Эмилия Дворянова

ДИЛОГИЯ

Концерт для слова

(музыкально-эротические опыты)

У входа в море

Перевод Зои Карцевой

РОМАННОЕ ИСКУССТВО ЭМИЛИИ ДВОРЯНОВОЙ

Эмилия Дворянова — одна из наиболее значимых авторов современного болгарского романа, успешно работающая в этом жанре на протяжении пятнадцати лет. Шесть романов, написанных ею на сегодняшний день и переведенных на многие иностранные языки, хорошо известны в читающем мире. Кроме того, она признанный авторитет в академическом сообществе, преподает писательское мастерство в Новом болгарском университете, самом молодом и креативном учебном заведении Болгарии.

Окончив философский факультет Софийского университета, Дворянова защитила диссертацию по теме «Эстетическая сущность христианства», на основе которой впоследствии издала монографию (1992). Пристальный, глубинный интерес к этой теме наложил отпечаток на все ее творчество. Писательница получила также солидное музыкальное образование в Софийской музыкальной гимназии по классу фортепиано, что предопределило развитие музыкальной составляющей ее произведений. Проза Дворяновой «музыкальна» — и в плане поэтики, и в том, что она пишет о музыке и музыкантах, о влиянии музыки на судьбы своих героев. Но только этим «музыкальность» ее книг не исчерпывается. Некоторые романы писательницы построены по законам музыкального жанра, один из них, «Passion, или Смерть Алисы», (1996) носит подзаголовок «роман-фуга».

Эмилия Дворянова начала писать в юном возрасте, едва достигнув шестнадцати лет. Однако попытки издать свои произведения наталкивались на непреодолимую преграду — то была болгарская цензура последних лет эпохи социализма. Ее «художественный дебют» оказался отложен до 1993 года, когда вышел роман «Дом», написанный десятью годами раньше. Далее последовал «роман-фуга» «Passion, или Смерть Алисы», потом — новелла «La Velata» (1998) с сюжетом из итальянского Ренессанса. Эти книги способствовали признанию Дворяновой как знаковой фигуры «литературного феминизма» или, по другому определению, «женской прозы» — направления, которое активно утверждалось в литературном пространстве Болгарии. С выходом следующих книг, однако, подобное представление о ней было разрушено. Творческая манера писательницы намного превзошла «феминистские рамки», что стало ощутимо в ее романах начала нового века: «Госпожа Г.» (2001) и, в особенности, «Земные сады Богородицы» (2006, литературная премия имени Христо Г. Данова — одна из самых престижных в Болгарии).

В наше издание вошли романы «Концерт для слова» (2008) и «У входа в море» (2014; награда Национального Дарительского фонда «13 веков Болгарии») — два последних из написанных и опубликованных на сегодня романов писательницы. Объединенные заглавием «Дилогия», они действительно образуют тематическое единство, в котором прослеживается сквозная мысль: в разных жизненных, человеческих и художественных ситуациях — мощь и всевластие музыки, ее захватывающая, всепоглощающая очистительная грандиозность. Музыка — как убежище, как спасение, как единственный в своем роде источник… Наслаждение виртуозным, на грани невозможного, музыкальным исполнением сметает представления об обыденной жизни — этот мотив в «Концерте для слова» будоражит подспудным тайным волнением, смутной тревогой. Гениальность музыкального исполнения, по Дворяновой, рождается из эроса — страстной влюбленности музыканта в музыку, и эта сюжетная линия напряженно взаимодействует с другой, раскрывающей страсть телесную. Этот мотив подчиняет себе и тему божественно звучащих скрипок, реализуя ее в определенной музыкальной композиции — чаконе.

В романе «У входа в море» страстные, словно бы паганиниевские, мотивы аранжированы автором иначе: приглушенно, меланхолично, с шубертовской мягкостью. И все же, опасность быть околдованным и поглощенным музыкой — далекая, сладостная опасность — останется.

«Концерт для слова» — книга с прекрасно воссозданной атмосферой Вены. Достоверная топонимика города на Дунае также подчинена единственной цели: дать знаковые для музыки и музыкального мира реалии. Мы захвачены музыкой и с нетерпением ждем финала — отдаляющие его вариации лишь усиливают наше волнение. Роман читается так, как слушается концерт: одним духом, без пауз, с полным сосредоточением. Рассказанные в нем истории следуют одна за другой, как ноты в концертной партитуре, а слова увлекают читателя — подобно тому, как звуки музыки увлекают слушателя. Небольшое по объему произведение вобрало в себя огромные миры и пространства, в которых торжествует музыка. Музыка как образ бытия.

Роман «У входа в море» вызвал в болгарском литературном сообществе наибольшее количество споров, но не «за» или «против» — его высокая оценка была единодушной. Дискуссии велись о «ключе» к его сокровенному смыслу, и наиболее часто звучал вопрос: как роман Эмилии Дворяновой соотносится с «Волшебной горой» Томаса Манна, несколько раз упоминаемой в ходе повествования? Не является ли рассказанная подробно, день за днем, история пребывания главной героини в санатории у моря («у входа в море»), где не совсем понятно, от чего лечат и откуда почти невозможно уйти, своеобразным ремейком творения немецкого классика.

Сама писательница признавалась, что «Волшебная гора» действительно стала неотъемлемой и неслучайной частью ее книги и что она осознала свой роман как роман о времени. Но уточнила: «Время у Томаса Манна — герой в философском понимании, у меня — в религиозном. Мое время молчит. Молчание освобождает его от бремени суетного ежедневия».

Героиня романа носит имя Анастасия, что в переводе с древнегреческого значит «возвращенная к жизни», «воскресшая», и речь идет о ее времени — «пустом», остановившемся после тяжелой автокатастрофы. И о таком же остановившемся времени других пациентов санатория — Ханны, Ады, мисс Веры, Клавдии (большинство персонажей, как и во всем творчестве Дворяновой, — женщины со сложными изломами судеб). Все они, а также заботящаяся о них сестра Евдокия, живут в ожидании встречи с Доктором, который загадочно исчез в начале повествования. Доктор был их кормчим, сказавшим: «надежда есть» — надежда на душевное спасение. Стихийное бедствие изолировало санаторий от мира и превратило его из спасительного и надежного, как казалось, ковчега в неуютное, шаткое прибежище, и в этой атмосфере, в самостоятельных поисках себя и своего будущего, Анастасия и другие, кто не уехал, хотя и предоставилась такая возможность, стоически преодолевают отчаяние и неверие в себя. Они заново обретают свое время, ведь перед ними вольная морская стихия, текучая, движущаяся, изменчивая… а значит, сама жизнь, и море — символ ее бесконечности. Вход в море стал для Анастасии возвращением, а более точно — ее исцелением и духовным преображением.

У этого произведения открытый финал, контрастирующий с подчеркнутой замкнутостью более ранних книг Дворяновой. Эта открытость, вместе с мощным подтекстом многопланового и многоуровневого повествования, дает неограниченные возможности для восприятия романа, которое зависит от наших знаний о мире и от нашего личного опыта.

Тайна Эмилии Дворяновой откроется каждому — по-особому, при этом вряд ли кто-то разгадает ее до конца. Но имеет смысл откликнуться на ее приглашение к диалогу — потому что тем самым мы вступаем в пространство настоящего писателя.

Профессор Михаил Неделчев,

(Новый болгарский университет, София).

Перевод Ирины Мельниковой

P.S. Наше издание сопровождает живопись художницы Лиляны Дворяновой — дочери автора, а также ее постоянного «художественного соавтора»: дизайн всех книг Эмилии Дворяновой принадлежит ей. И именно ей, возможно, больше, чем кому бы то ни было, известна тайна Дворяновой. Ее-то она и рисует…

КОНЦЕРТ ДЛЯ СЛОВА

(музыкально-эротические опыты)

КОНЦЕРТ ДЛЯ СЛОВА № 1

Это явно Амати, звук очень закрытый, приглушенный, обращенный внутрь, с той особенной патиной, которую е-струна, если это не Амати, никогда не сможет воспроизвести, и этот трейлер звучал бы серебристо, а не нырял в матовую белизну, кремово-кружевную, словно исполненный на d-струне… но, впрочем, это вполне может быть и Гварнери, если учесть, что мягкость а обманчива и объясняется просто магией его пальцев, он так сладострастно извлекает звук, будто ласкает… это прекрасно, божественно… а у Гварнери звук бы искрил и был светло-синим… но я так и не поняла, что это за скрипка, только потому, что опоздала на пятнадцать минут, а он взбесился, даже не соблаговолил ответить на мой вопрос, причем ведь он ничего не подозревает… если бы что-то почувствовал, я бы поняла его ярость и вообще бы не спрашивала — Амати это или Гварнери… тем более, что было совсем не до вопросов — зал затих, молча ожидая начала… и только наши шаги, когда звук сорвался со струн, и этот звук просто вывернул меня наизнанку, а потом, когда он перешел в нижний регистр… струны словно натянулись у меня внутри, он так нежно гладил меня, никогда я не испытывала ничего подобного, и я ему скажу — я не хочу так больше, я уже не могу выносить его грубость, холодность, эту руку, которую он положил на подлокотник кресла между нами, так что мне приходится отодвинуться в другую сторону, чтобы не касаться его, но там наклонил голову какой-то ужасно высокий мужчина и я ничего не вижу… ладно, потерплю, а когда концерт окончится, просто признаюсь ему… я бы поспорила, что это Амати, но он непременно спросит — а на что спорим? — и будет издеваться… да и вообще, как он мог (я спрошу совсем нежно, ведь мы не только супруги, могли бы быть и друзьями: Амати это или Гварнери?) не ответить на мой вопрос, а только сощурить глаза (его самая сердитая гримаса), и всего лишь потому, что я опоздала, опоздала из-за снега… все кругом замело, но он не подозревает, откуда я приехала, мы с трудом добрались в город на машине, ничего не было видно на дороге и снежинки летали как сумасшедшие в сплошной пелене… литавры опоздали на долю секунды, но гобой почувствовал это и вовремя вступил — ничего страшного… наша машина чуть не застряла и ужасно скользила… а он, как он вернулся обратно, как вообще успел, он высадил меня на углу… а снег все сыпет и сыпет, и я представляю, как бы я осталась там, у подножия горы, и снег засыпал бы нас обоих… если честно, я бы даже пропустила этот концерт и навсегда осталась перед горящим камином, от дров отскакивали бы искры, словно воспламенившиеся снежинки, в которых я бы сгорела, потому что его руки… у этого человека совершенно гениальные пальцы, как он прикасается ими, господи, какое туше, он как будто разгадал, уловил душу скрипки, ему в ней так комфортно, что забываешь даже о его виртуозности… но все же — Амати это или Гварнери?.. я ненавижу, когда мне не отвечают, но не позволю испортить себе концерт, нужно лишь избавиться от неприятного чувства, что он рядом и излучает гнев, а ведь он сам скрипач и должен бы чувствовать душу, смягчиться, но меня это уже не волнует, и как только окончится концерт, я все ему скажу… все-таки лучше признаться во всем, хоть будет за что злиться, ведь он все же привез меня вовремя, почти к самому началу, чтобы у меня не было неприятностей, и мы даже не успели поцеловаться… я захлопнула дверцу машины и побежала — и сейчас мне как-то не по себе, словно без этого поцелуя я провалилась в неожиданную паузу, заряженную звуком тишины, и не могу оттуда выбраться… а сейчас прозвучит та самая тема, от которой мне всегда становится грустно, и он так развернул ее, раскрыл так широко, словно хочет обнять весь оркестр, просто вобрал его в свой звук, матовый, всепроникающий, этот звук захватил и меня, никогда я не переживала ничего подобного, его руки прикасаются к скрипке еле-еле — никакого усилия, никакого насилия, просто какое-то волшебство, волны следуют одна за другой… а его пиццикато сорвались вниз, а потом снова карабкаются вверх — и тут музыкальная волна как бы замирает — интересно, какие каденции он сыграет?.. разумеется, свои собственные, в них музыка так неспешно набирает силу, расширяется до тремоло, после которого он успел дождаться фразы — в невероятно выверенной паузе, чтобы подхватить ее, словно вытягивает ее из меня, боже мой, какое чувство кульминации… это потрясающе… нет, я никогда не ощущала такого слияния в конце последнего аккорда, за которым нет завершения и просто следует Andante… я счастлива, что слышу это, счастлива и прямо признаюсь ему, что люблю другого и что мы должны расстаться, потому что не могу так жить и на своей коже все еще ощущаю его запах… а сейчас уже все смягчилось, как будто воздух затих, и в этом продолжительном звуке его пальцы трепещут, едва прикасаясь к струнам в нежном вибрато… оно отзвучит так безвозвратно и угаснет вместе с кларнетом в глубоком стоне, но я знаю, что его разбудит флейта — господи, это прекрасно! И почему я должна страдать, почему просто не рассказать ему о том, как бьется огонь в камине, разбрызгивая искорки света, теплые отблески которого обнимают мое тело, и в моей душе светлеет, даже сейчас, стоит лишь подумать об этом… и волны стекают вниз, а потом снова поднимаются — как он взял этот флажолет, да и не только этот, их целая вереница, они возникают в воздухе и совсем зримо рассаживаются на невидимых нитях в пространстве… и все-таки — что это за скрипка? Какие руки! Так Амати или Гварнери? — уже не важно, потом пойму, может быть, в программке будет написано, сначала было не до того, и когда мы вошли в зал, свет уже погас и все ждали первой ноты… нет, я не хочу, чтобы он заканчивал играть, литавры скоро возвестят конец тем самым угасающим тремоло, и на а-струне, а потом на е зазвучат последние трели — должно быть, это Амати, хотя все же у ее а-струны нет того тембра, такого специфического тембра — он всегда такой ласковый и словно увлекает вниз… так что, возможно, это Гварнери… и мне так хочется плакать, потому что все закончилось и публика уже сходит с ума, аплодирует восторженно, но я хочу снова вернуть время назад, снова и снова… интересно, а что он исполнит на бис…

… бис… бис…

Господи, милый, это было невероятно, невообразимо, никто не раскрывал меня так, не проникал, да, он буквально проник в меня — ты слышал когда-нибудь более нежные пальцы? Мне не хочется домой в эту зимнюю сказку, так романтично вокруг… ты не хочешь пройтись — твоя мать не откажется посидеть с детьми… кстати, когда мы входили, ты не ответил, что это за скрипка, я даже подумала на миг, что ты сердишься на меня, но ты же видишь… этот снег… Так Амати или Гварнери?

— Маджини, дорогая… я специально тебе не сказал, чтобы ты попыталась отгадать сама… ты никогда не научишься их различать… просто у тебя нет слуха, мое сокровище…

— Все же главное — наслаждение… как звучит…

КОНЦЕРТ ДЛЯ СЛОВА № 2

… ну вот, наконец можем воочию лицезреть это чудо, идола моих учеников, искушенных его нездоровым совершенством, этого соблазнителя,

и как мне их переубедить?

Я вижу в зале по крайней мере пятерых, они явно впали в экстаз от его кремовых туфель, кремового костюма… вырядился, как клоун… никакого уважения…

этот мир… этот впавший в безумие мир… хлопают неистово… все как с ума посходили…

первое «ля» концертмейстера, первое «ля»… он отвечает:

кварта,

квинта,

септима… главное, чтобы е-струна не была ниже…

Нет, все идеально, звук совершенен, я всегда думал, что некоторые Маджини даже лучше, чем Страдивари, и цвет у них другой, и тембр — ярко-красный, кровавый, представляю, что можно извлечь из такого экземпляра… так и хочется прикоснуться к головке, декам, шейка просто изумительна, гриф слегка приподнят, он выше и длиннее… на целых два сантиметра длиннее… говорят, что все ее волшебство именно в резонаторных отверстиях — эфах, а я так и умру… мне ни разу не удалось хотя бы прикоснуться к такой… у нас тут есть одна, но она прячет ее… и сама не концертирует, а была хороша… очень хороша… наверное, благодаря скрипке… и я собственным уже ученикам, пока они терзают свои кремоны, всегда говорю — главное, дети, скрипка… и особенно — ее душка… душа…[1]

… сейчас он начнет, начало — самое важное, все идет отсюда, все сконцентрировано в первом звуке… здесь у тебя нет права на ошибку… первая фраза… ну, а провалишься… так я им говорю…

… ну давай, поднимай смычок

… он поднял смычок…

… черт бы их побрал… вот так всегда… какие-то идиоты, дилетанты, неучи… именно сейчас им приспичило входить… скрипят креслами прямо передо мной, и я не могу услышать самое важное в начале концерта… мужчина и женщина — она в каком-то свитерке, брюках… мир опошлился до предела… ну как можно — опаздывать и появляться здесь в свитерке… все стихло, сейчас случится самое важное — и тут на тебе… скрип… хлопают сиденьями, появляются спины — никакого стыда… невежи, где им знать, как важен первый звук, второй, сочленение фразы, его можно только услышать, и если услышал, то все ясно — ты летишь — музыка уже взлетела вверх, а внутри — весь код… дикари чертовы…

… наконец-то уселись, наверное, и не испытывают неловкости, а рядом с ними совсем юная пара продолжает шептаться… безобразие… причем его я знаю, молодой скрипач, подает надежды, шепчет… нет, все пропало, а я так ждал и вот — пропустил, так хотел услышать именно этот нюанс… как он исполнит фермато… это так трудно — точно почувствовать, как долго его держать…

небольшая пауза, он сделал вдох…

да, его скрипка поет, это так похоже на голос человека, она дышит, дышит,

а женщина передо мной все никак не успокоится, оглядывается по сторонам… ну конечно… эти приходят неизвестно зачем, смотрят, кто еще в зале, и этот свитер, ну как можно, полное неуважение, впрочем, с ней все ясно — как и с его светлыми туфлями и кремовым костюмом… он специально так делает…

… и никакой классики…

… никакой классики…

… но звук прекрасен, если вслушаться как следует, сразу можно выделить голос скрипки, эта прелестная Маджини буквально парит над всеми, и весь оркестр подчиняется ей, он буквально на коленях перед ней… а она звучит как-то смугло, я не задумывался раньше, но Гварнери, например, явная блондинка… хотя нет, тут род иной, скрипка, в сущности, мужского рода, она так мужественна… хотя нет, ерунда какая-то…

и скользит в тонах, как будто проникает в них — но если порассуждать: где тон, а где скрипка, как, в сущности, происходит их слияние и кто точно кого… а вот лигатура у него не получилась, он вообще ее не заметил и повторил тон, хотя в партитуре она есть… молодые ни с чем не считаются, приходится им повторять — точность, точность в знаках, дети, эти знаки — как альфа и омега, внушаю я им, но их развращает джаз, в котором можно все и нет никаких правил… хотя я не совсем справедлив… эта фраза… волшебно… и даже спина женщины передо мной вздрогнула, словно и она может слушать… я видел… свитерок шевельнулся… ну разве так можно? Как будто не в храм, а в горы… камин бы ей и медвежью шкуру… а мужчина с ней, он-то как с этим мирится, если вообще мирится… эти наши оркестры, нет, никогда они не научатся… всегда что-нибудь да испортят, литаврам нельзя так громыхать, они должны быть более приглушенными, а тромбон… по-моему, он просто осрамился, причем, точно перед кульминацией, сфальшивил как раз тогда, когда скрипка готовится к самому главному, а именно в этом месте все должны быть безукоризненны, чтобы она включилась в полную силу… вот так, как будто буря нежности…

Маджини

Маджини

Вирджиния… просто имя, но как раскрывается, показывает себя, и оно — единственное в мире… другого такого инструмента нет, сейчас в соло он покажет свои возможности по части каденций, выразит свою суть с помощью рук…

а она — в свитерке… поэтому мужчины сейчас так несчастны, они несчастны — просто нет настоящих женщин… а он уже вошел в каденции, в сущности, исполнил их почти блестяще, не могу не признать… хотя что-то меня беспокоит, что-то не так… конечно, эти каденции — его собственные, все великие всегда создают свои каденции, а он явно считает себя великим… нет, так нельзя… какая-то чрезмерность… а все вроде бы восхищены… озарения нет… только техника, и она совершенна — этого я не могу не признать — техника совершенна, и как по волшебству состязание тонов сейчас прекратится, словно ветер прошелестит, в конце очень осторожно вступит оркестр, в согласии со всем… да, просто подтверждает его гениально… партитура гениальна… и сейчас… сейчас…

все так и произошло.

Тишина… ради бога, тихо, не двигайтесь… и какой идиот позволяет себе аплодировать? Господи, какое невежество… и почему так много кашляют во время самой важной тишины?

Più presto

И звучит Andante…

Анданте… медленнее, еще медленнее… сейчас все стремятся ускорить темп, не могут противостоять времени, взнуздать его, и оно их убивает, увлекает за собой… медленнее…

Не знаю, но в этих фразах Маджини просто великолепна, какой звук…

… и совершенный ритуал, Вирджиния готовит в себе музыку, греет воду в ванной, ее концерт начинается в два, из своего кабинета я слышу, как льется вода…

я дополнял ее в тонах… милый, я иду в ванную, не подглядывай… но я играл и представлял себе… Маджини, дорогая, ты прекрасна, знаю, с твоих волос падают капли… вторая тема, абсолютное совершенство, просто в этом концерте вторые темы во всех частях приближаются к этому абсолюту, в сущности, именно они и создают целое…

Если бы ты, Вирджиния, была со мной, то с презрением смотрела бы на этот свитер, под которым вздрагивают лопатки, да, вижу, это вроде бы женщина… но сейчас вообще так трудно что-либо понять…

… ты не помажешь мне спину кремом, милый… нежнейшая кожа и платье на покрывале кровати — все это ради музыки и ради меня…

классика, классика… Маджини, ты знала, как человек готовится к причастию… до того вечера, когда он приступает к самому главному… а вот здесь надо очень внимательно — самые трудные флажолеты…

… чуть-чуть помады

… грим

… прикосновение кружева, и я, Вирджиния, с удивлением гляжу на тебя, и мы оба знаем, что все это для меня… поцелуй в ушко, в ключицу, в шею… и ты, освещенная, вступала в круг яркого света, который вдруг становился приглушенным… и ты погрузишься… самая прекрасная… и лопатки под кружевами вздрагивают… потому что ты слышишь это… как он погружается… вот

con sordino

… совершенный резонанс

тишине нет места, нет времени…

Attacca

… ну ладно… аплодируйте

Бис.

Интересно, а что он исполнит… что-нибудь легкое?.. но он вроде бы не из этих…

Признаю — он меня удивил. Но это не всё… хлопают дружно — а хоть что-нибудь понимают? И все же… в его исполнении есть какое-то извращение, что-то не так… мне надо это сформулировать для учеников. Если бы Вирджиния была здесь, если бы не умерла так рано, я поделился бы с ней своими сомнениями, она так хорошо умела просто слушать, и я бы сумел объяснить… нужен совершенный резонанс…

Женщина…

Бис.

КОНЦЕРТ ДЛЯ СЛОВА № 3

Изумление, изумление, изумление, я повторяю это как заведенная… наверное, есть какая-то причина, совсем по Фрейду, чтобы какое-то слово не давало тебе покоя и ты бы не могла понять, как от него избавиться, просто какой-то вирус в подсознании, повторяешь, повторяешь… я, кажется, произнесла это слово еще в кафе перед концертом, но концерт изумительный, изумительный — говорю это заранее, ведь он еще не начался, он еще не вышел, только оркестранты поскрипывают смычками, легко прикасаясь к своим инструментам, и ждут дирижера, но изумительно уже то, что я буду слушать его живьем… — ты так его расхваливаешь, дорогая — да нет, я не расхваливаю, просто мне нравится его игра, хотя я не слишком понимаю, что к чему, в отличие от тебя — а я уже не понимаю и он мне вообще не нравится… что-то мне все опротивело, а если уж и музыка мне опротивеет — значит, опротивеет и жизнь — именно так… и мы заказали себе по куску Гараша — я люблю Гараш, но ты только представь, что мы могли бы заказать и Захер — в Болгарии Захера нет, настоящего Захера, как в книгах Томаса Бернхарда — но сейчас все же и в Болгарии мы будем слушать великого скрипача, и это просто изумительно, как хорошо, что ты достал приглашения и я все же успела переодеться, хоть и в последний момент…

Но я употребила слово «изумительно» по другому поводу и не могу избавиться от него, даже сейчас, когда дирижер уже стоит за пультом, а изумительно то, что всегда в начале концерта свет в зале гаснет и люди словно исчезают друг для друга, музыканты, каждый в одиночку, реагируют на поднятую палочку дирижера — готовятся к игре, но он ее еще не поднял, потому что его еще нет, нет еще… но в любое мгновение он может появиться… и мне так хочется услышать нечто изумительное, сойти с ума от вкуса торта, который, к сожалению, не Захер, а он столько мне рассказывал про этот Захер, когда вернулся — но знаешь… и почему мы не едем в Вену — это, конечно, не исключено, хотя вряд ли — и будет изумительно увидеть собор Святого Стефана, как и его выход на сцену в кремовом костюме и кремовых туфлях — это дань рекламе, растрепанный скрипач-пижон — это круто… нет, нет, это не мода — просто так нравится молодым — мы ведь тоже молодые — но его туфли меня не интересуют, как и костюм — я ничего против них не имею — а не заказать ли нам что-нибудь выпить, на улице ужасно холодно, идет снег, а у нас еще целых полчаса до начала концерта…

А вот и он…

его волосы тоже торчком, а на шее изумительное пятно, мозоль от прикосновения скрипки, нет, оно очень большое, изумительно большое — у других скрипачей такого пятна нет… а он удивился и посмотрел на меня — какое пятно — большое пятно, красное, ну вот, он поднял скрипку и прижал ее точно к этому месту на шее… и ля-а-а… какой-то дед сердито смотрит в мою сторону, услышал, что мы шепчемся, тишина… оркестр настраивается под него, полная тишина, и в этот момент какие-то запоздавшие кретины, ну нельзя же так… теперь нам придется вставать, чтобы пропустить их на свободные места слева, а первая нота уже прозвучала, изумительно… женщина рядом со мной, ее свитер из верблюжьей шерсти пахнет как-то странно, очень странно — костром, нет, дровами, а кто сейчас пользуется дровами, точно, это запах вазы, которая разбилась, а вода из нее пролилась на плиту и зашипела… но это было давно, еще в деревне, а здесь дров нет, и я не знаю, изумительно ли звучит эта нота, я ее почти не услышала, те двое отвлекли меня, но я подготовилась к изумлению — вкусом Гараша и сухого мартини во рту, он действительно заказал его, и, пока мы ждали свой заказ, я рассказывала ему о чем-то и произнесла это слово — «изумительно»… но это вовсе не изумительно, изумительны его руки, я так благодарна за то, что мы сидим в пятом ряду, что все чудесно слышно и можно видеть его руки, лицо, глаза и особенно — пятно, даже сердце щемит от вида этого красного пятна, просто с ума сойти, такое чувство, что не он играет на скрипке, а она, так он естественен, так отзывается на ее звуки, да, его руки прекрасны, говорят, что и скрипка эта необыкновенная, недавно я видела один фильм, какой-то триллер про скрипку, лак для покрытия которой смешали с кровью, там у какого-то мастера по лютням умерла жена, и он сделал скрипку из ее плоти и крови, с тех пор, когда я вижу скрипку… да еще с красным лаком… да, она играет, играет сама, а его будто и нет, исчез, и это, конечно, ее абсолютное достоинство, ведь мужчины с таким трудом исчезают, они не умеют этого делать, я просто беру его за руку, потому что любое чувство нужно разделить с кем-нибудь, а он утверждает, что уже не понимает музыку, что все ему опротивело после того конкурса, когда у него лопнула струна, а чтобы понимать, нужен особый настрой, чувство, любовь какая-то особая, не знаю, я не верю ему, возможно, он притворяется, переигрывает, сейчас вот он же явно увлечен, он любит этот концерт, его обожаемый Мендельсон, наверняка он влюблен и в эту скрипку, он играл на такой, пусть и недолго, почти такой же, но, естественно, другой, он совсем притих, а женщина рядом, от которой пахнет костром, как-то подозрительно вздрагивает под своим свитером, и еще сильнее пахнет дымом, словно и ее изумляют эти руки, изумительные, как кровавая скрипка, но это не она, наверное, такой вообще не существует и тот триллер — выдумка, как и все, что про любовь, все, кроме музыки, ведь она сама — любовь, хотя он вряд ли согласится с этим, у него свои представления, и может быть, он прав, потому что я ничего не понимаю в музыке, только слушаю ее, я только рядом с ним, но уже начала разбираться в том, что такое флажолет или пиццикато, правда, никогда не уверена до конца в этом, а та скрипка, из триллера, была несчастливая, она приносила несчастье, потому что была пропитана кровью любви… любви? Да, любви… вот, наконец-то я вспомнила это слово, и пока мы ждали свой заказ с сухим мартини, которое, как он сказал, очень «подходит» к торту Гараш, я рассказала ему об анкете — исследовании, которое мы проводили и по результатам которого любовь сегодня занимает семнадцатое место! Семнадцатое! А еще лет через десять это будет наверняка шестьдесят седьмое, хотя нет, столько ценностей просто не бывает… а музыка…

она изумительна, сейчас пауза и нельзя хлопать между частями, так он сказал, но не все это знают или не могут сдержать свое изумление и аплодируют, сзади раздается — «невежи», я смотрю краешком глаза — а, тот старик, с пятном, тоже скрипач — и вторая часть началась, вторые части всегда почему-то грустные, медленные, они немного скучнее первых, но вообще-то приятно, приятно и нежно, если вдуматься, а под музыку вообще хорошо думается, и правда изумительно, что любовь на семнадцатом месте, после денег и успеха, после детей… нет, нет… это не связано, а ведь когда-то было совсем иначе, но он сказал — для женщин — да, для женщин когда-то любовь была на первом месте, это было томление… как музыка…

… томление какое-то…

А все-таки тот муж, в триллере, сделал скрипку с кровью жены, да, именно так, она родила и умерла, а он взял ее кровь и от горя смешал ее с лаком, так скрипка и стала красной, а он после этого уже ничего не создал, и эта скрипка стала несчастливой — тот, кому она доставалась, умирал… или что-то в этом роде… надо спросить, а люди в анкетах все же лгут, стесняются, что ли? — семнадцатое место изумительно, даже карьера, и та перед ней… ну вот, он закончил, конец, все уже повскакали с мест, пока я прихожу в себя, и бис, бис, бис, как изумительно быстро он закончил, я и не заметила, и уже руки болят от аплодисментов… а он, рядом со мной, так взволнован… еще перед концертом он сказал

— на бис он исполнит Чакону…

… что бы это могло означать?..

и сейчас снова повторил,

— вот сейчас, сейчас, слушай, на бис он исполнит Чакону…

… у меня скоро отвалятся руки, не могу точно вспомнить, что это такое…

Бис!

Бис, и женщина рядом со мной встала, странный запах, это уже не просто свитер и дрова… томление какое-то…

— Изумительно, милый, просто изумительно… спасибо, что ты меня привел сюда, как хорошо, что твоя преподавательница отказалась… а скрипка, наверное, и в самом деле потрясающая, ты помнишь тот триллер? Мы вместе его смотрели, про скрипку… там еще мастер по лютням, у него жена умерла, во время родов, так он взял ее кровь, не мог пережить ее смерть, и сделал скрипку от любви…

— Я помню, выдумки какие-то… только не от любви… он сам ее убил, потому что она ему изменяла… и взял ее кровь…

— Ну, все равно — это тоже любовь… изумительно…

ЧАКОНА

(тема с вариациями)

«После того, как душа возвращается в тело, если упоение было великим, оно пребывает на протяжении дня, двух или даже трех настолько истощенным или как бы завороженным, что будто оно не твое. Здесь испытываешь боль от необходимости жить снова. Здесь рождаются крылья для свободного полета. И из них уже выпало испорченное оперенье. <…> Душа смотрит на тех, кто внизу, как тот, кто находится в безопасности. Кто сверху — достигает многого. Душа уже не хочет хотеть и не хотела бы иметь собственную волю, и об этом молит Господа. Она дает ему ключи от своей воли».

Св. Тереза Авильская.

«Книга жизни её», гл. 20.

«Видела я ангела. В руках его — длинный золотой дротик и на острие железного наконечника как будто небольшое пламя. Он как будто иногда вонзал его в мое сердце, и тот доходил до самых моих внутренностей. Когда он вынимал его, они как будто выходили вместе с ним, и я оставалась целиком охваченной огнем великой любви к Господу. Боль была такой сильной, что вынуждала меня издавать стоны, и таким непомерным было упоение, которое мне приносила эта величайшая боль, что я не хотела, чтобы она прекращалась и чтобы душа довольствовалась чем-то меньшим, чем Господь. Это боль не физическая, а духовная, хотя не исключает также участия тела, и даже в большей степени»[2].

