1644 года занял Ютландию. Только после этого правительство в Стокгольме соизволило выпустить манифест, в котором оправдывало свои действия. Объявлять войну никто и не думал.

Как бы ни выкручивались шведы, их много и справедливо критиковали за подобный образ действий. В Гааге большинство решительно встало на сторону ни в чем не провинившихся датчан. Мазарини тоже возмутился, но его гнев объяснялся страхом перед несвоевременным возрождением шведской мощи, что сделало бы шведов менее послушными союзниками. В этой связи вскоре он принял радикальное решение – отменить все субсидии, если Торстенссон немедленно не уйдет из Ютландии.

Все это время двое датских делегатов, поселившихся в Мюнстере и Оснабрюке, наседали на шведских послов, требуя объяснить наступление шведской армии, и, не добившись удовлетворительного ответа, рассерженно покинули конференцию. Их шаг не возымел никакого действия; остальные делегаты продолжили заседания, несмотря на конфликт.

Тем не менее весной 1644 года мрачные тучи снова сгустились над мирными перспективами. Император поддержал датчан и, рискуя тем, что осталось от его ресурсов, решил снарядить армию им на помощь. Она должна была ударить по Торстенссону с тыла и принудить его к сдаче. План звучал разумно, но его исполнение было бы смехотворным, если бы не оказалось трагичным. Галлае, который теперь редко бывал трезвым как стеклышко, беспрепятственно дошел почти до самого Киля; Торстенссон, оставив Врангеля продолжать войну в Ютландии, проскользнул мимо никуда не годных аванпостов противника и отправился к теперь уже не защищенным землям Габсбургов. Галлае кое-как потащился вслед за ним, но был встречен и полностью разбит у Ашерслебена[101]. С остатками войск он с грехом пополам отошел в Чехию. На этот раз не нашлось другого эрцгерцога Леопольда, который стал бы выгораживать его: дескать, он командует прекрасно, но его приказы неверно понимают; ото всей его армии вернулось чуть меньше трети – а по некоторым слухам, всего лишь десятая часть, – и по всей Германии он стал известен под нелестным прозвищем der Heerverderber, «губитель армий». Под бременем тяжких и справедливых оскорблений он ушел в отставку и в одиночку предавался тому пороку, который его и сгубил.

Датская война сошла на нет. Сам король Кристиан IV, командуя собственным флотом в долгом сражении у Кольберга, не дал врагу напасть на Копенгаген с моря, но после провала Галласа стало ясно, что он уже больше не сможет вести войну на суше.

Между тем в Швеции 18 сентября 1644 года восемнадцатилетняя королева Кристина стала самостоятельно править страной. Последствия этой смены правительства очень скоро скажутся и на конгрессе, и на датской войне, поскольку королева не была пустышкой, которую легко обольстить и обмануть, а обладала упорством и умом. Во многом дочь своего отца Густава II Адольфа, она отличалась мужеством, необходимым в сложившейся ситуации, и могла тем легче и смелее отказаться от сентиментальной приверженности его политическому курсу. Превыше всего она стремилась к миру, а не к расширению шведских владений.

С ее восшествием на трон стокгольмское правительство перестало препятствовать мирному урегулированию и начало активно двигаться к нему. С этого момента датская война была фактически прекращена, и подписание мира, позднее состоявшееся в Бремсебро, было предрешено, когда в ноябре 1644 года Стокгольм согласился на урегулирование спора через посредничество Бранденбурга.

Таким образом, главные препятствия были частично устранены, поводы для дальнейшего затягивания ликвидированы, и конгресс открылся 4 декабря 1644 года, через 18 месяцев после того, как его санкционировал император, спустя 32 месяца после даты, на которую делегаты в Гамбурге назначали его созыв. Все это время, как и еще 3 года и 10 месяцев после, в Германии шла война.

2

В империи никогда не было коллективного выражения чувств – ни одного канала, по которому страна могла бы выказать свое стремление к миру. Власти предержащие – не только князья, но любые организованные группы, способные заставить себя услышать, – всегда желали мира лишь в общем смысле; когда же дело доходило до практических действий, они каждый раз были готовы повоевать еще немного ради своих конкретных целей и за достижение более прочного мира. То же самое было и в последние годы на Вестфальском конгрессе. Не только курфюрст Бранденбургский, ландграфиня Гессен-Кассельская, курфюрст Пфальцский и еще десяток прочих властителей постоянно откладывали дело в долгий ящик, чтобы чего-то избежать или что-то заполучить, но и многострадальные чешские изгнанники-протестанты и после подписания мира все еще требовали отложить его ратификацию до тех пор, пока их не восстановят в правах.

В Германии всегда, с самого начала, существовало глубокое стремление к миру, но это была безмолвная тоска тех, кто не имел возможности сказать о своих обидах, того класса, из которого война вытягивала все соки, отнимая людей, пищу и деньги, а он не мог ни помешать этому, ни предотвратить. У крестьянина был лишь один способ предать гласности свои мытарства – поднять восстание, и его не останавливало то, что оно неизменно оканчивалось поражением для всех и казнью для вожаков. Часто те, кто возглавлял бунт, не утешали себя иллюзорными надеждами, что им повезет больше других, а боролись лишь ради короткого облегчения – возможности действиями выразить свои муки, не описуемые словами.

За последние 8 лет войны таких восстаний стало меньше. Причин было две. Обязательно наступает такой момент, когда человеческий разум, в одиночку и коллективно, уже не в состоянии воспринимать новые страдания или деградировать еще ниже. Накопленная масса свидетельств очевидцев о Тридцатилетней войне доказывает, что этот момент наступает нескоро. Однако ко времени открытия конгресса в Мюнстере он уже был достигнут.

В стране верховодила солдатня, без жалости и без разбора. Сам Торстенссон сравнил разграбление города Кремзир (Кромержиж) в Моравии в июне 1643 года с разорением Магдебурга; Банер с легким сердцем говорил о расстреле гражданских и расправе над городом за преступление, которое заключалось всего лишь в отказе накормить и напоить его войска, чего горожане, скорее всего, не могли бы сделать в любом случае. В Ольмюце (Оломоуце) полковник принуждал самых богатых бюргеров отдать дочерей в жены его кадровым офицерам. В Тюрингии командир солдата, который изнасиловал и убил девушку, грубо заявил ее отцу в ответ на просьбу о правосудии, что если бы его дочь не так упорно хранила свою невинность, то осталась бы жива. Здесь же шведы навязали жителям такой порядок, по которому от них требовалось не только предоставлять еду, жилье и одежду, но и выплачивать недоимки. Балтийские портовые города изнемогали под постоянно растущим бременем, поскольку и шведы, и датчане то и дело повышали пошлины на суда и вводили все новые ненавистные поборы.

Ну а в Мюнстере и Оснабрюке, хотя вся страна вокруг голодала, продовольствие не заканчивалось и никто никуда не спешил. Участникам потребовалось полгода после открытия конгресса, чтобы решить, где кому сидеть и кому первому входить. Французские послы спорили со шведскими и бранденбургскими, да еще и с испанскими, и разругались с делегатами от Ганзейского союза, посредником из Венеции и еще сильнее – между собой. Депутаты от Бранденбурга и Майнца оспаривали первенство друг друга, как и венецианский посредник с епископом Оснабрюка. Глава французской делегации Лонгвиль отказывался входить в зал, пока его не начнут именовать титулом «высочество», и в продолжение всего конгресса так и не встретился с главным испанским послом, поскольку они не смогли согласовать формальности. Папский нунций установил для себя кафедру в главной церкви, а французы потребовали, чтобы ее убрали; испанцы совершили налет на дом португальского делегата, голландцы настаивали на своем приоритете перед монархией, а прислуга французской делегации подралась с уличными уборщиками Мюнстера, которые каждую ночь вывозили мусор из города под их окнами, производя невыносимый шум и смрад. Как кто-то заметил, ребенок, которого тогда носила жена французского посла, успеет вырасти, умереть и слечь в землю, прежде чем кончится конгресс.

Еще одной ошибкой было продолжение военных действий во время съезда; общее прекращение огня способствовало бы скорейшему окончанию переговоров, но, пока продолжалась война, ее события влияли на решения дипломатов в Мюнстере и Оснабрюке, которые всегда были готовы еще чуть-чуть потянуть волынку в надежде на какой-нибудь новый военный успех. Французы, располагая большими ресурсами и большей экономической и социальной свободой, чем их оппоненты, в первую очередь проявляли готовность затягивать процесс на неопределенно долгое время; это был немаловажный элемент их тактики – продемонстрировать свою способность держаться до бесконечности, чем потерять желаемое. Их главный посол Лонгвиль разбил вокруг своей резиденции сад и послал за женой, чтобы составить ему компанию, всего лишь для того, чтобы показать: он может позволить себе остаться в Мюнстере надолго. В то же время Мазарини, дабы ускорить процесс, побуждал своих командующих устроить эффектную демонстрацию французского оружия на театре военных действий.

Однако его послы не отличались особыми талантами. Клод де Мем, маркиз д’Аво, обладал некоторыми способностями, но был слишком самоуверен, чтобы проявлять осторожность, и подобные оплошности, как его совет голландцам быть терпимее к католикам, были для него типичными. Невыносимо высокомерный и обидчивый, он не ладил с другими делегатами и меньше всего со своим коллегой Сервьеном. «Надо быть ангелом, чтобы найти лекарство от всех ваших слабостей», – писал тот в приступе ярости. Абель Сервьен, маркиз де Сабле, на первый взгляд был не так спесив, как д’Аво, но его письма и особенно его ссоры с коллегой доказывают, что он был не менее самонадеян. Он был правой рукой Мазарини, и д’Аво одновременно и завидовал, и боялся его, и Сервьен ничего не сделал, чтобы облегчить эти чувства. Более искусный в общении с другими делегатами, Сервьен, несомненно, был лучшим дипломатом, но, поскольку в критические моменты оба французских посла часто не желали и слышать друг друга, их способности, и личные и общие, теряли всякое значение. Третьего французского посла, герцога де Лонгвиля, прислали всего лишь для того, чтобы придать посольству блеска и не дать ему натворить дел во Франции.

Примерно такой же разлад царил и между шведскими послами. Главный среди них – Юхан Оксеншерна – вообще не имел никаких оснований занимать это положение, кроме того, что был сыном Акселя Оксеншерны; этот крупный, краснолицый, довольно глупый человек, легко возбудимый и очень надменный, слишком сильно любил вино и женщин. Он вставал с постели, обедал и отходил ко сну под фанфары, которые было слышно по всему Оснабрюку. Его подчиненный Юхан Адлер Сальвиус был одним из немногих сравнительно одаренных участников конгресса, решительным, трезвомыслящим, находчивым, с приятным чувством юмора. Говорили, что Оксеншерна был настроен против мира, поскольку это умалило бы важность и его самого, и его отца. Но Сальвиус получил от королевы указания не позволять ему без нужды затягивать переговоры; Кристина твердо заверила Сальвиуса, что желает любого мира, независимо от личных или общественных притязаний ни Оксеншерны-отца, ни Оксеншерны-сына. Сальвиус, таким образом, оказался в тех же отношениях с Оксеншерной, что и Сервьен с д’Аво: оба находились в подчиненном положении, и оба при этом поддерживали более тесную связь с властями дома, нежели начальник.

Испанский посол, граф Гусман де Пеньяранда, не блистал умом. Красивый мужчина с изящными манерами, он был неимоверно горд и имел репутацию одновременно и импульсивного, и лживого человека. В нем ярко проявилась типичная для испанцев склонность цепляться за мелочи и упускать главное. Если испанская дипломатия и добилась в Мюнстере хоть каких-то успехов, то лишь благодаря необычайно одаренному заместителю Пеньяранды Антуану Брену, литератору и гуманисту, но плоть от плоти чиновничьего класса, в котором наилучшим образом проявились все традиции бюрократии, прагматическое чутье и дар к компромиссу.

Главными послами Соединенных провинций были Адриан Пау от Голландии и Ян ван Кнейт от Зеландии, и в их отношениях был тот же элемент напряженности, хотя внешне он никогда не проявлялся. Пау представлял мирную или происпанскую партию, которая подозрительно относилась к Франции; Кнейт – партию Оранского дома с его тяготением к Франции. Оба были способными людьми, особенно Пау. Говорили, что он один сумел перехитрить Ришелье. Ни один из голландцев не внушал доверия, но они ни разу не выдали себя, и, хотя французы и шведы относились к их действиям крайне подозрительно, им никогда не удавалось подтвердить своих опасений, пока уже не было слишком поздно.

Двумя посредниками, или председателями в современном понимании, были папский нунций Фабио Киджи и венецианский посол Альвизе Контарини. Они пользовались достаточным влиянием для того, чтобы едва ли не все обвиняли их в предвзятости, но недостаточным для того, чтобы оказать заметное действие на ход переговоров. Киджи в целом был уравновешенным человеком и всеми силами старался сглаживать противоречия; Контарини, с другой стороны, был упрям и часто выходил из себя, если ему возражали.

Что же до остальных, то среди 135 собравшихся в Мюнстере и Оснабрюке депутатов было несколько человек, прославившихся в других сферах жизни, теологов, писателей, философов. Но, возвращаясь к переговорам, нельзя не признать, что, за исключением Пау, Брена и Сальвиуса, мало кто продемонстрировал что-либо, кроме благожелательной или самовлюбленной чепухи. Даже успехи французской дипломатии под конец конгресса в значительной мере обязаны наивности Пеньяранды и военным победам Тюренна.

Еще одним человеком, который проявил если и не выдающиеся таланты, то по крайней мере несгибаемое упорство и большой такт, был имперский посол Траутмансдорф. Правда, он приехал в Мюнстер не раньше конца ноября 1645 года. До тех же пор интересы императора отстаивал Исаак Фольмар, изощренный юрист и государственный чиновник, которого французы тем не менее упрямо считали недостойным такого назначения по причине его статуса. Император, предвидя это возражение, присовокупил к посольству обходительного графа Иоганна Нассауского в качестве исключительно декоративного дополнения. Однако французы заявили, что не поверят в серьезные намерения императора до тех пор, пока не пришлет человека, чье звание и квалификация будут соответствовать стоящей перед ним задаче. Поэтому до приезда Траутмансдорфа, в течение одиннадцати месяцев после официального открытия конгресса, участники могли обсуждать только самые предварительные условия переговоров и ничего более.

3

Конгресс заседал уже почти год, как вдруг делегаты обнаружили, что не имеют ясного определения subjecta belligerantia[102]. Ввиду этого состоялись дебаты с целью четко обозначить все то, за что стороны воевали и воюют, и какими предметами должна заниматься мирная конференция. Неудивительно, что участникам понадобилось внести ясность в эти вопросы. После максимального упрощения остались четыре основные темы для обсуждения: недовольства сословий империи, условия амнистии для повстанцев, удовлетворение претензий иностранных союзников и компенсация убытков. Первая группа вопросов охватывала почти все внутренние причины войны; она включала в себя дело Донауверта, не решенное еще с 1608 года; порядок наследования Клеве-Йюлиха, улаженный лишь временно; острую проблему судебных прав рейхсхофрата; конституционные права императора; положение кальвинистов; но прежде всего распределение земель между католическими и протестантскими правителями.