Св. Тереза Авильская.

«Книга жизни её», гл. 29.

Открыв глаза, сквозь неплотно задернутую штору она увидела завесу снежной пелены, которая спускалась с неба, и даже успела подумать: надо же, угадали, сказали, что целый день будет идти снег, и снова заснула; ей снился снег, который густо сыпался на землю и уже достиг подоконника, а ей, несмотря на это, непременно нужно было выйти из дома, и, открыв дверь, она попала в тот самый лабиринт дворца Шёнбрунн. Обычно зеленый, сейчас он был иссечен снежными тоннелями. Она снова открыла глаза.

Мне снилась Вена.

Месяц назад я была там на конкурсе, вместе с моим лучшим учеником, и непонятно почему влюбилась в этот город, ностальгически, мечтательно, хотя вообще-то не любила путешествовать и давно не впадала в восторг — везде одно и то же: барокко, рококо, сецессион, какой-нибудь случайно забытый семнадцатый век, парки, фонтаны и улицы, улицы со спешащими куда-то людьми… и музыка была все та же, потому что ее уши, после стольких лет общения с затвердевшими в своей точности звуками, уже достигли порога чувствительности и только что-то изумительное могло их привлечь. И тишина, в которой сыпется снег. Он будет идти целый день, идеальный день — а вечером концерт…

Мне снилась Вена.

Что-то в городе на этот раз ее смутило. Осталось в ней как тревожный, необычный вкус, странный запах или вид, который она не осознает… или те гвозди на подоконниках — от голубей, чтобы не садились на них и не гадили, нарушая степенную чистоту, или… нет, нет, не это, она видит это не впервые, гвозди посреди эклектичной красоты, которая проходит перед ее взором в размере три четверти, что-то постороннее, что просто соединяется с танцем этого города и вызывает тревогу с терпким вкусом влюбленности… наверное, я старею… приближается критический возраст… она осторожно отбросила одеяло, ожидая холода, но в комнате было тепло, окно лишь слегка запотело, так что снег снаружи был словно в двойной тканной пелене… нет, дело не в критическом возрасте, всё хуже… гораздо хуже… не Вена виновата в том, что уже каждое утро она, откинув одеяло, поднимает вверх ногу и рассматривает хлопчатобумажную пижаму, ногти, чуть заметные волоски на большом пальце, а потом снова прячет ногу под пуховое одеяло и решает, что ей некуда спешить, совсем бессмысленно, она вполне может полежать еще, потому что на улице идет снег или происходит нечто, что абсолютно оправдывает ее пребывание в постели и делает ненужной любую попытку включиться в какое-нибудь действие, кроме этого — бездействия, в котором ты пребываешь, вспоминая свой сон, Вену, лабиринт дворца Шёнбрунн в ледяных цветах, и ищешь причину той странной тревоги, червячка, который появляется то в сердце, то в животе или где-то на нёбе с вкусом торта… — да, Захер, этот странный вкус, неожиданный, тонкий, еле уловимый, вкус фразы Бернхарда… как странно, что мне снится Вена и Шёнбрунн…

Прекрасный колодец…

Нет, не странно. Только трудно признать, что вовсе не странно.

Прекрасный колодец, снова подумала Вирджиния, почувствовав, что уходит в своих мыслях все дальше и дальше, откуда все труднее возвращаться, потом решительно отбросила пуховое одеяло и, перекатившись в своей большой кровати, спустила ноги на пол, ступив в мягкий ковер, который создавал ей ощущение безопасности, она резко встала, но тут же села вновь, слегка притянув к себе одеяло, чтобы сделать переход в реальный мир более легким, хотя тепло в комнате было настроено благожелательно к ее телу, обволакивая его, словно пух, наверное, она встала слишком резко, потому что кровать на какое-то мгновение превратилась в лодку, легко покачивающуюся на морских волнах, голова закружилась, и Вирджиния придержала ее рукой, нет, только не это, я не вынесу, если этот меньер снова вернется, но мгновение прошло, мир стабилизировался в рисунке ковра, и ее тело на этот раз медленно и осторожно выпрямилось. Она сделала несколько шагов к окну и отдернула штору до упора, колесики прокатились по карнизу, расцарапывая тишину — в сплошной пелене за окном совсем отчетливо она увидела, что снег навязчиво повторяет ее сон — сегодня земля будет завалена ледяными цветами… и очертания лабиринта проступили в морозных узорах на стекле…

Прекрасный колодец, подумала Вирджиния, снова проваливаясь в свой сон, и на мгновение ей показалось, что ее затягивает вперед, туда, за окно, а мелькающий в глазах снег просто поглотит ее… нет, только не это, если снова… проклятый синдром убьет меня, я не выдержу… она повернулась спиной к окну, крепко ухватившись за ребро батареи, и прикрыла глаза, чтобы прогнать навязчивое повторение, в котором ее голова снова утратит свои ориентиры, а мир вокруг начнет кружиться, как сумасшедший… За дверью в прихожей раздался бой часов, и в густой тишине она внимательно отсчитала удары — раз, два, три… — с любопытством, потому что понятия не имела, который сейчас час, белая пелена за окном создавала ощущение абсолютного безвременья, бесконечного вытекания и накапливания в свете, совсем не связанном с временем…

Боже мой, десять…

Она была уверена — ей что-то нужно было сделать, она уже упустила что-то. Чувство тревоги охватило ее, будто засыпав снегом.

Вирджиния огляделась, да, я должна вспомнить, сегодня совсем обычный день, не суббота и не воскресенье, значит, день как день, но я просто не могу так… было неясно только, что именно она не может, впрочем, она не стала уточнять и вместо этого очень осторожно прошла к письменному столу в углу и включила компьютер, потому что светящийся экран и его едва уловимый гул вызывали у нее ощущение связи с реальностью, давали какую-то ниточку, ведущую к припоминанию, которая приведет ее туда, где пульсирует свет, абсолютно исчезнувший сейчас, утонувший в непробиваемой пелене навязчиво падающего снега, который она буквально слышала своими уставшими от звуков ушами, и пока ждала, когда весь этот мир вспыхнет на экране, — прошла мимо пианино, нажала пару клавиш, прислушалась на мгновение к их звучанию, успев даже подумать, что, вероятно, скоро придется вызывать настройщика, вслушалась в уже угасающий звук, чтобы убедиться в его легком диссонансе, совсем легком, который ее уши уловили и который как бы повис в воздухе на фоне невыносимой тишины за окном, тронула футляр скрипки, лежавший на старинной подставке слева от пианино, — компьютер, наконец, заработал, на экране появилась картина Шиле, в геометрическом порядке расположенные балконы и окна, друг на друге, в невозможно обостренных в своем ритме цветах… пора бы сменить эту картинку, слишком уж она депрессивная, можно поставить, например, лабиринт дворца Шёнбрунн,

как будто он не депрессивный,

кликнула на иконку в интернете, вот сейчас, сейчас, свет на экране вспыхнет, хлынет, как неоспоримая возможность, которая позволит ей абсолютно все, и рассеет этот глухой, безмолвный снег, рисующий ледяные цветы…

Вирджиния села за стол к компьютеру и открыла свою почту, ее руки машинально набрали имя и пароль — появилось какое-то письмо, отправленное буквально только что… Она сразу поняла, от кого оно, мышка в ее руке дрогнула, словно заколебалась, стоит ли открывать это письмо, а может быть, рука задрожала как раз от желания открыть его поскорее… В мгновения, предваряющие появление слов на экране, ее глаза снова обратились к окну и увидели снег, он медленно сыпался…

«Дорогая госпожа,

Оставленные для вас приглашения уже у меня, я взял их в кассе еще утром, сразу после открытия, как вы и советовали. Вы даже не представляете, как я вам благодарен, без вас я никогда бы не сумел заполучить билет, чтобы услышать эту Маджини — интересно, а она звучит так же, как ваша? — к тому же и сам концерт обещает быть исключительным. Пока я ждал у кассы, встретил знакомого оркестранта, и он мне сказал, что в заявке написано, будто на бис он исполнит Чакону. Представляете? После такой невероятно сложной программы — и Чакона! Неужели когда-нибудь и я смогу так?

С нетерпением жду вечера, а с ним — и вас, и концерт. Я буду перед входом в зал в семь без пятнадцати — так вас устроит? — а вам лучше выйти пораньше, на улице ужасно, и говорят, что снег будет идти весь день… впрочем, снег такой белый, и с ним весь город совсем притих и стал таким молчаливым…

На всякий случай я вам позвоню в двенадцать — в перерыве между вашими уроками — вдруг вы не прочитаете моего сообщения.

И благодарю вас еще раз. М.»

М.? Дорогая госпожа? Маджини? Притихший город? Нет. Чакона. Бассо остинато. Именно Чакона. И к тому же через час у меня урок. Мне следовало бы уже быть в Академии, разговаривать со своей ученицей и слушать, слушать… а я совсем забыла,

любимый.

Что ты сказала? Это была даже не мысль, губы сами произнесли это слово, за пределами мысли.

Вирджиния встала и подошла к окну, ее глаза остановились на пышном лабиринте из ледяных цветов, расцветавших на стекле — скоро за ним вообще ничего не разглядишь, а снег будет идти и идти, наверное, он завалит своими ледяными цветами все улицы, но я этого даже не увижу и не сорву ни одного — просто я никуда не пойду, а причина — лучше не придумать: холод сковал время, сделал невозможным его преодоление, превратив его в лабиринт… и город умер… нет, только затих…

Но это был просто сон.

И все же она действительно никуда не пойдет. Можно, конечно, позвонить студентам, предупредить, чтобы не выходили в такой снег, уж это, по крайней мере, я могла бы сделать, но нет,

я не сделаю этого, потому что мне снится Вена и я должна продолжать этот сон,

мне снилась Вена.

Шел совсем мелкий снег, наверное, это был первый снег той осенью, иногда он переходил в дождь, как будто река растапливала снежинки и им с трудом удавалось сохранить себя в форме зернистой крупы, так похожей на мелкую соль, засыпавшую землю, эту крупу наносил непрекращающийся, навязчиво постоянный ветер, он скапливался в висках, вызывая боль на грани бесчувствия, боль без боли, почти так же у нее часто болят уши от лавины обрушивающихся на них звуков, и когда она ощущала эту боль в какой-нибудь особенно важный для нее момент, ей хотелось кричать. Вот в этот город она влюбилась, совсем неожиданно для себя, и причина была вовсе не в соборе Святого Стефана с его органом, где когда-то Бетховен, а до него Бах… а еще раньше Букстехуде… а сейчас концерт какого-то неизвестного органиста мог бы поразить ее слух, но не поразил… да и Климт[3] здесь ни при чем с его уже таким банальным поцелуем, ставшим салфеткой, которой она вытерла губы, когда в первый же вечер съела кусок своего любимого торта Захер в кафе отеля, и, уж конечно, не Шиле, несмотря на ритм его балконов, картину которого она даже перенесла на экран своего компьютера, и когда она специально фотографировала ее в бельведерском собрании в зале Шиле, то сказала ему — если смотреть на эту картину долго-долго, то открываешь ритмичную схему, я почти слышу ее, она есть и в музыке, только пока не могу понять, где именно ее искать, не получается… и он посмотрел на нее с изумлением, с тем тайным благоговением, которое ни с чем не спутаешь, потому что это — благоговение перед тем, кто впервые положил твою руку на струны, и она осталась там навсегда… а ей этот ритм по-прежнему не давался, пока на следующий день они не оказались перед лабиринтом дворца Шёнбрунн. И тогда она поняла, что речь идет не совсем о музыке, что этот ритм самостоятелен, он так любовно совпадает с этим городом, и она должна ему показать его, ввести туда, потому что это не любовь с первого взгляда, наоборот, она уже и не помнит, сколько раз бывала в Вене, но лишь сейчас впервые понимает этот город, она прикоснулась к нему, причем в самый неприятный сезон ледяной крошки, под порывами колющего виски ветра, который, говорят, вызывает депрессию и сильное желание поискать пути выхода из этого мира, но в этот раз, говорила она, разглядывая план лабиринта, я поняла смысл этой невротической красоты, которая заставляет людей вбивать в свои подоконники гвозди от голубей, чтоб не садились, а если сядут, то из их грудок вытечет капля крови…

Вот что такое Шиле. И лабиринт дворца Шёнбрунн. И ритм города — как капля крови, засыпаемая ледяной крошкой… еще капля… и снова ледяные крошки снега…

прекрасный колодец…

Мне снилась Вена.

… Сегодня вечером будет концерт… только концерт меня не волнует. Мои уши совсем никуда, после Вены это происходит как-то постепенно, просто ветер виноват, а так бы я слушала только Чакону, меня волнует невозможность… ведь невозможно войти в лабиринт…

Потому что невозможно войти в лабиринт, сказала она ему, холодно, холодно, и ветер, не переставая, почти кричит в ушах, этот крик застревает в висках, и она чувствует в себе, и я чувствую в себе крик Мунка[4], ты ведь видел его, но не в этом дело, его руки — вот главная причина. В этот холод они непременно замерзнут, окоченеют, перчатки не слишком теплые, и главное — нужно вернуться в отель, согреться, нужно, чтобы он согрел руки, а потом еще раз проиграл Чакону, что-то у него не клеится, не дается ему, я тебе это говорила еще до нашего отъезда сюда, но тогда я не понимала, что именно не получается, а вот сейчас, кажется…

Это Вена ей подсказала, странная любовь, которая обрушилась на нее, как ледяная крошка, околдовала неистребимым горько-сладким вкусом, оставшимся на нёбе от кусочка Захера, который она задержала, не глотая, во рту в тот вечер в кафе-кондитерской Риц, куда она завела его только ради фраз Бернхарда, надеясь, что и он их прочувствует, а под постоянно сменяющими друг друга пластами в ритмичных красках появилась и капля крови… еще… и еще одна… как остинатный голос, подумалось ей, значит, то, что не удается поймать, прячется где-то в структуре, в схеме, и можно было бы все же уловить этот остинатный голос, даже объяснить, как это «что-то» таится в пульсациях, но нужно найти точные слова, чтобы объяснить ему это…

Только вот я уже не могу освободиться, именно этот голос меня не оставит… и на концерт я не могу пойти, не смогу, если снег не прекратится…

Нет, он с этим не справится…

Она поняла это в тот день, месяц назад, когда он не смог сыграть Чакону, его ладони вспотели от бессилия, и он не смог вобрать ее в свои пальцы, она оказалась ему не под силу, он не овладел ею в звуках, не смог отдаться их власти, как будто в этом есть что-то постыдное, и вместо этого стал смотреть в публику, на это костюмированное жюри, на которое, столько раз она ему повторяла, не нужно вообще обращать внимания, его просто не существует, нельзя даже смотреть на него, тебе уже девятнадцать и пора собой владеть, смотри на него только через отражение в зеркале, когда речь идет о музыке, когда звуки бьются в тисках своей, только им отведенной судьбы…

Даже ценой капли крови (нет, этого она не сказала), потому что эту каплю засыплет ледяная крошка (и этого она точно не говорила),

а ветер потом сдует снег, но будет еще одна капля и еще, пласт за пластом (а уж об этом говорить и вовсе немыслимо),

когда…

когда этот внешний свет, эти глаза Медузы, его сразили… нет, струна совсем не виновата, именно это она сказала,

скрипка не виновата, почти год ты разрешала ему играть на ней, на моей скрипке, за это время любой на твоем месте уже открыл бы ее душу, какой бы сложной она ни была… даже если это Маджини — она произнесла эти жестокие слова после того до боли неуспешного его исполнения, когда ее скрипка просто развалилась у него в руках, сказала как учитель своему ученику, а ведь за два года до этого, перед лабиринтом дворца Шёнбрунн, она предупреждала — тебе это не удастся, — но он, словно ребенок, настоял, ну давайте войдем, прошу вас…

прекрасный колодец…

И все же этот лабиринт они могли бы посмотреть и в другое время, очищенное от ветров… без этой ледяной крошки… и без крика Мунка.

Мне снилась Вена…

…и ни на какой концерт я не пойду… и как только такое могло прийти ей в голову?

Вирджиния снова подошла к письменному столу, присела на стул и кликнула «ответить», она почувствовала, что рука стала дрожать сильнее, все тело как-то расконцентрировалось — очень жаль, но у меня проблемы, и я вынуждена пропустить концерт, пригласи свою приятельницу… кого-нибудь, чтобы место не пустовало — только это, ничего больше… я действительно не смогу — и отправила письмо, потом встала, открыла дверь комнаты и по коридору пошла к ванной, совсем медленно, с той неуверенностью, которую чувство тревоги, все сильнее растущее в груди, придавало каждому ее шагу — слегка смещенному, совсем чуть-чуть, но очень похожему на звук, уже довольно давно неизменно присутствующий в ее ушах — блуждающе-взрывной, разбивающий естественный ритм пространства, которое, казалось, с увлечением начинало изгибаться по вертикалям стен и прямых углов потолка, по горизонтали плоскости, на которой с трудом передвигались ее ступни… это мне знакомо, я знаю, как именно все происходит, но я не позволю… правда, сейчас уже не ей решать… речь идет о звуке и крике в ушах, о ритмах тела, они рождаются где-то в другом месте, чтобы вырваться потом и совсем самостоятельно забиться в пустоте…

… я попробую еще раз…

… нет, милая, не надо, сделай паузу, передохни…

… сейчас получится…

…не получится, твои пальцы привыкли, двигаются машинально, все смазывают, дай им время, не играй Чакону в эти несколько дней…

… я слышу, как это должно звучать…

… одного слышанья мало, оставь свое тело в покое, пусть оно само делает, что хочет… дай ему свободу… а потом просто следуй за ним…

… нет, так не получится…

…не надо выдумывать, только так и получится…

… надоело… Вена мне уже снится… и когда, наконец, я туда попаду?

Она посмотрела на мужа глазами, в которых было что-то среднее между разочарованием, ненавистью и обычной тревогой, которую он был не в силах унять… его седые волосы казались ей слишком белыми, а рука, держащая скрипку, была испещрена синеватыми жилками…

я люблю тебя, Вирджиния, и у тебя все получится…

Он потянулся к ней и кончиком смычка отвел от ее лица прядь волос, которая нависла над скрипкой так, что ее волосы могли запутаться в струнах…

… осталось всего три дня… и ты сможешь не только во сне увидеть ее… а потому тебя будет Маджини, Вирджиния… обещаю тебе…

Мне снилась Вена.

… но тогда случился совсем другой сон.

Она была там впервые, и город вовсе не околдовал ее, как она ожидала, всё, что раньше она видела на фотографиях, открытках и в альбомах, вовсе ее не впечатлило, дворцы раздражали обилием золота, залы застыли в симметричном излишестве, безукоризненные, ухоженные парки отталкивали своей вычурной красотой… и эти памятники, как грибы торчащие на каждом углу, Штраус со скрипкой, второй Штраус, еще один, назойливый такт в три четверти… снова эти три четверти, потом Моцарт… нет, никакого Моцарта здесь нет

… это ветер, фён[5] —

он так сказал, потому что знал это точно, впрочем, он знал всё, город депрессий… и сжал ее руку — река только что перетопила последние остатки снега, добавив непонятно откуда взявшийся, едва уловимый запах весны, а ветер незаметно, но настойчиво обгладывал фасады домов, ветви деревьев, раскинувших свои коричневые руки — без малейшего намека на грядущее цветение — волосы людей, их лбы, виски…

Та же боль без боли… только тогда был другой сезон, но этот ветер, наверное, появляется всегда совсем неожиданно, в неподходящее время…

Она отказалась осматривать Вену… она меня не интересует, ни собор Святого Стефана, не желаю сейчас слушать Бухстехуде, ни дом Моцарта, этот замшелый семнадцатый век, и что из того, что он жил именно здесь, в сущности, его нет, здесь все течет в размере три четверти, ты разве не слышишь, ни Альбертина с его пресным сецессионом, ни Климт, он так тривиален, не надо было водить меня туда, только Шиле остался тогда в ее памяти, но его ритма она не почувствовала, не смогла уловить…

… это всё из-за ветра, — сказал он…

… нет, — возразила она, — из-за крика Мунка.

Она осталась тогда в отеле и просто стала ждать наступления следующего дня — ведь он придет вместе с Чаконой.

… не играй ее больше, это абсолютно непрофессионально, в любой момент испортишь все… займись чем-нибудь другим… концерт для жюри гораздо важнее… и что ты так упрямишься…

И вот теперь ей и в самом деле снится Вена, а реальность навязчиво повторяет этот сон…

Мне снилась Вена.

Вирджиния открыла дверь в ванную комнату — и ее буквально вытолкнул назад совсем неожиданный, очень резкий холод… ночью был ветер, а я плохо закрыла окно с вечера… встав на цыпочки, она попыталась дотянуться до маленького окошка высоко над ванной, открытого нараспашку, к ладони прилип иней, и, торопясь, она толкнула окошко вперед — несколько снежинок стали плавно опускаться вниз, и она проводила их взглядом… Господи, сколько же снега нанесло, такой холод… склонилась над ванной, где снег как будто пророс на дне… вот они, ледяные цветы… глаза долго не отрывались от неожиданной белизны, скопившейся там, белое на белом, пока эта белизна не померкла, а в ее зрачках не потемнело — тогда она, протянув руку, открыла кран, совсем чуть-чуть, потекла тонкая струйка, поползла к этому проросшему снегу, разделив его на два, потом на три ручейка, свернула в сторону, и ручейки, змеевидно впившиеся в снег, образовали лабиринт… она повернула кран еще, до упора, и горячая вода сильной струей рванулась вниз, растопив ледяные цветы… водоворот всосал их в слив трубы, и они превратились в пар…

… Прекрасный колодец… подумала Вирджиния, закрыла кран и выпрямилась, снова чуть резче, чем могла себе позволить… значит, и это я уже не могу себе позволить… да, пространство вновь изогнулось, вывернулось дугой, отшатнулось куда-то в сторону, потом полетело к ней, оно было совсем независимым, чужим по отношению к ее собственному телу, и Вирджиния с трудом удержалась на ногах, схватившись за край ванны… прошли долгие минуты, прежде чем она справилась с головокружением, втягивающим ее вместе с окружающими предметами в какую-то точку, которая наверняка была где-то за пределами видимости и поэтому всасывала в себя все направления, вертикали, горизонтали, все опоры, в которые врос мир… потом ей все-таки удалось сесть на крышку унитаза… Она закрыла глаза. Нужно переждать… да, нужно время, чтобы каким-то образом организовать пространство вокруг… а потом как-нибудь умудриться встать… если я вообще смогу встать… медленно дойти до кухни, опираясь на внезапно обмякшие стены, открыть там шкафчик с аптечкой и достать лекарство… оно всегда там, и через час все придет в норму.

Через час все будет в порядке…

… вот почему мне снится Вена…

… и уже нет никакого порядка…

… а все шло так просто и ясно до тех пор, пока тот мужчина не сделал разрезы на ее теле…

… и до Маджини…

… все уже записано на наших ладонях, все предрешено, никаких неожиданностей, разве что предчувствие — ее нежелание знакомиться с Веной, когда ее еще можно было посмотреть — только Шиле и Мунк — а вне их какое-то смещение, легкое, но все же вполне достаточное, чтобы поверить, что она снова видит этот город спустя двадцать лет, а ведь жила здесь месяцами — почти двадцать, если уж быть точной, семнадцать, но точность не имеет значения, если, конечно, речь не идет о звуках, которые «бьются в тисках собственной судьбы»,

он так сказал,

и, вне всякого сомнения, был прав — она ведь только что пережила подобное, но слов, чтобы выразить это, у нее не нашлось —

… нужно действовать точно, человек обязан стремиться к абсолютной точности, к ее полному соблюдению, звук нужно буквально «вбить в тон», а это уже судьба… и звук не звучит…

так сказал тот мужчина,

который нанес ей раны… ну, а если без метафор — просто порезал ее, да, именно так.

Ничто не предвещало того невозможного, абсурдного, точного и в то же время такого естественного исполнения, а может быть, наоборот, все говорило о нем, но было глубоко скрыто за внешней обыденностью. Это был ее очередной концерт в Австрии, после победы на конкурсе, последнем, тоже в Вене, и она уже привычно, как всегда, посмотрела в зал из-за кулис, он был полон, огни люстр маняще поблескивали время от времени, оркестранты настраивали свои инструменты, и доносящееся до ее ушей ля, которое переливалось в кварту и квинту, расходилось кругами во всех возможных нюансах звука… обычно этот момент действовал на нее сосредоточенно-медитативно, но сейчас ей показалось, что флейтам не удается поймать точный звук, она даже привстала на цыпочках и удивленно посмотрела в их сторону — они как-то странно сбились с нужного тона, но быстро исправились, и она решила, что, скорее всего, дело в ее ушах, при этом как-то упустив момент, когда невидимая струна у нее внутри уже должна была натянуться так, как следует, хотя и в этом не было ничего смущающего — ведь когда она выйдет на сцену, именно ее скрипка должна дать окончательное ля, вбить его в выжидающе замолкшие инструменты, готовые его подхватить, а тогда уже и она примет этот звук в себя, но сейчас это была лишь предварительная настройка, возможно, касающаяся пока лишь каждого музыканта в отдельности… мигом позже свет в зале окончательно погас и дирижер прошел мимо нее, кивнул, улыбнулся почти нежно, сделав ободряющий жест рукой, она ответила ему и подумала, что они ведь почти незнакомы, только встречаются на репетициях, но ей приятно играть с ним, он очень хороший дирижер, исключительно хороший. Он поклонился элегантно, в сущности, все дирижеры это умеют, это обязательно, и в этих рутинных жестах они не отличаются друг от друга, ведь их смысл — успокоить, обозначить пространство музыки, незаметно его упаковать и окончательно оторвать от мира… ее жесты, с которыми она уже вот-вот появится на сцене, абсолютно такие же, неотличимо точные — просто защита и предъявление знаков, ориентирующих на размеренную сосредоточенность струны, настраивающейся у нее внутри — и она их воспроизводит, эти жесты, как всегда уверенно, а теперь — сделать несколько шагов, пропустить аплодисменты мимо ушей, поклониться, занять точное место…

… поднять смычок…

… а вот и тишина, зал притих…

… точное место, точное сечение звука… и «ля-а-а-а»…

… ее «ля-а-а-а» в тишине прозвучало страшно одиноко, ужасно одиноко, совсем неожиданно подумала она, и внутри мгновенно возник нелепый страх — а вдруг никто в оркестре не подхватит это «ля» и звук останется в пространстве один, просто так, будет метаться в молчащем зале, в его темноте, а потом вернется к ней обратно, совсем как тихий вскрик, как крик Мунка, подумала она… но, естественно, этого не могло быть, оркестр мгновенно принял ее ля, и звуки совсем стандартно, как обычно, последовали друг за другом, потом — совсем коротенькие мгновения ее окончательной внутренней настройки на звук, дирижер поднял палочку, выжидающе вскинул брови, глядя на нее — последний знак готовности, за которым эти обычные движения должны закончиться, потому что звук завладеет всем —

и вдруг она поняла, что стоит не на месте.

Ей показалось, что она слишком близко подошла к пульту, что палочка дирижера вот сейчас, сейчас дотянется до нее и зацепит, захватит прядь волос, опасно нависшую над струнами, хотя никакой пряди просто нет, ее волосы крепко стянуты назад, почти как у балерины с безопасной для ее движений прической, Вирджиния слегка подвинулась, совсем немного, ее глаза в каком-то неясном смирении опустились вниз, она не ответила на поднятые брови дирижера, хотя сама привычным движением подняла скрипку и, как обычно, прижала ее к слегка затвердевшему пятну у подбородка, просто по привычке, а в ее зрачках отразился лишь цвет скрипки, темнее обычного, ближе к кровавой гамме, и кончик палочки, нацеленный ей прямо в висок… в ее сознании совсем естественно появились неестественные мысли… да, ми минор, не забыть, всё в ми, но она и не могла бы забыть, ми минор принесла мне Маджини, эта прелестная Маджини с самым невероятным, как утверждает ее муж, звуком, которую она все же выиграла сама, действительно выиграла, как он ей и обещал, словно и это знал, он все знает, и на всякий случай она сделала один шаг в сторону от палочки, совсем чуть-чуть…

allegro molto appassionato…

… была последняя мысль Вирджинии, с усилием вернувшейся туда, где ей и надлежало быть, и в этот момент кларнеты и фаготы взорвали тишину, литавры поддержали их и вся нота растворилась в жужжании скрипок — раз два три четыре — какие-то опоздавшие зрители нарушили уже успокоившееся пространство передних рядов — раз два — больше ждать нельзя… и в миг, когда она бросилась в струящиеся звуки, все ее мысли растаяли, палочке дирижера пришлось самой разграфлять следующие друг за другом объемы звучности, а Вирджиния окунулась в собственное ощущение времени и меры… какой-то частичкой своего сознания поняв, ну вот, все идет как надо, и даже ощутив благодатное дыхание зала, единственное, что могла себе позволить… и вдруг ее охватило другое чувство, недопустимое, недозволенное, постороннее, связанное каким-то образом с пространством вокруг нее и местом, которое она сама заняла, — палочка капельмейстера дотянулась до нее, потом пошла вверх, словно хотела догнать ее триоли, сыпавшиеся со струн одна за другой в неудержимом беге… но нет, ее не интересовали триоли, она явно хотела коснуться пряди ее волос, которая, наверное, выбилась сзади, нежно щекоча спину, несмотря на сеточку, которая совсем незаметно придерживала волосы, — так это она, ее прядь, была целью…

продолжая играть, Вирджиния шагнула вперед, словно не в силах от волнения справиться со своим телом… но нет, не это… ее вдруг охватило холодное, пронзительное чувство тревоги, воздух вокруг ее головы, зажатый между палочкой дирижера и смычком первой скрипки, которая танцует совсем рядом, неотрывно следит, преследуя ее, пошел кру́гом… спасения нет… она навсегда погружена в это сладострастно сосредоточенное в себе ми, где всё превращается во время и так неустойчиво волнуется…

… ее пальцы на одно совсем крохотное мгновение поддались этой волнообразной неуверенности в себе, но, очевидно, только она одна уловила звук их неустойчивости… потом они подчинились холодной дрожи, резкой судорогой охватившей ее тело, и она продолжала играть как всегда, только гораздо точнее, тоньше, методичнее, звуки отчетливо вплетались в пространство вокруг нее, совсем ясные, видимые, строгие, а ее взгляд, обычно обращенный внутрь, в средоточие звуков, словно бы следовал за ними и видел всё — лица людей в зале, калейдоскоп выражений, в которых отражалась она, их глаза, руки… и тона, именно тона без звука…

… капля крови, сверху ледяная крошка, снова капля и снова ледяные крошки снега…

… нет, это сейчас, а то было раньше… то же самое…

… из-за фёна…

… нет, из-за Мунка.

Никак не получается встать с крышки унитаза, такое с ней уже было, и она ощущает каждый нюанс этой нестабильности… еще рано. Просто нужно подождать, когда чувствительность притупится и ее чувства перестанут замечать то, что человек ни в коем случае не должен замечать, а тем более — чувствовать… единственное, что еще можно позволить себе знать — что земля вращается по своей орбите, земля, в сущности, кружится по небу и она абсолютно подвижна, а все точки опоры, в которые упираются ее ноги, словно заколачиваемые гвозди, — просто иллюзия…

поэтому, совершенно уверенная в этом, она может продолжать видеть во сне Вену, все пути уже открыты, и Вена сама вторгается в нее через истерзанные нервы, через тревожный звук мобильника, доносящийся откуда-то издалека, Вирджиния прекрасно знает, кто это звонит, но дойти туда, чтобы ответить, она просто не в силах, и все же телефонный звонок — хоть какой-то, но ориентир… значит, уже двенадцать… время совсем непринужденно проходит сквозь нее, а вот пространство нельзя ни обойти, ни привести его в порядок, оно превратилось в запутавшийся сам в себе лабиринт без спасительной нити, потому что как только выход станет различимым, он тут же начнет искривляться и исчезнет вновь… какая-то простая окружность, вращающийся сам в себе круг…

… этот лабиринт они могли бы посмотреть и в другое время, очищенное от ветров… время без ледяной крошки и без крика Мунка…

Телефон замолк, но миг спустя она услышала сигнал SMS…

… я не сорву такой цветок…

… сегодня вечером будет концерт… и программа та же самая… и бис… и Маджини…

Программы повторяются, только исполняют их по-разному, лучше или хуже. И всё одно и то же — путаница времен: барокко, рококо, сецессион, классика и предклассика, романтика в сопровождении забытого семнадцатого века… и гвозди, вбитые в эклектичную красоту… и тривиальнейший поцелуй Климта, самый обычный, между мужчиной и женщиной, который, впрочем, совсем не кажется пошлым, и можно даже подумать, что речь идет о любви, даже страсти, только это не так… так, когда поверхность полотна заключают в рамку… она прошла мимо них, чтобы ей снова не стало плохо. Эта программа ей уже осточертела. В который раз за этот месяц она ее исполняла, одну и ту же, ну почти, только вот бис она выбирала себе сама, даже не заявила его заранее на том последнем концерте, когда наконец-то ей предстояло освободиться от Мендельсона, от Вены, этого города, который вообще ее не околдовал,

а расколдовал,

и главное, она заберет с собой прелестную Маджини, нет она не прелестная, она кровавая, подумала она тогда, когда ей вручали ее под гром аплодисментов, она погладила ее, осмотрела переливающиеся между собой прожилки деревянного корпуса, следы от цветов, поцеловала Андреевский крест на резонаторной доске, свидетельствующий о том, что это именно Маджини, приложила ухо к ее эфам, потом подняла к подбородку и очень медленно провела смычком по струнам… e, a, d, g… тогда первое, что она сыграла, была Чакона, она сама так решила, импульсивно, и потом, уже в отеле, он назвал ее «прелестной»

… прелестно звучит, дорогая,

нет, в сущности, она кровавая,

произнесла она про себя, и перед ее глазами возник деревянный корпус, металл натянутых струн, гибкие линии объема, его пустота… где-то там, говорят, ее душка, а ночью они занимались любовью, точнее, это он занимался с ней любовью, потому что она все время повторяла — она кровавая — механически выполняя рутинные движения, подчиненные некоему ритму, доходящему к ней откуда-то извне, как пульс метронома. Она не стала делиться этими мыслями с мужем, который наверняка был счастлив куда больше нее, ведь он обещал и выполнил свое обещание, которое, в сущности, исполнила она сама… сохранил свою тайну и он, не подозревая об этом, уехал уже на следующий день, просто дела, а она осталась в Вене одна, целый месяц концертов, ты всегда был со мной — пора, наконец, и самой, но перед отъездом, когда она провожала его на такси, он успел сказать ей напоследок, как будто они по-прежнему были учителем и ученицей — и не вздумай менять программу, играй Бетховена и Брука, но лучше всего Мендельсона, он просто безукоризненный и даст тебе еще очень много, я знаю, трудно и неприятно повторяться, но… Чакону больше не играй, в последний раз она прозвучала как-то не так, ты ее испортила…

это из-за скрипки… я же впервые играла на ней…

… ничего, ничего, еще успеешь открыть ее душку…

и поцеловал ее…

… она и не собиралась менять что-либо, у нее не было на это ни времени, ни желания, новая скрипка захватила ее, я должна открыть ее душку, но каждый раз все звучало как-то не так, Маджини очень медленно поддавалась ей, покорно и методично,

я должна открыть ее душку…

порой к ней приходила та странная — кровавая — мысль, но это было ненавязчиво, вызывая скорее чувство неловкости и брезгливости, да и ее муж наверняка снова оказался прав, потому что после каждого концерта Мендельсон и Маджини приносили ей много цветов, буквально груды цветов — яркие букеты, отдельные цветы, маленькие букетики, некоторые из них жили по три дня, другие — по четыре, третьи выдерживали неделю, и ей никак не удавалось проследить процесс их увядания, гниения, отделить одни от других, разложить их на виды по срокам их нежной жизни, и ее номер в отеле пропитывался стойким запахом распада — от одного концерта до другого… а она никак не могла выбросить все, что уже начинало портиться… она даже попробовала как-то попросить организаторов гастролей не пересылать к ней в венский отель хотя бы цветы после концертов в провинции, это дорого и совсем излишне, но они не согласились, и все эти месяцы она так и жила среди умирающих, полумертвых и мертвых цветов…

… сколько ледяных цветов, и никакого запаха…

… на том последнем концерте она даже разглядела цветы в зале — заметила одно крупное желтое пятно где-то в центре, точно в тот миг, когда перешла к Andante, и, пока блуждала внутри лабиринтов до мажора, которые с трудом сдерживала, потому что они все время так и норовили уйти во всевозможные минорные трансформации, сама начала искать глазами это пятно, останавливаясь на любом приглушенном темнотой желтом пятне, которое могло быть вовсе и не цветком, а каким-нибудь ярким платьем, чьей-то пламенеющей шевелюрой, проблескивающим в темноте колье или диадемой… ее взгляд был незаметным и со стороны, наверное, казался абстрактно-сосредоточенным, но Вирджиния знала, что это не так, она почти не слышит себя и играет вовсе не здесь, не подвластная ни себе, ни звуку, но в краткие мгновения перед allegro molto vivace успела подумать… сейчас мне нужно собраться, иначе я не справлюсь, это так трудно, и сосредоточилась взглядом на каком-то белом пятне в первом ряду… белое ведь не цвет, в нем сочетаются все цвета, это просто лабиринт пустоты…

… ну, пора… решилась Вирджиния, она поставила ноги пошире — для максимальной устойчивости, словно собиралась вот-вот начать играть, оперлась рукой о раковину и чуть привстала с крышки унитаза… движения должны быть плавными, совсем медленными, нужно идти так, будто и не идешь совсем, ничего резкого и никаких поворотов, просто ступни задают направление, и дальше потихоньку — шаг за шагом, а само тело должно быть неподвижным, как статуя… но самое главное — голова… и плоскость, на которую опираются руки, совсем идеальная поверхность, какой на самом деле не существует, но она должна себе внушать, что у нее есть эта крепкая опора, и упорно следовать этому внушению, словно сыпучих песков вовсе не существует… вот только именно они-то и существуют… и Вирджиния действительно выпрямилась, повинуясь волевому решению рационально идти вперед, которое сделает почти переносимой эту мрачную чувствительность к мягкости и изменчивости любой поверхности, с которой соприкасается ее непослушное тело… вот и первый шаг, потом второй — к приоткрытой двери, ей удалось ухватиться за ручку, вертикальная поверхность двери слегка утянула ее вперед, но другая рука по-прежнему держалась за раковину, и она, кажется, уловила ритм волны, которая раскачивала мир, всасывая его в себя, нет не в три четверти, это Вена была в три четверти, и не в шесть восьмых, ничего знакомого, какая-то совсем незнакомая неравнодольная комбинация…

… Шиле, ритмичные линии в неравнодольных цветах…

… и все же это — уже комбинация, значит, она могла бы вписаться в нее или хотя бы обмануть и как-то пробиться сквозь нее… ей удалось выйти в коридор, но этот успех не принес облегчения, потому что именно там ее стало мутить, морская болезнь, но я обязательно должна дойти до кухни, пробраться… надо только сосредоточиться…

… тогда она сосредоточилась и доиграла Мендельсона до конца — холодно, абсурдно, абсолютно точно и изысканно, совсем рационально поглощенная белым пятном в первом ряду, не понимая, что это, собственно, такое…

…но тогда это не был синдром меньера, другое: какое-то простое, примитивное отвращение, след внутри корпуса скрипки, в ее полости, совсем рядом с душкой, а меньер появился гораздо позже, он лишь симптом того, другого, о чем я не могу и не хочу говорить…

… а когда люстры в зале зажглись и она поклонилась — совсем машинально, с присущей ей элегантностью, с улыбкой на губах, — то почувствовала, что ее тошнит, показалось, что растущее в ней отвращение, холодное и точное, вот-вот выплеснется из щели ее ничего не выражающей улыбки, и замерла в поклоне слишком долго, упираясь взглядом в пол, чтобы прийти в себя, чтобы преодолеть тошноту, и действительно, ей стало легче, только ужасно захотелось исчезнуть со сцены, просто уйти… это невозможно в рутине знаков… в знаках рутины… а публика хотела получить свой бис…

тогда, выпрямившись, она поискала взглядом белое пятно в первом ряду, которое так долго помогало ей сосредоточиться — оказалось, оно было не совсем белым, а цветным, только темнота в зале и россыпь черных пятен мужских костюмов ввели ее в заблуждение — это был кремовый костюм. Он был совсем не к месту здесь, слишком светлый для строгого зала, поэтому и показался ей белым… но ведь белого, в сущности, нет… это лабиринт из возможных цветов… мужчина стоял вместе со всеми, но не аплодировал, глядя на нее в упор, сосредоточенно — как и она перед этим долго смотрела на него, не сознавая этого, и наверное поэтому выделенное ею в толпе его лицо показалось ей знакомым… я его где-то видела… вдруг он сложил руки рупором, поднес ко рту… и Вирджиния своими чуткими ушами услышала:

Чакона…

Чакона?..

… это исключено, он же не велел мне играть ее…

… а нужно…

… только Чакону не играй…

Почему мне снится Вена?

Потому что она не сыграла Чакону. Она исполнила что-то из Паганини, сыграла… и ушла со сцены, еще не зная, что это навсегда…

… а ведь был совсем легкий способ добраться до кухни, она воспользовалась им в самый первый раз, когда этот меньер только появился, инстинктивно, тогда она еще не понимала, что происходит с ее телом, а нужно было добраться до телефона, ей показалось тогда, что она умирает, и совсем естественно она опустилась на пол и поползла, постепенно нащупывая ритм движения — на четвереньках, головой вперед, как младенец или животное, мне показалось тогда, что у меня отрастает хвост, но это она подумала позже, когда сознание вернулось в свое обычное состояние контакта с миром, и больше никогда не повторила этого движения, оставив его в себе как пульсирующее воспоминание, и когда однажды врач сказал ей, ну вот, вы здоровы, я же обещал вам, что вы снова сможете играть, она только улыбнулась ничего не выражающей улыбкой, потому что после такого, пережитого однажды, не выздоравливают… но не произнесла этого вслух, разумеется, как не сказала месяц назад и про каплю крови,

… ведь ее засыпает ледяная крошка (она этого не сказала),

потом ее оголит ветер,

а потом — пласт за пластом (а уж это вообще было немыслимо даже произнести),

… вот здесь обе Вены слились воедино, они вгляделись друг в друга, увидели свое отражение, и Вирджиния, пытаясь опираться руками о стены, ощупью двинулась вперед, в сущности, какая разница — на двух ногах или на четырех… после того как пространство искривилось и вертикаль опустилась вниз к горизонтальному миру, а горизонт пополз вверх, все направления вполне могут поменяться местами, отказываясь идти своим путем… и ничто на свете не имеет значения, надо лишь добраться до кухни, протянуть руку к шкафчику с лекарствами, вынуть из маленькой баночки таблетку, суметь и это сделать, сначала одно, потом — другое, то есть дважды, а потом еще одно — принять хорошую дозу, чтоб уж наверняка, чтобы голова хоть ненадолго стабилизировала предметы, ее собственные руки и ноги, и уж тогда, с совсем ясным сознанием, тщательно и точно, как и следовало бы играть, как мы сыграли Чакону тогда, в номере отеля, она взглянет одним глазом на первую Вену, другим — на вторую, а потом оба глаза посмотрят друг на друга, одна Вена — на другую, глаза в глаза… это есть единственно и только в Чаконе… или у Шиле? разорванное пополам женское тело, половинки которого всматриваются друг в друга… один пол… и еще один… наверное, у меня бред…

Вирджиния сделала глубокий вдох, тошнота внутри вроде бы утихла, и она действительно начала передвигаться вперед по узкому коридорчику, обеими руками опираясь на ставшие вдруг мягкими стены, вот и прихожая, она такая широкая, почти как комната, и здесь обе ее руки, вцепившиеся в одну стену, следуют друг за другом, одна за другой, ладонь в ладонь, налево открытая дверь, видно окно с полностью раздвинутой портьерой, но зашторенное снежной пеленой, спустившейся с небес, надо же, угадали, сказали, что весь день будет идти снег, он и идет — снег идет и идет, мягко укутывая землю в своих объятьях, снег скапливается на подоконниках и ледяными цветами расползается по стеклу, разумеется, это вовсе не сон, просто я в том самом лабиринте Шёнбрунн, обычно зеленом, а сейчас иссеченном снежными тоннелями…

… прекрасный колодец…

а вот и дверь…

за ней — ее гримерная, нужно снять это дорогое концертное платье, которое так мягко и нежно облегает ее грудь, плечи, но открыто со спины, куда вполне могла бы упасть прядь волос, случайно выбившаяся из-под сеточки, стянувшей в пучок ее волосы сзади, и совсем неожиданно пощекотать ее, а все-таки интересно, зачем оно так открыто на спине, и только оркестранты могут видеть ее, их смычки повторяют изгибы ее спины, которую она сама не может увидеть… и почему оно так сшито… подумала Вирджиния и повернулась спиной к большому зеркалу с двумя боковыми крыльями, отражавшими ее профиль, изогнула шею, чтобы посмотреть на себя сзади, протянула руку и, легко нащупав замочек молнии где-то в середине позвоночника, дернула его вниз, платье упало на пол… потом стянула с головы сеточку, волосы, собранные в пучок, освободились, змеей опустившись к бикини, и превратились в конский хвост…

… в дверь тихо постучали, словно поцарапался кто-то…

Вирджиния слегка вздрогнула, босиком пробежала к шкафу, достала оттуда свои вещи и стала одеваться — чулки, лифчик, блузка, юбка… и кто это позволяет себе… потом вернулась обратно к зеркалу, протянула руку за косметическим молочком, чтобы смыть грим, но этот грим снимается с таким трудом, я сделаю это в отеле, все равно сейчас возвращаться, надо только отказаться от приглашения на ужин, придется как-то объяснить… возможно, стучали как раз по этому поводу — сказать, что ее ждут где-то, что бы такое придумать… и наконец надела жакет, тщательно застегнув все три пуговицы…

… у меня был тяжелый день, так что извините меня…

обулась, туфли почти без каблуков, на каблуках так трудно играть, при любом неосторожном движении можно потерять равновесие, она почувствовала, что ее руки немного дрожат и не могут нащупать дырочку в пряжке…

через два дня я уезжаю… давайте отложим на завтра…

наконец застегнула и снова выпрямилась перед зеркалом, снова придирчиво оглядела свое лицо, надела на правую руку кольцо, некоторые умудряются играть с кольцом, а она не может…

у меня был тяжелый день…

и ничего больше…

Ей показалось, что за дверью все еще кто-то стоит, она услышала чужое дыхание и совсем бесшумно подошла к двери, чтобы застать того, кто тайно подслушивает там, приоткрыла ее, никого… лишь в конце коридора дирижер и капельмейстер, уже переоделись, разговаривают, улыбаясь, и ждут ее, нет, это исключено… снова закрыла дверь…

… у меня был тяжелый день, так что извините меня…

Она вернулась к зеркалу, не в силах оторваться от своего отражения, на нее смотрели сразу три Вирджинии, одна — анфас, две другие — в профиль, с боковых зеркал, они такие разные, верно говорят, что две половины, в сущности, вообще не похожи друг на друга, и только глаза фокусируют их, соединяя в одно целое… взяла расческу и непонятно зачем стала расчесывать свой хвост, поправила челку, провела ладонью по щекам… румян многовато… но это естественно, ведь такой грим — для сцены… ну вот, вроде бы я готова… и увидела в трюмо, сбоку на тумбе, свою Маджини, оставленную как-то небрежно, со смычком сверху, тоже в трех плоскостях, как и она сама… да, скрипка, как я забыла… она осторожно взяла ее в руки, осмотрела, скрипка показалась ей немного бледной, наверное, это из-за неонового освещения, какой-то чужой, протерла бархатной тряпочкой корпус, приложила на миг к уху, потом подняла к глазам ее резонаторное отверстие в форме буквы f и попыталась заглянуть внутрь… где-то там есть одна палочка, ее душка… нет, ничего не видно, темно… только когда она сломается… но тогда там уже не будет никакой душки… Вирджиния подняла скрипку к подбородку, крепко зажала ее между головой и плечом, опустив руки вниз… Маджини тихо отозвалась каким-то пустым звуком… а может быть, у нее болит ее душка… нет, ничего у нее не болит, просто дерево и металл… совершенное изделие… только вот цвет кровавый… вновь подняла глаза к зеркалу и увидела себя в тройном отражении с тремя прижатыми к шее скрипками, от усилий удержать скрипку ее лицо было искажено, рот перекосился, подбородком она зажала скрипку еще сильнее, словно хотела причинить боль — ей или себе, но скрипка начала скользить, падать, она удержала ее левой рукой, а в правую взяла смычок… медленно, плавно провела им по е-струне… дребезжащий звук с трудом вместился в пространство, Вирджиния ослабила нажим, прочистила тон и почувствовала, как затрепетала дека… ну вот, я прикасаюсь к ней, и она вибрирует… всё просто, но сегодня было совсем не так… какой-то холод, чистый тон… может быть, из-за ее душки? она отложила скрипку, но потом снова упрямо поднесла к лицу, широко раскрыв один глаз над этим узким, таким неприступным f и припала глазом к отверстию… и почему все же глаз не может превратиться в ухо, нет, наоборот, почему ухо не может превратиться в глаз, чтобы увидеть то, что внутри, зримо услышать душку… выпавшая ресничка попала в глаз, и он зачесался от раздражения… Вирджиния быстро отложила скрипку и стала тереть глаз… грим размажется… подошла совсем близко к зеркалу, оттянула вниз нижнее веко и ногтем осторожно сняла ресничку… так, ресничка, глаз заслезился… а что бы случилось, если бы ее слеза проникла туда… к душке…

Новое царапанье в дверь заставило ее вздрогнуть, хотя, может быть, это ей только послышалось… ну, кто это позволяет себе… сейчас… а может быть, ей просто сбежать?.. через задний коридор, через служебный выход…

от этой мысли она непроизвольно улыбнулась, ей стало легко и приятно, глазами она поискала футляр от скрипки… вот он, пора… ее взгляд, все еще замутненный слезой, совсем случайно скользнул за окно, выходящее на задний двор с парковкой — какой-то человек, вероятно служащий филармонии, загружает цветы в ее машину, они всегда так — в багажник, на заднее сиденье, иногда и на переднее, и ее рука задевала цветы, путаясь в них при переключении скоростей, и она подъезжала к отелю, словно на катафалке… мало того, что я должна их получать… и эти рукопожатия…

Вирджиния вытерла салфеткой расплывшуюся тушь под глазом…

…у меня был тяжелый день…

она положила Маджини в футляр и, крепко прижав его к себе, осторожно открыла дверь…

… ну, наконец…

Вирджиния вошла на кухню. Ее снова встретила снежная пелена в окне, везде этот снег, эти ледяные цветы, они засыпали меня совсем… а вечером будет концерт… неужели я всерьез думала, что пойду туда?

идеальный день… вот только для чего…

Ее слегка повело в сторону стола, но она удержалась на ногах, рука толкнула дверь, и та закрылась, а Вирджиния оказалась перед стулом, села… обхватив голову руками, чтобы остановить это дикое движение, которое тело совсем самостоятельно производило, посидела так немножко… и почувствовала себя чуть спокойнее, тревога в груди, кажется, понемногу отпускала, уходила, в поисках иного выхода… я хорошо сижу, шкаф совсем рядом, всего одно движение… и снова услышала бой часов в прихожей, она и не взглянула на них в коридоре, когда проходила мимо, то есть когда ползла по стене, и этот звук буквально врезался в ее виски двумя точными, неожиданными ударами — раз два — Господи, каким же долгим был ее путь сюда… ее абсолютный слух вдруг выделил вбитые в тона звуки — два удара литавр —

E — H — литавры,

E — H…

E — я должна вступать, начать играть, как же я не слышала этого до сих пор, ведь совершенно же ясные звуки…

раз-пауза и два-пауза и снова раз-пауза — вот, вот, сейчас…

Мендельсон зазвучал в ее ушах, влился в ее голову, нет, Мендельсон совсем не виноват, ничего общего, он звучит лишь затем, чтобы я не слышала Чакону, не сыграла Чакону… нужно только действовать побыстрее — Вирджиния выпрямилась и неожиданно твердыми шагами, следуя ударам литавр, подошла к шкафу… через мгновение баночка уже была в ее руках, вот что значит затишье, тревога рассасывается, уходит в то, что она не в силах выдержать… и отсчитала таблетки — одна две три, ну, еще одну, за Мендельсона, этот такт в три четверти сводит меня с ума, а так хотя бы четыре часа голова оставит меня в покое, остановится… и Вены больше не будут отражаться друг в друге, переливаясь между собой с помощью Шиле и Мунка и отбиваясь от Мендельсона с помощью Чаконы…

… каких-то полчаса, даже пятнадцать минут… и все будет в порядке…

… сейчас я иду к машине, в это время пробок нет, и через пятнадцать, ну, двадцать минут я буду в отеле, а потом я выброшу цветы…

Почти бегом она направилась к парковке, крепко зажав в руках скрипку, свет венских фонарей удлинил ее фигуру, потом укоротил, а вот она и вовсе исчезла, Вирджиния внимательно проследила за этими модуляциями своей тени… но она снова стала большой… скрипка вытянулась в одну сторону, конский хвост — в другую… и споткнулся о чьи-то туфли… Подняв глаза, Вирджиния увидела, что у ее машины стоит какой-то мужчина, а в его ногах — два букета,

… о господи, и сюда добрались…

подошла, в тусклом свете вдруг различила кремовый костюм и остановилась в шаге от него…

… простите, эти цветы не от меня, я знаю, как это неприятно… просто они не поместились в машину… но здесь рядом есть мусорный контейнер… думаю, что вам понадобится моя помощь…

Вот уж точно, помощь ей была нужна. В следующие четыре часа мир дважды должен был застопориться, совершенно погруженный в себя, кристально ясный, чистый, отчетливый, холодный, с переходами и коридорами, через которые можно легко пройти, лабиринт с совсем примитивным планом, самым простым, в котором каждое направление — вход и каждое направление — выход, невозможно войти, невозможно выйти, безумная симметрия всматривания, ритм без звука и без цветов…

прекрасный колодец…

… да, мне нужна помощь… надо бы выбросить все эти цветы…

Она испытала абсолютную потребность в том, чтобы чья-нибудь рука протянулась к ней…

Мужчина наклонился, взял оба букета и направился к мусорным бакам, его шаги были как-то особенно уверенны и спокойны, в тишине заднего двора Вирджиния слышала их с той же отчетливостью, с какой следила за каждым звуком при игре, она видела, как он читал надписи на контейнерах — разглядела их и она, буква за буквой, издалека, словно ее глаза вдруг стали кошачьими, освещая темноту, — он открыл именно нужный бак, для органических отходов, контейнер гниения, и бросил туда цветы, потом, не закрывая бака, вернулся обратно и, открыв дверцу машины, взял с переднего сиденья грудой сваленные букеты — в темноте Вирджиния не различала цветов, все казались ей одинаковыми, только белые выделялись своим ледяным цветом — и той же уверенной походкой понес их туда, а почему я ни разу не решилась сделать так же? и, не спрашивая ее согласия, выбросил их с каким-то наслаждением, которое она ему наверняка приписала, потом вернулся назад и на этот раз все же вопросительно взглянул на нее — да, да, если вы все это выбросите, буду вам очень признательна — и мужчина с улыбкой открыл заднюю дверцу машины, контейнер большой, он вместил бы и три концерта… сказал он, а она улыбнулась и вдруг почувствовала себя как-то удивительно спокойной, просто ужасно спокойной…

В голове прояснилось, мир остановился и полностью затих, город умер… нет, нет, только притих… снежная пелена открывала взору каждую свою снежинку по отдельности, вот так — красиво, каждая отдельно, в своем собственном образе, и ничего скрытого…

…и так все ясно…

— в самом деле, я всегда хотела освободиться… произнесла Вирджиния, когда и последний цветок исчез в контейнере, но, вероятно, не было смысла все это говорить, потому что мужчина наверняка это знал…

— а может быть, вы поедете со мной, очистите от цветов и мой номер в отеле,

предложила Вирджиния,

— разумеется, поэтому я здесь…

Мужчина сказал именно так…

Поэтому он был там, поэтому сейчас Вирджиния сидела здесь, перед кухонным столом… прошло пятнадцать, потом двадцать минут, ее взгляд совсем прояснился, мир вернулся на свое место, следуя своему обычному ходу, вполне уверенный в твердости своих поверхностей, до смешного убежденный в этом, я уже могу встать, пойти к телефону, позвонить, одеться, я бы даже могла выйти из дома, пойти на концерт, я все могла бы сделать… только вообще-то она не могла ничего сделать при той болезненной ясности, с которой снежинки совсем независимо падают вниз, а звуки кажутся ей вбитыми друг в друга, она это хорошо знает, это с ней уже было, и ясность не дает уверенности, только боль, и ужасно трудно признать это повторение — одна Вена в другой Вене…

— нет, я не шучу, я готов сделать это, выполнить работу горничных, они все-таки не цветочницы, но, в сущности… я пойду к вам, если вы сыграете мне Чакону…

Чакону?

ЧАКОНА

… да, Чакону, потому что…

Спустя время, когда она, следуя ритму своей болезни, вспоминала каждую деталь, единственное, чего никак не могла понять, было это — почему именно Чакону. Существовала какая-то связь между нею, Маджини и ее кровавостью, которая и ему была очень хорошо известна, но какая именно — или она не поняла, или он не пожелал объяснить, Маджини Чакона Маджини Чакона повторяла она как мантру, еще когда пространство вокруг впервые начало искривляться, а расстояния и направления смешались, но ей никак не удавалось окончательно установить эту связь и главное — понять, почему именно Чакона. Со скрипкой все было вроде бы ясно, вопреки двусмысленности ситуации, в которую она попала — он объяснил ей это почти сразу, когда они еще поднимались в лифте к ней в номер, признался, что тоже должен был участвовать в конкурсе, том самом (и она догадалась, откуда ей знакомо его лицо — она тогда заранее просмотрела фотографии всех участников, и он, разумеется, был среди них), но в последний момент отказался, потому что, внимательно изучив и послушав скрипку, решил, что именно эту скрипку он не хочет — я не хотел этого Маджини — у меня, сказал он, есть своя теория по поводу инструментов, вообще скрипок, да, в общем-то, не то чтобы теория — просто каждый, кто способен слушать, и сам бы понял все, без каких-либо теорий, а Вирджиния, ничего не подозревая заранее, прикоснулась к этой тайне — поэтому она и произвела на него такое впечатление, поэтому он был на всех ее концертах, следил за ней с того самого конкурса, когда она играла на своей старой скрипке (впрочем, она тоже неплоха, но как-то уж слишком однозначна, как и большинство скрипок), вплоть до сегодняшнего, такого откровенного вечера, потому что, только услышав ее впервые и увидев, как она прикасается к струнам, как выстраивает в себе звук, он почувствовал, что она предрасположена, невероятно чувствительна, слышит каждую фальшь в звучании и вне его… еще бы ты не понял этого… она просто подтвердила то, что он давно знал и что заставляло его хотеть именно Маджини, вообще-то, он был уверен, что Маджини у него все равно будет, он и сам бы ее купил, но не этот… этот Маджини — не его — я слишком разборчив…

Почему? Этот?

Вирджиния открыла номер. В лицо пахнуло густым смешанным запахом свежих и полусгнивших в тинистой воде цветов, где ты взяла столько ваз, зачем они тебе, спросил он, совсем непринужденно перейдя на «ты» и прервав свой рассказ о Маджини, словно за порогом комнаты вдруг сразу исчезли все условности мира, Вирджиния неопределенно пожала плечами, здесь всё и всегда было завалено цветами — они стояли на столе, под зеркалом, рядом с тумбочкой у кровати, перед стеклянными дверями в прихожей, на полу в комнате… наверное, горничные старались ухаживать за ними, меняли воду в вазах, но, в сущности, ничего органического здесь и нельзя было бы сохранить от гниения… они все-таки не цветочницы, как он выразился…

но в тот момент это ее вообще не интересовало, она давно уже свыклась с этим запахом, сейчас она только хочет знать — почему?

почему не именно эта?

… и положила скрипку на диван у окна, посмотрев на нее с сомнением, может быть, все это не случайно… и душка… она даже опустилась на колени, зачем-то открыв футляр, чтобы убедиться… в чем?.. просто почувствовала в своей собственной душе, как подступает тревога, на какое-то мгновение даже забыв о нем — этом мужчине в кремовом костюме, на которого она так долго смотрела во время своей игры и который явно знал что-то такое о ее скрипке, чего она не знает, но должна узнать — потом совсем отчетливо ощутила его присутствие за спиной, словно дух, и вдруг подумала, да, это был он, это он стоял за дверью гримерной, но сразу отбросила эту мысль, показавшуюся совсем нелепой… и прежде чем повернуться к нему, почувствовала вдруг на своем плече его руку…

… в ее воспоминаниях позже всё слилось в ощущение безграничного желания, растекающегося по всему ее телу — и свежесть, и разложение загнивающих стеблей в вазах, превращающих чистую воду в болотную, и какой-то далекий, едва различимый запах крови — липкая и в то же время нейтральная, она вытекала из ледяного цветка — сломанного, вдруг окрасившегося в красный цвет и издававшего этот, совсем неожиданный, какой-то таинственно-пресный запах… и Маджини, которую он осторожно вынул из футляра, склонившись над ним, поэтому и оперся на ее плечо, чтобы взять скрипку, а может быть — чтобы показать, объяснить ей что-то…

но почему не именно этот?

Все еще стоя на коленях, Вирджиния увидела — его руки были крупные, но худые… слишком длинные пальцы со слегка выступающими косточками… она заметила их сразу, словно прикоснулась к ним глазами, как только он обхватил ими сначала корпус, а потом удлиненный гриф Маджини, на два сантиметра длиннее, чем у любой другой скрипки, очень необычный гриф, заставляющий пальцы извиваться вокруг струн, добиваясь кошачьей гибкости, и отступать, если не получалось, стремиться к самой точной точке, с которой уже обертоны обеспечат звучность в ее совершенном объеме… как любой скрипач, она всегда сначала замечала руки — достаточно ли они чувствительны, чтобы скрипка доверилась им, их ловкость она оценивала уже позже, в игре… эти же руки были особенными, одновременно и большими и словно прозрачными — они уверенно взяли инструмент, ласково погладили его корпус в том месте, где изображен Андреевский крест — свидетельство, что именно он, Маджини, сделал ее… ей показалось, что его руки сливаются со скрипкой и больше не выпустят ее… Она почувствовала что-то похожее на ревность и даже протянула руку, чтобы забрать Маджини обратно, но он уже зажал ее подбородком, вынул из футляра смычок и провел им по струнам, очень медленно, по всем четырем — одна за другой, протяжно и отчетливо, сосредоточенно, с максимальной тщательностью звучания.

Вирджиния вздрогнула, она услышала что-то совершенно поразительное — некие частоты, которые, казалось, не соответствовали естественному резонансу в теле инструмента и которые ухо не должно бы улавливать… но улавливало, они передавались через подставку совсем осязаемо… да, именно это она слушала весь тот вечер… она неожиданно выпрямилась и застыла перед ним, почувствовав знакомый писк-крик в своих ушах — словно фён откуда-то снова возник здесь, в этой комнате, пронзив ей виски — казалось, это не был звук ее Маджини, другим был спектр обертонов, совсем непохожий, но, в сущности, тот же самый, обертоны точно так же вливались в пространство, как и эти, которые заставили ее изменить себе, став другой, обертоны, которые она пережила, лишь сейчас узнавая их в его руках — точные, но все же с каким-то вибрирующим отклонением и совсем осязаемые… значит, действительно всё зависит от инструмента и раскрывается во мне… раскрывает меня…

одно ухо вслушивается в другое, оба повернулись друг к другу и, услышав отклонение, соединились в одно целое…

Маджини отразилась в Маджини…

… ну вот… ты слышала… только он может заставить тебя извлечь из него такой звук…

Хочешь, сыграем Чакону вдвоем?

Чакону?

ЧАКОНА

Вирджиния подошла к шкафу, где была ее старая скрипка, и, открыв дверцу, достала с полки немного поцарапанный футляр, совсем обыкновенный.