Вторая группа проблем касалась амнистии; она затрагивала вопросы восстановления курфюрста Пфальцского и его дяди графа Пфальц-Зиммернского, маркграфа Баден-Дурлах-ского в правах на земли, отчужденные во время войны в пользу Баден-Бадена, ландграфини Гессен-Кассельской от имени ее сына, на земли, дарованные Гессен-Дармштадту, а также возвращения изгнанных протестантов в их дома.

Третья группа – удовлетворение притязаний союзников – по своей важности обошла все остальные вопросы, которые рассматривались на конгрессе. Никакой мир был не возможен до тех пор, пока союзники не будут удовлетворены, в то время как разрешение внутренних проблем было вовсе не обязательно для прекращения войны. Швеция требовала себе Померанию, Силезию, хотя и не так уверенно, Висмар, Бремен и Ферден, а также денег на расформирование армии. Франция претендовала на Эльзас, который давно уже оккупировали ее армии, вместе с Брайзахом-ам-Райн, настаивала на подтверждении своих прав на Мец, Туль и Верден и крепость Пинероло в имперской Италии. Также она желала получить гарантии того, что император больше не будет оказывать помощь Испании.

Четвертая группа вопросов была тесно связана со второй и третьей. Она касалась проблем компенсации для тех, кто пострадал во время войны или в результате заключения мира, и включала, к примеру, вопрос возмещения убытков курфюрсту Бранденбургскому в случае, если по условиям мира Померания отойдет к Швеции, и Максимилиану Баварскому, если тому придется уступить землю или титулы курфюрсту Пфальцскому.

Конгресс разделился приблизительно на две группы: шведские и германские протестанты заседали в Оснабрюке, а представители Франции, императора и германских католиков – в Мюнстере. Также в Мюнстере разбирались два отдельных мирных урегулирования: между Испанией и Соединенными провинциями и между Францией и Испанией. Франция и Испания имели свои интересы во всех этих прениях, Франция – как союзница голландцев в их переговорах с испанцами, Испания – как союзница императора в переговорах между империей, Францией и Швецией.

В силу этих обстоятельств проведение мирной конференции оказалось делом столь же запутанным и вызывало столь же острые разногласия между союзниками, как и сама война. Французы и шведы смотрели друг на друга с глубочайшим недоверием, причем французы особенно добивались того, чтобы Швеция прекратила вмешиваться в германские дела. Они хотели создать из католиков конституционную партию для сдерживания императора, тогда как шведы, горячо поддерживая протестантских делегатов в Оснабрюке, хотели, чтобы империя была преимущественно протестантской. Шведы громко выступали за полное восстановление в правах курфюрста Пфальцского, отмену Reservatum Ecclesiasticum – духовной оговорки и возвращение к религиозному статус-кво на момент 1618 года. Французы, которые по-прежнему без устали старались переманить Максимилиана из альянса с императором, хотели, чтобы он сохранил и титул курфюрста, и приобретенные земли, а в остальном поддерживали германских католических делегатов в Мюнстере, которые настаивали на возвращении к религиозному статус-кво 1627 года, зафиксированному в Пражском мире.

Между французами и их голландскими союзниками постоянно сохранялось нервозное раздражение, которое то вспыхивало с новой силой, то затихало, а на противоположной стороне Максимилиан Баварский непрерывно держал в опасении венский двор, и дружеские отношения между Австрией и Испанией не раз оказывались на грани разрыва.

Перед послами всех стран стояла двойная задача: вести переговоры в интересах своего правительства и сеять рознь между противниками. Усилия испанских дипломатов в отношении голландцев были направлены на то, чтобы разорвать франко-голландский союз, и в конце концов им это удалось. Имперские дипломаты стремились разрушить франко-шведскую коалицию и настроить против Франции ее германских союзников. Французы в вопросе германских католиков добивались отторжения Баварии от Австрийского дома Габсбургов. Эта хитросплетенная игра всех против всех еще более усложнялась присутствием разнообразных малых государств на периферии европейского конфликта – делегатов от короля Португалии, Швейцарской конфедерации, герцогов Савойского и Лотарингского.

Война по-прежнему, хотя и в незначительной степени, оставалась гражданской войной в Германии, и как бы мало местные интересы ни влияли на Вестфальский конгресс, их невозможно было полностью игнорировать. Не имея возможности управлять ходом войны, два князя, которые периодически пытались сформировать германскую партию, в очередной раз попытались заявить о своих правах уже на мирных переговорах. Иоганн-Георг Саксонский и Максимилиан Баварский действовали поодиночке; центристская партия слишком часто не оправдывала надежд, чтобы у кого-то еще оставалось желание ее возродить. Однако в клубке переговоров в Мюнстере и Оснабрюке отдельные нити саксонской и баварской политики стремились к одной и той же цели – по мере сил решать дела империи без деспотического вмешательства каких-либо иноземных держав.

В своей лебединой песне оба князя проявили те особые качества, которые давно уже отличали их политические курсы: Иоганн-Георг, как всегда, был слишком прямолинеен, а Максимилиан – слишком уклончив в своих планах. Иоганн-Георг с самого начала поставил себе целью утрясти главные разногласия между германскими католиками и протестантами в надежде, что таким образом ни те ни другие не будут испытывать соблазна позвать на помощь иностранцев для разрешения этого ключевого конфликта. Его политика была бы эффективнее, если бы он сумел добиться успеха пораньше. Германия сама справилась со своей религиозной проблемой, но уже после того, как французы и шведы выдоили из нее все желанные преимущества.

Максимилиан вел более сложную политику. Испании он опасался больше, чем Швеции или Франции. Поэтому он настаивал на том, чтобы запросы Франции и Швеции удовлетворялись сразу же, чтобы Эльзас отдали французам, Померанию – шведам, так чтобы ни у первых, ни у вторых не оставалось поводов лезть в германские дела. Он воображал, что после этого с оставшимися без поддержки протестантами будет легко справиться, а мощная католическая конституционалистская партия сможет с позиции силы разговаривать с императором и его испанскими союзниками без дальнейшего иностранного вмешательства. Он был готов пожертвовать территориальной целостностью Германии ради ее внутреннего сплочения в борьбе против императора и Испании.

Его курс оказал больше влияния на конгресс, чем планы курфюрста Саксонского, и привел к катастрофическим результатам. Он обеспечил Померанию Швеции, Эльзас – Франции, не получив при этом никаких гарантий того, что они не будут вмешиваться в конституционные проблемы, и не объединив католическую партию для противостояния императору. Империя не сохранила ни конституционную, ни территориальную целостность, французы использовали Максимилиана в своих целях, а шведы вообще не обратили на него внимания. Германские правители рангом пониже и в Оснабрюке, и в Мюнстере продолжали выпрашивать помощь у любой иностранной державы, какая на тот момент была готова ее оказать. Пытаясь совладать с этим последним кризисом, Иоганн-Георг и Максимилиан справились не лучше тех, кто пробовал до них.

4

За первый год конгресса, от его открытия в декабре 1644 года до приезда Траутмансдорфа в ноябре 1645-го, ситуация на фронтах складывалась не лучшим для императора образом. В первые дни 1645 года Торстенссон, командовавший шведским контингентом на Эльбе, пересек Рудные горы и к четвертой неделе февраля уже быстро приближался к Праге. У Янкова (Янковице), примерно в 30 километрах от Табора, его перехватили и вынудили принять бой смешанные имперско-баварские войска. С самого начала чаша весов склонилась в его сторону. Местность была очень неровная, заросшая густыми лесами, так что вместо решающей битвы, в которой проявилось бы численное превосходство врага, состоялась серия отдельных схваток. Сперва Торстенссон искусным маневром переиграл Гетца, командующего неприятельской кавалерией, а затем, поставив его в невыгодное положение, атаковал и рассеял его войска. Сам Гетц погиб во время бегства, и, как только весть о его смерти дошла до пехоты, та в панике бежала, побросав орудия. Когда баварская кавалерия Мерси и Верта вместе с имперскими резервами Гацфельдта попыталась отбить наступление шведов, их героические усилия в условиях пересеченной местности и возникшего численного перевеса противника привели только к тяжелым потерям. Фельдмаршала Гацфельдта взяли в плен, а остатки баварской и имперской кавалерии бежали в сторону Праги.

Янков в каком-то смысле стал германским (чешским) Рокруа, ибо там погибла вся баварская кавалерия, хребет армии, так же как при Рокруа погибла испанская пехота. Что еще важнее, перед победившей армией Торстенссона открылась дорога на Прагу. На землях Габсбургов началась паника. Фердинанд III, сам находившийся в Праге, вытащил недотепу Галласа из его недолгой отставки и велел ему собрать и реорганизовать то, что осталось от имперской армии. Император не надеялся спасти столицу Чехии и сразу же уехал в Регенсбург, взяв лишь несколько слуг; оттуда по Дунаю добрался до Линца, где к нему присоединилась жена, и отправился в Вену. В народе эту поездку назвали Friedrichsflucht – «бегство Фридриха», и действительно, он убрался восвояси почти так же быстро и с таким же малочисленным сопровождением, как и «зимний король» за четверть века до него. Сам Фердинанд III оставался в Вене, но тот факт, что мачеху и детей он отослал в Грац, свидетельствует о том, насколько сильно он боялся.

Положение отчасти спасла крайняя нищета Чехии, которая могла обеспечить шведских солдат вином, но не хлебом, а также то, что Сигизмунд Трансильванский, на чью помощь рассчитывал Торстенссон, как когда-то Фридрих на помощь Габора Бетлена, не оправдал надежд, да еще доблестная стойкость города Брюнна (Брно), который под началом французского наемника без малого пять месяцев сдерживал натиск шведов, прежде чем интервенты в конце концов сняли осаду и снова ушли к границе.

Таким образом, битва при Янкове (Янковице) имела меньше прямых последствий, чем рассчитывали или боялись стороны, и единственное, в чем она повлияла на конгресс, – это решение императора освободить курфюрста Трирского, которое он принял по настоянию папы, других церковных курфюрстов и французов.

Между тем одновременное вторжение Тюренна наткнулось на сопротивление Берта, который спешно явился из Чехии, застал французов врасплох у Мергентхайма и разгромил их, нанеся значительные потери. Тюренн отступил к Рейну и сначала посчитал своим долгом уйти в отставку, но затем воспрянул, окрыленный непоколебимой уверенностью Мазарини, и соединился со свежей армией герцога Энгиенского. Летом 1645 года они совершили быстрый бросок по Дунаю на соединение со шведским контингентом под началом Кенигсмарка. Мерси осмотрительно отступил на юг. Он уступал в численности и не мог рассчитывать на большее, чем удержать фронт по Дунаю. Но в этот момент Кенигсмарка неожиданно отозвали в Чехию, и ситуация переменилась. Мерси решил остановить продвижение французов и 24 июля 1645 года окопался на позициях среди холмов к юго-востоку от Нёрдлингена неподалеку от Аллерхайма.

По легенде, когда герцог Энгиенский, увидев укрепленную траншеями баварскую артиллерию, дал приказ штурмовать холмы, Мерси с ликованием обнял жену и воскликнул: «Теперь они у нас в руках!» История вымышлена – у Мерси не было жены, да и волю чувствам он не давал.

Против всех ожиданий, furia francese (французская ярость) выбила баварскую оборону с позиций. Но это была пиррова победа, ибо войска герцога Энгиенского и Тюренна слишком устали, чтобы преследовать врага, а кроме того, их крайне ослабили большие потери в рядовых и офицерах. Баварцы благополучно отошли к Донауверту, куда изначально и собирались, и как следует укрепились на позициях, готовясь к новой атаке. Однако имперцев и баварцев постигла в предыдущей битве невосполнимая потеря. Франц фон Мерси, непревзойденный полководец, человек, который два года удерживал Шварцвальд, не пуская в него Тюренна, и ветеран бернгардской армии, был убит в битве при Аллерхайме (ее также называют второй битвой при Нёрдлингене).

Вторжение в Чехию и наступление французов по Дунаю были временно остановлены, но ни имперские войска, ни имперская дипломатия не смогли остановить дезертирство германских союзников. Уже в июне 1644 года Фридрих-Вильгельм Бранденбургский заключил мир со Швецией; их договор оставил Иоганна-Георга в одиночестве противостоять Торстенссону на северо-востоке, а Фердинанду III не хватало сил, чтобы прислать войска ему на помощь. Родные Иоганна-Георга давно уже не одобряли его склонность к императору и уговаривали его последовать примеру Бранденбурга, а Торстенссон, желая воспользоваться удачно подвернувшимся шансом освободить свой тыл и фланг от угрозы со стороны неприятеля, предлагал хорошие условия. Предварительное перемирие было заключено в Кётшенброде в августе 1645 года.

Это устранение последней преграды против наступления шведов на земли Габсбургов нанесло Фердинанду сокрушительный удар. Хуже того, оно ослабило и без того уже непрочную преданность Максимилиана, который был слишком прагматичен для того, чтобы в одиночку оставаться на тонущем корабле. Через своего делегата в Мюнстере он уже намекнул, что готов согласиться на любой сепаратный мир при условии, что его интересы будут учтены должным образом, и французское правительство, которое никогда полностью не прекращало стараний заполучить его в качестве союзника против Габсбурга, с радостью воспользовалось новой возможностью. Императорский альянс, неуклонно слабевший в последние два года, весной 1646 года повис на волоске, и этот факт не мог не сказаться на переговорах в Мюнстере.

5

В это время, когда удача отвернулась от императора, поздним вечером 29 ноября 1645 года граф фон Траутмансдорф инкогнито въехал в Мюнстер с личными указаниями императора. О своем приезде он официально сообщил лишь на следующее утро, и его хитроумие положительно оценили обе стороны. Главный французский посол Лонгвиль въехал в город с большой помпой, чем раздосадовал своих оппонентов. Испанский посол Пеньяранда выставил себя на посмешище: его торжественный въезд с недостаточно многочисленной свитой пришелся на проливной дождь, так что бургомистру и советникам, которые вышли его встречать, пришлось сильно торопиться, а их лучшая одежда насквозь пропотела под водонепроницаемыми плащами, так что его кортеж показал себя не с лучшей стороны. Только одна карета не была плотно закрыта, и оттуда высовывался один элегантный дипломат, изящно кланяясь редким зевакам, пока одним из своих грациозных жестов не опрокинул стопку глиняной посуды, выставленной на продажу на узенькой улочке, так что она с грохотом повалилась на землю, после чего он торопливо скрылся в глубине своего экипажа. Траутмансдорф своим тайным приездом сумел не вызвать ни зависти, ни насмешек и дал оппонентам понять, что их ждет встреча с человеком практическим и без претензий.