… ей, наверное, одиноко… я ни разу не играла на ней с тех пор, как у меня появилась Маджини…

она произнесла это вслух, словно желая, чтобы он услышал, потом взяла футляр, отнесла на диван и, раскрыв его, вынула скрипку, та показалась ей совсем маленькой, цвета светлой охры, какой-то обескровленной… а все-таки она милая, проронила Вирджиния, пристроив скрипку спереди, у груди, как гитару… ей нравилось держать скрипку так, тесно прижав к телу, но сейчас ей показалось — чего-то не хватает, может быть, Андреевского креста на корпусе инструмента, но ведь он даже не ощущается, так нежно инкрустирован, а вот, значит, все же чувствуется… и тронула одну струну кончиком пальца, телом ощутив вибрацию скрипки… звук едва достиг ее ушей, но они словно оттолкнули его, потом вслушалась в его отзвук в себе, но вместо ностальгии почувствовала какое-то безразличие, холод, совсем непохожий на то холодное пламя, исходящее в тот вечер от Маджини, которое звало ее скорее к овладению звуком, нежели к погружению в него, и так сильно толкнуло ее… по ту сторону… за спиной раздался его голос, он снова повторил то, что уже говорил и что она в этот момент кончиком пальца и памятью уха ощущала и сама — что скрипка совсем неплоха, что он уже слышал ее и оценил по заслугам, нет, действительно хороша, сейчас редко такие делают, и все же, несмотря на это, она несколько однозначна, что ли, какой и должна быть или, скорее, начала становиться со временем, извратившим смысл инструмента, творения Маджини, который извлек свою скрипку из виолончели — этого любовно-женского инструмента — и просто соединил их обе в одной… совсем двусмысленно… так что, естественно, эту ее скрипку нельзя и сравнивать с Маджини, с его способностью к перевоплощению, а в конце концов, разве не это самое главное для скрипки — способность быть всем, везде… после него никто уже не посмел сделать такой инструмент…

и все же она так мила, проронила Вирджиния в последнем усилии сопротивляться, но потом, без тени сомнения, все же призналась себе,

да, он прав, это так, хотя она была такой удобной, просто частью меня самой… если не считать остальной части… большой… только вот — насколько большой?

Вирджиния отразилась в Вирджинии

… и как же мы будем играть вдвоем одно и то же?

Она вдруг представила себе это совсем отчетливо, ощутив всем телом, грудью, животом, как натягиваются, настраиваясь, струны, и хрустальное ля течет по ним, готовое в любой момент отклониться, сдвинуться, подстраиваясь, если вдруг второе, встречное ля потребует идеального унисона… Вирджиния сделала шаг вперед и подняла скрипку к подбородку… начинаю я, буду задавать темп, но он остановил ее — Маджини все еще был в его руках — и протянул его ей, ну разумеется, так и надо, я же не смогу играть на другой… Вирджиния увидела смычок, нацеленный в нее, но этот жест не вызвал подозрения, она чувствовала себя вполне на своем месте перед этим светлоглазым мужчиной, который стоял сейчас перед ней в своем светлом костюме и настолько хорошо понимал ее скрипку, что и сама Вирджиния словно прочувствовала, поняла ее до конца, и сейчас, если бы взяла в руки и поднесла к глазам, то наверняка смогла бы прорвать черную пелену и заглянуть в то неприступное, темное f …я увижу ее душку…

нет, ничто ей не угрожало, наоборот

ей захотелось, чтобы смычок дотянулся до нее, отвел в сторону прядь волос, собранных сзади в хвост, и это желание было таким сильным, что она, переложив смычок в другую руку, со скрипкой, одним движением расстегнула заколку, стягивающую ее волосы в безопасную для игры прическу, словно затем, чтобы подсказать ему… сделай это, именно это… но он перевернул смычок и подал ей колодкой вперед…

… я только сейчас сообразил, что ты ревнуешь… ты права…

потому что, конечно же, он с удовольствием играл бы на Маджини. Разумеется, он бы хотел, он был бы благодарен ей за этот жест доверия, за это особое, тройное слияние… но ведь он здесь, чтобы услышать Чакону именно в ее исполнении, в игре перевоплощений под ее руками… а ты дай мне твою скрипку, я без проблем справлюсь с ней, даже если она и не до конца способна отзываться на мои усилия, а так тебе будет совсем уж скучно, ведь ты уже добралась до душки Маджини…

но ты знаешь, что делать… правда? Нужно быть очень точной, человеку нужно стремиться к абсолютной утонченности, к полному соблюдению точности, звук должен быть буквально «вбит в тон», а это уже судьба, и звук не звучит…

именно там — музыка…

Она уже знала это.

Вирджиния протянула ему свою старую скрипку, смычком вперед, еще, еще ближе, словно хотела прикоснуться к кровавому пятну-мозоли, знаку, инкрустированному на шее каждого скрипача, надавить на это пятно, причинив ему боль… ей показалось, что он улыбнулся, поняв ее мысли… они поменялись скрипками, она взяла в руки Маджини, обняла, прижала к подбородку, шеей почувствовав свое пятно-мозоль — место, где ее плоть особенно тесно сливается со скрипкой, ощутила, как оно набухает, возбужденное этим прикосновением, увидала, как он, словно в зеркале, повторил ее движение, абсолютно такое же, подбородком зажал скрипку самым естественным в мире жестом, означающим его готовное слияние с нею…

или с ним?

Она подняла смычок, прозвучало ее первое ля, он совсем легко коснулся струны, потом его пальцы чуть-чуть подкрутили колки, и оба их ля слились в совершеннейшем унисоне, а потом разделили звук в квинту… еще одну…

Вирджиния посмотрела ему в глаза, ожидая сигнала, хотя именно она должна была начинать

и ей показалось, что одновременно с движением его ресниц она услышала голос:

Чакона.

Чакона?

ЧАКОНА

… и первый аккорд прозвучал…

Со временем, когда, согласно ритму болезни, ей иногда приходило в голову, что этот ритм повторяет волны Чаконы, Вирджиния вспоминала каждую деталь их совместной игры, насколько ее можно было вообще вспомнить, а значит — расчленить словами, вырастающими из ароматов цветов, из запаха болотной тины, в дождливые дни идущего от каналов, от крови, каждый месяц вытекающей из нее, от крови, капающей из случайно порезанного пальца… все детали, которыми можно было поделиться лишь с собой, одновременно с непрестанно возникающими ощущениями в ее теле, в нервах, в коже, потому что какой смысл откровенничать с кем-то другим, другой, даже с доктором, который положил столько усилий, чтобы ее спасти, если уж музыка не могла вновь зазвучать в ее венах… и возвращаться, чтобы вытекать вновь…

В такие минуты она говорила себе, пытаясь вновь и вновь все понять — … то, что я почувствовала, что смогла вычленить в ощущениях, было понимание: какая-то внешняя сила требует, просто приказывает мне уйти из себя…

в этом месте обычно она останавливалась, не в силах словами пересказать это — даже себе,

как первый аккорд вырвал ее из самой себя, и она совсем ясно осознала, еще тогда, ни на миг не заблуждаясь, что эта музыка освобождает ее от ее же собственного тела, переворачивая его до самого дна, провоцируя к акту, сексу, перверсии, затаившейся где-то в глубине этой музыки, и при желании она бы могла назвать это «откровением», струящимся из души Маджини, из музыкальной фразы, которая разворачивается в тему, из темы, которая в своих неожиданных превращениях и модуляциях расползается, заполняя все клетки ее тела, из этого, уже невыносимого для нее такта танцевальной непосредственности одной Вены в три четверти, а в другой Вене забивает звуки так глубоко, что из грудок голубей начинают вытекать капли крови…

… и потом ледяная крошка снега

… и снова капля, и опять снег…

и в своем непризнанном откровении ее душа захвачена так же естественно и одновременно так же системно, как пульсирует ритм Чаконы в этом напористом Andante, как ее победное ре-минор сдерживает себя в остинатном голосе, чтобы позже заполнить собой все вокруг…

совсем ясно она почувствовала тогда, как в этом экстазе естественное тепло ее тела покидает ее, перетекая в кончики пальцев, наэлектризованные прикосновением к струнам, и где-то в самом низу живота возникает болезненное жжение, причиняющее боль, но и вызывающее непередаваемое наслаждение. Иного пути нет — только полное самоотречение, радостно подумала Вирджиния, прошептав эти слова в черные дужки скрипки, куда ей уже не нужно было вглядываться, потому что она сама была в них, внутри, втянутая в темные резонаторные отверстия непрерывно вибрирующего инструмента.

Она почувствовала себя полностью свободной от всех мыслей, отрешенной от происходящего и в то же время настолько вовлеченной в музыку, которая сейчас буквально струилась из пальцев, но доходила до ее ушей, груди, проникая внутрь откуда-то извне, что испытала страх — а сможет ли сдержать этот напор, осмелится ли остаться там, внутри, куда заманили ее страх и наслаждение… мучительное наслаждение… и, превозмогая боль в пальцах, продолжала следовать за музыкой, проговаривая тему — нота за нотой, звук за звуком…

…presto… mezzo forte… crescendo… ну вот, а сейчас вступай…

espressivo

… когда она услышала, как его, а точнее — ее, скрипка включается в импровизацию одновременно с нею после завершения темы, то на миг испытала желание сопротивляться, но не ему, не этому чуть немощному звуку, который — единственный — мог поддержать ее звук, а своему собственному экстазу, который, возможно, не позволит ей абсолютно точно следовать за ходом его восьмушек, переходящих в шестнадцатые, волнами взлетающие вверх и потом так резко спускающиеся в нижние регистры обеих скрипок, где тон ее Маджини уплотняется и концентрируется до той кровавости, которая позже буйно прорастет в хроматизмах, следующих за музыкой все выше и выше и вытягивающих ее до так трудно дающихся хрустальных тонов в crescendo, росо crescendo, sempre crescendo… но желание сопротивляться внезапно оставило ее… так нельзя… потому что именно экстаз, в сущности, удерживает всё, делая его возможным — вопреки или именно благодаря рукам этого мужчины, все более прозрачным в своей невероятной гибкости, которую она ощущала на своей коже, взгляду, следующему за ней, точности, с которой он встраивался в изменчивые регистры ее скрипки, ритму, пульсирующему между ними в динамике наступающих тридцать вторых, нанизанных друг на друга сначала ее, а потом его пальцами, в непрестанной гонке — одна за другой, одна через другую…

… может быть, всё это мне просто кажется…

мелькнуло в ее сознании, но мыслей не было, все они были полностью погружены в миражную ясность звука, хотя и рвались выйти за его пределы — туда, где царит леденящий холод, идущий от какой-то прозрачной, лишенной опоры структуры и слепящей белизны, которая, словно комок, возникала то в груди, то в животе, а скорее всего — точно в матке, куда она была буквально «вбита» и пульсировала, как острейшая боль и жаркое желание в интервалах наслаждения, интервалах мучения… это мучительно… и хотела освободиться, но это невозможно, потому что наслаждение это приятно, перед ним так трудно устоять… Вирджиния закрыла глаза, хотя и с открытыми глазами уже давно не различала, темно в комнате или светло…

… эти арпеджио в pianissimo, pianissimo… стихни до исчезновения, утони…

… dolce… dolce

а сейчас помоги мне…

в какой-то миг, когда трезвучия развернулись в бесконечную нить, сплетающую звуки между ними обоими, она почти потеряла сознание, почувствовав свою беспомощность, словно вот-вот выпустит из рук эту шелковую нить, протянувшуюся в лабиринте и связавшую ее струны с тем, что захватило ее, и тогда неизбежно все исчезнет — или она, или музыка, льющаяся из-под ее пальцев обратно к ней… ей показалось, что где-то вдалеке она слышит его голос, откликающийся на ее страх

… пустая струна…

и нить порвалась, шелковый обрывок вытянулся вверх в аккорд, а Вирджиния ушла в паузу, в дух, она утонула в бескрайнем одиночестве — том беззвучном, жаждущем ее исчезновения и последнего отступления… такого безвозвратного, как смерть…

а потом звук появился вновь…

позвал ее

росо a росо crescendo — подумала она, остались только музыкальные фразы, оформляющие динамику ее тела, обрисованного смычком… он почувствовал ее, и Вирджиния услышала, как тон в скрипке напротив, совсем нейтральный и не мешавший ей до сих пор, постепенно раскрывается, набухает, и вот сейчас они оба заиграют на соль-струне с ее таким особенным тембром — единственной, которая всегда отмечается в партитуре, потому что необходима,

sol G

душка ее скрипки слилась с ее душой, погрузившись в мучительную негу ее тела, с каждым движением смычка все более вертикально вбирающего в себя его волнообразные движения…

sempre crescendo

sempre crescendo

fortissimo

и снова нужно было пройти по всей шкале в хроматизме, обойти каждый тон — все глубже и глубже в полутонах, вплоть до нового болезненного затухания, в котором сменится и тональность, пробивающая себе путь к мажору… хотя нет, это все еще далеко,

а пока — лишь ожидание

она попыталась открыть глаза и поймать его взгляд — да, он смотрит на нее, следит за ее малейшими движениями и сейчас должен ответить ей, отступить, предоставив ее самой себе… звук его, а точнее — ее, скрипки прервался…

нет, меня не бросили, и это восхитительно…

на самой низкой ноте Маджини остановилась, перевела дух в интервале наслаждения, утонув где-то… Вирджиния снова, в экстазе, закрыла глаза, ей показалось, что она больше не в силах двигаться, ей нужна была хоть одна целая нота, с короной, где можно было бы опустить смычок, передохнуть, но музыка не останавливалась, а продолжала вытягивать ее из самой себя, и она просто отдалась этому бесконечному легато, сочетанию отдаленных звуков, в которых тридцать вторые следовали в своем движении одна за другой, переплетаясь и накладываясь друг на друга, напирая…

и в этот момент Вирджиния почувствовала резкую боль,

увидела, как сама она переворачивается,

Вирджиния отразилась в Вирджинии,

Вена — в Вене,

Маджини — в Маджини,

и всё вдруг стало другим, ее ноздри ощутили запах цветов — свежих, полумертвых и мертвых, она вдохнула этот запах, увидела перед собой мужчину, увидела и свое собственное одиночество, уставившееся на него и пальцами перебирающее струны, и ей захотелось как-то воплотить этот свой выход из себя, дать ему направление, проникнуть в него, в его оборотную сторону, проникнуть с этим «другим», новым в себе…

Вирджиния шагнула вперед, легко наклонилась, вынесла скрипку вперед перед собой и вошла в мажор…

Сейчас, вспоминая, она видела все это особенно ясно и отчетливо, может быть потому, что уже не слышала музыку — она стихла внутри, перейдя в немое молчание, совсем физически сосредоточившись в ее пальцах, проросла в ней, словно какой-то орган, и тема заговорила другим голосом — так, как она слышала ее этим вечером на концерте, еще не понимая точно, что это такое, в зримых тонах, абсолютно точных, потусторонне холодных, превративших ее в придаток инструмента, его часть… может быть, в этом плену, в котором она оказалась не по своей воле, она прошла свой собственный путь, а сейчас наконец-то оказалась в другом месте, в другой своей половине… в сознании возникли два ее собственных профиля, которые она видела несколько часов назад в своей гримерной, такие разные, способные всматриваться друг в друга, а может быть, она просто разглядела их в глазах мужчины напротив… или окончательно проникла в двойственную душку Маджини, в ее невозможность быть «ею» и невозможность быть «им», когда музыка окончательно уйдет внутрь и прорвет границу звучности…

вот сейчас, подожди, я могу сама, ты только слушай, слушай меня своим телом…

и Вирджиния увидела — он согласился с ее перевоплощением, опустил смычок и скрипку, прикрыл глаза, отсчитывая беззвучные интервалы, в которых Маджини начала вытягивать звук за его собственные пределы, с его обратной стороны, тянуть его через смычок и пальцы Вирджинии…

… а сейчас играй сама и начни совсем нежно…

она слышала это без слов, сосредоточив в своих руках невыразимое dolce, потом снова dolce, но все напряженнее откуда-то изнутри тон стал расти в только-только начинающемся crescendo, и ее пальцы готовились к нему в восьмушках, шестнадцатых, прерывались в резких ударах арпеджио, потом в diminuendo, правда, совсем кажущемся, потому что оно не сокращало, а наоборот — концентрировало силу… и внезапно взорвалось

sempre staccato… sempre staccato…

ее пальцы вдруг стали острыми, и Вирджинии показалось, что она видит гвозди, вбитые под навесами балконов в Вене, на ее оборотной стороне,

sempre staccato

и капля крови,

а потом ледяная крошка снега…

и снова капля, и снова снег…

sempre staccato

sempre staccato

sempre staccato

ей почудилось, что она попала в тоннель, где неминуемо потеряется, воронка за пределами звучности окончательно поглотила ее, и тон, «вбитый» в уши, распался в октаву, начал играть сам с собой, обходя свои высоты, а Маджини проникала все глубже и глубже

at forte

fortissimo

она уже совсем не чувствовала своих пальцев, вся превратившись в руки, которые впивались в струны, а потом струны впивались в них, и боль была нестерпимой…

… и тогда он снова поднял скрипку, вошел в ее последнюю тему, зафиксировав ее,

удвоил тоны и звучность в унисоне, в котором никакое различие уже не имело смысла — да, да, будь мною…

будь мною…

sempre forte e largamente…

в эти мгновения у нее не было тела. Или оно распалось на мелкие осколки… а сейчас нужно было играть совсем медленно и с его помощью собрать эти осколки, удержав последний тон, признать…

что признать…

… оба одновременно, они сменили направление движения смычка, заставив его удерживать тон до самого конца, до последнего миллиметра…

Конец,

подумала Вирджиния,

но, в сущности, это только должно было стать началом.

Вирджиния опустила Маджини на пол у ног. Сделав шаг, взяла из его рук вторую скрипку и тоже положила на ковер.

… а сейчас… займемся любовью?

его глаза, совсем светлые, не отрываясь, смотрели на нее. Она хотела сказать, что последний аккорд всегда остается в теле, но это было лишним, ведь он знал это, она была уверена в этом…

… а ты мне доверишься? будет не совсем так, как ты привыкла…

Вирджиния кивнула…

Сейчас, думая об этом, она отчетливо помнила свои руки — очень холодные, совсем ледяные — их тепло ушло в струны, помнила и пуговки на своей блузке, они расстегивались с таким трудом, а одна оторвалась и покатилась к смычку, лежащему рядом с ее скрипкой. Потом вспомнила себя — свое голое тело, вытянувшееся на широкой кровати, и его, тоже голого, рядом с собой… и запах свежих, полумертвых и мертвых цветов.

А потом он вынул из кармана своего светлого кремового костюма маленький нож, похожий на скальпель, блеск его острия кольнул в глаза Вирджинии.

… повернись на живот,

сказал он,

и она послушно исполнила его просьбу, испытывая абсолютное и совсем ледяное доверие,

ощутила острый укол точно в той точке, чуть ниже позвоночника, где, как говорят, находится центр оргазма… как хорошо, если это мгновение смерти… когда он сделал разрез на ее коже, не было никакой боли. Почувствовала лишь, как из этого места вытекла капля крови, потом тонкий ручеек, а он помогал ему пальцами, направляя его или просто следуя за ним, пока струйка не достигла ануса и не утонула внутри…

Вирджиния вздохнула, полностью отдавшись его рукам, когда они переворачивали ее на спину, а потом почувствовала прикосновение ножа точно в том месте, где в матке сосредоточилось всё ее страстное желание, только что излившееся в музыку.

Он сделал разрез так же легко, безболезненно и бесстрастно… потекла струйка крови… пройдя через волоски лобка, она разошлась там на несколько потоков, позже слившихся в желобе половых губ, потом разлилась на два тонких ручейка, которые, обогнув клитор, воссоединились, чтобы затем перетечь в вагину…

… два ручейка, из ануса и вагины, слились вместе где-то внутри, и тело Вирджинии, потрясенное, замерло в мучительно-сладостной судороге оргазма…

… она ощутила такой нежный, болотный запах крови…

Когда она пришла в себя, услышала его голос:

… ты сделаешь для меня то же самое, ладно? совсем легко… у тебя такая тонкая рука, такие чувствительные пальцы…

* * *

Вирджиния открыла глаза. Увидела еще одну Вирджинию где-то сбоку, в черном стекле кухонного окна, за которым снежная пелена все так же спускалась с неба, а потом карабкалась вверх, на карнизы окон, заполняя своим сиянием мрак… надо же, угадали, целый день шел снег, уже темно… и снова прикрыла глаза, а за ее веками снег всё шел и шел, засыпая землю…

мне снилась Вена…

нет, это не сон… было явлено всё…

из прихожей послышался бой часов…

один

она начала загибать пальцы на руке, считая удары,

и сколько же я так сижу два в лабиринт Шёнбрунн я пошла на следующий день и заблудилась три целый день я так и не сняла пижаму, а уже совсем темно четыре я, кажется, перестаралась с лекарством, но зато все так ясно, устойчиво пять надо зажечь свет, концерт, наверное, уже начинается шесть а возможно, я спала здесь, за столом в кухне семь

семь

так, больше не будет, семь, как поздно уже…

… начинается, наверное…

в зале погас свет

какая-то запоздавшая пара входит и поднимает с мест людей в первых рядах, всегда попадаются такие пары,

в зале уже темно…

на сцене все блестит, и кремовый костюм… такой яркий на фоне черных фраков…

и много цветов… отблески цвета…

молния на платье расстегивается всего одним движением, и платье падает вниз…

мне снилась Вена.

Вирджиния в стекле встала, нащупала рукой выключатель, вспыхнул свет, и снег за черным окном словно исчез, исчезла и та, другая Вирджиния, утонула, растворилась в мраке, образ отшумел, перейдя в навязчивую тишину… она увидела себя при свете — совсем живая, совсем реальная — и почувствовала странную напряженность в теле, готовность… она сразу ее узнала… этого следовало ожидать, раз он здесь… наверное, уже начинает играть… она вышла из кухни, зажгла свет в прихожей, взглянув на большие стенные часы — убедиться, что считала удары правильно, потом все лампы в холле, в своей комнате, вся квартира ярко сияла, и снег за окнами исчез совсем, но она-то знала, что он там, что снежинки все так же падают вниз — одна за другой…

Вирджиния почувствовала твердость поверхностей, уверенность своих шагов, чуть-чуть скованных, но точных, подошла к тумбочке, на которой в дорогом кожаном футляре лежала Маджини, и открыла его… у этого меньера есть одна странная особенность — полностью перебаламутить все вокруг, перемешать, размыть очертания мира, чтобы потом снова вернуть его на прежнее место таким же ясным, точным и отчетливым… до хрустальной ясности… и у тебя нет права на ошибку… взяла скрипку в руки, не прикоснувшись к смычку, закрепила ее на шее и совсем легко, одним пальцем, тронула все четыре струны… звуки обошли комнату в нейтрально-бесстрастном пиццикато,

sul е

sul а

sul d

sul g

они уже настроились, «ля» насытило тишину и, сделав полный круг, вернулось обратно к себе

сейчас он поднимет смычок…

Тихо…

… Со скрипкой в руках Вирджиния направилась в ванную. Она слышала свои шаги, чувствовала свое тело, холодное и потное. Прежде чем и там зажечь свет, в последний раз увидела в темноте маленького окошка над ванной снежную пелену, которая в этот день засыпала все на свете…

электричество больно ударило в глаза, и она зажмурилась…

… вот, вот сейчас свет поглотит ее…

Бережно положила Маджини на стопку белых, аккуратно сложенных на низком шкафчике полотенец, достала оттуда банку с зеленой ароматической солью и, поставив банку на край ванны, открыла кран, дернула ручку, перекрывающую сток… и стала пристально смотреть на воду, которая, булькая, очень медленно начала подниматься вверх, вверх…

… прекрасный колодец…

подумала Вирджиния и, открыв банку, бросила в воду один кристалл… он распустился, как цветок, и зеленые нити поползли в разные стороны, растворяясь в воде, потом еще и еще один, целую горсть — зеленое сгустилось в плотный комок, который, застыв на миг, растекся, растаял в воде… а вода уже зеленая, совсем зеленая…

… прекрасный колодец…

одним движением Вирджиния сбросила пижамную куртку и, голая до пояса, продолжала вглядываться в булькающую воду, которая уже наполнила ванну до половины, кинула туда еще несколько кристаллов… и зеленое насытилось зеленым… потом сняла и пижамные брюки…

молния на платье расстегивается всего одним движением, и платье падает вниз…

так и стояла, голая, бесстрастно глядя на текущую воду, пока ванна не заполнилась ровно настолько, чтобы принять и ее тело, покрыть его…

она закрыла кран. Вода успокоилась и перестала булькать…

… прекрасный колодец…

подумала Вирджиния…

тихо…

протянув руку, она взяла Маджини, прижала к груди, кожей ощущая прикосновение Андреевского креста, так нежно инкрустированного, почувствовала холод в его очертаниях… какое-то время постояла, выжидая, пока оставшееся в ее теле тепло окончательно перетечет в Маджини…

ну вот он, холод,

она опустила скрипку вниз, еще ниже, к матке…

а вот и оцепенение,

потом снова положила Маджини на полотенце…

нужно действовать точно, и человек должен стремиться к абсолютной утонченности, к полному соблюдению точности, звук должен быть буквально «вбит в тон», а это — уже судьба, и звук не звучит…

Вот сейчас уже она была готова. Ее тело остыло. Вирджиния завела руки назад, к самому низу позвоночника, откуда, как говорят, тело вытекает из себя, и через мгновение почувствовала на своих ладонях теплый ручеек, а потом, разведя пальцы, слегка наклонилась вперед, чтобы дать ему дорогу…

вдохнула болотный запах крови…

потом, перенеся руки вперед, соединила пальцы точно над лобком и, сосредоточившись, увидела, как маленькая ранка, совсем незаметный шрам, открылась, словно губы, и из нее вытекла капля, вторая… ее пальцы опустились вниз, прокладывая ручейку крови путь…

то, что я почувствовала, что смогла вычленить в своих ощущениях, было понимание того, что какая-то внешняя сила требует, просто приказывает мне уйти из себя…

Вирджиния вздохнула

медленно подняла одну ногу и перенесла ее в воду, потом другую…

красное проникло в зеленое, расползаясь там кривыми нитями…

… ритмичные линии в неравнодольных цветах…

она слегка присела, держась руками за края ванны… руки оставили следы…

… прекрасный колодец…

подумала Вирджиния, и ее тело опустилось в воду…

КОНЦЕРТ ДЛЯ СЛОВА № 4

… нет, так нельзя…

… так нельзя… а впрочем — почему нельзя?.. всё можно всё можно и, боже, какой снег на улице, мне не хочется выходить из зала я бы остался в фойе, но нельзя, разумеется, всё можно, всё разрешено… как дьявольски он играл… эти дьявольские трейлеры Паганини он сыграл нарочно… надо мне, наконец, решиться выйти наружу и пойти домой, в этот снег, хорошо хоть, что мой дом близко, а кажется, что бесконечно далеко… наверное, я все же старею, чувствую страх в груди, сам не понимаю, стар, конечно, но зато больше других понимаю в музыке, и все же… эта молодежь, какими только ушами она слушает… так много молодых, на других концертах не так… и мои ученики…

… нет… просто…

… а, здравствуйте, прекрасно, разумеется…

… да, магия звука, и вы, не так ли…

… и туше…

… именно туше… у него крупные руки…

… это не имеет значения…

… но с «Маджини»…

полно знакомых, говорят одно и то же, глупости всякие, но так всегда, человеку нужно поболтать перед тем как уйти, а мне так не хочется выходить… в холод… точно, старею, постарел-то я давно, а вот боюсь ли — еще вопрос… и чего?

одиночества, да, одиночества…

ты гляди, кто это там… вот он… разумеется, имя я забыл, совсем из головы выскочило, именно у его жены была Маджини, да и сейчас она у нее, Маджини, у бывшей его… совсем настоящая… мы с ним почти соседи… может быть, подойти к нему, вместе и пойдем, правда, если я его окликну, придется разговаривать, ну что ж, мы коллеги… а кругом все такое белое… совсем как его волосы, впрочем, как и мои… он так постарел, наверное, и я выгляжу так же… и ее звали Вирджиния, как и мою, только моя умерла, а его ушла от него, разве это не одно и то же, почти, и моя Вирджиния оставила меня, ушла в смерть, и я постарел… какое совпадение, а имя редкое, только его была намного моложе… вполне могу пройтись с ним и поболтать, в этот снег… была с ним какая-то история, давно, не помню точно — какая, все тогда ее обсуждали, она была его ученицей, причем очень способной, но так всегда, когда человек женится на своей студентке, рано или поздно они уходят, и моя Вирджиния ушла от меня, но она-то хоть — в землю… а эта… что-то там странное случилось, а с ней исчезла и скрипка, тогда все говорили, что вообще-то это нечестно… да, нечестно — прятать такую скрипку и самому на ней не играть, разве только для себя… ну и, может быть, перед учениками, и только они могут слышать это сказочное звучание… сказочное?.. как глупо… но он уже идет к выходу, сейчас исчезнет… пора и мне… поспрашиваю его… так много музыки, света…

Маджини…

Вирджиния…

Вирджиния…

вот сейчас, вроде бы случайно, я выйду из-за его спины и на миг сниму шляпу, нет, только приподниму, такой снег…

… здравствуйте, давно не встречались, хотя и соседи, я живу здесь, совсем рядом с вашим домом, наши учебные часы в Академии, очевидно, не совпадают, раз так редко там видимся… а, уже не преподаете?.. ушли? нет, я не могу, даже не представляю свою жизнь без этого, думаю, так со скрипкой и умру… с кем еще?.. ну и как вам эта скрипка? простая публика не может оценить ее по достоинству, но мы-то с вами… впрочем, вы не возражаете, если я пройдусь с вами? этот снег меня беспокоит, если не прекратится, засыплет всех нас совсем… да, возможно, я преувеличиваю, просто метафора, для большей ясности… вы тоже считаете, что Маджини — исключительная скрипка?.. я и не сомневаюсь, она и впрямь звучит, как какой-то другой инструмент, я действительно согласен, она так сильно отличается… что-то есть… это связано с ее длиной?.. нет?.. вы уверены?.. душка?.. и дерево, и лак, но все же эти два сантиметра, говорят, они очень усложняют игру, пальцы должны работать со струнами совсем иначе, другая длина… здесь я не спорю, не каждый может позволить себе взять в руки Маджини, но трудности всегда привлекают, мы с вами это хорошо знаем, она требует каких-то иных усилий от тех, кто решится… вы считаете, что она делает человека другим?.. нет, я не совсем понимаю, что конкретно она меняет в нем… естественно, путь к ее душке долог, вы полагаете — и тернист?.. но зато какова душка!.. и знаете, вы абсолютно правы, она очень близка к виолончели, даже чересчур, и все же это скрипка… сильный инструмент… да… вы заставляете меня улыбаться, именно так — два в одном, и все это так усложняет, но дает великолепное звучание… скажите, ну, разумеется, я совсем заинтригован, вот не знал, что у вас особый интерес к Маджини, вы ее изучали?.. я с огромным интересом послушаю вас, заодно и дорога нам покажется легче, преодолеем снег в словах… нет, к сожалению, я никогда не играл на такой, всегда лишь мечтал прикоснуться… а у вас была такая возможность?.. помню, конечно, помню вашу жену, она была исключительной скрипачкой… и в Академии иногда ее встречаю, она и преподаватель отличный, ее ученики очень успешны… но сегодня здесь я ее не видел… не знаете?.. вы не встречаетесь?.. простите, что заговорил об этом, человек иногда просто так… я вовсе не из любопытства… нет, в самом деле, извините меня, я вспомнил об этом совсем невольно, просто мою жену тоже звали Вирджиния… да, редкое имя, но она умерла… покинула меня так рано, всего в сорок пять… с тех пор в моей жизни осталась только скрипка, но давайте вернемся к Маджини… а то воспоминания нас заведут слишком далеко, скрипка важнее…

… признаться, никогда не задумывался, человек принимает язык как нечто совсем естественное… разумеется, в романских языках скрипка — мужского рода, а в славянских — женского, но разве это важно?.. все принимают скрипку однозначно, род в языке вещь спорная … и по-немецки она женского рода, конечно, но это англосаксонский… я бы принял это как симптом двусмысленности, но что, в конце концов, вы имеете в виду?.. да, естественно, виолончель всегда считала себя представительницей женского рода, просто она так себя ощущала… и все же как-то странно звучит это перевоплощение, о котором вы говорите, и почему именно Маджини открывает эту трещину… ну да, щель… нет, это уже чересчур, звучит как-то слишком уж мистически, да, вы правы, мистически звучит сама Маджини, все же она так отличается от более поздних скрипок, первообраз некий… и иногда музыка… вы полагаете, что музыка, сыгранная на ней, исходит из другого мира… уводит… но все же, ведь важен человек, тот, кто держит ее в руках, и если он дилетант, совсем уж бесталанный, то и не сможет ничего с ней сделать… она и сама все делает, может быть… и все же, я так вам завидую, что вы играли на ней… как? она вам ее не давала?.. вы тайком?.. но даже и так можно все понять, человеку с вашим-то слухом, с вашими возможностями, я всегда мечтал именно об этом, но не случилось, не судьба…

… как чудесно мы с вами прогулялись, совсем и не заметили, как дошли, а я, выходя из филармонии, думал, что никогда не доберусь домой… мне казалось, что это бесконечно далеко… хоть мы и живем с вами неподалеку от филармонии… пришли… даже не успели поговорить о нем, времени не хватило… все-таки его руки… естественно, дело не только в руках, они почти ничего не значат, но вы заметили, в трейлерах, во время исполнения на бис, я даже подумал, что Паганини когда-то именно так сыграл на одной струне, и тогда это было так неожиданно… решили даже, что он еретик… времена, времена… но не кажется ли вам, что в его игре есть какая-то ересь, выражаясь метафорически, вы понимаете, не так ли, что я имею в виду… в ней нет классики, совсем никакой классики… и ни малейшего трепета перед партитурой… вы не согласны?.. вы так не считаете?.. ну, возможно… нет, я и не ждал, что он исполнит Чакону на бис, она слишком длинна для этого и трудна… я согласен, в его игре есть свобода, но вам не кажется, что она несколько избыточна? все-таки существуют правила… какие? некие рамки… да нет, честно говоря, я не знаю… когда человек слишком углубляется, его охватывает страх… вы находите это божественным… да, божественно, но что там, в глубине?.. что?..

… мы так славно поговорили, даже домой идти не хочется, хоть и снег… а может быть, когда-нибудь, просто так, на чашечку кофе… время летит и летит, и одиночество… а я так вот, один… но раз вы заняты… в самом деле, удивительно, что мы даже не встречались, а между нашими домами всего метров двадцать… странно как-то… да, да, спокойной ночи… и во мне звуки еще долго будут звучать…

доброй ночи…

такая темень, дверь совсем обледенела, никак не нащупаю замок, снег забился… придется, наверное, подышать в скважину, чтобы он растаял…

звуки затихают… затихают.

а этот, он вообще какой-то ненормальный, такого наболтал… мистическое, я бы сказал, совсем, видно, спятил с этой своей Маджини… а впрочем, что тут плохого? я, наверное, тоже спятил… каждый по-своему…

… одиночество… одиночество…

… где ты, Вирджиния…

… Маджини

КОНЦЕРТ ДЛЯ СЛОВА № 5

… он не сыграл Чакону…

или информация того типа была неточной, или… да и с какой стати ему заявлять бис предварительно, это его дело, как решит… и все же…

… он не сыграл Чакону…

завтра я ей скажу… я расскажу ей, как это было исключительно, хотя и не совсем, да, не совсем… в сущности, он мне не нравится… что-то в нем не так… и Чакону не сыграл… но она-то почему не пришла, не понимаю… а эта, рядом, все никак не может замолчать — смотри, сколько снега, и как же мы доберемся домой — да уж как-нибудь… а я всегда ее слушаю, а зачем, спрашивается, сказала пригласить подружку, я и пригласил, ну какая там подружка, так, вообще не может заткнуться, музыка ее убивает… а сейчас еще и провожать ее… нет, такси не видно, придется долго идти пешком, как раз музыка в голове отшумит, но вряд ли, она ведь не прекращается… а когда-то, несколько лет назад, она с ним была знакома, сама вспоминала, это было в Вене…

Вена… как же я там провалился…

а приглашение было лично от него — ей… и скрипка такая же, правда, его Маджини звучит иначе, если бы она была здесь, наверняка бы определила точно, в чем отличие, я, конечно, тоже чувствую это, но она бы смогла это сформулировать… а эта, рядом… все продолжает болтать о каком-то мастере по лютням и крови его жены, ну и глупости… хоть бы ненадолго замолчала… и ведь захочет, чтобы я остался у нее, скажет, куда ты в такой снег, женщины всегда хотят, чтобы их трахали, только это их и занимает, а я не знаю сам, хочу этого или нет… но может быть, и я когда-нибудь, как и она, научусь формулировать, сразу схватывать всё, все интервалы… она столько разного мне рассказывала о скрипке, особенно о самом Маджини, как он сделал ее из виолончели, она любит это вспоминать… но, если вдуматься, что значат эти лишние два с половиной сантиметра длины, кошмар для пальцев, когда она в первый раз дала мне ее в руки и сказала — играй — я просто обалдел, не знал, как поймать звук, фальшивил ужасно, весь напрягся… а ведь сам просил ее, говорил, что мечтаю сыграть на этой скрипке, она такая красивая, такая настоящая, говорил, но, наверное, не надо было этого делать, она мне сказала, что любая скрипка мстит, а уж Маджини — тем более, если не доберешься до ее душки… думаю, именно поэтому у меня тогда лопнула струна, надо это признать, в тот вечер, когда я это услышал, надо признать, мне чего-то не хватило, не стоит себя обманывать, чего-то, черт побери, мне не хватает… да всего не хватает, и, вероятнее всего, мне пора бросать все это, потому что или — или, в музыке это так, другого не дано… нельзя просто так, я это знаю от нее… только мне неясно, она-то почему бросила играть, я слушал ее записи, она потрясающая, просто великая скрипачка, еще в Вене я решился спросить ее об этом, и она отрезала: музыка — это тишина, в которой звук не звучит… не знаю, что она хотела этим сказать, это было как раз тогда, когда мы вошли с ней в лабиринт, хотя она и не хотела… а эта гусыня, рядом, рассуждает о любви, какие-то статистические данные мне приводила еще перед концертом, а сейчас хочет знать, что я обо всем этом думаю, ничего не думаю, мне вообще не до этого, любовь и статистика, глупости… а тогда я не понял точно, о чем она говорила и почему так побледнела, когда мы прочли, что в обязательную программу включена Чакона, и сказала, ты не будешь ее играть, потом добавила, а впрочем, попробуй, но всегда происходит так, как она говорит… ужасно, мои ноги совсем промокли и руки окоченели, а эта, рядом, хочет их растереть, сует свою руку мне в карман, к моей руке, мне это неприятно, но что делать, девушки всегда мечтают о подобной интимности… а тогда она растерла мне руки после лабиринта, наполнила ванну и насыпала туда что-то зеленое, от нервов, вроде, помогает, и стояла за дверью, я залез в воду… а она говорила… говорила мне что-то… что-то важное и снова про скрипку… говорила… ты должен овладеть ею, нет, наоборот, она должна овладеть тобой… я ничего не слышал… нет, слышал, но не понял… и пришел в возбуждение… вот кретин, возбудился и захотел, чтобы она была там, со мной, в ванной, сам ужасно испугался этих мыслей… какой дурак… я подумал, она старая, какая старая?.. и ночью продолжал думать, снова возбудился, но что делать, человек всегда так или иначе влюблен в своего учителя, так все говорят, искусство сближает как-то особенно… а она… вовсе она не старая… даже красивая… просто гораздо старше меня… какая любовь, а я дурак, вряд ли бы она ответила мне как-то… а может быть, именно это и привело меня к провалу на следующий день… точно это… но как… я не знаю… зачем ты мне все это говоришь и почему, какая-такая статистика про любовь, что такое эта «любовь» и кто как ее понимает, каждый имеет в виду что-то свое, если его спросят, он ответит, но что… это ничего не значит — как ничего не значит — а вот так, совсем ничего, только когда это свалится на тебя — ну да, сваливается, а люди с этим не считаются — ну, значит, просто их еще не коснулось, если коснется, примешь, хочешь — не хочешь — ты так это понимаешь — да, я так — ну ладно, но ты должен этого сам пожелать — а зачем, с какого перепугу — потому что это волшебно — бла-бла-бла, слушать все это — уши вянут — нет, ты просто невыносим — невыносим?.. ну и прекрасно…

я сам разболтался, разболтался, вот и ладно, хоть так заткнуть ей рот, а то она опять начнет мне пересказывать тот триллер… впрочем, пусть себе рассказывает, а я смогу подумать о другом, о действительно потрясающем моменте, был такой в Мендельсоне, он меня просто сразил, и как он этого добился, только все же что-то неприятное есть в этом человеке, я чувствую… что-то холодное… ледяное… другое… но зато он совсем особенно прикасался к скрипке, и в какой-то момент они просто слились воедино… нет, не слились, такое и у меня было… тут что-то другое — не понимаю, как в такой холод что-то может быть сказочным, и что тут сказочного, я уже окоченел совсем — ну еще пятнадцать минут — для тебя? — и для тебя, если хочешь — ой, подожди — что? — да нет, я подумала о нем, как он играл, восхитительно, конечно, только вот что-то… — что «что-то»? — нет, я не знаю, мне трудно объяснить, это ты можешь — я уже говорил тебе, уже нет, ничего не могу, я думал об этом, но не уверен — да ладно тебе, хватит комплексовать, ну подумаешь, просто какой-то конкурс, какая-то лопнувшая струна… — дело не в струне, жюри этого не засчитывает — будут и другие конкурсы — да не в этом дело — а в чем — что «что-то», скажи, что именно «что-то» — я тут прочитала в одном журнале… — ты только журналами и интересуешься — а что плохого — ничего, так скажи… один его друг говорил — ну, и что — ничего, просто говорю… — я об игре тебя спрашиваю… все прочее неважно, какой он там человек — а вдруг важно — ох… и что с тобой говорить…

давай помолчим немного, город никогда не был таким тихим — просто ничего, совсем ничего не звучит…

музыка…

а существуют ли еще машины, ползут еле-еле… никто не в силах расчистить этот нескончаемый снег, он падает в свете фонарей, он засыплет все вокруг, весь мир… это было бы чудесно, в сущности, у меня ужасная депрессия, я просто не в силах выйти из нее… и это не легкая депрессия, вовсе нет, мне гораздо хуже, ужасно тяжело, и следовало бы ей сказать, сказать, она поймет и даст мне немного тех зеленых кристаллов… тогда, в Вене, они хорошо на меня подействовали… или нет?.. я же возбудился… а вот и ее дом, пелена снега совсем закрыла его… а тогда, наутро, я был как-то не в себе и не сказал ей, естественно, а должен был сказать

любимая,

ты что-то сказал? — нет, ничего — мне показалось, ну признайся — ничего я не говорил, тебе послышалось — нет, признайся, ты сказал… «любимая»… и чего ты стесняешься…

этот натиск мне неприятен, вот еще — «любимая», глупости, ей, что ли, скорей бы проводить ее и я уйду, всего несколько шагов, несколько нот… струна лопнула в самом финале, просто ужас, но проблема не в этом, проблема в скрипке, и я должен был ее послушаться, когда она мне сказала откажись от этого инструмента, но скрипка была такая прекрасная, такая настоящая, она вся сливалась со мной, были мгновения, когда я ощущал ее своей частью, своим возбудившимся членом… совершенно мужской инструмент… правы те, кто так утверждает… Маджини… он так выступает вперед, что телу приходится наклоняться, идти за ним, рука двигается все быстрее… но почему, почему ничего не получилось? Я слился со скрипкой, абсолютно, я думал, что и впрямь поймал ее душку… я чувствовал себя… сильным… и вдруг она отделилась от меня, отошла — чего-то хотела от меня… чего-то другого… а струна просто лопнула, повисла… и все закончилось…

Мы пришли.

… ты действительно решил идти домой, в этот собачий холод, метель…

… действительно… хотя нет, не знаю… там, у нее, тепло… но если я поднимусь… женщины так хотят, чтобы их трахали, а я-то хочу?

… но все же… да и что такого…

… почему бы и нет?

CODA

Если бы бедро не болело так сильно, счастье было бы полным, но так не бывает, Всегда что-нибудь, да мешает. Самое трудное — спускаться и подниматься по лестнице, но человек — такое существо, что всегда найдет решение, вот и у него есть нечто подобное. Он проговаривает вслух один стишок, скороговорку какую-то на совсем непонятном языке, и его ритм так увлекает, что уменьшает и боль, и трудности… когда идет вниз, говорит его задом-наперед, а когда вверх — то по порядку. Сейчас он спускается вниз:

Sancte Johannes

Labii reatum

Solve polluti

Famuli tuorum

Mira gestorum

Resonare fibris

Ut queant laxis[6]

Он услышал его когда-то давно от одного музыканта, который репетировал в зале, оно показалось ему странным, и он попросил прочитать его еще раз, потом второй, третий… господин сказал только, что это какая-то лесенка. Но он так и не понял, о чем оно, хотя запомнил почти сразу, и оно стало помогать ему при спуске и подъеме.

Sancte Johannes

ступенька

Labii reatum

ступенька

ритм действительно завораживает, хотя и получается неравнодольным из-за укороченной ноги. И пока он пройдет свои пять этажей вниз, так хорошо ее разработает, что в зале уже бегает, как молодой, и никто не догадывается, как ему больно, только вот хромоту скрыть невозможно, но ведь работать она не мешает…

Solve pollute

ступенька

Famuli tuorum

ступенька

В эту ночь работы будет много, концерт большой, все билеты проданы, зал буквально лопается от стоящих в проходах. Нужно все внимательно осмотреть. Дождаться, пока уйдут последние — гардеробщицы, уборщицы, обойти все — гримерные, партер, балконы, туалеты, проверить все окна и в конце — выключить свет.

Ну вот — везде темно, и он выходит.

Закрывает двери на ключ, кивает полицейскому — все в порядке, ut queant laxis. Когда ему дали здесь комнатку на чердаке и работу, как инвалиду, он почувствовал себя абсолютно счастливым. Потом — почти. Работа считается легкой, но она ответственная, они просто не понимают: надо выйти самым последним, выключить рубильник, все закрыть… при этом у него все ключи, и однажды один господин, органист, просил пустить его ночью в зал — порепетировать на органе, дома у него органа нет. Предлагал и деньги, но он отказался. Не имеет права, вся ответственность на нем, эти ключи, в сущности, ему доверили.

Mira gestorum

ступенька

Resonare fibris

ступенька

И точно внизу, на площадке — последняя строчка, как будто специально все вычислили, совпадает…

Ut queant laxis…

Звучат аплодисменты, значит, он правильно рассчитал время. Точно пять шагов от его подъезда до входа в зал, снег все идет и уже давно, наверное, засыпал слуховое окно в его комнате, так что он готов к самому плохому, но здесь дворники чистят снег постоянно, пять шагов ему вполне по силам, и он их делает, как будто не боится поскользнуться… Он входит через дверь в здание филармонии, никто его не останавливает, все его знают, и ему это приятно. Но он — ни слова, у него своя работа, и она важнее, чем у них, а когда закончит, никого здесь уже не останется…

Слова — не нужны.

В тот момент, когда он входит, аплодисменты внезапно смолкают, это значит — бис, и у него еще останется немного времени, чтобы заглянуть в гримерную, так, на всякий случай, вообще-то это не его обязанность, но люди так небрежны, а ему отвечать…

нет, все в порядке, везде чисто.

Можно пока посидеть в глубине фойе, оттуда все видно — кто входит, кто выходит, кто поднимается на балконы, а кто — спускается, и подождать. Это долго, конечно, но на всякий случай…

Ut queant laxis…

… иногда он мечтает, как славно было бы побегать по лестнице, перепрыгивая через одну ступеньку, через две… вверх… вниз… Но тогда пришлось бы читать стишок совсем вразнобой, а когда сидит на одном месте, вот как сейчас, без дела, может потренировать свою память…

Mira gestorum

Labii reatum

… а потом сразу

Ut queant laxis

Sancte Johannes…

… только вот его тело никогда не даст ему это проделать…

Sancte Johannes…

Sancte Johannes…

… Вот и последние выходят. Больше никого. Обычно остается тот, кто играл, тогда и начинается настоящая работа. Музыкант всегда выходит последним — поздравления, цветы, иногда переодевание. Женщины переодеваются обязательно, мужчины редко. Этот сегодня — мужчина, значит, задерживаться не будет.

Дверь гримерной открывается, да, он не переоделся, в этом же костюме и пришел, он видел его сегодня… не такой, как другие, белобрысый, говорили — то ли немец, то ли еще кто. И что скрипка у него какая-то особенная, это он слышал еще несколько дней назад. Вместе с ним выходит молодой парень, он раньше пришел, несет его скрипку, оба одеты почти одинаково. Смеются. У дверей их ждут, и машины там, так что пальто им не нужны, хотя и снег… Но все это его не интересует, сейчас ему пора начинать.

Пусто.

Тихо.

Он идет. При ходьбе откидывает ногу в сторону, очень ритмично.

У этого зала свой запах, он любит его, и вечером, перед тем как спуститься вниз, думает о нем, предвкушая, как будет его вдыхать. Он — не от женских духов, он свой, особенный. И даже когда зал пустой, запах ощущается еще сильнее.

Он начинает со сцены — стулья оркестрантов вынесены, дирижерский пульт — тоже, только рояль остается на своем месте и орган, паркет слегка поскрипывает, на полу несколько листочков от цветов, это уборщицы недоглядели, но он их сейчас подберет. На сцене больше ничего. Ничего.

Пусто. Можно выключать свет.

К партеру вниз — четыре ступеньки. Всего четыре, но они слишком круты для него, их и с Ut queant laxis не осилить, даже если говорить все строчки подряд до Sancte Johannes, поэтому он проходит через сцену и попадает в партер через одну из дверей, направляется вдоль рядов, иногда замечает что-нибудь на креслах или под ними — украшения, бумажники… и всегда сдает все это на следующий день. Но сейчас ему кажется, что он слышит шаги. Нет, не кажется. Действительно, шаги. Его нога откидывается в сторону слишком резко, неожиданно быстро. Он возвращается в фойе — а, тот парень, который был с музыкантом, вернулся, идет к гримерной.

Он идет за ним, парень оборачивается и улыбается. Красивый. Высокий. Как ангел с картины, и волосы кудрявые. Произнес несколько слов, но он не понимает, наверное, забыли там что-то. Входит в гримерную и тут же возвращается, в руке — один цветок. Белый. Снова улыбается, на этот раз и он пытается улыбнуться в ответ — мол, ничего страшного, ну, забыли что-то. Смотрит, как тот выходит из дверей, сливается с пеленой снега и исчезает в ней. Все-таки надо проверить гримерную, он чувствует — что-то не так. Открывает дверь и, еще в темноте, ощущает тяжелый запах — ну, конечно же, всё не так, всё совсем не в порядке — они оставили все цветы, не взяли с собой, а ему теперь — что делать? Если бы гардеробщицы знали заранее, они бы их разобрали, хоть порадовались бы, ну а ему-то теперь что делать, к себе наверх он мог бы взять, но только один букет… но вообще-то они ему не нужны… и что делать… он, конечно, подумает, но пока думает, можно делать что-то другое, и так времени потерял достаточно, а еще на балконы подниматься… снова ступеньки…

опять ступеньки

Ut queant laxis

Resonare fibris

на первом ярусе — ничего, обычно второй ярус не открывают, но сегодня не так, и это хорошо — он любит второй ярус. Высоко.

Mira gestorum

Famuli tuorum

Solve polluti

ступенька,

ступенька…

Отсюда, сверху, зал особенно хорош, орган блестит и без сценического освещения, когда он выключал там свет, наверное, остались какие-то отблески… лучи…

… отсюда сразу видно, что все в порядке, все на месте. Он может сесть в первом ряду и с высоты осмотреться, зрение у него хорошее, только глаза здоровыми у него и остались, если что не так — сразу увидит… и подумать, что же делать с этими цветами… непорядок, что он оставил цветы. Обычно все их забирают… а завтра кто-нибудь ему скажет — а почему здесь цветы… их не должно быть… и он будет виноват… но может быть, это дело уборщиц… нет, он не знает. И не поймет. Никто ему не говорил, что делать, если музыкант оставит цветы. Не говорили, ни — что делать, ни — кому это делать. Так всегда, когда нарушают правила… Он бы не смог такого и придумать…

Нет, не смог бы.

Тихо. Пусто.

Он лично погасил свет на сцене, сейчас он там приглушен.

Спокойно. Никакого шума. Далеко видно все.

Кресла. Ложи, он там не садится, они для важных господ.

Этот вечер обещал быть совсем таким же, как всегда, но оказался беспокойным, из-за цветов. Тот парень забрал всего один цветок… почему один, белый…

Когда его охватывает беспокойство, его глаза начинают слипаться.

Веки тяжелеют и опускаются.

Он хочет спастись.

… ему кажется, что он видит того парня, который нес скрипку и потом цветок, белый, а потом исчез в пелене снега, тоже совсем белого, нет, он видит не его, а того ангелочка, что висит над сценой… с кудрявой головой… утонувшего в цветах…

… ну а мне-то что делать с цветами?

Он уже засыпает, но ничего бы и не мог ни придумать, ни сделать. Значит, лучше всего уйти, погасить свет, чтобы все погасло за ним…

… закрыть…

… ключи ему доверены…

… сторож…

… и пять шагов до входа…

Ut queant laxis

Resonare fibris

Mira gestorum

Famuli tuorum

Solve polluti

Labii reatum

Sancte Johannes

ступени

ступени.

У ВХОДА В МОРЕ

Душа своим способом высказываться говорит здесь как будто с одним лицом, а просит мира у другого. В самом деле она говорит: «Да лобзает Он меня лобзанием уст своих», — и сразу же после этого добавляет, обращаясь как будто к тому, с кем она находится вместе: «Ласки Твои лучше вина». Я этого не понимаю и нахожу большое удовольствие в этом непонимании.

Св. Тереза Авильская.

Из книги «Размышления на „Песнь Песней“».

ЗЛАК

… воздух за стеклом зеленый и подвижный, он приближается, отдаляется, облизывает окна, рассеивается, и тогда это зеленое светлеет, становится прозрачно-зеленым, словно видение зеленого, потом это видение исчезает, появляется вновь и начинает перебирать листья в кроне деревьев, их листья зеленые, но и воздух тоже зеленый и иногда он густеет, надавливает на стекло и старается проникнуть внутрь, пузырьки лопаются, булькая, такие воздушные в воздухе… я хочу их потрогать, мне зачем-то нужно их потрогать, но вместе с ними мне в грудь проникает это зеленое, и оно такое густое, что я начинаю кашлять… мои глаза открыты, я вижу стекло, зеленый воздух за ним, его формы, совсем ясно ощущаю кого-то рядом с собой, но не знаю, кто это… нужно открыть глаза, чтобы увидеть его… плотность зеленого воздуха мне мешает…

— а потом?

— а потом ничего.

Он просто повторяется, этот сон. Даже проснувшись, я каждый раз понимаю, что он повторяется: чередование почти неразличимых по тону зеленых пятен, линий, отдельные точки, переливающиеся одна в другую, совсем незаметные в зеленой массе воздуха… как в сериях Шёнберга, только цветные, или на кардиограмме, эти зеленые пульсации сердечного ритма — картина минималиста, попытка уловить неуловимость зеленого… зеленый квадрат Малевича…

Я рассказала свой сон дочери рано утром, я так описала его, чтобы она меня поняла, пока мы сидели на террасе и созерцали зеленоватое море вдали. Она пришла попрощаться перед возвращением в Софию. Вчера привезла меня сюда на своей машине, но переночевать ей пришлось в поселке, потому что посторонним в санатории оставаться не разрешается. Сама не знаю, с чего вдруг мне пришло в голову описать этот сон перед ее отъездом, наверное, потому что он так навязчив, этот сон, а я подумала, что, рассказав о нем, освобожусь от него и зеленое наконец-то перестанет меня мучить…

— так я проснулась, и потом долго все вокруг мне казалось зеленым.

Это действительно так, тот сон — первое, что я вспоминаю, а она посмотрела на меня сочувственно и спросила, сильно ли это меня тревожит.

да нет, так… самую малость, наверное, хочу понять, кто это был рядом со мной и продолжает быть… если бы я не проснулась точно в тот момент, я бы его увидела, и тогда, может быть, сон больше не повторялся… но, скорее всего, это была ты.

Правда, я сказала это просто так, для успокоения, ее или моего, потому что, когда я проснулась, она действительно была рядом, но я же знаю, что тот был другим.

— Не бери в голову, — сказала я ей, — здесь тихо, буду смотреть на море, к тому же мы столько книг привезли с собой… я всегда мечтала о таком отдыхе, вот и отдохну.

Сквозь стеклянную дверь Анна посмотрела на стену комнаты, я еще с вечера успела расставить все книги — они заняли две полки над письменным столом.

— Ты как будто собралась сидеть здесь целый год…

Анна улыбнулась… улыбнулась и я, если б могла, я бы и впрямь осталась: место чудесное, вокруг никого, здание санатория приютилось на высоком берегу… только море, скалы, никакого шума, лишь ветер и волны, по крайней мере, в эту первую ночь здесь я не слышала ничего другого.

— Я бы осталась, — сказала я, — но врачи считают, что я приду в норму за месяц, самое большее — за два…

— хорошо бы, да, наверное, — ответила Анна не слишком уверенно, поднялась из шезлонга, вошла в комнату и стала разглядывать книги, явно ожидая, что я последую за ней, чтобы проводить, но я, как завороженная, продолжала смотреть на зеленоватую воду моря, простирающегося до горизонта, совершенно синего,

— на юге море синее, а здесь оно зеленое, ты не находишь? — спросила я, не доверяя своим ощущениям, но она согласилась, да, ведь это север, здесь оно иногда бывает и серым, а я продолжала, — и вообще, это очень далеко от Софии, тебе нет смысла приезжать сюда, я буду нервничать, когда ты за рулем.

Звучало логично после всего, что случилось со мной, но она не ответила, не знаю, согласилась или нет, рассеянно листая «Волшебную гору», которую сняла с полки.

— Я всегда представляла себе санаторий похожим на тот, из «Волшебной горы»… и не читай слишком много, не перестарайся, ладно?

Разумеется, здесь не горы, а море, хотя, может быть, и волшебное.

— Не буду. Это так, любимые страницы, Анна… но и писать попробую… если смогу, хотя, возможно, уже никогда не смогу.

Анна удивленно взглянула на меня, какая связь? Нет никакой связи… я выразительно кивнула на свою правую руку, все еще забинтованную, и даже пояснила:

— Если бы у меня здесь был компьютер, я могла бы стучать по клавишам и одной рукой — слова для левой руки, как тот концерт Равеля[7], но компьютера нет.

Анна скептически посмотрела на мои руки и быстро отвела взгляд, ощутив неловкость — мизинец на левой руке неподвижен уже много лет, именно тогда я перестала играть, но он хотя бы на месте, а вот на правой я потеряла мизинец совсем недавно.

— Не везет им, моим рукам, — я подтвердила ее мысли, — но все-таки попробую писать, как только снимут повязку,

мне хотелось убедить себя, прежде всего. Анна поставила «Волшебную гору» на полку,

— начнешь что-нибудь новое?

новое? Это прозвучало для меня как-то странно, разве существует еще что-то новое?

— да нет, какое новое, попытаюсь закончить «Святую Терезу», не хочется бросать, возможно, отсюда я смогу перебраться в Авилу… лишь бы повязку сняли… а то, может, дневник заведу, буду записывать… представляешь?.. встала, на завтрак не пошла, спустилась к пляжу, потом обедала… и так каждый день…

я пыталась шутить, но наверняка все это звучало не слишком весело, пришлось объяснять…

— нет, правда, попробую, я люблю Терезу, да и пора, наконец, покончить с прошлым.

Анна подошла ко мне и поцеловала.

— Было бы неплохо, только смотри не развороши его снова…

я поднялась с шезлонга.

— Ладно, тебе пора, позвони, как приедешь, вечером я буду здесь, у телефона, да тут и некуда ходить, все так изолированно…

Я проводила Анну через парк санатория, и, пока мы шли, смотрела на зеленые деревья, огромный дуб в глубине сада, смоковницы, усыпанные плодами, кипарисы, траву — несколько разбрызгивателей осыпали ее мелкими, как роса, каплями, вдоль аллеи, вымощенной каменными плитами, тянулись ряды цветов и розовых кустов, мы прошли мимо беседки, там спокойно разговаривали две женщины, больше никого и ничего вокруг, только за забором с десяток небольших домиков, наверное, для обслуживающего персонала.

— потом разберусь, где тут что, пока ничего не знаю…

в сущности, говорить уже было не о чем, Анна отметила, что я хожу уже совсем неплохо, а всего неделю назад передвигалась с явной опаской, словно сомневалась в твердости почвы под ногами…

— и все же будь осторожна,

— буду…

… мы прошли к большим воротам с высокой кованой решеткой ромбами, только ее я и запомнила, когда вчера вечером мы позвонили и в темноте ждали, пока нам откроют. Тогда они заскрипели, сейчас — тоже, а за ними на дороге — машина Анны… и правда, не о чем говорить, она обняла меня…

— береги себя и присмотри за собакой, — сказала я,

— ты тоже… береги себя.

— я буду представлять, что живу на Волшебной горе… но я вернусь, обещаю.

Это должно было прозвучать оптимистично, но Анна заглянула мне в глаза.

— Скажи все-таки, почему ты это сделала?

Я не поняла ее…

— что именно?

— ладно, ничего, — сев в машину, Анна помахала мне изнутри.

Дорога покрыта мелким щебнем, из-под колес вылетели камешки, один из них упал мне под ноги…

Когда я закрывала за собой ворота, они снова заскрипели раздражающе и тревожно на фоне замершего в спокойствии воздуха: цветов, травы, водяных брызг, орошающих почву, старательно уложенных камней… правда, всегда найдется что-нибудь, пребывающее в запустении, не бывает так, чтобы все было идеально… и пошла к зданию по боковой аллее вдоль ограды — решетки из небольших ромбов, соединененных друг с другом, как на воротах, с маленькими заостренными шипами, на уровне глаз — взгляд скользит по ажуру решетки, пока она не скроется в кустах, это мне что-то напоминает, не могу вспомнить, что именно, потом аллея завернула, огибая здание, и устремилась к центральному входу, обращенному к морю. На мгновение я остановилась, рассматривая фасад дома — белого, с высокими эркерными окнами и террасами в решетках вроде той, что опоясывает сад, очевидно, санаторий строился давно, а позже обновлялся, подумала я и направилась к входу. В сущности, это вполне мог быть и выход, неясно, как проектировалось здание, идеально симметричное и с другой стороны, от парка и с дороги, там точно такой же вход… семь широких ступеней между колоннами, стеклянная дверь… если встать перед одной дверью, то сквозь прозрачное стекло можно увидеть дверь напротив, тоже стеклянную… одно направление… другое… невозможно понять, где здесь вход, а где выход… я предпочитаю войти со стороны моря. Сейчас все мое внимание сосредоточено на каменных плитах и собственных шагах, да, действительно, никакого страха, а раньше, когда месяц назад я только встала на ноги, не смела и шага ступить, и так продолжалось день за днем, и причина была не в теле, а в моей душе, потом разошлась понемногу… но эти плиты такие твердые, и я чувствую спасительную эластичность сандалий, в них уютно… так, теперь — ступеньки перед входом… между колоннами висит гонг, он, должно быть, созывает кого-то, интересно, когда он зазвучит… а сейчас мне надо зайти к доктору, так мне посоветовали в Софии, потом, потом все рассмотрю, прочувствую ритм здешней жизни, впрочем, а есть ли здесь ритм или мне придется создавать его для себя самой, без ритма нельзя… вот, например, этот гонг, когда он зазвучит, он создаст ритм… ладно, сейчас все выясню…

За стойкой в холле — маленький, совсем лысый старик, у него я спросила, где мне найти кабинет доктора.

— О, доктор? Вам нужен доктор, мадам? Вам туда, — он ткнул рукой куда-то в пространство и согнулся в поклоне. — Зайдите к нему сейчас же, разумеется, он очень особенный человек и всегда готов к услугам, только нужно предварительно сообщить о себе, записаться…

… естественно, мне следовало бы догадаться, что следовало бы записаться, поскольку людей здесь много, старик обернулся, на стене за его спиной красовались три широкие ленты, одна над другой — зеленая, желтая и красная, а на них как-то очень весело и радостно смотрелись ключи от номеров.

— Вы ведь понимаете, дорогая мадам, здесь полно всяких — и зеленых, и желтых, и красных, и все они постоянно беспокоят доктора, все хотят попасть к нему совсем без повода, просто так, потому что он особенный,

в моих ушах его слова дребезжат, как те камешки из-под колес авто, старик явно не в себе, и я стала рассматривать цветные ленты, стараясь угадать, где тут могут висеть мои ключи, надо будет и мне оставлять их здесь… а некоторые люди вообще не могут молчать, и пришлось узнать, что одна милая девушка как-то раз три часа просидела у дверей кабинета.