Первый визит он нанес испанским, затем французским послам; вторые уже готовы были оскорбиться таким пренебрежением, но немец почти сразу же обезоружил их своим добродушием. Они увидели перед собой грузного великана, поразительно некрасивого, во внешности которого не было ничего аристократического; у него был плоский нос, высокие скулы и темные, глубоко посаженные глаза под густыми насупленными бровями, на голове – потрепанный парик с зачесанной на лоб челкой, нависавшей над бровями. Несмотря на такую незаурядную внешность, Траутмансдорф, по-видимому, произвел впечатление на испанцев и французов, а позднее и шведов как прямолинейный и одаренный человек, знающий, чего хочет его государь.

Сам его приезд стал окончательным доказательством того, что император перестал колебаться, поскольку Траутмансдорф был ближайшим другом Фердинанда III; с самой смерти Эггенберга он был главным министром государства и первым советником Фердинанда III, как только будущий император повзрослел. Если уж кто и мог правильно истолковать реакцию императора на каждое новое событие в Мюнстере и действовать соответственно, то это был Траутмансдорф. Больше того, он никогда не принадлежал к происпанской партии в Вене; напротив, он упорно противостоял ей, к неудовольствию императрицы. Поэтому его приезд свидетельствовал не только о стремлении Фердинанда III к миру, но и об отказе отстаивать испанские интересы.

Траутмансдорф обнаружил, что французские и имперские послы уже обменялись взаимными требованиями и зашли в тупик, споткнувшись об Эльзас. Фердинанд III объявил, что ни при каких обстоятельствах не уступит Эльзас французской короне, и дело с концом. В своей первой беседе с д’Аво и Сервьеном Траутмансдорф предложил взамен Пинероло, Муайянвик в Лотарингии, Мец, Туль и Верден. Этого явно было недостаточно, учитывая загнанное состояние Фердинанда III, но, прежде чем дать французам понять, что он готов уступить еще немного, Траутмансдорф поехал в Оснабрюк и в последний раз попытался уговорить шведов на сепаратный мир.

Французы заподозрили о его махинациях, узнав вскоре, что их агента в Оснабрюке, месье де ла Барда, не допустили присутствовать на обсуждении, и этот факт они нашли чрезвычайно тревожным. Но им не о чем было беспокоиться; единственное, чем можно было бы подкупить шведов, чтобы они сепаратно вышли из войны, это Померания, а ее император не мог уступить им без разрешения Бранденбурга; упрашивая курфюрста согласиться и положиться на щедрость императора, который даст ему достаточное возмещение, Фердинанд III также тайно написал Траутмансдорфу, проинструктировав его уступить Эльзас Франции, если Швеция и Бранденбург не поддадутся на уговоры.

Развязку ускорил представитель Максимилиана. В разговоре с Траутмансдорфом 24 марта 1646 года он снова пригрозил заключить сепаратный мир с Францией, если император не предложит приемлемых условий. Расчеты Максимилиана были, как всегда, просты и корыстны: его посол в Париже упирал на то, что он «стар и сломлен, а его дети малы» и что он хочет дожить до заключения мира, но в первую очередь нуждается в том, чтобы французы защитили его от шведов и их протеже курфюрста Пфальцского, и ради этого он готов сослужить Франции добрую службу. Все это время он демонстрировал полное безразличие к целостности империи. Это был уже третий раз за последние два года, когда Максимилиан угрожал оставить императора, и Траутмансдорф серьезно отнесся к его обещанию. Через две недели он предложил французам Эльзас. Но и этого им не хватило; Сервьен и д’Аво сразу же запросили еще и Брайзах-ам-Райн. Город находился на другом берегу Рейна, но французы его завоевали и намеревались оставить при себе. Траутмансдорф негодовал, но поделать ничего не мог. Дважды в течение месяца баварский делегат опять грозил сепаратным миром; шведы овладели всей Северной Германией, захватили католическое епископство Падерборн и, по слухам, шли к Мюнстеру, чтобы запугать партию императора, а в Оснабрюке Витгенштейн, представитель курфюрста Бранденбургского, источал желчь в бесконечных спорах о Померании.

Шаг за шагом Траутмансдорф уступал. Испанские послы заклинали его стоять на своем, но объединенная позиция французских и баварских делегатов была слишком сильна. 11 мая французы обвинили его в препятствовании переговорам; чтобы опровергнуть упрек, сначала он предложил им полный суверенитет над Эльзасом, а потом уступил Бенфельд, Цаберн и Филипсбург. Французы продолжали требовать Брайзах-ам-Райн, и четыре дня спустя, 16 мая, он сдался.

В то же время ослабевали позиции курфюрста Бранденбургского. Он сам проехал через Вестфалию по дороге в Гаагу. Поняв, что они со шведами категорически расходятся в интересах, он отказался от планов жениться на Кристине и заторопился связать свою судьбу с Оранским домом, через который надеялся получить поддержку своим притязаниям на Клеве-Йюлих. В июне 1646 года он начал уступать в вопросе Померании, а в середине октября согласился на компромисс – разделить Померанию со шведами, так что они получали Штеттин. В начале ноября он внезапно попытался захватить Берг как свою законную долю в клеве-йюлихском наследстве, и имперцы, ухватившись за это явное указание на то, что теперь он намерен расширяться на запад, в сторону владений тех, с кем он хотел породниться путем женитьбы, предложили отдать ему епископства Хальберштадт и Мин-ден, а также вернуть Магдебург вместо Померании. Он ответил согласием. 7 декабря 1646 года он заключил брачный договор с Луизой, старшей дочерью принца и принцессы Оранских, а через неделю после уговоров согласился оставить Берг, уверенно рассчитывая на то, что при поддержке принца Оранского он добьется большего в деле Клеве-Йюлиха, нежели военной силой.

В этих переговорах об Эльзасе и Померании правители вели себя так, будто распоряжались личными вещами и имуществом, а не неотъемлемыми частями империи и тысячами ее подданных. Померанцы даже прислали в Мюнстер свою депутацию, несчастную и настырную; когда все было уже решено, им осталось только бессильно жаловаться, что они не хотят оказаться под шведами.

Эльзасцам повезло больше. Здесь создалось и впрямь странное противоречие, ибо император хотел полностью отрезать отчуждаемую территорию от империи, а король Франции категорически возражал. Кажущиеся черствость Фердинанда III и великодушие французов объяснялись просто. Если бы Эльзас полностью отделился от империи, это не означало бы ничего, кроме изменения границ, а если бы Франция владела Эльзасом под имперской короной, ее король мог бы присылать своего представителя в рейхстаг и непрестанно вмешиваться в дела Германии. В конце концов стороны сошлись на таком запутанном компромиссе, что один автор назвал его «une semence eternelle de guerres»[103]. Император уступал свои права на Эльзас королю Франции. Мера этих прав не была определена, и города сохранили свои имперские привилегии. Но в обмен на полное разоружение правого берега Рейна от Базеля до Филипсбурга французы соглашались не притязать на право заседать в рейхстаге. Обе стороны остались не удовлетвореными, а статьи были сформулированы так, что каждая из сторон могла, как и раньше, добиваться выполнения своих претензий.

На протяжении всех переговоров в Мюнстере представители Страсбурга и Декаполиса, то есть десяти вольных городов Эльзаса, бегали от французского посольства к австрийскому, терпеливо стараясь изложить свой взгляд на проблему. Но они не смогли никак повлиять на тех, кто, ссылаясь на короля Франции, императора и европейскую ситуацию, решал их судьбу.

6

Итак, зимой 1646 года территориальные притязания союзников были удовлетворены. Оставалась проблема империи, ссоры между отдельными князьями и вопрос конституционных и религиозных прав, из-за которых и велась война.

После бесконечных препирательств наконец-то нашлось решение для Пфальцского курфюршества. Максимилиан, обратившийся за поддержкой к папе, с возмущением отверг инициативу, по которой предполагалось поочередное владение курфюршеством. Карл-Людвиг, сын Фридриха Чешского, не менее гневно встретил предложение учредить для него новый курфюршеский титул, который вернул бы ему только Гейдельберг (Хайдельберг) и Рейнский Пфальц и поставил бы его на последнее место в коллегии курфюрстов. Такая схема, однако, прекрасно устраивала Максимилиана и французов, и они сумели довольно легко уговорить шведов, которые вначале заупрямились, защищая права Карла-Людвига. Покинутый одним могущественным союзником, который только и был у него, ослабленный крахом, постигшим его дядю в Англии, курфюрст Пфальцский в конце концов сдался. Ему хватило духу выбить медаль с изображением себя самого в доспехах с израненным и обессилевшим пфальцским львом у его ног и надписью «Cedendo non cedo»[104].

Ландграфиня Гессен-Кассельская, сумевшая набить себе цену в глазах и французов, и шведов, добилась большего, чем курфюрст, который всегда был не более чем обузой. Она получила большую часть земель, на которые претендовала, и более полумиллиона талеров на содержание армии.

Еще больше повезло швейцарцам, которые благодаря уму и политическому чутью своего правительства умудрились не ввязаться в войну, а теперь поспешили поучаствовать в мире. Швейцария была независимой и растущей конфедерацией уже больше 300 лет и к тому моменту, помимо первоначальных кантонов Ури, Швиц и Унтервальден, также включала в себя Люцерн, Цюрих, Базель, Граубюнден, Золотурн, Санкт-Галлен, Аппенцелль и Фрибур, но ее так никто и не признал. Теперь же швейцарцы потребовали признания и получили его.

Вопрос оплаты шведской армии оказался серьезнее. Александр Эрскин, отправленный на конгресс отстаивать ее интересы, вполне резонно заявил, что войска невозможно вывести, пока им не заплатят. На это он запросил 6 миллионов талеров; имперцы в ответ предложили 3 миллиона и в итоге сошлись на 5 миллионах.

Проблемы имперского правосудия, прав рейхсхофрата и отмены решения против Донауверта, принятого в 1608 году, по общему согласию отложили до следующего рейхстага; так же, само собой, поступили и с нерешенным делом о наследовании Клеве-Йюлиха. Однако один вопрос привлек к себе заинтересованное внимание всех сторон – религиозный. Сначала переговоры зашли в тупик, поскольку католические делегаты в Мюнстере наотрез отказались разводить антимонии с протестантскими в Оснабрюке, а посредник, папский нунций, заявил, что не будет сидеть в одной комнате с еретиком. Когда же эти первые преграды были преодолены, обе стороны заняли бескомпромиссную позицию; католики заявили права на все земли, которыми владела церковь в 1627 году, а протестанты требовали возврата к состоянию 1618 года. Иоганн-Георг оказал величайшую услугу делу мира, когда уговорил их согласиться на компромиссный 1624 год.

Что же до остального, то на Эдикте о реституции навсегда поставили крест, и делегаты подтвердили право князя по собственному желанию менять и свое вероисповедание, и вероисповедание подданных. Были предусмотрены меры обеспечения равенства между католиками и протестантами в нескольких бесповоротно расколотых городах, главными из которых были Аугсбург и Регенсбург.

В качестве примирительного жеста Фердинанд III еще в начале обсуждения согласился признать кальвинизм третьей религией в империи, но когда все, казалось бы, утряслось к всеобщему удовольствию, он напугал протестантов, глубоко рассердил католиков и поставил под угрозу все еще не окончательное соглашение неожиданным проявлением отцовского пыла. Он категорически отказался терпеть протестантов на габсбургских землях и обратился за поддержкой к понтифику. Также он отверг 1624 год как основание для урегулирования вопроса о церковных землях, упорно настаивая на статусе 1627 года, добытом его собственными дипломатическими трудами в Пражском мире.

Траутмансдорф, который на протяжении всех переговоров проявлял дипломатичность и добродушие, теперь против ожидания поддержал своего государя и, ознакомившись с предлагаемыми условиями договора, заявил: если бы даже император сидел узником в Стокгольме, он и тогда бы не посоветовал ему их подписать. 16 июля 1647 года он еще раз обговорил вопрос с Сальвиусом и, не добившись удовлетворительного ответа, тем же вечером уехал в Вену. Правда, по слухам, он выглядел необычайно довольным собой, и у него были для этого все основания.

7

Все это время ситуация менялась для участников переговоров, и Фердинанд III, который находился в отчаянном положении, когда посылал Траутмансдорфа зимой 1645 года на переговоры, воспрянул духом, когда граф вернулся полтора года спустя.

В эти 18 месяцев происходило непрерывное ослабление императорских позиций, но летом 1647 года случился один из тех обманчивых поворотов судьбы, который, как казалось, вновь дал династии Габсбургов возможность затягивать время и в конце концов одержать победу.

В начале 1646 года шведское правительство наконец-то уступило мольбам Торстенссона отозвать его по причине нездоровья – он часто лежал в постели неделями, его руки, скрюченные подагрой, не могли даже подписать приказ – и назначить на его место Карла Густава Врангеля. Гордый, грубый, не пользующийся популярностью, Врангель тем не менее был опытным военачальником – даже слишком опытным на французский вкус. Летом 1646 года он возглавлял успешное наступление на Баварию. Мазарини, больше опасаясь шведских успехов, чем желая победных лавров объединенным армиям, всеми силами постарался удержать Тюренна или, по крайней мере, спасти Баварию. Но объединенные армии Швеции и Франции, независимо от намерений Тюренна, не могли вдаваться в дипломатические тонкости. Врангель хотел вторгнуться в Баварию, его солдаты – поживиться.

На помощь подоспел Иоганн фон Верт и отразил шведов у Аугсбурга, но не смог помешать вторжению, нахлынувшему на Баварию осенью 1646 года. Сам Максимилиан, страшно напуганный крестьянским восстанием, отказал своим беззащитным подданным в праве иметь оружие и, разрушив мельницы и хранилища, чтобы заморить голодом интервентов, обрек на голод собственный народ. Весной он уже просил мира, в марте он его подписал, и только в апреле 1647 года Врангель приостановил военные действия.

Но Мазарини имел дело с гидрой в лице Австрийского дома, и, как бы ни ослабело чудище, на месте каждой отрубленной головы у него вырастала другая. Политическая измена Баварии тут же компенсировалась оживлением. Приезд Траутмансдорфа в Мюнстер, казалось, свидетельствовал об отходе императора от происпанского курса. Смерть жены Фердинанда III, инфанты Марии, несколько месяцев спустя возродила надежды на то, что Фердинанд III порвет с Испанией. Мазарини, хватаясь за благоприятный шанс, задумал даже разрушить австрийско-испанский альянс и склонить Фердинанда III к скорейшему заключению мира, предложив ему в невесты повзрослевшую девчонку-сорванца, «мадемуазель», дочь Гастона Орлеанского. Кардиналу отказали на том основании, что император еще слишком скорбит, чтобы думать о новой женитьбе; но, как бы глубоко ни было горе Фердинанда III, оно не мешало ему искать жену в собственном семействе, и он отверг брак с француженкой в пользу такого союза, которыми династия периодически укрепляла себя. Он выбрал себе в супруги кузину Марию-Леопольдину Тирольскую.

Эта помолвка произвела в Европе меньше шума, чем заключенный в то же время брачный договор испанского короля. Филипп IV, потеряв и жену, и единственного сына всего за несколько недель, с неприличной поспешностью бросился искать себе юную невесту; жених из него получился не особо привлекательный, немолодой и угрюмый в свои 40 с лишком лет, да к тому же глупый до тупоумия, а как правитель – никчемный истукан. Он любил только свою единственную оставшуюся дочь, маленькую ветреную инфанту, которая и в церемонном Мадриде, и в великолепном Версале всю свою жизнь оставалась недалекой, импульсивной, всегда незлобивой школьницей. Испанская империя не подавала признаков жизни, а ее король выбрал себе в жены австрийскую принцессу – дочь Фердинанда III Марию-Анну, и ее отец согласился.

Чтобы еще крепче привязать к себе австрийских родственников, Филипп IV дал согласие на предложение Пеньяранды, отложил назначение своего внебрачного сына и сделал правителем Нидерландов эрцгерцога Леопольда. В то самое время, когда Мазарини разрушил союз императора с Баварией, Испания снова крепко взяла в свои руки Австрию. И в то же самое время испанцы отняли у кардинала поддержку голландцев.

Зимой и ранней весной 1646 года французы обратились к испанцам с предложением обменять Каталонию, оккупированную тогда французскими войсками, на Нидерланды. Испанцы согласились на план, но трудно сказать почему: быть может, всерьез, а может быть, и потому, что знали – это обязательно приведет к вражде между голландцами и французами. Так или иначе, как только о сделке стало известно, голландцы, рассерженные махинациями союзника, которого и так уже подозревали, стали готовить условия мира, приемлемые для Мадрида и совершенно не учитывавшие интересов Парижа.

Не вняв этому предостережению, французы еще дальше зашли в западню, подстроенную испанскими дипломатами. Поскольку сын Филиппа IV умер, они выдвинули проект поженить инфанту, единственную наследницу монархии, и малолетнего короля Франции. На этот раз французы все скрыли от голландцев и поплатились за свое детское двуличие, когда испанцы, которые относились к плану без серьезности, вдруг

разгласили его, и французам самим осталось расхлебывать кашу. Не помогли ни опровержения, ни протесты, ни специальные депутации. Возмутились даже шведы, и Соединенные провинции, которым вконец опротивел бывший союзник, подписали с Испанией перемирие, предоставив своим вероломным друзьям выкручиваться в одиночку.

После полного краха проекта французам пришлось с новыми силами взяться за войну в Нидерландах, тем более что эрцгерцог Леопольд в спешном порядке инкогнито пересек границу Брабанта в начале 1647 года и начал готовить новую кампанию против Франции с пылом покойного кардинала-инфанта. Принудив Баварию к нейтралитету, Мазарини решил, что Тюренн должен все свои силы, находящиеся в Германии, бросить против Нидерландов.

Этот план обеспечения баварского нейтралитета и нападения Тюренна на Фландрию имел один серьезный недостаток. На баварской стороне Иоганн фон Верт, генерал войск Максимилиана, отнюдь не собирался признавать навязанный нейтралитет, а на французской стороне старая армия бернгардцев не желала подчиняться Тюренну. Оба мятежа лета 1647 года сыграли на руку Габсбургам и окончательно разрушили выпестованные французами замыслы. В конце июня бернгардцы взбунтовались на Рейне против своих французских командиров, а в начале июля Верт заявил о своей верности императору, а не курфюрсту Баварскому. Неудивительно, что Траутмансдорф улыбался, уезжая из Мюнстера вечером 16 июля 1647 года.

Максимилиан уже давно был не в ладу с Вертом; дисциплины тот не признавал, происхождения был невысокого[105], манеры его шокировали, он едва умел писать, и курфюрст, хотя и признавал его превосходным кавалерийским командиром, открыто считал его пьяницей и грубияном и отказывался присваивать ему желанное звание фельдмаршала. Поэтому Фердинанду III легко удалось парой дельных намеков подкупить беспринципного и недовольного карьериста. В конце июня Максимилиан, прослышав что-то о заговоре, послал за своим генералом, но доказательств у него не было, и в ответ на предъявленное голословное обвинение Верт, не боясь адских мук, беззаботно поклялся в полной своей невиновности и ускакал в войска, чтобы подготовить все для немедленных действий. В первую неделю июля 1647 года он уже направлялся к императору во главе своей армии.

Между тем в Страсбурге недовольство бернгардцев дошло до критической точки. Тюренн давно этого ожидал. Тремя годами раньше серьезный мятеж в городе Брайзах-ам-Райн удалось подавить только благодаря отваге и популярности Эрлаха. С тех пор Эрлах успел уйти в отставку, и Тюренн, у которого с ним не заладились отношения, еще хуже ладил с его преемником Рейнгольдом фон Розеном. Солдаты вполне оправданно были уверены, что французы намереваются постепенно слить их с основным корпусом армии; они говорили, что их офицеров меняют на французов и не считаются с их интересами и, наконец, что по условиям их службы Тюренн не имел права отправлять их во Фландрию. Едва начавшись, мятеж стал неуправляемо распространяться; Розен, возомнив, что ему удастся влиять на войска, возглавил их, и, когда Тюренн, не подумав хорошенько, арестовал его, бернгардцы выбрали вожака из своих рядов и числом в 4 тысячи человек отправились к шведам, остервенело опустошая все на своем пути.

После этого Тюренн, серьезно ослабленный, уже не мог идти на Фландрию. К тому же провал баварского нейтралитета потребовал его присутствия в Германии. Но и здесь мятеж сковал ему руки, так как Врангель после минутного замешательства невозмутимо принял бернгардцев, а Тюренн поначалу отказался воевать совместно с армией, насыщенной его собственными бунтовщиками. В сложившихся обстоятельствах действовать без шведов было опасно, а вместе с ними – невозможно.

Мятеж бернгардцев оказался успешным для них самих, а вот бунт Верта принес выгоду только императору. Фактически Верту не хватило смелости увести с собой войска; большинство его приверженцев вернулись к Максимилиану, а сам Верт перешел австрийскую границу чуть ли не в одиночестве, а за его голову была назначена награда. Тем не менее Максимилиан уже достаточно испугался, чтобы отказаться от мирного курса. 27 сентября 1647 года рассерженные французские послы в Мюнстере узнали, что он вновь перешел к Фердинанду III со всеми своими силами. Они бы разозлились еще больше, если бы узнали, что чуть позже бывший гессенский военачальник Меландер, теперь уже генералиссимус имперских и баварских войск, вместе с Фридрихом-Вильгельмом Бранденбургским попытался в последний момент создать «германскую» партию и сорвать этот управляемый иноземцами мир.

30 января 1648 года Испания и Соединенные провинции заключили Мюнстерский мир. Он положил конец преуспеванию несчастных испанских Нидерландов; Испания с готовностью пожертвовала верными провинциями, которые сражались за нее, ради того чтобы добиться более выгодных условий для самой себя. Шельду закрыли, Антверпен разорили, чтобы дать дорогу Амстердаму. Если Францию и волновал мир, то вовсе не из любви к Фландрии; ее послы, невзирая на слабые и недолгие протесты, приняли решение прервать переговоры с Испанией под предлогом того, что Пеньяранда уехал из Мюнстера и они не могут вести дела ни с кем, уступающим ему по рангу. Они рассчитали, что смогут компенсировать свой разрыв с голландцами распадом австроиспанского пакта. Император не сможет противиться условиям, заключенным в Мюнстере и Оснабрюке собравшимися германскими сословиями и их иностранными союзниками. Когда он подпишет их, ему придется отказать Испании во всем, чем она владела в Германии, и больше уже не пытаться ей помогать.

Французские армии окончательно закрепили успех французской дипломатии. Отступничество Баварии заставило Тюренна действовать в унисон с Врангелем и отказаться от его фламандских планов; оба полководца пока не пришли к согласию по поводу бернгардцев, а до той поры занялись другими делами и наконец стянули свои войска в Южную Германию. На первый взгляд, положение казалось безнадежным. Врангель опасался, что конец войны будет означать конец и его влияния, и к действию его принудило только назначение главнокомандующим кузена королевы, а весть о том, что тот уже едет в Германию, заставила завистливого маршала пошевеливаться. Если уж война должна закончиться, лучше он сделает это сам, а не кто-то другой. Однако он сразу же растрезвонил о том, что Тюренн пытается избежать решающей битвы, чтобы затягивать войну. В самом деле, противник настолько ослаб, что уже невозможно было оправдать дальнейшее промедление. Меландер, в прошлом году назначенный имперским фельдмаршалом, окапывался на позициях по линии Дуная. Однако и объединенная армия баварцев и имперцев уступала в численности шведско-французским силам, и баварский командующий Гренсфельд препятствовал началу совместных действий, требуя себе старшинства над Меландером. В таком не лучшем положении, находясь на пересеченной, холмистой местности недалеко от Аугсбурга, близ деревни Цусмарсхаузен, они были застигнуты врасплох. Меландер, которому мешала неисчислимая толпа маркитантов и прочего обозного люда – по некоторым расчетам, их было в четыре раза больше, чем солдат, – попытался отвезти артиллерию и обоз, оставив итальянского генерала Монтекукколи защищать тылы; с упорством и отвагой Монтекукколи отходил с одной гряды на другую, отражая неприятельский натиск кавалерией, пока пехота отступала. Меландер шел к нему на помощь, но был смертельно ранен. Итальянец решил спасать армию, а не обозы, где царила безнадежная неразбериха, и отступил к Ландсбергу, потеряв все, кроме войск[106].

В последний, самый мрачный час из Австрии спасать положение прибыл Пикколомини, но и его огромной энергии и стойкости не хватило для того, чтобы организовать армию из разрозненных, деморализованных клочков, оставшихся после Цусмарсхаузена, да и Максимилиан не улучшил ситуацию, когда после битвы арестовал Гренсфельда за измену.

Между тем Тюренн и Врангель заняли Баварию, жестоко мстя жителям за ненадежность их господина. Собственно, как лаконично написал Врангель курфюрсту, у него остался один способ спасти свою страну – заключить новое перемирие.

Вторая шведская армия под началом Кенгисмарка вторглась в Чехию и призвала Прагу сдаться. 26 июля 1648 года шведы взяли Кляйнзайте[107], и уже казалось, что все потеряно, но возрожденный город католиков и Габсбургов бился за свою веру и своего короля, как никогда раньше. В 1620 и 1635 годах Прагу взяли практически без единого выстрела, но в 1648-м она была готова держаться до последнего человека. Студенты, монахи, бюргеры, не сложив оружия, защищали Карлов мост плечом к плечу с солдатами. Сколько они еще смогли бы или были готовы сопротивляться, сказать невозможно. Надеяться им было почти не на что, однако они продержались больше трех месяцев, и не капитуляция, а заключение мира положило конец их долгой обороне.

Пока пражане столь отчаянно защищались, Фердинанд III, не желая жертвовать своими религиозными убеждениями, отцовским наследством и династическим долгом, отказывался подписывать мир. Видимым препятствием было религиозное урегулирование, но у него были политические причины. Может ли Фердинанд III подвести свою испанскую родню, когда они заключили мир с голландцами и наконец-то могут встретиться с французами на равных? К тому же его любимый брат из последних сил борется в Нидерландах, уверенный в том, что его не бросят одного.

Эрцгерцог с самого начала правления показал себя активным военачальником и сторонником строгой дисциплины; он пробился через французскую границу, отвоевал Армантьер, Комин, Ланс и Ландреси. В первые месяцы у власти он почему-то совсем не походил на того эрцгерцога последних лет, сухопарого, разочарованного человека, который стоит на фотографических картинах Давида Тенирса, небрежно указывая тростью на какой-то из любимых шедевров в величественной брюссельской галерее. В тот год он, казалось, ни в чем не уступал кардиналу-инфанту. А затем, при Лансе в августе 1648 года, то ли по небрежности, то ли из-за некомпетентности или невезения либо же по всем трем причинам сразу он попал в западню герцога Энгиенского (с декабря 1646 года – принца де Конде) и погубил свою армию[108].

Для Фердинанда III это был конец. Бавария потеряна под Цусмарсхаузеном, Прага осаждена, Леопольд разгромлен у Ланса. Он склонился перед неизбежным, согласился урегулировать религиозные вопросы и подписать мир. Но делегаты в Мюнстере заседали три года не для того, чтобы подписать его за три минуты. Когда последняя резолюция Фердинанда III пришла в Мюнстер, оказалось, что ключ к шифру пропал и расшифровать ее невозможно. Когда эта задержка была преодолена, начались бесконечные обсуждения того, в каком порядке следует подписывать договоры, и только в субботу 24 октября, почти через три недели после разрешения всех политических трудностей, стороны поставили свои подписи под документами. И даже в этот день депутаты в Мюнстере прождали с 9 часов утра до 13 часов дня, а потом им велели вернуться к 14:00. Только тогда объявились главные послы и подписали оба мирных договора. Это событие было ознаменовано тремя залпами из 70 пушек, расставленных вдоль городских стен.

Но это были не последние выстрелы Тридцатилетней войны. Все эти недели, все эти дни, все эти напрасные часы Прага продолжала сражаться и не сложила оружия еще девять дней, прежде чем там тоже узнали о мире[109]. Тогда и пражане устроили салют, провели благодарственные молебны и зазвонили в церковные колокола, потому что война закончилась.

Глава 12

Мир и его последствия

Думаю, следует удовлетвориться тем, что все останутся при своих претензиях и будут толковать договор по своему разумению.

Сервьен, январь 1649 года

1

Через 30 лет в Германии наконец наступил мир. В Праге колокольный перезвон заглушил последний грохот пушек, радостные огни освещали ночное небо над холмами у Майна, но в моравском Ольмюце (Оломоуце), где восемь лет простояла шведская армия, сбитые с толку солдаты понурились, а в окрестных полях обозные женщины собирались друг с другом отдельными группками. «Я родилась на войне, – говорила одна из них, – у меня ни дома, ни родины, ни друзей, война – все мое богатство. Куда мне идти?» Вереница обозных повозок и путников, уходивших из города, растянулась на 5 километров вдоль дороги, а горожане, сколько их осталось, собрались в давно разрушенной церкви, чтобы пропеть благодарственный псалом:

От прещения Твоего бегут они, от гласа грома Твоего быстро уходят;

восходят на горы, нисходят в долины, на место, которое Ты назначил для них.

Ты положил предел, которого не перейдут, и не возвратятся покрыть землю.

Но и через два года после подписания мира оставались сомнения, не возвратятся ли солдаты «покрыть землю», и условия, о которых договорились в Мюнстере и Оснабрюке, обеспечивали Германии не более прочный мир, чем подписанные в Праге тринадцатью годами ранее.