— уж как я ее убеждал, но — нет и нет, всё ждала, что он примет ее просто так, совсем без причины, у молодых всегда так…

… а еще раньше другой господин целый час стучал ему в дверь каждую минуту — вот так: тук! И снова — тук!, а другие…

и зачем он мне всё это рассказывает, слова громыхают, топочут одно за другим, а вообще старик очень строго следит за порядком и не пускает сюда посторонних, даже, говорит, настаивал, чтобы сделали в коридоре перегородку и дверь с замком, правда, доктор не согласился.

— Вы мне напишите свое имя, и я вам позвоню, когда приходить, я ведь для того здесь и сижу, по любому вопросу обращайтесь ко мне… только имя и номер вашей комнаты… к вечеру я вам сообщу, мы тут знаем о вас, уверяю, думаем о вас…

блестящие глазки, улыбка-оскал искусственных зубов, делающая его похожим на престарелого пикколо, странно дергаясь, он постоянно теребит единственную застегнутую пуговицу пиджака, но может быть, это он так кланяется… вот только я не совсем поняла, что означает это «мы знаем о вас», тем не менее я назвала свое имя и номер комнаты.

— В сущности, мадам, я знаю, знаю… уже сегодня вечером вам назначат час встречи, ведь это встреча…

поблагодарив, я отошла, ну вот, поблагодарила и не спросила про столовую — боялась, что на меня вновь польется поток слов. До обеда еще так далеко, да и в памятке для пациентов написано, что возможна доставка обеда в номер, обеда, но не ужина, разве что в случае болезни… значит, всё здесь устроено так, что я могу почти не вставать со своего шезлонга на террасе, только иногда буду спускаться к морю… эта мысль утешала, потому что в мгновение, когда Анна отъезжала, я почувствовала себя как-то неуютно, хотя раньше так хотела остаться одна… что ж, чувства противоречивы, а желания — тем более.

На лифте я поднялась на третий этаж, потом по коридору, шаги глохнут в мягкой ковровой дорожке, красной, работают кондиционеры, и все здесь напоминает шикарный отель, горничная со своей тележкой меняет белье в номере, откуда-то доносится шум пылесоса, звук… все шумы тонут в тишине… перед отъездом сюда я сказала дочери, что для меня это слишком дорого, я разорюсь, но она меня убедила: самое главное — оправиться полностью — от чего?.. впрочем, здесь главным образом лечат нервы, что бы это ни означало, и если исключить какой-то особенный бассейн, грязевые ванны и врачей, то это место кажется предназначенным единственно для отдыха… с таким же успехом я могла бы снять домик у моря и спокойно отдыхать там, так я возразила Анне — лично мне врачи не нужны, хватит с меня. А нужно было сказать ей: меня мучает тоска… больше ничего… но я не посмела, потому что знаю, каким был бы ответ: меланхолия — опасная тоска, хотя она сама себе это напридумывала… и я сдалась… в последнее время у меня что-то нет сил сопротивляться.

Когда я отпирала дверь, из соседнего номера вышла женщина в пляжном наряде, волосы забраны наверх, в тюрбан, загорелая кожа… наши глаза встретились, и я заметила, что они у нее синие, а она, заметила ли она мои черные, подумала я… да нет, разумеется, люди редко обращают внимание на подобные мелочи, мы тихо поздоровались, шепотом, доброе утро, губы упругие и, наверное, очень мягкие, она удалилась, а я вошла к себе. Мой взгляд скользнул по настенным часам, всего лишь десять, значит, день будет ужасно длинным, на другой стене я увидела свое отражение в зеркале и отвернулась, в последние месяцы у меня появилось чувство блаженной расслабленности, когда внешность уже не имеет значения, я даже не помню, причесывалась ли сегодня, а эта женщина из соседнего номера выглядела такой ухоженной: губы подчеркнуты бледной помадой, на левой руке массивный серебряный браслет, серебряные серьги, я заметила их… иногда подробности, которые мы постоянно замечаем, сводят меня с ума, они оседают во мне, а потом вдруг всплывают… глаза, браслет… помада с запахом мяты, которую она наносит на губы перед выходом, изящные жесты, чувственные губы, они потрескались, я целую их, чтобы она снова провела помадой по губам, мне это нравится, на улице холодно, от холода губы трескаются… жизнь ужасающе переполнена деталями, видениями, которые я должна стереть из памяти реальностью, вытеснить их… я снова повернулась к зеркалу, но моего отражения там уже не было, я была внутри и увидела там лишь свои книги… зеркало мне совсем не нужно, здесь гораздо лучше смотрелась бы какая-нибудь картина, но картины нет.

Мой номер, в сущности, — просто маленькая квартира: кухонный отсек, холодильник и кофеварка, прихожая со столиком, телефон, просим вас, не используйте мобильный телефон или ноутбук, это нежелательно, ради Вашего спокойствия… очень странное требование, в комнате диван и письменный стол, над ним полки для книг, направо — раздвижная дверь в спальню с широкой кроватью, терраса, сразу перехватывающая взгляд, уводящая его к морю, на окне белая шелковая занавеска, она слегка колышется от ветра… к вашим услугам все удобства, приезжайте к нам… мы облегчим… знать бы, что… и ванная, естественно, над раковиной зеркало, напротив — еще одно, когда я сяду в ванну, то смогу себя видеть сразу в нескольких ракурсах, свое голое тело, что не слишком приятно, в последнее время я его ненавижу, еще вчера вечером я подумала так, а потом, под душем, стояла спиной к своему отражению, стараясь не намочить повязку. Если Анна все же надумает приехать, попрошу привезти сюда одну из ее картин и повешу вместо зеркала в комнате. Обойдусь без собственного отражения… но она не приедет, я знаю. Обволакивающее спокойствие. Тишина.

Я вышла на террасу и посмотрела вниз, мой номер в торце здания, надо мной крыша, и там тоже есть большая терраса, я заметила ее еще снизу, а вид оттуда, наверное, чудесный, но она немного в стороне, над центральным входом с колоннами. А здесь никто не ходит, разве что садовник, парк с другой стороны, и только женщина с тюрбаном могла бы появляться на своей террасе… может быть… но я вряд ли ее увижу, перегородка высокая и нас разделяет толстое армированное стекло, правда, я могла бы услышать ее шаги, ощутить присутствие, уловить ее силуэт… а подо мной лишь газон и дорожка, выложеннная грубым булыжником, которая упирается в калитку, ею явно никто не пользуется, я и отсюда вижу большой висячий замок, дорожки за оградой вьются вдоль высокого берега до самых скал, а одна, наверное, ведет вниз, к пляжу, но его отсюда не видно, можно лишь догадываться о его присутствии, и только море постоянно будет выплескиваться мне в глаза, это упоительно… сейчас оно — мой отрезок земли. Моей земли, концентрированной земной плоти, несоразмерной огромной глубине пейзажа… но все дороги к ней закрыты.

Я подошла к полкам взять что-нибудь почитать, темные очки, идеальное время для чтения — чтения-спасения, гравитации, в которой — спасение, смысл и квинтэссенция самой жизни… только не перестарайся, сказала Анна… ладно, попробую. В этом воздухе и в одиночестве немыслимо иметь какие-либо проблемы с головой, могу даже начать писать, я ведь так и сказала, почему бы и не попробовать в самом деле, иногда что-то из обещанного сбывается… я писала о святой, но уже не помню, что именно… болезненные слова… вообще как-то всё осталось болезненно незавершенным, болезненно незавершенным… насколько я помню…

… скажи все-таки, почему ты это сделала?.. почему?

Я сняла с полки одну из книг, а именно — ту книгу, всё называется «книгой» лишь потому, что молчаливые слова беззвучно собраны между обложек, но у этой — свой голос: «Книга жизни ее», рассказанная ею — ею, которая и есть она сама, и кто только придумал это название, явно не она, и вообще это безумная затея — рассказать свою жизнь, иллюзия… ничего нет, кроме деталей жизни, разбросанных во времени, а их слишком много, чтобы рассказать о них…

будь спокойна, Анна, это всего лишь любимые страницы…

Но и они совсем не нужны в это утро, в котором нет ничего, кроме времени… не нужны слова, мне хватит и образа, портрета на обложке: Тереза, ей где-то между сорока и пятьюдесятью, сидит за столом, пишет — глазами и кистью Риберы[8]… на толстой книге — череп, над ее головой кружит голубь, в руке перо, жест, напоминающий жест дирижера, знак словам — остановить, задержать или приблизить к себе… всё это никак не связано с временем, текущим мимо меня, с кофеваркой в углу, ковром в мелкий узор, занавеской, которую слегка колышет ветер, это только Рибера, пронизанный мраком, коричневое проступает сквозь мрачно-красное, почти черное, с едва светящимися кое-где точками… тона… тональность… глаза чернее черного, темнота, излучаемая ими, темнота, которая высекает искры, как контрапункт к поглощающим черным очертаниям черепа и — неожиданно — белоснежное, под черной монашеской ризой, одеяние с широкими, вразлет, краями, так напоминающими крылья…

… смотри не развороши прошлое…

Постараюсь.

Я поставила книгу на место и вернулась на террасу, опустилась в шезлонг в ее густой тени, плоть моря заполняет мои глаза, море подступает. Ровное и гладкое, как натянутое полотно, на котором лучи рисуют то, что человек в свой последний миг сохранил своим зрением, и образ с обложки отпечатался на поверхности воды… увиденное в последний миг проступило между бликами на воде, соединилось в картину — это она сама — она… человеку нелегко приходить в себя после видений; на поверхности воды можно галлюцинировать, на поверхности полотна — тоже… можно представлять себе, как перо, выпавшее из крыла голубя, мягко опускается вниз, и она ловит его, ее глаза обращены вверх, а на губах невольно появляется улыбка благодарности за ниспосланное ей свыше перо… именно им она заполнит пустые листы, приготовленные именно для нее… я могла бы точно это описать, если бы у меня была рука… зачем? Чтобы заполнять, как она, пустые часы ее словами… или пусть кто-нибудь другой нарисует их или положит на книгу под черепом, и он придавит их своей тяжестью… Неясно только, для чего пишутся эти слова — для жизни или для смерти, но она, наверное, знала ответ, знала. Хотя это лишь мое предположение, так… мысли, навеянные картиной, нечто, проскользнувшее по поверхности моря… а в моих глазах запечатлелся только один миг — когда святая поймала перо, с любовью опустившееся сверху, от голубя, и с любовью же принятое ею… почему с любовью? Она так думала, так это было…

о Тереза,

о Тереза…

перо голубя качается в волнах… но этого уже нельзя увидеть. Это — сон.

Мой желудок внезапно свела судорога, что-то там взбунтовалось. Знакомые симптомы… нельзя оставлять свои мысли в таком хаотичном состоянии… Я перевела взгляд с воды на скалы, обнимающие залив, одна панорама сменяет другую, глазами прошлась по извилистой дорожке вдоль ажурной ограды в ромбах… «я это уже где-то видела» в ткани совсем ясного воспоминания… резная кованая решетка, а местами — грубая деревянная… и калитка, закрытая на замок,

да, Тереза.

Я закрыла глаза, не хочу смотреть, хочу спать. В последнее время, когда тоска клубком сворачивается в моей груди, а потом лопается, растекаясь по телу вместе с током крови, я засыпаю совсем легко, не так, как раньше, когда дни и ночи я кое-как перемогалась с единственным желанием — исчезнуть безо всякого сна, мне действительно хотелось исчезнуть, и иногда я могла сказать: потому что… и чем-то заполнить это «потому что», но чаще просто свет гас и ночь накрывала меня или всходило солнце после бессонной ночи… в подобные моменты все твое существо цепенеет, мозг скорее пуст, нежели напряжен, нежелание жить перетекает в желание спать и… в невозможность уснуть… ты ждешь, чтобы что-то закончилось, свершилось, закончилось всё… вероятно, многие переживали подобное состояние… исчезновения, безысходности тупика. Чувства и ощущения повторимы, и у каждого есть свои способы выбраться из этой засасывающей спирали и принять как угасание света, так и восход солнца — вон как красиво… и правда, всё закончилось, на горизонте появилось солнце, а когда я открою глаза, оно уже будет высоко в небе…

до моих ушей доносится пароходный гудок, так трубит слон…

Он не сможет изчезнуть, как этот корабль…

когда-то я жила рядом с зоопарком, потом его то ли сломали, то ли перевели в другое место, и слон перестал трубить… а что? здесь где-то есть порт? На мгновение я открыла глаза, на горизонте действительно шел корабль… ну и глупая же я, Анна была права, смотри не развороши прошлое, ничего, я не буду его ворошить и к Терезе не стану прикасаться… веки тяжелеют, до чего же все-таки хорош этот способ спасения — сон, глаза закрываются и остается лишь шум моря, морю бы следовало быть синим, но нет, оно другое, я уже писала когда-то об одном очень синем море, целую книгу про него написала, оно и было таким — синее, южное и теплое, я его не придумывала; я люблю море, любое, неважно — какое оно и где находится… этот вот берег или средиземноморский, афонский, берег Нормандии, он безнадежно красив там, у Баальбека, Баальбек — придуманное название… северный океан, однако, невозможно придумать, и все же слова вытеснили его… и тот, самый далекий океан с неземным небом на другом конце земли… небо, в сущности, такое земное, правда, не в те особые мгновения заката, когда можно заглянуть за горизонт, оно закрыто, как церковный купол, как крышка гроба, давит… если бы я когда-нибудь решила покончить с собой, то единственная смерть, возможная для меня, это — утонуть в море, для многих женщин это так, как в утробе, и я не исключение, да исключений, в общем-то, и нет… Вирджиния Вулф так ушла из жизни, и Офелия, но ее придумали… неужели ее придумали?.. погружение, навязчиво знакомый запах утробы, но когда ребенок останется в ней дольше обычного, ее воды зеленеют, и он умирает… а воздух такой зеленый и подвижный, он приближается, отходит, рассеивается, и зеленое светлеет, становится совсем прозрачным… видение зеленого… видение исчезает, потом появляется вновь и начинает шуметь в листве деревьев, их листья зеленые…

… море зеленое…

… тук-тук-тук, где-то стучит мяч…

… каждую минуту — тук, и снова, через минуту — тук…

…не скажете, где мне найти доктора?

… одна пуговица отрывается от пиджака… тук…

Кто-то стучит. Я забылась, а может, уже давно сплю… ну вот… беспокоют меня…

… в дверях молодая женщина в элегантном костюме, здесь вообще все так элегантны, и у старика такая же униформа… здесь… но то было во сне… а сейчас реальность… реально мое платье… помялось… она сказала:

— я — сестра Евдокия.

Она назвала только свое имя, наверное, здесь так принято у сестер, и протянула мне руку, но тут же отдернула ее, увидев мою, забинтованную.

— у вас красивая униформа, так гораздо лучше, чем белые халаты, уютно, — сказала я, еще не очнувшись полностью от сна, только это и пришло мне в голову,

— да, спасибо, — ответила сестра, — здесь ведь не больница, скорее, дом, у нас всё по-домашнему, как в семье,

вообще люди вкладывают положительный смысл в слово «дом», подумала я, моя голова постепенно вернулась в реальное время, ну вот, я забыла представиться, она — да, а я — нет, но ведь можно и так, без рукопожатий, и раз уж «по-домашнему», хватит и одного имени.

— а я — Анастасия, — представилась я, — у нас с вами необычные имена,

сестра Евдокия улыбнулась, не мы их выбирали, и если бы зависело от нее, никогда бы не взяла себе это имя. Она вошла в мой номер и села на диван, подала мне какие-то бумаги, я должна их заполнить, нужно оформить мою карту, все же здесь санаторий, полагается вести полную документацию, но это просто формальность, важно, как я себя чувствую, нуждаюсь ли в чем-то особенном… она была раздражающе любезна, губы слегка тронуты помадой, как у той женщины, с тюрбаном, но возможно, это их естественный цвет… а сверху лишь наносится блеск — точным движением, не глядя в зеркало… волосы собраны на затылке в пучок, покрытый тонкой сеточкой, глаза серые, сияющие… я выразила свое восхищение всем увиденным здесь… никаких претензий, всё так совершенно, сказала я, напоминает Волшебную гору… в глазах сестры Евдокии, прикованных ко мне, ничто не дрогнуло… и все же — вам действительно ничего не нужно? нет-нет, здесь всё просто идеально.

— вот только ворота скрипят, там, на выходе из парка или на входе, не знаю…

… понятия не имею, зачем я это сказала, явно все еще не совсем отошла от сна, вот и говорю глупости, но она ведь не знала, что выдернула меня из зеленого сна, ее веки дрогнули, дрогнула и сережка в ухе, обещала тотчас же сообщить обслуживающему персоналу, а они всё исправят, всегда всё исправляют… но ее взгляд стал еще более внимательным, почти нежным, она принялась объяснять мне распорядок дня, в сущности, его не было. И чтобы я не подумала, что кто-то будет требовать от меня его выполнения… ведь больше всего для моего восстановления мне нужен отдых, я могу делать всё, что пожелаю… ну, разве что сеанс в бассейне… или грязевые ванны. Разумеется, она мне всё покажет и проводит куда надо… но здесь есть люди, которые не желают мазать себя грязью… в общем, это всё, она закончила, а по поводу всего остального — решит доктор, и встала,

— доктор ждет вас завтра в одиннадцать, ему же отдадите и заполненные формуляры — в сущности, именно за этим она и приходила ко мне,

— благодарю вас, сестра Евдокия,

— мы все здесь к вашим услугам, — выходя, уже на пороге, она приостановилась. — Я не совсем поняла, вы сказали, что все здесь напоминает вам горы… у нас тут нет гор, так, небольшие холмы, они спускаются к морю, правда, берег крутой и похож…

… да, она и правда совсем молодая,

— это всего лишь книга, про санаторий, ассоциация… моя дочь ее перелистывала утром.

Сестра Евдокия, улыбнувшись, вышла, звук ее шагов утонул в очень мягкой дорожке, здесь вообще шаги глохнут, а люди разговаривают друг с другом шепотом, а почему, собственно?.. в конце коридора появилась женщина в тюрбане, вероятно, возвращается с пляжа, на ногах песок… они кивнули друг другу и разошлись…

стерильно,

интересно, буду ли я ощущать ее присутствие…

Я вернулась в номер, человеку всегда не по себе на новом месте, неизвестно, с чего начать и чем заняться… я достала большую тетрадь в твердом переплете, похожую на книгу, только с пустыми белыми листами, я ведь собиралась писать, я сама так сказала, только вот уже много лет я не писала от руки, да и руки у меня, по крайней мере на сегодняшний день, нет, совсем нет. Все же я взяла ручку, настоящую, с пером, наверное, чтобы опереться на что-нибудь. Костыли. Открыла первую страницу, кончиком пера прикоснулась к бумаге до появления точки и начала двигать рукой…

попытка писать левой рукой

буквы появляются одна за другой, очень медленно, кривые закорючки, какие-то кружочки неправильной формы

я закажу обед к себе в номер

Ручка смотрится как-то странно в левой руке, да и пальцев, в сущности, всего четыре, мизинец, хоть он и есть, уже давно, как-то «навсегда», принял нужное положение — нажимать на клавиши — и уже не может разогнуться… а на правой сейчас осталось тоже лишь четыре пальца, мизинца, как говорят, нет совсем, но не могу себе это представить… я как-то никогда не задумывалась — это пальцы следуют за мыслью? или мысль приспосабливается к пальцам? Но, пока не снимут повязку, я этого не пойму, слишком уж много потерь. Утрат. Похоже, и то, о чем я сказала Анне просто так, для успокоения, не сможет произойти… трудно это

как первые шаги

как бережливость

буква за буквой

слова вытесняют реальность

все же надо пойти поужинать

слова лишают реальность реальности

где-то стучит мяч, кто-то играет в мяч

вот и всё

сейчас я могу лишь это

ни на что другое просто нет желания.

… какой-то господин в шортах прошел мимо стола и посмотрел на нее, ее взгляд сместился с прямой линии между ним и баром, где подают напитки, опустился вниз, по диагонали, и остановился на его ногах, волос нет, бреется или просто такой вот, гладкий… мясо в тарелке совсем нежное, мягкое, она смогла вилкой разобрать его на кусочки, один взяла в рот и стала медленно жевать, глядя на огромное панорамное окно-витраж напротив, обращенное к морю, с выходом на террасу… солнца уже нет, но небо все еще светится приглушенным вечерним светом, который вот-вот поглотит море… отделила еще один кусочек мяса, подцепила вилкой маленький грибок, слегка поджаренный, на ножке… а может быть, надо было взять бокал вина, ведь еще не поздно

здесь место пустынное, и уже поздно

иногда «поздно» означает «никогда», и все же, если бы подали рыбу, она могла бы выпить белого вина, могла бы, но совсем отвыкла… да и захмелеет потом, наверное… хотя почему бы и нет? вон женщина там, пьет уже третий бокал, она пересчитывает их, в сознании осталось: один, два, три, те самые подробности, от которых нет спасения… а за третьим от нее столом, у раскрытого окна, сидит женщина с тюрбаном, сейчас-то она без него, темные волосы, забранные в хвост и скрепленные заколкой, она не одна за столом, естественно, не одна, там еще женщина и еще мужчина, только я тут сижу одна, потому что новенькая, потому что никого не хочу видеть, потому что мне нужен только покой,

нет мира для меня, нет покоя

кто это сказал?

— Иов.

В голове столько шума, бессмысленных подробностей, которые выплывают, когда их никто не ждет, это неприятно, беспокоит, нет, здесь-то спокойно, даже во время ужина никакого шума, все говорят вполголоса, какой-то звуковой оазис… она наткнулась еще на один взгляд, снова мужчина, но на этот раз в длинных брюках, не понять, волосатый он там или нет, а интересно, что здесь делают по вечерам, неужели просто расходятся по своим комнатам, может быть, тут есть какие-нибудь развлечения…

— будьте добры… бокал вина… красного, нет, розового, все-таки сейчас еще лето… это — официанту, вообще-то, она предпочитает ракию с салатом, приготовленным ею, ее собственными руками, но это уже другой жанр, одно дело — поэма и совсем другое — роман, в романе человек болтает неизвестно что, а иногда всё это может превратиться в драму, жизнь ее слов драматична, с привкусом трагедии, которая на волосок от… на волосок от чего? началось словами… словами и закончилось… логично… вон еще одиночка за столом, ест быстро, глядя вниз, в тарелку, ни разу не поднял головы, как будто боится, что кто-то на него посмотрит, вот она, например, наблюдает же за ним, смотрит: поднимет он глаза или нет, она за ним на-блю-да-ет. А люди ненавидят, когда за ними наблюдают, так они утверждают, по крайней мере, но, в сущности, это не совсем так, тут что-то среднее между любовью и ненавистью, что-то пограничное… надежда тщеславна, а ненависть сквозит во взгляде…

… и пленил мое сердце одним лишь взглядом очей своих…

он пленил ее сердце одним лишь взглядом очей своих или она — его сердце, неважно, так бывает, но мужчина все же поднял на миг глаза, скользнул взглядом куда-то в сторону моря и снова уткнулся в тарелку… каждый хочет оказаться в плену, чтобы потом возненавидеть за это…

… спасибо, десерт мне не нужен, я его никогда не ем… лучше вот допью вино…

вино хорошее. Завтра возьму красное, а потом как-нибудь и ракию с салатом, вон и погода вроде бы налаживается…

На скатерть упала чья-то тень, кто-то стоит рядом с нею… она поднимает голову, о, сестра Евдокия… руку она уже не подает, помнит.

— ну, как вы?.. крем-карамель сегодня великолепен, совсем свежий, рекомендую, здесь даже летом мы его готовим, яйца у нас домашние… такой десерт вам не повредит…

— спасибо, я не люблю сладкое, только иногда позволяю себе…

— но вам нужно, вы такая худенькая, вам надо заботиться о себе…

— да, конечно, но я отвыкла много есть…

И потом снова, буква за буквой:

ночь растворилась в пространстве, здесь много цикад, квакают лягушки

морских лягушек вроде бы нет в природе, наверное, где-то поблизости озеро… у них сейчас брачный период…

какие медленные буквы

звонила Анна, добралась благополучно

15 августа, заполночь, я чувствую буквы, одна другая, буквы, но не слова, ведь можно писать буквами, а можно — словами

доброй ночи.

Написала Анастасия для нее, но в сущности — для себя.

ВСТРЕЧА

… как я счастлив знакомству с вами, мадам… как я рад…

на двери табличка:

Д-р Бошненский

Непонятно, где ставить ударение, было ровно одиннадцать, когда она постучала в дверь — да, войдите — наверное, он заранее пошел ей навстречу, потому что, когда она вошла, он оказался прямо перед нею, какой странный человек, и его фамилия, и ужасно высокий… даже не столько высокий, сколько длинный… и такой фамилии наверняка нет в справочниках…

— как я счастлив знакомству с вами, мадам… как я рад…

ударение на «е», он представился, словно я не видела табличку на двери, но, возможно, предполагает, что люди могут задавать себе этот вопрос… и сразу куда-то исчезает неловкость… его рука костлявая, он не отдернул ее, напротив, так и стоял с протянутой рукой в ожидании ее реакции, пока она не подхватила ее своей левой рукой… довольно интимный жест, словно с приятелем, но правой руке всегда что-нибудь мешает — тарелка, из которой что-то выливается, салфетка, нож или ложка, поэтому безо всяких церемоний она воспользовалась левой,

— когда вы мне снимете повязку, доктор?

он не ответил, вопрос прозвучал единственно по поводу этой левой руки, которая всего мгновение оставалась в его правой, а он продолжал восхищаться фактом знакомства с нею, убеждая, что ждал этого с нетерпением,

— мадам, я читал ваши книги, по крайней мере, некоторые из них,

она не спросила, какие именно, ей это неинтересно, другое меня заинтересовало, помещение оказалось совсем неожиданным — уж никак не врачебный кабинет, а большая квартира, довольно уютная, прихожая с зеркалом и шкафчиком для обуви, дальше — просторный холл, на одном из диванов валяются брюки и рубашка, доктор явно живет здесь и одет по-домашнему — бриджи и футболка, кругом беспорядок — по контрасту со стерильной обстановкой санатория, даже запах другой… тимьян… нет, липа… доктор, не замолкая:

— сюда, пожалуйста, и направо, я ненавижу врачебные кабинеты, они смущают посетителей, и поэтому мой — совсем другой, он подойдет и врачу, и писателю,

его смех похож на кашель, заметила я, я продолжаю замечать, она не может перестать замечать, вот в ее номере совсем нет картин, а здесь их полно, пять полотен на стенах, но она не смогла рассмотреть их как следует, потому что он быстро провел ее через открытую дверь в кабинет, большая библиотека, перед ней письменный стол — вот только чей? врача? или писателя? Она, например, любит писать лежа… об этом могли бы поведать ее книги, но можно это определить и по другим признакам, если, конечно, их заметить, когда я замечаю подобное, то ощущаю расстояние между миром и собой…

— если здесь вам не очень удобно, то, может быть, там…

— да, там.

В углу низкий столик с двумя креслами, я села, достала из сумочки формуляр и протянула доктору — незаполненный.

— я не могу писать левой рукой, доктор, я правша, сестра Евдокия принесла мне эти бумаги вчера, но я не смогла…

вообще-то, она пыталась, написала даже свое имя:

Анастасия

но получилось ужасно криво, как у ребенка, доктор смутился, покраснел, или ей так показалось, потому что в кабинете было темновато, можно было бы ничего и не заметить, странно, но здесь так сумрачно, несмотря на яркие лучи снаружи, окно маленькое и шторы приспущены, наверное, специально,

— какое недомыслие, боже, какое недомыслие,

вздохнул доктор, но он надеется на ее снисходительность, это всё сестра, разумеется, ведь она разносит формуляры вновь прибывшим, а ведь прекрасно знала о ее проблеме с рукой, могла бы и сообразить,

— но она слишком молода, — продолжал он, — молодые так неделикатны, наверняка даже отдернула свою руку, увидав вашу повязку, а собиралась пожать руку, не так ли? Какая бестактность… Забудьте об этом, это всё формальности, в ваших бумагах из больницы все написано, я сам заполню карту.

Доктор замолчал, она тоже, стало как-то неловко, словно пришла в гости к незнакомому человеку без повода, и им не о чем говорить… а пространство рушится без голосов, время — тоже, остается пустыня, и между людьми возникает неуверенность, чувство тревоги, вообще-то, она могла бы посмотреть его книги, если он будет молчать и дальше, она их посмотрит, а он пусть себе наблюдает за ней, она и сама может наблюдать, и стала рассматривать картину на стене перед ней, натюрморт с цветами, каллы… довольно банально… но, возможно, и не натюрморт, а пейзаж, бледно-зеленый фон, в глубине картины уходящий вдаль горизонт, на столе белая скатерть, масло, в одной тональности, в белом едва уловимо ощущается зеленое — как в моем сне… ваза с каллами на столе, где-то… нет, нигде… снова «я это уже где-то видела», но не из-за зеленого, не из-за сна…

— я знаю, зачем вы здесь, — проговорил он, не скрывая, что совсем откровенно наблюдает за мной, естественно, знает, ему и не надо наблюдать, в моей медицинской карте и так всё написано: тяжелое сотрясение мозга, легкая кома, без серьезных повреждений, отделалась несколькими сломанными ребрами, только вот рука пострадала, но удивительно, что она даже не сломана, просто потеряла мизинец, «потеряла», звучит как-то странно, словно она потеряла его где-то на улице, но о том, что это странно, ничего не написано, это ее собственная констатация, немыслимо — попасть в катастрофу, побывать в коме, пусть и всего несколько часов, и единственное, что ты потеряла, какой-то там маленький палец,

— вы были в коме,

— да, но совсем недолго,

— может, и недолго, но это оказывает воздействие, иногда глубокое…

и другие вещи могут оказывать глубокое воздействие,

— многие вещи оказывает глубокое воздействие, доктор, возможно, и более глубокое, чем какая-то кома,

— не хотите ли чаю, Анастасия?

а тут и вправду любят обращаться друг к другу по имени, звучит по-свойски, но я бы не сказала, что он пытается интимничать, что-то в его интонации мешает так думать, в сущности, он держится достаточно отстраненно… она тоже могла бы так попробовать, но не знает, как его зовут,

— да, спасибо, пахнет приятно тимьяном… хотя нет, липой…

и еще какой-то запах, но она не может точно определить, какой, доктор встал, и теперь он показался ей еще выше, похоже, они одного возраста… и исчез, а она продолжала рассматривать каллы… или что-то, странно тревожащее ее память… но он вернулся очень быстро с подносом, чашки и чайник, блюдце с ломтиками лимона, сахар, тонкий фарфор, серебряные ложечки, такое впечатление, что всё это было приготовлено заранее, и уже нет времени вспомнить что-либо,

— эта картина с каллами…

— а, эта? наследство от бабушки, вы в этом разбираетесь? художник неизвестный, возможно, художница, даже наверняка именно художница, женщины часто рисуют цветы… но довольно ценная. Старомодно, но каллы, в сущности, прекрасны, такие невинные… я вожу ее с собой повсюду, а жил я во многих местах, но уже много лет я здесь… впрочем, я все свои картины вожу с собой…

я слушала рассеянно, что-то мне это напоминает…

возможно, не столь уж невинное.

Доктор налил в чашку чай, и разговор потянулся мучительно, то и дело прерываясь, потому что он спросил, во что именно я врезалась, в дерево, ответила я и добавила, что иногда человеку везет и он не покалечит кого-то еще, я сказала это просто так, чтобы мы снова не погрузились в молчание, но он не подхватил эти слова… и ее поглотил горизонт, утонувший в завораживающей зелени картины… неожиданно он спросил: а почему? ей-то это было совсем очевидно — убивать других никак нельзя, но он пояснил свое «почему»:

— никто ведь не выбирает, как именно попасть в катастрофу, не правда ли?

да, не выбирает, только ей кажется, что он хотел сказать что-то совсем другое, в последнее время ей все время кажется, что люди говорят вовсе не то, что говорят, или она их неправильно понимает, но, может быть, он прав, и воздействие катастрофы на нее оказалось более глубоким, хотя и не до конца ясным, но он уже сменил тему и спросил, а как она вышла из комы…

— через зеленый сон,

сказала я, именно так и было. Доктор закашлялся или, похоже, засмеялся.