На переговорах Эрскин ясно дал понять, что необходимо учитывать интересы не только шведского государства вообще, но и конкретно шведской армии, и последние задержки в Мюнстере объяснялись тем, что все союзники в один голос требовали расквартирования войск еще на один год. Это была всего лишь попытка оттянуть критический момент. Такая проблема не стояла перед французским правительством, которое все еще воевало с Испанией и держало под контролем свою преимущественно национальную армию. В гораздо более трудном положении находились шведские власти, которым предстояло демобилизовать почти 100 тысяч человек, по большей части немцев, не имевших иных надежд на будущее, кроме тех, что давала им солдатская служба. Небольшое меньшинство в шведских силах составляли протестанты, высланные из владений Габсбургов, чехи и австрийцы, возмущенные тем, что правительство, за которое они воевали, пожертвовало их интересами ради заключения мира. А еще оставались оборванные остатки бернгардцев, которые пристроились к шведам в расчете на лучшее обхождение, чем у Тюренна, и которых пугала перспектива окончательного роспуска.

На имперской стороне положение сложилось лишь чуть менее угрожающее. Перед Пикколомини стояла задача распустить около 200 тысяч мужчин и женщин, лишенных единственного средства к существованию. Вновь встроить такую громадную массу людей в мирное население чрезвычайно трудно даже в том случае, если солдаты и члены их семей лучше приспособлены для мирной жизни.

Самыми непосредственными были две угрозы: во-первых, армии все еще оккупировали страну, и недовольство кого-либо из тех, кто подписал мир, могло бы привести к возобновлению войны, пока у него имелись для этого возможности; во-вторых, солдаты могли взбунтоваться против своих военачальников, учинить самосуд и жить, как прежде, за счет грабежа, уже не как войска, а разбойничьи банды. Обе эти опасности были вполне реальны. В Вене боялись, что шведские и баварские войска объединятся и вместе выступят против миротворцев. Назначение главнокомандующим кузена королевы Кристины Карла-Густава (будущего шведского короля Карла X) ничуть не укрепило политической определенности: принц был молод, честолюбив и воинствен, и его коробило такое поручение, как демобилизация войск, на которой не завоюешь себе славы.

Тем временем нерешенность определенных проблем на переговорах в Вестфалии дала повод для опасной критики всего комплекса документов. Компромиссное решение земельного вопроса не удовлетворило ни католиков, ни протестантов. Больше того, соглашение не предусматривало никаких мер по исполнению этой своей части, а любые попытки силой претворить его в жизнь могли легко привести к возобновлению военных действий.

Папский нунций добавил свою ложку дегтя, осудив договоренности в целом как противоречащие интересам церкви. Испанское правительство выразило императору гневный протест, обвинив его в низком предательстве. Вольный добытчик Карл Лотарингский был полностью исключен из договора и, несмотря на протесты, продолжал удерживать крепость Хаммерштайн на германской земле. Испанцы заявили, что намерены остаться во Франкентале. Герцог Мантуанский выразил несогласие, потому что французское правительство передало часть его земли в чужие руки, даже не спросив у него разрешения.

Через пять с половиной лет после подписания мира, в мае 1654 года, из Германии ушел последний вражеский гарнизон. В первые два года вероятность продолжения войны оставалась весьма высокой, а в последние три общей безопасности угрожали только локальные вспышки.

В Праге мир был провозглашен в середине ноября 1648 года. До конца декабря шведские и имперские командующие неоднократно совещались друг с другом, и население с надеждой ожидало скорейшего расформирования армий. Но к концу года командующие продвинулись лишь на один шаг вперед – а именно договорились о точном количестве промежуточной контрибуции, которую выплатят подданные императора на снабжение войск вплоть до их роспуска. О самом роспуске даже не шла речь, и все договоренности отложили до нового конгресса в Нюрнберге, который должен был рассмотреть процедуру и условия демобилизации.

Всю Германию охватило смятение и ужас, когда стало известно о сумме этой контрибуции. В Страсбурге эта новость охладила ликование, а Карл-Густав чуть не поставил под угрозу сам мир, когда послал войска взыскивать деньги с Льежского епископства под угрозой оружия. Однако всеобщее желание прекратить войну было настолько сильно, что большинство людей приложило все силы к тому, чтобы собрать колоссальную сумму, и с помощью швейцарских и местных банков выплатило всю контрибуцию.

Теперь уже бремя ответственности легло на военачальников – Карла-Густава, Врангеля и Пикколомини, и они справились неожиданно успешно. В сентябре 1649 года Карл-Густав смог отметить счастливое решение главных проблем, пригласив своих коллег на «мирный банкет» в Нюрнберге, и там Врангель весело пальнул из пистолета в потолок и сказал, что больше ему боеприпасы не нужны. Карл-Густав между тем смирился со своей задачей и даже проводил демобилизацию с теми же талантом, мужеством и благоразумием, с какими потом водил армии в бой. Для начала, уволив лишних офицеров и соединив неполные роты, он привел номинальную силу армии в соответствие с фактической. Подозреваемые в мятежных настроениях полки он расформировал и рассредоточил по разным районам, с тем чтобы бунт не мог легко распространиться, а когда бунт все же произошел, он подавил его безжалостно и тщательно.

Правители обеих сторон старались облегчить положение – найти части солдат работу на земле, но этот план имел весьма посредственный успех и только в Баварии, Гессене и Пфальце. Большинство недовольных солдат предпочитали кое-как перебиваться сами. Капитаны с целыми ротами дезертировали, уходили наниматься к французам, испанцам, герцогу Савойскому, венецианцам, англичанам, князю Трансильвании, даже к русскому царю. Но солдат на рынке было слишком много, и тех, кто пришел позднее, никто не ждал. Другие просто уходили разбойничать в горы и леса. В одном или двух районах пришлось даже – хотя и ненадолго – поставить небольшие гарнизоны против этих банд, и еще много лет после войны купцы предпочитали путешествовать большими группами под хорошей охраной.

Не раз возникала нешуточная угроза. Шведские войска бунтовали в Иберлингене, Ноймаркте, Лангенархе, Майнау (острове на Боденском озере) и Эгере (Хебе). Опасный мятеж в Швайнфурте Врангелю пришлось подавлять лично. Несколько полков умудрились захватить деньги, посланные их командующему на жалованье для них же, и улизнуть с ними туда, где им нашелся бы новый хозяин. В июле 1650 года в Анхальте банду мятежников, более опасных и удачливых, чем любые до них, пришлось загнать в ловушку, окружить и расстрелять. Бунт в баварских войсках подавили так же беспощадно: курфюрст приказал применить против мятежников тяжелые орудия и повесил пятнадцать главарей за то, что они заявили о своих, как им казалось, правах.

Уже летом 1650 года стало известно, что испанские армии набирают к себе имперских солдат, что вызвало возмущенные протесты со стороны шведов и французов, и в какое-то время в Нюрнберге казалось, что новая война неминуема. Говорили, что демобилизация остановлена, даже ходили слухи, что шведы открыли набор рекрутов. Но кризис миновал, и 14 июля 1650 года участники переговоров встретились в последний раз на роскошном банкете, устроенном в их честь на этот раз Пикколомини. За городом он установил гигантский шатер, украшенный зеркалами, канделябрами, цветами и эмблемами. Снаружи поставили картонную крепость, набитую фейерверками. После неприятного недоразумения, которые стали уже привычными, вызванного препирательством между Врангелем и каким-то имперским генералом из-за первенства за столом, гости в 5 часов вечера расселись за грандиозным пиром, на котором под аккомпанемент оглушительных залпов они пили за мир и за здравие всех присутствующих. Когда гости напировались, Пикколомини собственноручно зажег фитиль, и картонная крепость взвилась в небо в вихре ракет. Для публики снаружи установили кроткого, пустого изнутри льва с оливковой ветвью в безобидной лапе, у которого из пасти лился непрерывный поток вина.

После отъезда главных переговорщиков конференция заседала еще год, утрясая разные мелочи. Но и тогда некоторые проблемы остались нерешенными. Испанцы покинули Франкенталь не раньше, чем император уступил им Безансон в 1653 году; Карл Лотарингский оставил Хаммерштайн только в начале 1654 года, а в мае того же года шведский гарнизон в городе Фехта удостоился сомнительной чести стать последним, кто ушел из Германии. Однако эвакуация войск продолжалась непрерывно с самого открытия конференции в Нюрнберге в 1649 году, а ко времени сбора урожая 1650 года большинство районов в Германии ощутили, что наконец-то могут по-настоящему отпраздновать возвращение мира. Заметную роль в этих жалостных праздниках благодарения сыграли дети: школьники, распевая, шли процессией в белых одеждах и зеленых коронах в Дёлыитедте, школьники приветствовали давно изгнанного курфюрста Карла-Людвига на границе Пфальца. Они были будущим Германии, ее надеждой – в некоторых местах единственной.

2

Уже не в первый раз Германия непрерывно воевала на протяжении жизни целого поколения и дольше, но уникальной в германской, если не европейской, истории делают эту войну окружавшие ее легенды. По меньшей мере до середины XIX века любые оценки людских и материальных потерь не казались чересчур завышенными, чтобы поверить в них. Считалось, что население сократилось на три четверти, урон для поголовья скота и общего благосостояния был гораздо больше, сельское хозяйство в некоторых районах вернулось на прежний процветающий уровень лишь через двести лет, в бесчисленных городах полностью прекратилась торговля; любое зло, которое постигало государство, тут же приписывали последствиям Тридцатилетней войны – от изъянов имперской конституции до запоздалого развития заморской Германской империи.

Более критические исследования последних трех поколений пролили свет на два аспекта проблемы, которые дотоле оставались в тени: во-первых, Германия в 1618 году уже двигалась по пути к краху; и, во-вторых, нельзя полагаться на данные того времени. Князья, стремясь избежать финансовой ответственности, государства, заявляя о нанесенном ущербе, граждане, прося освобождения их от налогов, – все они, естественно, рисовали свое положение в самых мрачных красках. В перечне ущерба, составленного для шведского правительства, количество разрушенных деревень в некоторых районах превышало общее число когда-либо существовавших там населенных пунктов. Журналисты и памфлетисты обеих сторон не жалели гипербол, что лишало их сочинения всякого смысла.

И все-таки эти преувеличения красноречивы сами по себе, ибо, по крайней мере в официальных документах, они должны были иметь под собой хоть какие-то основания; и если тогдашние авторы тянули одну и ту же нескончаемую заунывную песню, это само по себе говорит если не о фактах, то о настроениях, которые так или иначе коренились в действительности. Не важно, сколько именно граждан потеряла Германия – три четверти или меньше, совершенно ясно, что еще никогда прежде, а возможно, и потом в истории страны не было настолько всеобщего ощущения непоправимого бедствия, такого повсеместного ужаса от пережитой эпохи.

В процессе отбора немногих сравнительно достоверных фактов, просеивания массы преувеличений и легенд выявляется резкий контраст между общим и частным, который озадачивает сам по себе. Отдельный крестьянин во время войны подвергался немыслимым страданиям; совершенно беззащитный, он переносил поборы, грабежи, насилия и вынужденное переселение. Однако в целом крестьянство вышло из войны более сильным в сравнении с остальными слоями общества. Поместное дворянство зависело от крестьянского труда в восстановлении былого процветания на его землях, а для такой задачи рабочих рук не хватало, что в кои-то веки дало крестьянам шанс уверенно заявить о своих правах. В области бытовой экономики домохозяйств мы видим такое же противоречие. Примерно с 1622 года в течение следующих 15 лет цены неуклонно снижались. Это падение сопровождалось общим ростом размеров оплаты, то есть стоимость жизни падала, а ее уровень возрастал на протяжении всей Тридцатилетней войны. Все это ни в малейшей мере не облегчало людских страданий в результате периодически возникавшего массового и местного голода, грабежей, гонений и эмиграции. Если выразить данные на бесстрастном графике, видно, что цены на пшеницу в Аугсбурге, безусловно, падали, но каждый внезапный взлет линии вверх, пусть даже самый краткосрочный, означал голод и смерть.

Отчеты и цифры, приводимые современниками событий, несмотря на определенные преувеличения, позволяют, по крайней мере, составить общую картину окружающих условий в представлении тех, перед кем в 1648 году встала задача заново отстроить страну. В них есть своя человеческая ценность, которая не имеет значения для экономиста, но представляет важность для историка. Одних только шведов обвиняли в разрушении без малого 2 тысяч замков, 18 тысяч сел и деревень и более полутора тысяч городов. В Баварии, по утверждениям самих баварцев, погибло 80 тысяч семей и 900 сел и деревень, Чехия заявляла о разрушении пяти шестых деревень и гибели трех четвертей (75 %) населения. В Вюртемберге, согласно некоторым свидетельствам, количество жителей сократилось до одной шестой (около 17 %), в Нассау – до одной пятой (20 %), в Хеннеберге – до трети (33 %), а в опустошенном Пфальце – до одной пятидесятой (2 %) от прежнего числа. Население Кольмара уменьшилось вдвое, Вольфенбюттеля – в восемь раз, Магдебурга – в десять, Хагенау (Агно) – в пять, Ольмюца (Оломоуца) – более чем в пятнадцать раз. Минден, Хамельн, Геттинген, Магдебург, по их собственным отчетам, лежали в развалинах.

Так гласит легенда. Там же, где есть более надежные доказательства, цифры потерь если и не подтверждают предания, то по меньшей мере отчасти объясняют, откуда они взялись. Население Мюнхена начитывало 22 тысячи человек в 1620 году, а в 1650-м – 17 тысяч; Аугсбурга – 48 тысяч в 1620 и 21 тысячу в 1650 году. В Хемнице (Кемнице) от почти 1000 жителей осталось меньше 200, в Пирне от 876 – всего 54. Население Магдебурга, оккупированного 11 раз, сократилось вдвое, а муниципальный долг вырос в 7 раз; 200 лет спустя горожане все еще выплачивали проценты по займам, сделанным во время войны. Население Берлин-Кёльна уменьшилось на четверть, Ной-Бранденбурга – почти наполовину. В Альтмарке Зальцведель, Тангермюнде и Гарделеген лишились трети своих жителей, Зехаузен и Штендаль – более чем половины, Вербен и Остербург – двух третей. В 1621 году не менее 200 кораблей ежегодно проходило через пролив Зунд (Эресунн) из портов Восточной Фрисландии; в последнее десятилетие войны – в среднем всего десять.

«Я не поверил бы, что страну можно так разорить, если б не увидел это своими глазами», – заявил военачальник Мортень в Нассау. И упорные усилия правителей по восстановлению сельского хозяйства дают нам предостаточно свидетельств массового опустошения земель.

Урон, нанесенный сельскохозяйственным землям и поголовью скота, трудно оценить ввиду недостатка надежных данных за период непосредственно до и непосредственно после войны. Легко допустить ошибку и списать на военные потери бедность сельского хозяйства и скотоводства, которая, возможно, всегда отличала какие-то районы. Несмотря на все горькие жалобы, армии ухитрялись до последнего кормиться за счет земли, сохранять для конницы по крайней мере часть четвероногих животных – и не всегда лошадей! – и еще запрягать кого-то в свои обозные фургоны. И опять-таки, как бы далеко мародеры порой ни забирались от своих лагерей, какая-нибудь деревня в стороне от дороги или укрытая в глухом конце долины могла остаться совершенно нетронутой.

Лейпциг обанкротился в 1625 году, но финансовое положение муниципалитета зашаталось уже давно. Некоторых городов проблемы почти не коснулись, а другие даже нажились на войне. Эрфурт попытался учредить свою ежегодную ярмарку, когда в 1632–1633 годах Лейпциг оккупировали войска. Население Вюрцбурга неуклонно росло. Бремен умудрился монополизировать рынок английского льна, Гамбург завладел торговлей сахаром и пряностями, которую прежде вели его конкуренты, и вышел из Тридцатилетней войны одним из лучших городов Европы, способным состязаться на Балтике со Швецией и Соединенными провинциями. Графство Ольденбург благодаря просвещенной бессовестности своего правителя так искусно маневрировало между меняющимися альянсами, что всегда не просто оказывалось на стороне победителя, но и избегало оккупации. Франкфурт-на-Майне через несколько тощих лет после Нёрдлингена вернул себе сравнительное богатство и процветание. Население Дрездена восполнило потери от чумы, приютив у себя беженцев и изгнанников, и за все время войны не выросло и не сократилось.

Прежде всего нужно помнить о том, что деструктивный потенциал армий был в то время гораздо меньше, чем сейчас. Из-за отсутствия какого-либо властного органа для защиты гражданских лиц, несовершенства благотворительных служб, полного отсутствия всякой дисциплины в современном понимании война ложилась на людей невыносимым бременем. Но не было и массовых беспорядков и тотального уничтожения, как в наши дни. Разрушались деревянные дома, которые легко отстраивались; камень и кирпич сводили на нет всю разрушительную ярость солдата XVII века. Поэтому многие районы восстановились так быстро, что даже вызвали у некоторых скептиков сомнения в реальности ужасов войны.

Что касается фактических денежных потерь, то они отнюдь не были настолько велики, как уверяли власти. Большая доля материальных богатств, захваченных в виде военных контрибуций, просто переходила из рук в руки и перетекала в карманы людей в виде выплат на содержание солдат. Расчетливым генералам удавалось скопить не так уж много денег, чтобы переслать их в иностранные банки и вложить в иностранные земли. Это малое с лихвой возмещалось деньгами, которые через армии поступали в страну из Испании, Швеции, Соединенных провинций и в первую очередь из Франции.

Тем не менее недостаток капитала в военные годы ощущался довольно сильно, по крайней мере на местах. Между 1630 и 1650 годами саксонское правительство отчеканило всего два с половиной миллиона талеров, то есть в два с лишним раза меньше, чем за последние двадцать лет предыдущего века. Устойчивое сокращение налоговых поступлений доказывает обесценивание собственности и упадок благосостояния налогоплательщика. Страшно подумать: выручка лейпцигского винного погребка упала ниже четвертака.

Порой и крестьянам удавалось нажиться на финансовой неразберихе. Солдаты не тратили времени на то, чтобы торговаться, и деревенский мальчишка, обменявший кружку пива на серебряную чашу, получал неплохой барыш. В Аугсбурге во время шведской оккупации несколько находчивых крестьян умудрились скупить угнанный скот по смехотворно низкой цене, так как солдаты не имели никакого понятия о стоимости украденных ими животных. Слом административной системы также открывал огромные возможности для людей беспринципных. После бегства трусливых соседей отдельные храбрые крестьяне порой могли неплохо обогатиться, продавая плоды соседской земли, особенно лес, под видом собственного урожая. Паче того, к концу войны выросло целое поколение людей, знавших, как выгоднее всего воспользоваться той необычайной свободой, которую дает слабость гражданской власти.

Немыслимое сокращение населения, приписываемое многим районам, в какой-то мере было результатом временной эмиграции, и при внимательном рассмотрении условий, существовавших в Германии до и после войны, становится ясно, что люди не столько уничтожались, сколько перемещались на другие места. Но шрамы чувствовались еще долго после того, как затянулись раны, оставленные этим процессом.

Очень трудно дать точную оценку фактическим потерям населения. Детальный анализ положения в Альтмарке показывает сокращение числа жителей на две пятых в городах, наполовину – в сельской местности. Эти потери почти поровну распределились между мужчинами и женщинами, ибо, подсчитывая нанесенный войной ущерб, следует не забывать о том, что смертность среди мирных жителей пропорционально была не менее, а то и более велика, чем в войсках. Война не поставила перед обществом тех сложных проблем, возникающих, когда погибают в основном мужчины.

Старое предание о том, что население Германии сократилось с 16 до 4 миллионов, является плодом фантазии: обе цифры неверны. Вся Германская империя, включая Эльзас, но исключая Нидерланды и Чехию, вероятно, насчитывала около 21 миллиона человек в 1618 году и менее 13 с половиной миллионов в 1648-м.

3

Слом общественного уклада, постоянная смена властей и вероисповедания во множестве регионов внесли свою долю в социальную дезинтеграцию, которая по существу была куда опаснее, чем непосредственный ущерб от войны.

Небольшие улучшения в положении крестьян, имевшие место в некоторых районах в результате ослабления центральной власти, не успели укорениться достаточно глубоко, чтобы продержаться дольше, чем вызвавшие их условия. Например, в Саксонии после наступления мира дворяне подняли недовольный крик, требуя от правительства помощи в борьбе с крестьянами. В старину крепостные не имели права покидать землю, но в хаосе войны многие переселились в города и обучились ремеслам; вернувшись, они повысили уровень жизни в родных деревнях и селах, у них начали подрастать сыновья и дочери, которые увеличивали семейный доход за счет своих кустарных промыслов. Пока продолжалась война, земельная аристократия взирала на эти перемены с бессильной тревогой, но с наступлением мира все изменилось. В Саксонии знать заставила курфюрста – который задолжал ей денег – издать ряд указов, запрещавших крестьянам уходить из деревень и сел и заниматься каким-либо ремеслом. Таким образом одно важное приобретенное благодаря войне преимущество было фактически сведено на нет.

Процесс улучшения и ухудшения жизни безземельных крестьян заметнее всего проявился в Саксонии, но тот же процесс в менее выраженном виде шел практически во всех регионах страны. Экономические последствия этого постыдного классового законодательства оказались менее катастрофическими, чем социальные. Дворяне-землевладельцы стремились к процветанию своих земель, и, несмотря на всю свою узколобость, по сути, они не были плохими хозяевами. В послевоенные годы повсюду в стране происходило научно-интеллектуальное освоение земли. Но с моральной и социальной точки зрения эти притеснения имели бесспорные негативные последствия. Там, где давно исчезли феодальные обязательства, вновь возникли феодальные преграды и вновь пустило корни и расцвело кастовое самосознание, сохранившееся до наших дней.

То же деление существовало и между городом и деревней, между купечеством, крестьянством и знатью, и его укрепляли старания господствующих классов сохранить свое общественное положение, несмотря на экономический крах. Между тем оставленное войной обнищание породило новый класс безземельных дворян, возомнивших о себе паразитов, которые сидели на шее у родственников, ловчили и пройдошничали и в течение еще многих поколений жили за чужой счет. Несмотря на выравнивание классов, которое, как утверждают некоторые, явилось результатом тяжелых и длительных бедствий, война ничуть не поколебала жесткой социальной иерархии. Редко когда успешному военачальнику удавалось купить себе поместье или жениться на дворянке и основать новый аристократический род. Иоганн фон Верт (из мелких дворян) ушел в отставку баснословно богатым и взял в жены фрейлейн фон Кюфштейн; крестьянский сын Меландер сделался графом и умер, имея состояние в четверть миллиона талеров. Но это исключения. Сколько бы ни награбил солдат, выбиться из рядовых ему было чрезвычайно трудно. Даже добившиеся славы иностранные авантюристы почти всегда происходили из обедневших дворянских родов. Пикколомини был отпрыском знатной сиенской династии, Изолани утверждал, что происходит от аристократических предков с Кипра, шведские офицеры почти поголовно относились к классу землевладельцев. Даже убийцы Валленштейна и им подобные именовали себя благородными людьми. Социальные касты не поддавались давлению военной необходимости, и, хотя среди офицеров обеих сторон встречалось немало неотесанных грубиянов, большинство тем не менее претендовало на то, что происходит из семей с родовыми гербами. Кастовость, абсурдная с точки зрения здравого смысла, имела огромное значение в глазах людей того времени. Весьма примечательно, что среди имен иностранных наемников преобладают аристократические – Девре, Рутвен, Ментекукколи. Среди германских офицеров потомки старинных родов встречаются в 1648 году не реже, чем в 1618-м. Это Фалькенберги и Кюфштейны, но только не Мюллеры или Шмидты.

Если война никак не смешала классы, все же ей удалось в небольшой степени смешать народы. Поток испанских, шведских, итальянских, хорватских, фламандских и французских солдат не мог не сказаться на этническом составе масс, но почти не затронул средние и высшие классы. Конечно, о фундаментальном изменении физических качеств народа речи не идет. Германия сумела поглотить неоднократные нашествия германцев – готов, вандалов и франков с примесью гуннов, славян и германцев же викингов и не могла до неузнаваемости измениться из-за рождения пары тысяч полукровок. Этническое влияние шведской оккупации на чехов основано исключительно на народном поверье, и, разумеется, многочисленные «шведеншанце»[110] в Германии обязаны своим названием какой-то искаженной старинной форме слова.

Война окончательно подорвала торговый средний класс, давно уже находившийся в упадке; буржуазия будущего сложилась не из независимых купцов, а из несамостоятельных чиновников, не из свободного и готового к экспериментам, а из паразитического и консервативного класса. Став сателлитом правящего класса и связав свои интересы с интересами властей, буржуазия в буквальном смысле слова разрушила буфер между аристократией и крестьянством.

Малые города сохранили свое значение и культуру, но теперь они зависели от расположения князя, который брал под свое покровительство восстановление городской жизни и использовал города-крепости в качестве стратегических пунктов для защиты своих владений. Стихийное и живое городское искусство уступило место чопорной и жеманной культуре провинциального двора. Это была подражательная, утонченная культура, далекая от жизни народа, а часто и от естественного для немцев выражения, но – в ее лучших проявлениях – и межнациональная, цивилизованная и многозначная, какой никогда не смогла бы стать культура маленького городка. Утратив национальную закостенелость, германское искусство влилось в главное русло европейского развития, то есть на тот момент в русло французской культуры.

Националисты не любят перемен; беспочвенная уверенность в идеале чистоты не позволяет им увидеть достоинства иностранной и смешанной культуры. Неужели искусство должно быть сковано бессмысленными географическими границами и нам надлежит порицать парящую невесомость расписных потолков Тьеполо в Вюрцбурге, парижскую изысканность Цвингера в Дрездене? Неужели мы должны заткнуть уши, чтобы не слышать музыки XVIII века, ведь она столько взяла из стран за пределами Германии?

Германское национальное сознание пережило войну, ничуть не потеряв агрессивности. Немцы отвергали французскую культуру с самого первого знакомства с нею, и не только потому, что она пришла к ним вместе с интервенцией и разгромом императора. Побежденные австрийцы приняли ее лучше всех и воспользовались ею наилучшим образом. На севере и западе ее приняли без охоты и без изящества, но все же приняли. Князья не оставили подданным иного выхода и предоставили авторам из среднего класса напрасно злопыхательствовать: гласом вопиющего в пустыне «Филандер фон Зиттевальд»[111] набрасывался на молодежь, у которой все непременно должно быть «а la mode»[112], а все нелюбимое она записывает в «altfrankisch»[113], – как некоторое время назад мы звали то, что не любили, «викторианским».

Не война виновата в этом погружении германской культуры в иностранную. Французская мода торжествовала по всему миру – в Италии, Англии, Соединенных провинциях и даже в Швеции и Дании.

4

Политические последствия войны оказались более очевидными, чем социальные и экономические. Границы империи изменились. Признание независимости Швейцарии и Соединенных провинций всего лишь подтвердило свершившийся факт. Эльзас и Передняя Померания, с другой стороны, формально являясь частью империи, фактически находились под контролем иностранных держав, а в случае Эльзаса передача окажется окончательной (кроме периода 1871–1918 гг. – Ред.). Таким образом, устья четырех крупнейших рек оказались в руках у иностранцев: дельта Рейна – у испанцев и голландцев, Эльбы – у датчан, Одера – у шведов, Вислы – у поляков. Ситуация с Эльбой и Вислой вернулась к состоянию 1618 года, но фактическое завладение выходом из Рейна агрессивной голландской державой[114] и захват Одера шведами обязательно должны были неблагоприятно отразиться на том, что осталось от германской коммерции и самоуважения.

Связь политических перемен в самой империи с войной проанализировать довольно трудно. Причины, вызвавшие конфликт, преобразовались, а некоторые из них исчезли. В 1618 году происходила смена равновесия сил между церковью и государством, которая вполне могла завершиться и без ненужного кровопролития. Официально не признанный кальвинизм до войны исповедовало больше людей, чем после нее. Борьбе с абсолютизмом в Германии с самого начала мешали завистливые дрязги привилегированных классов. Если победа князей с их тираническим сепаратизмом над императором, с одной стороны, и сословиями – с другой, и не была гарантирована в 1618 году, по крайней мере, она была весьма вероятна.

Война ускорила процесс, оставив князей единственной силой, у которой мог искать защиты дезорганизованный народ. Казалось, для выживания государства необходима сильная власть; деспотизм показал себя более эффективным на практике, чем самоуправление, бюрократия обеспечивала большую стабильность, чем свободный выбор.

Империя превратилась в простое географическое понятие. Фердинанд III заперся в созданной отцом «Австрии», и именно в этом качестве короля-императора Австрии и окружающих провинций он действовал в Мюнстере и будет действовать и впредь. Подтвердив право князей самостоятельно заключать иностранные союзы, мирный договор завершил распад империи как действительного государства. Из ее осколков вышли живые и сознающие себя Австрия, Бавария, Саксония и Бранденбург – будущая Пруссия.

Ослабив Австрию, Франция открыла путь для возникновения в Германии новой силы. Фридрих-Вильгельм Бранденбургский и его потомки позаботились о том, чтобы этой новой силой стала не Бавария, не Саксония и не возрожденная Австрия. Надо признать, что Фридрих-Вильгельм не был всецело продуктом войны: если нелегкая юность и закалила в нем определенные качества, то способности у него были свои собственные. Война дала ему шанс, и он им воспользовался.

Однако в Северной Германии война укрепила ту подозрительность к Габсбургам, которая в конце концов выкристаллизовалась в ненависть и заставила видеть в них виновников всех несчастий. Они пожертвовали империей ради Австрии, они купили мир ценой священной германской земли. Говорили, что их политика привела к тому, что шведы получили контроль над Одером, а Франция наложила свои жадные руки на Эльзас. Бесполезно было возражать, что в действительности Габсбурги стойко сражались за единую Германию против ее же воли и что шведы воспользовались сепаратистскими настроениями князей, чтобы укрепиться на Балтийском побережье. Напрасно было доказывать, что Максимилиан Баварский вынудил императора пожертвовать Эльзасом. Факт остается фактом: ненависть и обвинения после Тридцатилетней войны стали естественной реакцией Севера по отношению к династии, правившей на Юге. Главным итогом войны стало то, что она сделала неизбежным разрыв между Германией и Австрией.