Наверное, пора уже было допивать свой чай и уходить, говорить было совсем не о чем, и всё это здесь — просто пустая формальность, обыкновенный ритуал для вновь прибывших. И если здесь все-таки есть настоящие врачи, то они там, где лечат сердца людей, а не их нервы, сердце наверняка важнее, по крайней мере, для дыхания, хотя и нервы способны удушить, с ней это уже бывало, но от этого не умирают, а доктор заговорил про чай: и не тимьян, и не липа, а точнее — и тимьян, и липа, но с добавлением других компонентов, весьма подходящих для лечения нервов;

— здесь у всех проблемы с нервами, у кого — больше, у кого — меньше, а некоторые даже воображают, что у них есть особые психические привилегии…

и предложил дать ей рецепт чая с точным описанием добавок, очень важна при этом, утверждал он, точность в их использовании, а тимьян с липой здесь просто для улучшения вкуса. Ей этот чай весьма полезен, потому что и у нее неважно с нервами, сказал он, и это прозвучало немного нахально,

— извините, доктор, но может быть, я пойду? я еще не видела пляжа, хотелось бы…

но доктор вдруг очнулся и сразу изменился.

— ни в коем случае, Анастасия, ни в коем случае, нам еще о многом надо поговорить, а это, с чаем, просто так, обычная любезность, для первой встречи, здесь встречи длинные, здесь все длинное,

он тоже длинный,

— мы ведь никуда не торопимся, не так ли?

и осторожно поставил свою чашку на стол, соединив ладони как для молитвы или демонстрируя свою просьбу к ней остаться, а у него длинные, стройные ноги, и когда он закинет ногу на ногу, в его осанке наверняка появится что-то женственное, обожаю женственных мужчин, они более утонченные, что ли, но этот здесь показался ей смешным, а может быть, он нарочно ведет себя так, потому что вдруг стал серьезным, улыбка сошла с его губ и отзвучала в его голосе… не разнимая ладоней, он поднял вверх указательный палец и начал перечислять, что именно ей предстоит делать здесь и какой режим соблюдать, чтобы привести себя в порядок, расставить точно всё в себе по своим местам и вылечиться окончательно: впрочем, ничего особенного — отдых, отдых и еще раз отдых, отдых на первом месте, и это «первое» подтверждал поднятый кверху палец, люди, утверждал доктор, вообще не умеют расслабляться, не понимают, что это такое, а ведь вполне достаточно сна, но столько много сна, чтобы нельзя было из него вырваться, потому что когда человек много спит, то и видит во сне многое, это доказанный факт, а сны благотворны для нервов, даже если и перерождаются порой в кошмары,

— вообще-то, мадам, я вовсе не желаю вам кошмаров, я хочу пожелать вам только снов, полных роз, если, конечно, вы не предпочитаете каллы…

он улыбнулся, его улыбка показалась ей искусственной, а сон должен был быть вторым условием, потому что второй палец поднялся вверх рядом с первым, а третье — ванны, он настоятельно советует ей не пренебрегать грязевыми ваннами, эту грязь сюда доставляют специально и смешивают с местной грязью, которая тоже обладает некоторыми полезными свойствами, усиливающими общий эффект, ее свойства просто бесценны, грязь образует на коже особую пленку, и вещества проникают непосредственно внутрь тела; эта грязь почти такая же, что и на Мертвом море; она совсем не пачкается, как думают некоторые, продолжал доктор, и человек должен быть тяжелым неврастеником, чтобы отказаться от этой процедуры по надуманным гигиеническим причинам… а таких неврастеников, впрочем, здесь хватает, к сожалению, они брезгливо уклоняются от этих ванн, вместо того чтобы сказать: я тоже создан из грязи, презирают грязь, он поднял и третий палец, подтверждая важность данного элемента режима… какие у него длинные пальцы, подумала она, как и ноги, но особенно важным, по мнению доктора, было четвертое условие — принимать участие в развлечениях, которые здесь представлены в изобилии и совсем безопасны для нее, даже при ее болезни…

— я не больна,

возразила я,

в том-то и дело. В сущности, никто здесь не считает себя больным, вот и она не исключение, просто это предполагает наличие очень чувствительных нервов, нежных, прозрачных, утонченных и беззащитных перед натиском реальности, которая проходит сквозь них, как ей вздумается, это такие мыслящие шелковые нити и, что еще хуже, они ощущают каждую вибрацию, и порой так сильно, что даже рвутся, хотя шелк очень прочен, впрочем, здесь лучше подойдет сравнение с тростником, уже было немало случаев, когда какая-нибудь нить в тканях рвалась, совсем неожиданно, неотвратимо, как удар свыше, и тогда действительно может произойти срыв, совсем настоящий, продолжал доктор, ничего удивительного, что человек в таком состоянии начинает задумываться о странных вещах — о том, например, как ему исчезнуть в море, которое здесь в опасной близости, а если иметь в виду (а это уже конкретно о ней), что с подобными исчезновениями она уже не раз играла в своих книгах, исчезала как бы понарошку, позволяла себе это… как будто слова ничего не значат, как будто они не паутина, которая завлекает в свои сети чужие судьбы, словно они — мухи, а ведь слова — это, говоря иначе, мухоловки для ни в чем не повинных и ничего не подозревающих людей, которые вдруг ощущают, что увязли в паутине, вплетены в нее, можно даже сказать — влюблены по-настоящему, подвергая себя риску, ведь у них могут выпить всю кровь… то в этом, конкретно ее случае, положение с нервами просто-таки опасно, и не только для нее, но и для других людей, вступающих с ней в контакт, хотя они-то его, вообще говоря, не интересуют,

— они меня не интересуют, они мне неинтересны,

а интересовала его единственно она,

потому что он отвечает за меня, чувствует перед ней некие обязательства, особенно после нашего совместного чаепития, а нет ничего опасней, продолжал доктор, для такого человека, как попасть в собственную паутину слов, запутаться в собственных нитях, чтобы нервная ткань, которая у нас постоянно в напряжении, подтачивала изнутри, разрушая организм… и тогда положение действительно может стать опасным настолько, что какой-нибудь автомобиль вдруг вылетит с дороги и врежется в дерево, если, конечно, вовремя не принять меры,

— о словах, доктор я знаю всё, — прервала его я,

я знаю всё о словах, и автомобиль здесь абсолютно ни при чем.

Но он вряд ли меня услышал, хоть и улыбнулся в ответ, он не имел в виду ничего специального, просто приводил первые пришедшие в голову примеры… вот такие они, слова, совсем, как паутина, и человек не знает, куда его занесет со всем этим, а вот она, паутина, знает: речь идет единственно об особом веществе, секрете, который, однако, оставляет вполне реальные следы и даже может убить,

… я говорю о паутине, вы, наверное, знаете? О секрете, который выделяет паук…

Я знаю. Не нужно и отвечать, я знаю о пауках, как и о словах, поэтому оставила книгу о Терезе в покое, на книжной полке, думаю, навсегда, не желаю оплетать паутиной никого, а тем более — себя, но мне неприятно, когда мне кто-то об этом говорит, словно и в самом деле может это знать, а он не может, если сам не испытал этого, но даже если это и так, меня это бесит… в последнее время чувство юмора мне что-то изменяет… я вдруг подумала — вот оно, «глубокое воздействие»: вместо того чтобы рассмеяться, я испытываю горячее желание сбежать отсюда, а доктор продолжал, будто я его и не перебивала, он снова вернулся к болезни, которая приводит к слабости и полному истощению сил,

а иногда и к полному исчезновению, мадам, потому мы этим и занимаемся, именно в этом — наша главная задача,

сказал он,

здесь, в этом месте…

… и она окончательно растворилась в звуках его голоса,

… они здесь, в санатории, устраняли все следы, накопившиеся в нервной ткани или выработанные ею. Проводили полную чистку организма изнутри, чтобы человек мог продолжать свой путь в любом направлении, при этом само направление не имеет значения, как полагают некоторые и даже пытаются выбрать его для себя, ведь весь смысл — в продолжении, заключил доктор и глубоко вздохнул, взволнованный своими словами. Он даже встал и прошелся у нее перед глазами от книжного шкафа до кресла — один раз, потом еще… но у нас есть и кое-что весьма полезное для вас, милая Анастасия, и я настоятельно вам рекомендую, примите это как самое эффективное лекарство из всего, что мы здесь предлагаем: у нас появилось несколько клубов по интересам для заполнения вечернего времени, оно переносится тяжелее всего, вы наверняка это знаете… эти вечерние часы, когда всё на миг затихает, совсем неожиданно, и люди начинают испуганно озираться по сторонам, их глаза темнеют, а в зрачках появляется страх… вы, очевидно, замечали, что вечерний взгляд как-то особенно тревожен, если человек один и не знает, чем ему заняться, но даже если он и не один, ему ничуть не легче… свет этого часа вытесняет всё остальное, он как бы обезличивает его…

… да, я знаю: свет в комнате потихоньку тускнеет, словно хочет затаиться, и я начинаю перекладывать предметы с места на место, пытаюсь что-то делать, совсем ненужное, раскладываю пасьянс… а не пора ли уже зажечь лампу? еще один день прошел, ну и что из этого… завариваю чай из липы, тимьяна… запах вечера, запах безутешности… обычно именно тогда я начинаю писать, а если не пишу…

— единственное спасение в этом случае, мадам, — усталость, усталость удобна, некоторые люди и существуют только благодаря усталости, вы не согласны? но здесь никто не устает, разве что от жизни, но это совсем другая усталость, да и вообще не считается… в сущности, именно усталость от жизни и делает этот миг таким застывшим, затемненным… с этим мы боремся. Мы как бы зачеркиваем его, стараемся перетопить в других часах, уничтожить, вот почему мы никому не разрешаем ужинать в своем номере в одиночку, это часть нашего распорядка, вы заметили? это позволяется только в виде исключения и по моему личному распоряжению, потому что у нашей столовой очень важная роль в процессе лечения… столик, бокал вина, не пренебрегайте этим, я знаю, вчера вы выпили один бокал… разговоры, приглушенный гул голосов, взгляды… но, естественно, не только это, ужин сам по себе не поможет перебороть страхи вечернего часа, в нашем случае они относительны и появляются снова и снова… если бы этот час можно было зафиксировать, не было бы проблем с самоубийцами… или с алкоголиками… это совсем другие души, они считают себя несчастными… мы бы просто приглядывали за ними, мадам, и в решающий миг окружили бы их заботой и вниманием… но это невозможно, ведь время порой играет с нами в прятки, и решающий миг может наступить и на рассвете… Но это детали, извините меня, мадам, мы в состоянии помочь только в обычных случаях, которые повторяются систематически… вот их бы не пропустить… но ужин заканчивается, а потом… потом… мы подумали об этом «потом», и самое интересное, что всё организовали сами пациенты, постепенно, я только утверждал самые успешные формы, сделал их постоянными, «прорастил их», что ли… и сейчас лишь распределяю людей… вы увидите, как незаметно они исцеляют даже очень чувствительные нервы, как ваши — чувственные, здесь я имею в виду лишь крайнюю степень чувствительности… чувствительности, которую вы сами разглядываете через лупу, рассматриваете ее сосредоточенно, а она неожиданно воспламеняется от какого-то луча… это уже совершенно лишнее, поверьте, но вы не можете себя контролировать… снова прошу вашего прощения, я совсем уклонился от темы и хочу порекомендовать, только порекомендовать, разумеется, ничего обязательного… здесь нужно только желание… сильное желание…

и доктор вернулся на свое место, словно желая обуздать волнение, неожиданно охватившее его, или подчеркнуть важность того, что скажет сейчас, снова сложил ладони и поднял вверх один палец жестом перечисления, явно ему свойственным, на этот раз — большой палец,

— первое,

но первое оказалось неинтересным. Он лишь хотел ознакомить ее… чтобы у нее сложилось мнение обо всем… речь шла о клубе читателей, естественно, любительском. Но он вовсе его не рекомендует… конечно, он возник много лет назад и выдержал испытание временем, но вообще-то там такая скучища… читатели тоскливо делятся своими впечатлениями о книгах, в библиотеке санатория их полно, комментируют мелодраматические истории, любовные, сентиментальные, житейские, в основном туда ходят женщины, они устраивают иногда читки вслух, и если она их посетит, непременно попросят прочитать ее книгу, но всё это — из-за ее тела, которое тогда будет в их полном распоряжении,

— они бы вас с удовольствием расчленили, — усмехнулся доктор, — чтобы увидеть, откуда появляются слова, куда вы их потом складываете, как вы пишете буквы, очень уж они настырные… но вы профессионал и понимаете этот низменный инстинкт, и вам будет неприятно, так что не надо и пытаться, а лучше вообще туда не ходить, потому что стоит вам появиться там хотя бы раз…

ему не было необходимости убеждать ее, всю жизнь она с этим сталкивается, читает, пора бы и отдохнуть, хотелось сказать ему об этом, но он без паузы продолжал дальше, явно не интересуясь ее мнением,

— есть еще бридж-клуб, интеллигентная игра, вы не играете? играете, но и его я бы вам не советовал, да и трудно будет удержать тринадцать карт в одной руке… я иногда там бываю, это моя обязанность, но там собираются мои самые легкие пациенты… когда они играют, их время тает, совершенно безопасно, выхолощенное время, они даже не делают выводов из собственной игры, а ведь выводы так важны, не правда ли? но их я не мучаю, у них свое направление, не то что у вас… невинная игра… а сейчас о третьем клубе… он вас заинтригует, хоть посмеетесь в крайнем случае, смех полезен, его, смех, человек должен сам себе организовывать, внутренне, я имею в виду… это клуб медитации. Не так давно к нам сюда попал один мужчина, инструктор по медитации, у него были проблемы с нервами, причем не самый легкий случай, так вот… он верил, что если люди будут медитировать, мир излечится от всех своих бед, он иногда нас посещает, вы увидите, сюда часто попадают люди озаренные… есть какая-то связь между нервной тканью и озарением, а он талантлив и сразу находит себе последователей, организует их и, как мне кажется, думает, что замещает меня… это меня забавляет… не думаю, что вы примете это всерьез, но попробуйте, они принимают всех желающих, потому что ничего особенного и не требуется, только место… человеческое тело, когда оно неподвижно и безмолвно, места занимает совсем мало, его вообще можно не учитывать, а им места не хватает. Сестра Евдокия вам всё покажет, отведет куда надо, а сейчас о клубе, который я вам хочу порекомендовать и куда совершенно официально вас приглашаю…

он остановился на миг, задумался, и ей показалось, что она слышит море, сегодня сильный прибой, а может, это голос доктора долетает до нее волнами — то наступает, то откатывается назад… может быть, мне надо ему что-то сказать, но я не могу, волны так шумят…

— ах, да, я совсем забыл о фото-клубе, там полно народу, но думаю, вас он вряд ли заинтересует… ну что тут объяснять… открывают мир, разбивают его на кадры и таким образом сохраняют, бродят повсюду и снимают букашек, цветы и скалы, море и всякую мелочь, друг друга снимают… у вас нет фотоаппарата, ведь так? они бродят, как охотники, а вечером демонстрируют свои трофеи… лапку ящерицы, глаз лягушки, морского конька… потом ретушируют в фотошопе, специально ходят в поселок, там есть компьютер, вот они и развлекаются, здесь-то это запрещено… если хотите знать мое мнение, всё это — одно щелканье, а им кажется какой-то новой жизнью, творчеством или возвращением к природе, впрочем, в этом есть определенный терапевтический эффект, и я ничего не имею против; приняли в свой клуб и художников, вы их увидите, они ходят с мольбертами, и всегда найдется кто-нибудь, рисующий море, но они какие-то заторможенные, потому что подолгу сидят перед своими полотнами и становятся нервными… а вы не рисуете? я понял, что вы в этом разбираетесь, но с забинтованной рукой… да и нельзя везде успеть, даже здесь времени на всё не хватает… приходится выбирать… поэтому я лично рекомендую вам только пятый клуб, только пятый, другое вам просто не нужно…

и доктор поднял вверх последний палец, мизинец, именно мизинец, которого она лишилась, с очень длинным, ухоженным ногтем, странно, она с детских лет не встречала такого, помнится, у мамы был один знакомый, вот он входит в гостиную, берет в руку чашку чая, и его мизинец щелчком выстреливает вверх…

— а зачем вы отрастили такой длинный ноготь на мизинце, доктор?

она услышала свой вопрос, господи, ну что за глупости, это просто неприлично, надо как-то замять свою оплошность, он остановился, слова замерли на его губах, и он уставился на нее, глаза под очками блеснули, может быть, ему неприятно, что его перебивают, она совсем смутилась,

— я вдруг вспомнила, извините, у моих родителей был один знакомый… его уже давно нет, простите меня за этот вопрос… я просто подумала вслух… не сдержалась…

— ничего, Анастасия, ничего, здесь люди спрашивают и о более странных вещах, само место подталкивает к воспоминаниям… да, немного старомодно, почти никто уже так не делает, наверное, и у меня это как-то связано с детством… честно говоря, я не знаю… как-то не задумывался… кажется, был у меня дядя… но и он давно умер…

ему стало неловко, неловко было и мне, как-то всё это неестественно, подумала я,

— продолжайте, доктор, я слушаю вас с глубочайшим интересом…

и он продолжил… по его мнению, это был самый важный клуб, его члены — люди, которые хотят выздороветь — действительно хотят, она и представить себе не может, как их мало и как сложно их лечение, при котором наличие болезни вовсе не предусматривается, ведь большинство приезжают сюда, как на курорт, — я тоже — хотела сказать она, но не успела, да и как им желать излечения, если они ничего не знают о своей болезни и знать не хотят, просто не признают ее, а все убеждают их в противном и очень хитро вводят в заблуждение, некоторые даже воспринимают процесс лечения как своего рода болезнь, впрочем, и она находится в подобном положении, сказал доктор, но надежда есть, и поэтому он бы хотел, даже настаивал, чтобы она выбрала для себя этот клуб…

… в этот клуб можно вступить только по рекомендации, он слишком мал, я бы даже назвал его «частным», в нем человек принимает непосредственное, совсем личное участие, а такое встретишь не часто… на сегодняшний день в нем всего одиннадцать человек… с вами нас было бы двенадцать, больше дюжины он не выдержит, наше помещение слишком мало, в подвале, иногда, правда, нам удается использовать большую террасу на крыше, там больше воздуха и вид прекрасный, но кругом полно любопытных, а мы не можем им запретить подниматься туда, и стоит нам собраться, как они появляются один за другим — курят, наблюдают за нами… вот и приходится снова идти в свой подвал, в тесноту… ну, вы всё сами увидите, сами убедитесь в том, насколько это значительно, я даже жалею, что не всегда могу присутствовать, ведь у меня есть и другие обязанности, посещаю и фотографов, и художников… о читателях и вспоминать не хочу… читают себе, а в этот момент у вас столько всего интересного происходит… ну вот, я уже причислил вас к этому клубу, хотя вы еще не дали своего согласия, но вы ведь понимаете, это всего лишь приглашение, хотя я уверен, что однажды вы придете и уже не откажетесь… там есть чудесные персонажи, столько странных историй… нет ничего более прелестного в этом развлечении, по крайней мере, мы здесь ничего не выдумываем,

сказал доктор и снова поднялся с кресла, а почему бы и ей не размяться, шею свело и правую ногу тоже, только это будет не слишком прилично, ведь им придется обходить друг друга в комнате… она представила себе эту пантомиму, их безмолвные движения, тело в движении занимает больше места, а слова… она вслушивалась в ритм его шагов, он остановился перед письменным столом,

— я сейчас вам объясню — к сожалению, всё это придумал не я, а это так интересно… люди здесь невероятно изобретательны, чего только ни нафантазируют… так вот, этот клуб придумала одна наша пациентка из числа самых последовательных, она каждый год приезжала сюда, один раз летом и один — зимой… все предпочитают приезжать сюда в теплое время года, потому что здесь море, и зимой нас здесь совсем мало, но дело не в море, ну да, красивый вид, но поверьте, в холодные дни оно даже более прекрасно, жаль, что вы этого не увидите… хотя, кто знает… так вот, она всё изобрела, и я был просто очарован… даже думал уговорить ее переехать сюда насовсем, взять к нам, но этой весной, говорят, она покончила с собой… такое несчастье, я узнал совсем недавно… где-то в Америке… нет, в Швеции… глупая история, в сущности, это неважно… мы потеряли ее, и я чувствую, что ее место опустело, поэтому сейчас очень надеюсь, что его займете вы… эта женщина придумала клуб и дала ему имя, она назвала его «Клуб анонимных влюбленных»…

о, нет, только не это,

… анонимных влюбленных?

она бы сказала: ненормальный, психоаналитик со своей кушеткой, глаз лягушки, глупости, не открывай глаза, крошки надо стряхнуть, не прикасайся к ним, только не это,

она подумала: о, нет,

только не развороши прошлое, сказала Анна,

а он продолжал:

— почему бы и нет? есть же клуб анонимных алкоголиков, почему не может быть и клуба влюбленных? еще неизвестно, что опаснее…

она ощутила легкую дурноту,

— нет, доктор, благодарю вас за доверие, но это совсем не для меня, не хочу, уж лучше я буду играть в бридж с одной рукой… вот сегодня, например, я даже попробовала написать левой рукой свое имя, получилось кривовато, но уж карты я как-нибудь смогу удержать, если нужно, и фотоаппарат себе куплю, и глаза лягушек куда интереснее, и с медитацией бы справилась, честное слово, но этот ваш клуб — нет-нет, это не мое, он даже хуже читательского, слишком уж всё это архаично, а что, туда тоже ходят одни только женщины? я бы не смогла рассказывать о своих любовных историях, это похоже на терапевтическую группу для очень ранимых особ, на психотерапию, психодраму или исповедь… и слышать не хочу, нет, это не для меня…

… напротив, как раз для нее, к тому же никто там и не стремится рассказывать свои истории, вовсе нет, как она могла подумать такое? это было бы неимоверно скучно, да и нет никаких любовных историй, заметил доктор, любовная история всегда одна… вопрос лишь в том, как это одно превращается в такое множество? но это уже вопрос теории, бесконечно интересный, и никакого психоанализа, тем более — психодрам, вот и он, хоть и доктор и по необходимости должен быть в курсе всего, считает, что это шаблонно, банально, похоже на астрологию, подброшенную людям для примитивного объяснения совершенно невообразимых вещей, которые…

— я тоже не желаю знать никаких историй, мадам, хотя некоторые пытаются мне их навязать, но в данном случае всё иначе, просто развлечение и воображение, ничего более…

сказал доктор, но она уже перестала его слушать, уйдя глубоко в себя, заболела шея и голова, она почувствовала, что затекла правая нога, и снова погрузилась в созерцание картины на стене, в сущности, она какая-то пресная, безвкусная, а доктор между тем говорил о своде правил, необходимых для того, чтобы игра стала интересней, заполняя время утонченными разговорами… автор явно экспериментировал здесь с оттенками зеленого, прорисовано всё очень тщательно, подобный тон неимоверно трудно выдержать… просто развлечение, в котором растворится тот опасный час сумерек, исчезая и в других часах… зеленое… только это, и никаких откровений, лишь бы этот час прошел незаметно… без болезненных проявлений… игра, как и все прочие игры, только немного труднее, захватывает… в сознание проник шум прибоя… давно надо было уйти отсюда, она почти не слышит его голос, только море, но в последнее время у нее часто просто нет сил, приступ слабости, она уступает без сопротивления, и сюжет затягивает ее… а когда она посетит клуб, то непременно поймет…

ну уж нет, хотя человек никогда не должен сопротивляться, гораздо лучше уступить…

— я подумаю, доктор, звучит заманчиво, соблазнительно, возможно, и попробую, только сейчас я бы все-таки хотела пойти на пляж,

она слишком засиделась здесь, шею свело, голова болит, правая нога совсем онемела, где-то вдали плещутся волны, и разговор нужно бы закончить на том, чего она не пожелала понять, но доктор снова сел перед ней и снова изменился, словно вдруг пришел в себя,

— я вас окончательно уморил… сестра Евдокия вам всё покажет, идите пообедайте, отдохните, поспите… ближе к вечеру она зайдет за вами, впрочем, можно и завтра, мы тут никуда не спешим,

она вдруг почувствовала себя действительно уставшей, захотелось оказаться в своей комнате, наедине со своими мыслями… заныл палец… которого нет…

— эта повязка… когда вы ее снимете, доктор? В Софии говорили, что скоро…

в конце концов, это сейчас самое важное: если она действительно хочет чем-то заполнить время, рука ей понадобится, она мне нужна… но снова не дождалась ответа… ну что там, в Софии, понимают… потом он внимательно взглянул на нее сквозь толстые стекла-лупы, глаза за ними всегда кажутся большими, больше, чем на самом деле, и слегка выпуклыми, и она совсем непроизвольно уставилась на него, вообще мужчины такие разные — в очках и без очков, а когда кто-то носит их постоянно и потом снимает, то чувствует себя голым, совсем раздетым, снимите очки, доктор… и тогда он спросил, а что я собираюсь делать, чем займусь, ведь пустое время тянется так долго без этих прекрасно организованных вечеров, которые, он абсолютно уверен, я непременно постараюсь посетить…

— я думаю писать, — сказала я, — слова полезны для меня, они лечат, да и что делать пауку, если не ткать свою паутину, ведь, насколько я поняла, вы видите во мне Арахну, которая при любом своем движении выделяет особый секрет…

— писать? уже? и что же вы пишете?

… блажен тот, кто не соблазнится…

не скажу.

Я ему не скажу,

потому что знаю, что именно он подумает, все, кто слышал эту историю, думают одно и то же, а доктор — интеллигентный человек, ему не нужен читательский клуб, и наверняка он воскликнет: о, святая Тереза? та самая Тереза, с оргазмами? они все так думают и представляют себе ангела с нежно заостренным копьем… впрочем, вряд ли он это скажет…

— кое-что о Терезе, — не сдержалась я, — святой из Авилы, но я пока еще не решила, что именно… со словами так иногда бывает, они иногда такие неопределенные, ничего не обозначающие… но время действительно нужно чем-то заполнить, когда оно пусто… пусто…

глаза доктора за очками загорелись, умные глаза, и на этот раз он прервал ее, воскликнув

— о, святая Тереза? та самая, с оргазмами, вызванными Богом?

ну вот, я так и думала, ничего не скажешь, придется подтвердить…

— скорее Иисусом, хотя, в сущности, это одно и то же…

но доктор снова оживился, оказывается, он слышал об этом, занимался когда-то в молодости, только предпочитал Иоанна Креста…

только представьте себе, — продолжал доктор, — если бы Иоанн Креста оказался на месте св. Терезы, то у него были бы непроизвольные поллюции, но это недопустимо, мужчины боятся этого, считают признаком слабости, как будто кто-то другой распоряжается их телом… это крайне интересно, мадам, только вы не будете писать, вот увидите… это исключено…

она вдруг испытала раздражение и злость. Ведь Тереза — ее оправдание, идея будущего, и я хочу, чтобы все в это верили, а этот — не верит, и своим взглядом из-под очков демонстрирует это, говорит вслух, прямо, как будто знает, что она уже никогда не прикоснется к ней… она прикасалась к ней давно, через одного мужчину, которого не существует, а к ней никогда не прикасался ни один мужчина, по крайней мере, это общеизвестно. Церковь умеет доказывать такие вещи, особенно католическая, так что она, Анастасия, уже действительно не желает прикасаться к ней, хотя и сказала это прямо и подтвердит перед всеми, что ей нравится эта версия, но, кажется, не только ей, потому что она создает вполне убедительную перспективу, вперед, назад, в сторону, а почему бы и не вверх — если словами следовать за Терезой совсем вплотную, плоть до плоти, хотя к ней и нельзя прикасаться… но это знает только она и не позволит другим думать так,

— вы только снимите повязку поскорее, прошу вас, я действительно собираюсь писать, для меня это лучшее лекарство…

сказала она,

сказала я, и, наверное, в моих словах прозвучало отчаяние, но он по-прежнему улыбался своим мыслям и даже налил себе чаю, не предложив ей, как это бестактно, подумала я, он так недогадлив, увлечен своими мыслями, которые продолжает изрекать вслух, не обращая внимания на ее состояние,

— нет, вот увидите, вы не будете писать, даже когда я сниму вам повязку… но лучше не спешить… к тому же вы и не подозреваете, сколько всего интересного вам здесь предложат, милая Анастасия,

… сочинительство может и подождать, сказал он, не это сейчас главное, оно никогда и не было главным, подумала я, но замолчала, вспомнив о горизонте, в который, как бы я хотела этого, верили все, кроме меня, меня и нее, мы обе уже имеем право не верить… она почувствовала себя глубоко расстроенной, мысли путались.

Сделав над собой усилие, она поднялась со своего места, никто уже не пытался ее задерживать, доктор тоже встал, он пришел в себя и сейчас не показался ей таким уж длинным, хотя его голова возвышалась над ней.

— До свиданья, мадам, до свиданья, я так рад нашему знакомству, мы еще побеседуем с вами, поверьте… а сестра Евдокия всё вам объяснит о днях и часах, наполненных минутами, вы ведь знаете?.. вы только ни о чем не беспокойтесь, просто отдыхайте…

Выходя от него, она подумала, что так и не разобралась, что это было — кабинет врача или кабинет писателя, его шутку она не поняла и книг не видела… перед глазами стояли только каллы… когда она проходила мимо них, то остановилась на мгновение, заметив на столе рядом с вазой кисть, небрежно брошенную на белую скатерть в зеленоватой гамме, и ее кончик — маленькую зеленую запятую… этой кистью писалась картина, говорит картина, этой кистью нарисована кисть, но это не кисть… возможно, подумала она, это не так уж банально…

ей вспомнились чьи-то глаза, запятые…

я вспомню сейчас… сейчас вспомню…

на другие картины она и не взглянула, проходя через холл, вообще больше ничего не заметила, и расстояние разрослось до невидимых размеров, почувствовала только свою левую руку в его правой… и вышла в коридор.

ЭПИЗОДЫ

I

… ну вот, та самая грязь…

… я видела только грязь, сказала я Анне по телефону, время тянется так медленно. Она мне звонит каждый вечер, а я в третий раз говорю ей одно и то же — я видела только грязь…

Похожа на обычную, только чуть более липкая, но я еще не мазалась ею, только потрогала и растерла между пальцами, она необыкновенная, сказала сестра Евдокия. Я согласилась, чтобы она меня проводила, но только сюда, потому что это место в пятнадцати минутах ходьбы от санатория и идти надо по утоптанной дорожке через лес, если пойдете сами, можете заблудиться, здесь есть и другие тропинки, они вас заведут не туда… объяснила она, когда я начала возражать, чтобы она провожала меня куда бы то ни было, благодарю вас, сестра Евдокия, большое спасибо, но я предпочитаю сама, сама всё найду, но она убедила меня, объяснив, что вообще-то сюда можно попасть и другим путем — через пляж, ну, там трудно заблудиться, но зато потом нужно карабкаться по крутым скалам, поэтому меня следует непременно проводить через эту рощу, возразить мне было нечем. Да и зачем возражать, сестра Евдокия так мила, просто ангел, ее единственный недостаток в том, что она ничего не слышала о «Волшебной горе», и когда мы отправились сюда, я улыбнулась, раньше подобный недостаток казался мне непростительным, а сейчас мне было все равно… я даже склонна простить это лично ей, в сущности, я всем прощаю лично, благодарю вас, сестра Евдокия, вы так милы, она покраснела от радости, как ребенок, и стала похожа на ангела со своим курносым носиком, когда зашла за мной в номер и начала извиняться за тот непростительный жест, ну, тогда, когда она отдернула руку, не надо было вообще протягивать мне ее, но раз уж протянула, недопустимо было ее отдергивать, вот и доктор рассердился, но она полностью осознала свою ошибку… простите меня, и мы отправились в путь. Эта дорога действительно приятна, за деревьями виднеется море, а в этот час солнце начинает клониться к закату и слышатся крики птиц, здесь поблизости озеро, и, оказывается, лечебная грязь частично состоит из озерного ила, вода выносит и тину, и грязь, всё это смешивается, наслаиваясь, как раз в том месте, где море и озеро подходят совсем близко друг к другу: смотришь на море, обернешься — а там, за деревьями вдали, виднеется озеро — одно пресное, другое соленое … и тина, и грязь…

мы шли ровно пятнадцать минут и вышли к заливу,

— ну вот она, грязь, — показала рукой сестра Евдокия.