Нередко можно слышать, что, если бы не война, Германия стала бы величайшей или хотя бы одной из великих колониальных держав Европы. Это мнение безосновательно. В 1618 году империя не выказывала никаких признаков того, что развивается как колониальная держава; она ни в малейшей степени не конкурировала с голландцами, испанцами или англичанами. Германия обладала коммерческой жилкой, неплохо управлялась с рынком и товарно-денежным обменом, но для того, чтобы быть первооткрывателем и осваивать колонии, нужны совсем другие способности. Упадок городского предпринимательства был одной из отрицательных черт Германии 1618 года. Только чудо внезапного возрождения и появления какой-то направляющей силы могло бы превратить империю 1618 года в ведущее торговое государство.

Предприятия Испании, Португалии, Англии, Соединенных провинций опирались либо на сознательную политику государства, достаточно мощного, чтобы финансировать колониальные авантюры, либо на частное предпринимательство, обладающее огромными ресурсами, либо на отчаянную потребность обрести землю, свободную от религиозной тирании. В империи же не было центральной власти, частный капитал шел на убыль, а принцип cujus regio ejus religio означал, что человек имел определенную свободу совести, за которой ему не надо было плыть за Атлантический океан. С другой стороны, мирный договор ограничил для Германии выход к морям, и германскому предпринимателю пришлось обратить свои взоры и стремления в совершенно другую сторону, нежели заморская экспансия.

5

По существу Германия сама была виновата в своей трагедии. Не оправдывая действий Ришелье, Оливареса, обоих Фердинандов и шведского короля Густава II Адольфа, мы все же вынуждены признать: возможности создавались не ими, а для них. Всегда оказывалось очень просто рассорить политических союзников, эксплуатировать частные интересы правителей и натравливать их друг на друга. Бранденбург и Саксонию удалось разобщить и подавить поодиночке в тот момент, когда в 1631 году Лейпцигский манифест дал слабую надежду на создание германской партии в обстановке столкновения иностранных интересов. Саксония и Бавария были по отдельности втянуты в Пражский мир и обманом завлечены в союз с императором, когда в 1635 году, казалось, все были за мирные переговоры. Неудивительно, что расчетливый эгоизм ландграфини Гессен-Кассельской или даже такого авантюриста, как Бернгард Саксен-Веймарский, приветствовался и объявлялся доказательством германского патриотизма, ведь это великое облегчение – найти в этой неразберихе сумбурных намерений человека с четким политическом курсом.

Ответственность за катастрофу лежит на столь многих, что конкретных виновных невозможно определить. В каком-то смысле все люди, обладавшие влиянием в германских государствах, повинны в страшной апатии, благодаря которой расползалась война. И все же чем больше власть, тем больше и ответственность, и самые тяжкие обвинения должны быть предъявлены тем, кто мог остановить войну, но не сделал этого.

Фридрих Пфальцский и Фердинанд II, главные герои 1618 года, могли хотя бы оправдываться тем, что оба исполняли веление высшей власти. Соответственно и нужно судить об их действиях. Не так обстояло дело с Иоганном-Георгом и Максимилианом, и к ним справедливо применять другие стандарты. Им обоим хватало ума на то, чтобы извлекать выгоды из конфликта. Им следовало применить свой ум и на то, чтобы положить ему конец. Они с самого начала держали в руках рычаги влияния и легко могли воспользоваться ими и в конце.

Есть определенная поэтическая завершенность в том, что они были в числе тех, кому довелось увидеть и начало, и конец войны. Иоганн-Георг умер в старости у себя в дрезденском дворце в 1654 году, окруженный детьми и внуками, а Максимилиан скончался тремя годами раньше в голой комнате в Инголынтадте в кругу отцов-иезуитов.

Эти двое, если бы только они сумели подавить свои местечковые амбиции, могли бы создать центристскую партию, достаточно сильную, чтобы обуздать честолюбие Фердинанда II и усмирить агрессию Фридриха без испанского вмешательства с одной стороны и французского с другой. Они попытались сделать это в 1620 году, когда объединились с Фердинандом II, чтобы помешать ему обратиться за помощью к испанцам. Но Максимилиан поступился своим положением ради того, чтобы вступить в драку за земли и титул Фридриха, а Иоганн-Георг в одиночку был бессилен. С его стороны неправильно было претендовать на Лаузиц (Лужицы), но Фердинанд III, по крайней мере, мог отдать ему Лаузиц как его владелец. Иначе было с Пфальцем, и притязания Максимилиана были опасной и преступной ошибкой. После этого он уже не мог вернуть себе прежнего положения. Курфюршество всегда стояло между ним и его национальным долгом. Он уже не мог рисковать созданием центристской партии, ибо никакая центристская партия не одобрила бы того наглого грабежа, который он совершил с санкции императора. Это против воли привело его в испанский лагерь, когда пришли шведы, а французы не стали его защищать; это же в самом конце заставило его выслуживаться перед французами на вестфальском конгрессе, оторвать Эльзас от империи и отдать его Мазарини. Уступкой Эльзаса Германия заплатила за то, чтобы Максимилиан сохранил Пфальц.

В нем были задатки конституционалиста; он был человеком неглупым, и вмешательство иностранцев в германские дела возмущало его, но собственные неблаговидные поступки привели его к испанцам, а оттуда – к французам. Если бы в критический момент он думал о Германии, а не о Баварии, он мог бы прекратить войну; в 1620 году все козыри были у него на руках, а он их растерял. В провинциальном масштабе государства, которым правил Максимилиан, он мог считаться великим человекам; он расширил баварские границы и стал главным светским князем Германии. В более широком масштабе целой нации, к которой он принадлежал, и империи, которой похвалялся в верности, он был либо обманутым простаком, либо предателем – а может быть, по чуть-чуть и тем и другим сразу.

Иоганн-Георг Саксонский продержался дольше, хотя и имел меньше возможностей помешать европейским силам сомкнуть кольцо, пройдя по его владениям. В 1624 и 1631 годах он заявил о себе как потенциальный лидер центристской германской партии, но сначала его утопил Максимилиан со своими упорными страхами, а потом король Швеции Густав II Адольф. И все-таки в период между смертью Густава II Адольфа и заключением Пражского мира он вновь всплыл на поверхность и доблестно пытался остановить волну интервенции, сражаясь с противоборствующими потоками шведского, французского и испанского вмешательства. Не получив поддержки, он был совлечен с пути злонамеренным превращением Пражского мира в имперскую военную коалицию. Это превращение, явившееся результатом франко-шведского конфликта, а также махинаций Габсбургов, заставило патриота Арнима уйти в отставку. Иоганну-Георгу, которому уходить было некуда, осталось только униженно плыть по течению.

Это не был блестящий жизненный путь, но, во всяком случае, им двигали честные мотивы, и потомки, даже сожалея о том, что Иоганн-Георг не оправдал возложенного на него доверия, все же не могут обвинить его в предательстве.

6

Для Германии война стала полной катастрофой. Для Европы она тоже была огромным бедствием, хотя и иного рода. Мир, более или менее положивший конец раздору в Германии, когда поулеглись страсти, не смог разрешить европейских проблем. Неопределенная и крайне непопулярная уступка Эльзаса прямой дорогой вела к новой войне; захват Шведским королевством половины Померании был лишь чуть менее опасным в силу того, что Швеция была, очевидно, слишком слаба, чтобы ее удержать[115]. Исподволь растущее влияние Бурбонов на Рейне и сознательное стремление Мазарини завладеть важными стратегическими пунктами на границе подтачивало мир. Вестфальский договор, как большинство мирных договоров, всего лишь перекроил карту Европы в преддверии очередной войны.

По мнению некоторых, Вестфальский мир ознаменовал новую эпоху в европейской истории. Он якобы отделил период религиозных войн от периода войн национальных, идеологических войн от захватнических агрессий. Но эта демаркация искусственная, какими обычно и бывают столь произвольные разграничения. Агрессия, династические амбиции и фанатизм – все это присутствует на смутном фоне, на котором разыгрывается война, и последняя из религиозных войн незаметно переросла в псевдонациональные войны будущего.

В польской Лиссе (Лешно) чешский изгнанник-протестант Коменский писал: «Нас принесли в жертву договорами в Оснабрюке… Заклинаю вас ранами Христовыми не покидать нас, гонимых ради Христа». В Ватикане папа Иннокентий X торжественно осудил мир как «ничтожный, пустой, недействительный, беззаконный, несправедливый, предосудительный, порочный, беспредметный, бессмысленный и не имеющий силы во веки веков». После 30 лет войны экстремисты-католики и экстремисты-протестанты так и остались недовольными. И Фердинанд III, и шведская королева Кристина запретили своему духовенству порицать мир, и папская булла, провозглашенная со всем авторитетом Ватикана, имела не больше практических политических результатов, чем призывы изгнанных протестантов.

Война впустую погубила столько человеческих жизней, что люди могли бы и задуматься о том, насколько бессмысленно решать идеологические вопросы силой оружия[116]. Но нет, отвергнув религию как повод для войны, они нашли другие.

В конфликте не было никакой необходимости, и его, вопреки видимой ожесточенности участников, пришлось раздувать так долго и упорно, что его уродливый конец не отстоял и не доказал ничью правоту. Война не решила никаких проблем. Все ее последствия, прямые и косвенные, были либо отрицательными, либо трагическими. Губительная для морали, разрушительная для экономики, разлагающая для общества, невразумительная по причинам, бесчестная по способам и бесполезная по результатам, она являет собой выдающийся пример бессмысленного кровопролития в истории

Европы. Подавляющее большинство населения Европы, подавляющее большинство населения Германии не хотело войны; бессильное и безгласное, его не требовалось даже переубеждать. Те, кто принимал решения, не думали о населении страны. Однако и среди тех, кто один за другим втягивались в конфликт, лишь немногие не сознавали ответственности и почти все искренне стремились к окончательному и прочному миру. Почти всеми – за исключением короля Швеции – двигал страх, а не страсть к завоеваниям или религиозный пыл. Они хотели мира и воевали за него 30 лет. Люди не понимали тогда и не поняли до сих пор, что война рождает только войну.

БРАКИ ДИНАСТИИ ГАБСБУРГОВ

СВЯЗИ ГЛАВНЫХ ПРОТЕСТАНТСКИХ ДИНАСТИЙ

Примечания

1

Речь о Германии. (Примеч. авт.)

2

Ливонию и Эстляндию русские войска оставили в результате неблагоприятного для Русского государства исхода Ливонской войны 1558–1583 гг. Ак 1618 г. Швеция отторгла от России (по Столбовскому миру 1617 г.) земли у Балтийского моря с городами Корела, Иван-город, Ям, Копорье, Орешек. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иного.)

3

Имеется в виду Западная Европа; в Восточной и Южной Европе доминировало православие.

4

Австрии суждено править миром (лат.).

5

Как, например, король Испании Филипп IV по отношению к императору Фердинанду III и курфюрст Баварии Максимилиан по отношению к императору Фердинанду II. (Примеч. авт.)

6

Будьте здравы и пьяны (лат.).

7

Арминий – вождь германского племени херусков в начале нашей эры (р. ок. 17 г. до н. э., убит в 21 г. н. э.), одержавший победу над римлянами в Тевтобургском лесу в 9 г. н. э., но в 15 и 16 гг. римляне под командованием Германика жестоко отомстили германцам за это поражение; упоминается у Тацита. (Примеч. пер.)

8

Устаревшая форма слова Deutsch, «немец», «немецкий». (Примеч. пер.)

9

Маттиас (Матвей, Матфий, Матьяш) (1557–1619) – австрийский эрцгерцог и император Священной Римской империи в 1612–1619 гг.

10

Отец мой (фр.).

11

Он подписывал письма «Селадон» по имени томящегося от любви пастуха из романа «Астрея» Оноре д’Юрфэ. (Примеч. авт.)

12

Тетя Максимилиана приходилась Фердинанду матерью, а сестра – первой женой. (Примеч. авт.)

13

Предпринимались некоторые попытки привлечь к этому замыслу французское правительство. (Примеч. авт.)

14

Клеменс Меттерних(1773–1859) – министр иностранных дел Австрийской империи в 1809–1848 гг.

15

Ян Гус казнен в 1415 г., Иероним Пражский – в 1416-м. (Примеч. пер.)

16

То есть хлебом и вином, в отличие от католической церкви, где прихожане причащаются лишь хлебом. (Примеч. пер.)

17

До 1526 г. существовало сильное Чешско-Венгерское государство (с 1490 г. Чехия и Венгрия были объединены личной унией), но после разгрома в 1526 г. при Мохаче турками чешско-венгерской армии перед лицом турецкой опасности чешские феодалы выбрали королем австрийского эрцгерцога Фердинанда Габсбурга.

18

Йиндржих Матьяш Турн (1567–1640).

19

Впоследствии Славата приукрасил историю, подробно описав, сколько раз он отскочил от земли, и двенадцать лет спустя поведал о том младшему Христиану Анхальтскому. В Испании она обросла некоторыми апокрифическими подробностями, и там рассказывали, что секретарь почти не пострадал, легко вскочил на ноги и принес извинения за то, что так бесцеремонно упал на своих господ. (Примем. авт.)

20

Соединенных провинциях Нидерландов. (Примеч. авт.)

21

Изменены два слова в последней строке, которая в оригинале гласит: Consulere, atque omnes metuentem expendere casus (XII, 19).

Воин, великий душой! Насколько всех превосходишь

Дерзкой доблестью ты, настолько мне подобает

Все обдумать и все случайности взвесить с опаской.

(Пер. с лат. С.А. Ошерова.)

Изменив цитату, Яков сказал, что ему надлежит «понаблюдать издали и все случайности взвесить, обдумав». (Примеч. пер.)

22

История о том, как кто-то из депутатов обратился к нему по имени Нандель – разговорная форма имени Фердинанд – и взял за пуговицу дублета, исходит из сомнительного источника. (Примеч. авт.)

23

В этом бою у имперцев было 5 тысяч воинов, у Мансфельда всего 3200.

24

Создана в 1609 г., в 1635 г. распущена.

25

В будущем они станут королями Пруссии, а в 1871 г. Вильгельм I Гогенцоллерн станет императором объединенной Германской империи.

26

Мне надоело спать одному (фр.).

27

Мой дух сломлен (фр.).

28

В чешской армии, в рядах которой сражались также австрийцы, венгры и нидерландцы, насчитывалось 21 тысяча воинов, в католической армии 28 тысяч.

29

Анхальтский применил для обороны нидерландский боевой порядок, расчлененный по фронту и в глубину. Чешская армия была построена в три линии: первые две составляла пехота в сочетании с кавалерийскими эскадронами, в третьей находилось 5 тысяч венгерской конницы. Артиллерия (6 крупных и несколько небольших орудий) была установлена перед первой линией.

30

Всего чешская армия потеряла 5 тысяч человек убитыми, имперцы – около 2 тысяч убитыми.

31

Приятная поездка (фр.).

32

Корона – подвизающемуся с честью (лат.).

33

Старая карга (нем.).

34

Грубое испанское слово, мужские тестикулы.

35

За Господа и за нее (фр.).

36

У имперцев и испанцев было до 16 тысяч воинов, у Георга Фридриха, маркграфа Баден-Дурлаха, 12 500 и 38 орудий.

37

Войско Георга Фридриха перестало существовать как организованная единица.

38

Вторая осталась (лат.).

39

Вот и взят мой бедный Гейдельберг (фр.).

40

Видимо, Lamormaini – наиболее верная форма его имени, которая является искажением топонима Ла-Муар-Манни в Арденнах, откуда происходила его семья. (Примеч. авт.)

41

Кардинала Клезля. (Примеч. авт.)

42

Даже в 1638 г. Максимилиан опасался, что проезд одного из сыновей Фридриха через Верхний Пфальц в качестве военнопленного может вызвать волнения. (Примеч. авт.)

43

Ван Дейку никогда не доводилось видеть Валленштейна. Часто воспроизводимый портрет из Государственного картинного собрания Баварии представляет собой фантазию из серии образов знаменитых полководцев. (Примеч. авт.)

44

Ныне это большая часть Словении.

45

«История гонений» (лат.).

46

Польша перед этим организовывала Смуту 1604–1618 гг., захватывала в 1610–1612 гг. Москву, а в 1618 г. временно отторгла земли на западе Русского государства (по Деулинскому перемирию).

47

«Малые моря» – проливы, отделяющие Великобританию от континента и Ирландии, в первую очередь Ла-Манш, а также Ирландское море. (Примеч. пер.)

48

Замок у города Хельсингер на берегу пролива Эресунн (Зунд).

49

Мансфельд умер от инсульта, вызванного предположительно туберкулезом.

50

Пиллау – ныне Балтийск в Калининградской области России.

51

Брандис – ныне Брандис-над-Лабем-Стара-Болеслав.

52

«Римский король» – титул избранного, но еще некоронованного главы Священной Римской империи. (Примеч. пер.)

53

Есть сведения, что именно этого и опасался старший Фердинанд. (Примеч. авт.)

54

Матерью Филиппа IV была эрцгерцогиня Маргарита Штирийская, младшая сестра Фердинанда. (Примеч. авт.)

55

При Вольгасте у Валленштейна было от 7 до 8 тысяч солдат, у Кристиана IV от 5 до 6 тысяч. Валленштейн атаковал, сокрушил фланг датчан, убив 1 тысячу человек и взяв в плен 600. После этого сдался гарнизон Вольгаста (500 человек). Итого потери датчан составили – 1 тысяча убитыми и 1100 пленными. Остальные датчане во главе с Кристианом IV успели сесть на корабли и отплыть.

56

Кристиан IV выдал верительные грамоты на ведение мирных переговоров 7 декабря 1628 г., Фердинанд – 19 декабря. (Примеч. авт.)

57

Фердинанд II, разумеется, считал законным королем Швеции Сигизмунда III Вазу, польского короля. (Примеч. авт.)

58

Копавшиеся в навозе (лат.).

59

Шведский напиток – поскольку шведы принимали участие в Тридцатилетней войне. (Примеч. пер.)

60

«Симплициссимус», i, iv, xiv. Хотя романист и пережил на своем опыте отдельные описанные в его книге инциденты, конечно, он позволил себе некоторую вольность в компиляции своего повествования. Один критик указывал на подозрительное сходство между одной из сцен романа и офортом Калл о на тот же сюжет – разграбление крестьянского дома. В обеих сценах изображены одновременно происходящие всевозможные зверства. В тексте я постаралась упомянуть только то, что в изобилии подтверждено другими свидетельствами. (Примеч. авт.)

61

Пожалуй, один лишь злосчастный Фридрих Богемский (Чешский). Быть может, заслуженное наказание? (Примем, авт.)

62

Сделанную из кастора – сукна из шерсти бобра.

63

По более точным данным, 12 500 человек пехоты и 2000 человек кавалерии.

64

Рига (основанная немецкими крестоносцами в 1200 г. на месте поселения ливов) была захвачена Польшей в результате Ливонской войны в 1581 г., а в 1621 г. ее захватили шведы.

65

Шведско-саксонская армия насчитывала 26 тысяч человек пехоты, 13 тысяч конницы и 75 орудий, армия Католической лиги – 25 тысяч пехоты, 11 тысяч конницы и 26 орудий.

66

По более точным данным, имперцы потеряли 12 тысяч человек убитыми и 5 тысяч пленными. Шведы потеряли 1,5 тысячи, саксонцы 3 тысячи.

67

В это время назревала очередная русско-польская война 1632–1634 гг.

68

Конечно же, это намек на титулы королей Испании и Франции: «его католическое величество» и «его христианнейшее величество». (Примеч. авт.)

69

Шведская армия (40 тысяч) потеряла 2 тысячи убитыми, имперская армия (25 тысяч) 3 тысячи убитыми.

70

Габора Бетлена сменил Дьердь Ракоци. (Примеч. пер.)

71

У Густава II Адольфа было к началу битвы 10 600 пехотинцев, 6250 кавалеристов и 60 орудий. У Валленштейна – 8 тысяч пехоты, 4 тысячи рейтаров и 21 тяжелое орудие. Вскоре после начала боя подошли 6 тысяч человек авангарда имперцев, а в последней фазе боя еще 4 тысячи (отряд Паппенгейма).

72

Между 12:30 и 13:00 король возглавил контрудар. Его лошадь была ранена, был ранен пулей в руку и Густав II Адольф. Атака продолжилась без него, и с королем осталось 7 или 8 человек. В тумане на них наткнулась группа имперских кирасир. В завязавшейся стычке шведский король был застрелен из пистолета и добит шпагами. На вопрос имперского кирасира, кто он, умирающий Густав II Адольф ответил: «Я был шведским королем».

73

Потери шведов достигали 3 тысяч убитыми, армия Валленштейна потеряла до 6 тысяч убитыми, несколько тысяч пленными и всю артиллерию (21 тяжелое орудие).

74

Смертельно раненный при Лехе, Тилли умер 20 апреля 1632 г. со словами «Регенсбург! Регенсбург!», даже на смертном одре исполняя обязанности полководца.

75

Валленштейну было 50 лет. Он страдал от подагры, но калекой не был. Пощады выдающийся полководец не просил – увидев, что заговорщики вломились в спальню, где он лежал в постели, Валленштейн встал, прислонился к стене и спокойно принял смертельный удар алебардой в грудь, который нанес Девере (получивший за это позже 1000 талеров).

76

Владеть собою – наивысшая власть (лат.) (Сенека, «Письма»).

77

Боюсь, в конце концов никто не пойдет против шведов (фр.).

78

По более точным данным, армия имперцев насчитывала 35 тысяч человек, из них 6 тысяч блокировали Нёрдлинген, остальные 29 тысяч заняли сильную позицию на высотах южнее крепости, преградив шведам путь к ней.

79

С другой стороны, по оценке Оксеншерны, общие потери составили 12 тысяч человек убитыми и пленными. (Примеч. авт.)

80

Его взяли в плен при Нёрдлингене и обезглавили как предателя; он совершил ошибку, перебегая к неприятелю, – ушел в отставку, не выполнив всех формальностей! (Примеч. авт.)

81

Чуть-чуть готический и очень финский (фр.).

82

Гораздо большую роль сыграли война с Россией (1632–1634) и нарастающая напряженность на Украине.

83

«Ныне отпущаеши…» – «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыка, по слову Твоему, с миром…» – гимн, вошедший в богослужения многих христианских церквей, слова Симеона Богоприимца, приводимые в Евангелии от Луки, которые он произнес в день принесения в Иерусалимский храм младенца Иисуса. (Примеч. пер.)

84

Общая численность шведской армии составляла 15 тысяч, имперской 23 тысячи.

85

Имперцы потеряли, помимо артиллерии, 5 тысяч убитыми и 2 тысячи пленными. Потери шведской армии – более 3 тысяч убитыми и ранеными.

86

Франко-шведская армия Бернгарда Саксен-Веймарского (140 тысяч человек, 14 орудий) разбила армию фельдмаршала Гетца (17 тысяч, 13 орудий). Бернгард потерял 1600 человек, имперцы 3400 человек, 14 орудий, 83 флага и штандарта, 3000 повозок.

87

Вероятно, в честь Тимона Афинского, легендарного мизантропа. (Примеч. пер.)

88

Войско Карла I Людвига (1500 пехотинцев и 2500 кавалеристов) было разбито 17 октября 1638 г. имперцами Мельхиора фон Гацфельдта (1800 человек пехоты и 4000 кавалерии). Потери Карла I Людвига – 1200 убитых и попавших в плен, потери имперцев – 79 человек убитыми.

89

«Рассуждение о государственных интересах в нашей Римско-Германской империи» (лат.).

90

Ныне на территории Берлина.

91

У шведов и их союзников было 26 тысяч человек, у имперцев 22 тысячи. Имперцы потеряли 3 тысячи человек, шведы 2 тысячи.

92

Шведские войска (20 тысяч) разбили имперцев (18 тысяч). Шведы потеряли 800 человек, их противник – 4200 человек и 4 орудия.

93

У шведов было 10 тысяч пехоты и 10 тысяч конницы (по другим данным, у шведов было 15 тысяч всего), у имперцев 7 тысяч пехоты и 16 тысяч конницы (по другим данным, 25 тысяч всего).

94

Имперцы потеряли 10 тысяч убитыми и ранеными, 5 тысяч пленными, 46 пушек; потери шведов – 4 тысячи убитыми и ранеными.

95

Стал носить титул принца Конде после смерти своего отца в декабре 1646 г., однако в исторической литературе (в частности, в описании битвы при Рокруа в 1643 г.) фигурирует как Конде.

96

На самом деле после построения боевого порядка Мело приказал артиллерии открыть огонь. Французы несли потери от огня больших испанских орудий, с которыми не могла вступить в борьбу французская батарея, имевшая орудия меньшего калибра. Поэтому молодой Конде решил атаковать. Гассион получил приказ двинуться вперед. В это время маршал Л’Опиталь двинул конницу Лаферте в обход правого фланга противника с целью войти в связь с гарнизоном Рокруа. Испанская конница Изембурга атаковала французов во фланг и отбросила в исходное положение, но не развила успех.

97

Испанские мушкетеры были внезапно атакованы задолго до рассвета в ночь на 19 мая, и об этом испанское командование не узнало до самой атаки в 3 часа утра.

98

Имперцы (15 тысяч) совершенно разбили французов и их союзников (15–18 тысяч, 10 орудий), потерявших от 3 до 4 тысяч убитыми, от 4 до 7 тысяч пленными и 10 орудий.

99

В битве при Фрайбурге в начале августа 1644 г. французы Тюренна и младшего Конде (Энгиенского), имевшие 20 тысяч, потеряли 7–8 тысяч, а имперцы, имевшие 16,5 тысячи, потеряли 2,5 тысячи, правда, еще и всю артиллерию и обоз.

100

На момент женитьбы принцу, родившемуся в 1626 г., было почти 15 лет. (Примеч. пер.)

101

Сначала боестолкновения южнее Магдебурга, затем блокада шведами Магдебурга, где укрылся Галлае, наконец, попытка прорыва имперской конницы и ее разгром у Йютербога.

102

Причины и поводы для войны (лат.).

103

Вечный рассадник войны (фр.).

104

Уступая, не сдаюсь (лат.).

105

Фон Верт родился в семье мелкого дворянина фон Вирдта в герцогстве Юлих (Йюлих) и был старшим в многодетной (9 братьев и сестер) семье. Всего в жизни добился сам.

106

В битве при Цусмарсхаузене у имперцев было 4 тысячи пехоты и 6 тысяч кавалерии против 11 тысяч пехоты и 7 тысяч кавалерии шведов и 8 тысяч французских солдат. Имперцы потеряли около 2 тысяч человек.

107

Мала-Страна, район Праги. (Примеч. пер.)

108

У Конде при Лансе было 16 тысяч человек и 18 пушек, у Леопольда-Вильгельма 18 тысяч и 38 пушек. Испанская пехота отбросила французскую, но превосходная французская кавалерия прорвала центр испанской армии и решила исход боя. Французы потеряли 5 тысяч человек убитыми и ранеными, испанцы – 4 тысячи убитыми и ранеными и 6 тысяч пленными.

109

О перемирии объявили 2 ноября, а новости о заключении мира были подтверждены 9 ноября. (Примеч. авт.)

110

«Шведское укрепление» – земляное фортификационное сооружение, оставшееся еще с древних времен. (Примеч. пер.)

111

Сатирико-дидактический роман Иоганна Мошероша «Диковинные и истинные видения Филандера фон Зиттевальда». (Примеч. пер.)

112

По моде (фр.).

113

Древнефранкское (нем.).

114

Напомним, что по Мюнстерскому миру движение по Шельде было закрыто, так что вся рейнская торговля отныне должна была идти через голландские порты. (Примеч. авт.)

115

У Швеции была во второй половине XVII – начале XVIII в. едва ли не сильнейшая армия Европы. И только авантюризм Карла XII, который решил сокрушить сразу несколько сильных противников (Дания, Польша, Саксония, Россия в конце Северной войны 1700–1721 гг. и Пруссия), фактически погубил шведскую мощь, прежде всего в войне с Россией Петра I Великого.

116

Только потери воюющих армий составили около 300 тысяч со стороны протестантов и их союзников (из них 110 тысяч шведов) и около 400 тысяч имперцев и испанцев (из них 118 тысяч имперцев).

Content

Сесили Веджвуд
Тридцатилетняя война. Величайшие битвы за господство в средневековой Европе. 1618—1648

Глава 1 Германия и Европа. 1618

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 2 Король для Чехии. 1617-1619

1

2

3

4

Глава 3 Набат в Испании, тревога в Германии. 1619-1621

1

2

3

4

5

6

Глава 4 Император Фердинанд и курфюрст Максимилиан. 1621-1625

1

2

3

4

5

6

7

Глава 5 На Балтику. 1625-1628

1

2

3

4

5

Глава 6 В тупике. 1628-1630

1

2

3

4

5

6

7

Глава 7 Король Швеции. 1630-1632

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 8 От Лютцена до Нёрдлингена и дальше. 1632-1635

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 9 Борьба за Рейн. 1635-1639

1

2

3

4

5

6

Глава 10 Крах Испании. 1639-1643

1

2

3

4

Глава 11 Путь к миру. 1643-1648

1

2

3

4

5

6

7

Глава 12 Мир и его последствия

1

2

3

4

5

6

Примечания