Небольшой залив, с двух сторон окруженный скалами какого-то необычного цвета, песка нет, только грязь, она кажется почти черной, но когда разотрешь между пальцами, оставляет зеленоватый след, а потом кожа краснеет… море тоже более темное, это от грязи, люди, намазанные, стоят, как статуи, пока солнце ни высушит их совсем и грязь ни начнет осыпаться, вот тогда они идут в воду и смывают, смывают ее с себя, оставляя на воде темные разводы, а потом мажутся снова… снаружи люди кажутся одетыми в кожу, но когда выходят из воды, то их тела совсем гладкие и блестят…

… я наблюдала за некоторыми, сказала я Анне по телефону, и больше сказать мне было нечего, ну разве что… чувствую себя хорошо, так что не беспокойся обо мне.

II

Сегодня я сходила туда сама, но даже если бы и захотела натянуть на себя эту вторую кожу, я просто не могла себе это позволить. Заходить с повязкой в воду мне нельзя, она тут же станет грязно-кофейного цвета, а грязь попадет в рану… впрочем, есть там еще эта рана или нет, я не знаю, но сейчас я предпочла остаться под деревом на краю рощи и смотреть на тела. Они и голые, и в то же время как бы дважды одетые, кожа поверх кожи… и даже если бы не моя повязка, я все равно не решилась бы намазаться, я тут никого не знаю и некому намазать мне спину. Ну, почти никого, потому что вчера в столовой я смогла обменяться парой слов со своей соседкой, правда, совсем мимолетно и шепотом, но все же это уже похоже на знакомство, а на заливе ее не было, я бы ее разглядела, даже намазанную, уж очень она заметная. Вчера она сама подошла к моему столику и протянула мне руку, но я не могла ответить ей тем же и поэтому извинилась, в свою очередь извинилась и она, оказывается, она заметила меня со своего места и решила спросить, люблю ли я Шуберта. По ночам, когда она не может заснуть, она включает записи Шуберта, у нее хорошая стереосистема с множеством дисков, ей разрешили это делать из-за проблем со сном, но усыплял ее только Шуберт, это как таблетка снотворного, зимой-то всё нормально, но когда окна открыты, музыку просто невозможно удержать…

— я люблю Шуберта, — ответила я, — мне было приятно услышать его вчера вечером,

а она снова принялась извиняться за то, что совсем не выносит наушники,

— с наушниками я не могу уснуть, если лечь набок, то наушники мешают, мне в них больно, хотя, конечно, я понимаю, что следовало бы слушать в одиночку, через наушники… ведь кто-то может и не любить Шуберта…

— не беспокойтесь, — повторила я, — я люблю Шуберта.

Я рада, что мы познакомились, хоть она и не назвала своего имени. Потом вернулась за свой столик, к мужчине и женщине, с которыми сидела и в прошлый вечер, здесь вообще все люди сидят по своим местам, и у меня оно уже есть, только никто не садится рядом. Я узнаю ее имя и в следующий раз скажу, как зовут меня, это важно… я немного разволновалась, ну вот, поговорила с кем-то, в последнее время я не люблю произносить слова, да ведь, кроме Анны, врачей и сестер, мне и не приходится разговаривать… но о своем волнении я не сказала Анне, не стоит… после того как я трижды повторила ей, что видела только грязь, она могла бы растревожиться, подумать, что я замыкаюсь в себе, снова начинаю внутренне метаться, а это вовсе не полезно для моего здоровья, но мне трудно разговаривать по телефону, он не сдавливает уши, как наушники, а сдавливает слова… может быть, поэтому я ничего ей и не рассказала. Когда мы с сестрой Евдокией вернулись вечером после нашего путешествия к заливу с грязью, она вдруг почему-то захотела проводить меня до самого номера, странно, подумала я, и не согласилась, я бы хотела подняться с вами, настаивала она, о нет, благодарю, ответила я, и всё же… неужели она не понимает, это нетактично и подозрительно, но когда я стала возражать более решительно, сестра Евдокия улыбнулась, сказала до свиданья и до вечера и оставила меня, а я зашла в лифт и только там почувствовала, как горят мои щеки, значит, и вечернее солнце обжигает, моя кожа, наверное, покраснела, и нужно немедленно смазать ее кремом…

В номере я сначала ничего не заметила: мой взгляд инстинктивно обошел стену с зеркалом, лицо горело, и я сразу же прошла в ванную, с шумом пустила воду, я чувствовала себя потной и грязной, словно грязь проникла в мои поры… а вдруг она умеет проникать и через глаза? долго стояла под душем с рукой, отведенной в сторону, повязка совсем грязная, хоть бы кто-нибудь мне ее сменил, ни о чем другом не думала, а когда вышла из ванной — совсем голая, только с повязкой на руке, внезапно увидела: на месте зеркала на стене висит картина, та самая, банальная, или не так уж и банальная? о боже, неужели это доктор, милый доктор, а он милый? я спрошу его — вы что здесь, исполняете едва только возникшие и еще даже не высказанные вслух желания? лишь вчера я удивлялась, почему в номерах нет картин, и вот надо же… к правому углу рамы прикреплен конверт, одной рукой я открыла его и достала записку:

… надеюсь, что Вы приятно удивлены, я заметил, что она вам понравилась, зеркало вам совсем не нужно, а я могу временно обойтись и без картины. Если же Вы возражаете, только скажите сестре Евдокии, кто-нибудь из персонала вернет ее обратно. Без подписи.

Так вот почему она так хотела подняться со мной в номер, она знала, но поскольку это должно было стать сюрпризом, то смирилась, а я неправа, они здесь действительно заботятся о нас… и сейчас у меня есть картина, настоящая, немного банальная, каллы в зеленой гамме, и записка, голая, я стояла перед ней: нет, в самом деле, она мне что-то напоминает… я ничего не рассказала Анне, это было бы слишком длинно и долго, а долго я могу говорить только мысленно, когда она приедет, если приедет, а она не приедет, она увидит ее, и тогда я расскажу, каким образом это полотно оказалось здесь. К тому времени, может быть, я всё вспомню, а пока — не могу… Правда, на другой день я попросила какого-то рабочего перевесить ее ко мне в спальню, он приваривал что-то в ограде сварочным аппаратом, я подошла к нему и спросила, не сможет ли он пойти со мной, перевесить одну картину, потому что у меня нет ни гвоздей, ни молотка, а здесь, скорее всего, понадобится и дрель, он тут же согласился, пришел, сделал отверстие в стене напротив моей кровати, забил пробку, а потом повесил картину, так что теперь, проснувшись утром, я буду видеть прежде всего ее, это было бы естественным продолжением моего зеленого сна, а возможно, когда-нибудь картина полностью его поглотит, замкнет на себе и наконец-то освободит меня, но пока это всего лишь мое предположение. Рабочему я сказала лишь, что считаю это место подходящим, ведь правда чудесно, когда, открывая глаза, человек видит нечто, и он полностью согласился со мной, да, это было бы полезно, чтобы у человека после пробуждения перед его глазами возникал пейзаж…

почему пейзаж? вы так думаете?

спросила я, потому что вовсе не была в этом уверена, а он ответил: ну разумеется, стол на морском берегу, на столе ваза с каллами, правда, пейзаж уединенный… но ведь человек иногда нуждается в уединении… он так видит, подумала я, но что понимает в этом какой-то там рабочий из обслуги? Он был в комбинезоне, довольно грязном, но руки чистые, и я не переживала, когда он взял картину руками и стал спрашивать — левее? правее? картину повесили как надо… Перед уходом он предложил мне вернуть на место зеркало, потому что без него на стене осталось светлое пятно, а это некрасиво, но я сказала «нет», зеркал тут предостаточно, и он ушел, молодой, загорелый, красивый, по крайней мере, казался таким, и хотя комбинезон — широкая одежда и скрывает формы тела, я испытала ностальгию, откуда-то подкралась тоска… может быть, это всё картина и чувство одиночества… и усталость… и грязь… я легла в постель, хотя было еще совсем рано, около полудня… я созерцала каллы и зеленый кончик кисти, пока не уснула и — никаких мыслей, совсем никаких, и никаких воспоминаний.

III

… а сегодня, на четвертый день, я могу рассказать Анне и кое-что еще, совсем незначительное, но хотя бы мне уже не придется повторять: я видела только грязь… Ровно в четыре я впервые спустилась в бассейн, он глубоко внизу, под зданием, в подвале, довольно мрачный, несмотря на неоновое освещение, а может быть, именно из-за того, что оно искусственное… я хотела только посмотреть и вовсе не собиралась лезть в воду — опять-таки из-за моей повязки, но получилось не так, как я думала: мне предложили, и весьма настойчиво, искупаться — это обязательно и к тому же полезно, так сказал мне какой-то мужчина, он сидел на стуле и следил за купающимися, уж не знаю, кто это был — спасатель или же медбрат, скорее, все-таки он медбрат, потому что бассейн мелкий, утонуть здесь никак не получится, разве что нарочно, и спасатель совсем не нужен, но вода теплая, от нее идет пар, и в такой воде вполне можно получить сердечный удар, всё возможно… наверное, поэтому он здесь и сидит, подумала я, и, значит, все-таки спасатель… а я и не знала, что здесь, при бассейне, есть горячий источник, причем с легким запахом серы, никто мне не говорил, и в их брошюрах ничего об этом нет. Какое-то время я просто смотрела, но потом медбрат встал со своего стула, подошел ко мне и посоветовал, не откладывая на потом, присоединиться к купающимся и вместо того, чтобы наблюдать за паром, подышать им, это полезно… я кивнула на свою повязку, но он не принял моего отказа и сказал, что это почти как в ванне, даже проще душа, ведь я смогу опираться больной рукой на бортик бассейна, никто не требует от меня, чтобы я плавала, для плавания существует море, сказал он, и я сходила к себе в номер за купальником, а потом действительно зашла в воду. Было тепло, мое сердце ускорило свой ритм, сначала запах серы раздражал меня, но потом я привыкла, и влажный воздух проник мне прямо в грудь… в бассейне было человек восемь… молчаливо расслабленные, они лежали в воде, рассеянно глядя в потолок или на стены, от испарения сверху, с потолка, время от времени падали вниз мелкие капли — кап — несколько капель упали мне на лицо — кап-кап-кап — тихо, как дождь, и влагой наполнились черные облака… мне понравилось… мысленно я поблагодарила медбрата за настойчивость, я буду сюда приходить… из-за повязки… ведь плавать в море я все еще не могу, а хотелось бы, это моя мечта, но подожду день-два, а потом, я надеюсь, мне ее снимут… так мне обещала сестра Евдокия, когда я попросила сменить бинт, он такой грязный, но она отказалась, сославшись на доктора, без его разрешения нельзя, да и зачем я так настаиваю, если в ближайшие дни меня, вероятно, освободят от нее совсем — правда? вы обещаете? — нет, она не может ничего обещать, а почему бы вам самой не спросить об этом доктора? посоветовала она, но я не видела его ни разу с нашей первой встречи, и это удивительно, сказала я, надо бы…

о, нет, она прервала меня, доктор всегда к вашим услугам, нужно только записаться на прием, ну а если вы просто хотите его видеть, то по вечерам он посещает клубы… вы приходите…

нет уж, спасибо, я подожду,

мысли растворяются в воде и в тепле… я вспомнила, что не поблагодарила его за картину, надо бы послать ему записку, но я не могу писать левой рукой, и в этом опять-таки виновата повязка… и доктор… и я… за то, что забинтована… а запах и пар опьяняют…

… ночная влага, тепло, как ребенку в утробе… приятно вот так лежать, почти растворившись в воде… мысли текут медленно и превращаются в пар… испарения… наверное, это лучше, чем секрет, в утробе нет мыслей… капля сверху падает мне на лоб — кап — и на подбородок… нет, об этом невозможно рассказать Анне, слишком много всего, скажу просто: была в бассейне, в воде, там приятно, тепло, там есть пар и люди… не знаю, кто они, я видела их сквозь пелену пара, и поэтому они были похожи на тени…

Когда я вышла из воды, мое тело было мягким и теплым, как воск, если прикоснуться к нему, ладонь утонет в мягкой коже… я зашла в раздевалку, вытерлась полотенцем и опустилась на некое подобие оттоманки, готовая растаять совсем… из воды начали выходить и другие, я слышала звуки из соседних кабинок, значит, уже пять часов, одни уходят, придут другие, а ужин в восемь… время еще есть… Его хватает. Встала, оделась. Выходя из раздевалки, я почти столкнулась с тем самым мужчиной, что сидит в одиночестве за своим столиком и ни на кого не смотрит, но сейчас мы оказались друг перед другом и не смогли разминуться, он тоже не успел отвести свой взгляд, и я увидела его глаза…

простите, сказала я и отступила в сторону, но и он шагнул туда же, и мы снова оказались друг против друга… простите, сказал он… ничего страшного, коридор слишком узкий, успокоила его я и пошла дальше, а он вошел в мою кабинку… Справа от лестницы я заметила дверь с латунной круглой ручкой и латунную табличку, а на ней надпись… особым, готическим шрифтом… я чуть приостановилась и с некоторым усилием для глаз, непривычных к этим гордым завитушкам, прочитала…

Клуб анонимных влюбленных

значит, доктор это имел в виду, когда говорил: «мы собираемся в подвале», здесь их помещение. Повернувшись, я ушла.

… вот об этом я могу рассказать Анне сегодня вечером вместо обычного «я видела только грязь» и о том, что на море я смотрю с террасы, но это она знает, и в бассейне я была, и каждый день хожу ужинать в столовую… уже почти целую неделю… один день, два, три, четыре, пять… а тишина необозримая, расстилается до горизонта, тут все такие тихие, только девушка с длинной косой и в веснушках играет в мяч — тук-тук, наверное, это она тогда несколько часов ждала у дверей доктора и стучала к нему, это мне тот старик рассказывал… и мне совсем не нужны книги. Не читаю. Никаких головных болей. Не пишу. Повязка мне мешает, мои мысли слишком неподъемны для левой руки… мне не нужны мысли, не нужны слова, надо только сказать доктору спасибо, я бы ему сказала при встрече: благодарю вас, доктор, теперь по утрам я просыпаюсь, а картина висит на стене перед моими глазами, зеленый сон уходит прямо в нее, тонет там, сливается с ней… я не знаю, пейзаж это или натюрморт, иногда там есть горизонт, а иногда нет… и что-то она мне напоминает… но сказать это никак не получается, доктора я не вижу, а интересно, почему он не приходит на ужин?.. наверное, ужинает у себя в квартире, почему бы и нет? человек имеет право ужинать там, где пожелает… только мы, пациенты, обязаны, дурацкая обязанность, вот я, например, люблю есть фрукты… черешню, малину, ежевику… был у меня любовник, так мы с ним, когда были вместе, ели только фрукты; черешня оставляет на коже розовеющий след, груши липкие… я гуляла по рынку, смотрела, трогала, выбирала… запах фруктов, смешанный с запахом тела… клубника, малина в складках плоти… это возбуждает… куда заводят мысли? даже не мысли — слова… слова только путают мысли, доктор прав, они — как паутина, даже не записанные… а уж если их записать… я должна его видеть, ну придет же он когда-нибудь на ужин? Я спускаюсь в восемь — ради соблюдения ритма, мой столик ждет меня, я не жду… Я бы могла сесть к тому господину, с которым мы столкнулись в коридоре, и спросить — извините, у вас здесь свободно? — а он бы ответил: к сожалению, нет, мадам… но в этом случае ему придется взглянуть на меня, и уж тогда я точно увижу, какие у него глаза, прежде чем он спрячет их за ресницами… карие, черные, синие, зеленые… в сущности, как это может быть, чтобы время было таким пустым, а ведь именно об этом говорил доктор, предсказывал… таким разбитым, и только детали плавают в клубах пара…

… дух Божий носится над паром и над Терезой, когда она была влюблена в Него…

… а от Святого Духа отрывается перо…

была, она была, это было…

УЖИН I

… а столика нет,

моего столика нет.

Угол пуст, ее угол, из которого видно панорамное окно-витраж, обращенное к морю… ее взгляд, который по диагонали каждый вечер упирается в стойку бара с напитками, боком подобрался к столу в противоположном углу, чтобы установить: там сидит женщина, засыпающая только под музыку Шуберта, ее сон протекает параллельно со звуками или внутри них, потому что некому их остановить, когда она уснет, и Шуберт звучит до конца, до последней ноты, она его слышит: не может заснуть вместе с Шубертом и ждет, когда же он закончится, по крайней мере, конец ей известен, он предназначен ей… но не только это: если смотреть от стола, то есть оттуда, где он был, то у всех точек, на которых останавливался ее взгляд, был точно определенный порядок, привычный, ненавязчивый, но заметный: стол мужчины, не поднимающего глаз, разве что на миг — к морю и обратно; стол, за которым сидят сестры, одну из них она знает достаточно близко; еще один столик, точно в центре, всегда пустой, обтекаемый со всех сторон, как одинокий остров, течением многих взглядов, за него никто не садится; еще один, там сидят четыре женщины, а там — четверо мужчин, двух из них она знает в лицо, других узнает со спины, по лысинам на их головах, обращенным прямо к ней, словно слепые глаза… и еще много того, что можно видеть точно в определенном ракурсе… профили, глаза, руки… их подносят ко рту… сами рты, ритмично оживающие с каждым новым куском, жесты досады, безразличия, невротические жесты, господин с тиком, веки, которые опускаются, когда взгляды встречаются, но все же у них — лишь полуприкрытые, в отличие от ее век — опущенных… тела, входящие в столовую и запомнившиеся в ожидаемых формах, походках, вон тот мужчина прихрамывает и опирается на трость с золотым набалдашником, который он стискивает в ладони, а под тонкой рубашкой при каждом шаге мускулы приходят в движение, соответствующее тяжести тела, она помнит само это движение, не лицо, женщина в очень короткой юбке, неплохо смотрится, раньше она могла себе представить, какой та видит себя в данный момент, сейчас ей этого уже не дано… и точно определенная часть моря, которое точно в этот час гаснет и сливается с небом…

она даже не знает, куда ей сейчас идти,

ее столика нет,

нет моего столика…

нет, он там, но всё выглядит как-то иначе, кто-то что-то изменил. Столов стало меньше, наверное, некоторые пациенты уехали, часть столов вынесли, а все оставшиеся заняты… столы расставлены кругами, в непривычном порядке, на определенном расстоянии от стен и от углов и сходятся к центру, а в середине только один пустой стол — пустой стол — она бы никогда там не села, слишком уж на виду, немыслимо, но, похоже, почти везде всё занято, по крайней мере, на первый взгляд, который, обежав весь зал, установил:

моего столика нет,

а она неподвижно стояла в метре-другом от дверей, после того как сначала уверенно направилась к своему месту, а его-то и нет нигде, а теперь остановилась… и зачем нужно было всё так запутать? она не знает, почему выбрала именно это место, никто его ей не давал, просто сидела там, а сейчас кто-то его отнял у нее, и надо решать очень быстро, потому что она уже привлекает к себе взгляды — идти вперед и сесть где-нибудь — я могу сесть с вами? или повернуть назад, уйти, не ужинать, ужин ее не интересует, она вообще могла бы не есть, могла бы есть только фрукты, черешню, груши, яблоки… фрукты в изобилии разложены на столе возле бара, если пройти туда, можно было бы взять себе яблоко или грушу, мисочку черешни… нож и отнести всё это к себе в номер, в это время над морем уже появляется луна, будет красиво, шезлонг и аромат фруктов, смешанный с запахом тела… вот только бар слишком далеко, нужно пересечь всё пространство, и диагональ ее взгляда будет пройдена телом — туда, а потом обратно, но ужинать в комнатах запрещено и если бы она сделала это, ее жест был бы истолкован как вызов и даже кража, сестра Евдокия его тут же отметит, она и так уже наблюдает за ней,

наблюдает за мной…

не только сестра Евдокия наблюдает… она сама уже выдает себя, терпеть не могу выдавать себя, ведь решила же: никогда себя не выдавать…

ни смущением… ни гневом… ни любовью… ни стыдом… ничем.

Сестра Евдокия поднялась со своего места и направилась к ней, сегодня она не в униформе, интересно, почему, на ней симпатичное платье, стильное, но ее взгляд так же внимателен, она приближается, а поскольку приближается, все другие перестают смотреть, отводят глаза, им неудобно, а только что смотрели на нее и, уж конечно, видели, что она не в состоянии справиться сама: смущена… потому и смотрели…

— сегодня пятница,

сказала сестра Евдокия, подойдя к ней, и улыбнулась ободряюще, словно она ребенок, которого надо успокоить, пятница… вечер пятницы, ей это абсолютно безразлично, она никогда не хотела никакой пятницы, наоборот — всегда стремилась ее забыть или чтоб совсем ее не было, после пятницы идет суббота, а потом воскресенье,

я не люблю пятницу, люблю понедельник…

— я просто хочу сказать, что именно поэтому здесь всё переставили, и вашего места нет…

— я не понимаю…

— доктор забыл вас предупредить,

забыл ее предупредить, а следовало знать, что по пятницам он ужинает вместе со всеми, садится за стол в центре и ужинает там, заказывает вино, а потом чокается своим бокалом с каждым в отдельности, поэтому приходится делать некоторую перестановку, чтобы собрать вместе, перемешать сразу много людей, а иначе будет слишком сложно, растянуто, ведь расстояния между столами такие большие, к тому же, каждый хочет быть поближе к доктору, не так ли?

она-то, вообще говоря, не знает, хочется ли ей быть ближе, но, по крайней мере, поняла, почему исчез ее стол, во всем этом есть что-то успокаивающее, значит, всё это временно и подчинено определенному порядку, но ее-то не предупредили об этом порядке, нельзя так… простите, что доставили вам неудобство, но извинение ей не поможет, если бы она знала заранее, она бы подготовилась… в этот вечер все одеты как-то по-особому, даже сестра Евдокия с ее маленьким черным платьем, это платье вам идет, сказала она ей, все еще пребывая в смущении, да, ведь нужно хоть что-то сказать — спасибо, сестра Евдокия поблагодарила и предложила ей свою помощь — а куда вы хотели бы сесть? спросила она, но откуда ей знать, она ведь ни с кем здесь не знакома,

— но вы же здесь уже шесть дней,

— время летит так быстро…

все же хоть кого-нибудь ей следовало бы знать. Это недопустимо — никого не знать, доктор любит, чтобы люди общались между собой, у нас одиночество никак не приветствуется, для того и устраивают этот вечер, вечер пятницы…

— видно, придется мне самой вас усадить, — вздохнула сестра Евдокия,

да уж, придется: она приблизила свои губы к ее лицу, вот посмотрите, куда вы могли бы сесть, на нее пахнуло помадой, духами, она почувствовала ее дыхание на своем ухе и шепот:

— вот там есть место рядом с двумя дамами, прямо перед окном, влево от столика в центре, нет, не там,

а вон там, во втором круге… сестра Евдокия пальчиком деликатно указала куда-то в пространство — эти дамы… одна худая, француженка, так она представилась… уже давно здесь, иногда живет одна, сейчас с подругой, но та скоро уедет… они говорят обычно о болезнях или о борьбе с морщинами, я вам не советую… или вон тот господин за ними, он одинокий, жена ушла от него, всегда мрачный… нет, к нему лучше не надо… или это он ее бросил, не помню, сестра Лаура заботится о нем… вы его заметили, не правда ли?.. а за тем столиком мужчина и женщина, супруги… они не разговаривают друг с другом, но сидят вместе, она-то весьма разговорчива с другими, может и надоесть, а он играет в бридж и предпочел бы сидеть со своими партнерами, так что будет молчать… как хотите, конечно, но туда не стоит… те двое мужчин? вы к ним хотите?.. интересная пара… а за тем столом близнецы, хотя нет, будет трудно втиснуться между ними… я тоже не советую… а там, где есть место, это художники, вероятно, вас бы они заинтересовали, вы ведь любите живопись? я так думаю, ведь доктор послал вам картину… женщина очень хорошо рисует, ее зовут Ада, мне она нравится, насчет мужчин ничего не могу сказать, не знаю… а там, точно куда вы смотрите, ваша соседка… вы и ее не знаете? сегодня господин, который обычно сидел там, уехал… совсем… еще женщина, она больна… нет, не она, другая, которая обычно сидит там… но сейчас она одна, если хотите, я вас провожу туда? проводить?

— а как ее зовут?

— Ханна.

— Ханна.

Я подойду к ней сама,

— я подойду к ней сама, благодарю вас…

прошептала я ей почти в самые губы, сестра

Евдокия отпрянула и, улыбнувшись, удалилась, вся… она кивала, проходя мимо столов, и многие смотрели ей вслед…

Ханна…

сейчас и мне надо, наконец, сдвинуться с места, пройти мимо пустого стола в центре, обогнуть его и подойти к третьему кругу столов, это не близко, третий круг самый дальний, это хорошо, а взгляды сидящих тоже провожают меня… Ханна подняла глаза и смотрит на меня, уже чувствует, что я иду к ней, больше некуда,

— я могу сесть с вами? сегодня все занято, а я не знала… мест нет… и моего столика нет,

ее рука огибает пространство и указывает на стул слева от нее… затем опускает, протягивая ее ко мне,

— тут все садятся как придется и потом остаются там, куда сели, уж не знаю почему… пока стол не уберут…

я успокоилась.

— я Ханна,

сказала она, но я уже знала, назвала и свое имя, посетовала, что не могу дотронуться до нее,

— я не могу подать вам руку,

наверное, надо бы объяснить, почему, но это и так видно, она спросила, сильно ли я пострадала, да нет, немного, можно сказать даже — никак,

— повезло вам… в сущности, я не знаю, что с вами случилось…

Она и не может знать, я не люблю говорить об этом… да и стоит ли? я не уверена, больше ничего я ей не сказала, но она не прервала разговор, не обиделась на мое молчание, только спросила, действительно ли Шуберт мне не мешает, нет, он мне не мешает, я даже угадала, кто играет:

— Рубинштейн?

— да, Рубинштейн,

так что звуки совсем гармонично переливаются в ночь — я жду, когда они стихнут, не засыпаю до конца, сказала я ей, и она не восприняла это как упрек, даже обрадовалась, в ее глазах мелькнуло подобие улыбки, мне стало приятно, а глаза у нее совсем синие, но все же какие-то тревожные…

— у вас красивое имя, Ханна, — сказала я, вообще-то я хотела сказать про глаза… ее отец — немец, поэтому так и назвали.

А потом мы замолчали, потому что официанты стали разносить еду, поставили перед нами тарелки, бокалы, бутылку вина, шепот в зале стих ненадолго, а потом возобновился вновь,

— сегодня будет индейка, — сказала Ханна, — а вино — от доктора.

Я спросила, в котором часу он обычно приходит, она пожала плечами, каждый раз по-разному, иногда в девять, а иногда в десять, но никогда не раньше, чем стемнеет и море за террасой исчезнет, правда, в лунную ночь оно не исчезает… поэтому по пятницам ужин подают позже… странно, я этого не знала, а все узнавали это сразу по приезде, сам доктор им это сообщал…

— а иногда он вообще не приходит, — сказала Ханна,

— как это? ведь неудобно… его же ждут, вон и столы переставили…

Ханна снова пожала плечами,

— так уж сложилось…

Я посмотрела в окно, небо все еще мерцает, но море поглощает его немощный свет… или отражает его? это так трудно понять…

— луна,

— это не мешает, — уверила она меня,

— не люблю ждать, напрягает…

Ханна снова пожала плечами, развела руки, и пространство снова прогнулось, вероятно, так она хотела выразить свою беспомощность, никто меня не спрашивает, люблю ли я ждать, знаю, что никто меня не спрашивает, да никто этого не любит, наверное, и Ханна не любит, но не так, как я… я не буду ждать, я и не жду, просто ужинаю и разговариваю с Ханной, смотрю, как она отрезает кусочек мяса, как подносит его вилкой к губам, я так не могу — из-за руки, я надавливаю и раздираю его на куски, так бы и схватила пальцами — и прямо в рот… со стороны, наверное, это выглядит ужасно, но иначе никак, повязка мешает, да меня все это и не интересует… я вижу также, как она поглядывает на дверь в столовую, другие тоже смотрят туда, и ее взгляд на миг становится напряженным, потом успокаивается… нет, терпеть не могу ждать…

— вы давно здесь?

спросила я, чтобы убедить себя, что всё нормально, вот — просто сижу и разговариваю с Ханной, и всё естественно, как шум прибоя, доносящийся через открытые окна,

— месяца три или четыре… время здесь так спутано,

— я это сразу почувствовала… ориентироваться трудно…

— а возможно, я здесь и дольше, впрочем, точно не скажу,

— это неважно…

— да, совсем неважно… хотите, я помогу вам? Ведь одной рукой трудно справиться с мясом,

— спасибо, я уже приноровилась, ко всему можно привыкнуть…

— наверное, эта повязка так неприятна,

— да, мешает…

— а скоро снимут?

— доктор сказал — на днях,

— довольно неопределенно …

— вы так думаете?

— опыт…

— в сущности, он ничего мне и не обещал… сказал только…

— он не обещает…

— вы, наверное, хорошо его знаете, раз давно здесь…

— да…

— а…

Я хотела спросить о нем, но черты ее лица напряглись, и я остановилась, она сказала, что уже девять, и прислушалась, прислушалась и я, маятник часов в холле издали отсчитывал время, да, девять, похоже, и остальные слушали — гудение голосов вокруг на мгновение смолкло, шепот повис в воздухе, но этот миг тишины был совсем недолгим и закончился с последним ударом часов, Ханна отпила из бокала, я тоже, столовая наполнилась обычным шумом, и тогда она спросила меня, почему все-таки я здесь… я этого не ожидала, есть люди, которые задают вопросы просто так, не думая, и обычно это выглядит не слишком прилично, но в устах Ханны всё прозвучало естественно… а в самом деле, почему вы здесь? зачем точно? и точно поэтому я смешалась, почувствовала, что мои щеки запылали, я опустила глаза, мне показалось, что опять стало слишком тихо и все услышат то, что я скажу, если просто сказать я отдыхаю, она не поверит, если сказать не знаю, то опять-таки это странно — как это не знаю, и тогда вдруг меня осенило: ради святой Терезы, и сказала:

— ради святой Терезы.

Это прозвучало вполне убедительно, могло быть и правдой, ведь именно так я говорила и Анне, и доктору, правда, его убедить не удалось, у него были возражения. Однако Ханна приняла это спокойно, только задумалась на миг…

— я мало знаю о ней, — сказала она, — почти ничего,

но не попросила меня объяснить, даже не поинтересовалась, что означает это «я здесь из-за святой Терезы», не очень понятно, а я ведь собиралась объяснить, сказать ей: я пишу о ней, просто пишу и приехала сюда, а время здесь необозримо, чтобы закончить начатое… только ее, вероятно, не интересует ни святая Тереза, ни я, ни то, почему точно я здесь, хотя она и спрашивает… и от этого вдруг я почувствовала спазм в желудке… или это сжалось сердце, на миг представила себе, что бы я ей рассказала, а рассказала бы всё — как в возрасте семи лет Тереза хотела убежать к маврам, чтобы ее обезглавили, и тогда бы она сразу попала на небо; как в двадцать сбежала в монастырь, а сразу после этого — болезнь, как угасала три года в постели, почти полностью угасла только потому, что не могла осознать точно, чего желает; как за несколько часов до погребения сбежала от болезни, как начала передвигаться на четвереньках, и как это важно — научиться передвигаться на четвереньках… как влюбилась в Бога и отправилась в путь босая, а за ней и другие, много других,

как бичевала себя,

как любила Бога,

как создала монастырь, в котором все жили молча и волосы стригли так, чтобы не расчесывать их и не нуждаться в зеркалах,

а плетки всегда были под рукой… как влюбилась в Иоанна Креста, что было равносильно влюбленности в Бога, потому что скамья, на которую они садились, чтобы говорить о Нем, поднималась и парила в воздухе, и эта левитация двух тел вместе со скамьей была надежным свидетельством их любви, хотя причиной этого могло быть и что-то другое, не только любовь…

как она писала,

как писала,

как задушила в молитве ребенка своей сестры, а может быть, он задохнулся сам или его задушил Бог,

как любила Бога,

как Бог любил ее,

как она целовала его в губы,

как достигала экстаза и что точно происходило с ее телом в эти мгновенья,

как умерла от рака матки, несправедливо,

как расчленили ее тело…

Ничем из этого я не могу поделиться с Ханной, раз уж она не хочет, подумала я, и вдруг Ханна сказала, что, о да, вспомнила кое-что, но ведь Тереза жила очень давно и не может быть, чтобы я была здесь точно из-за нее, я улыбнулась, ну разумеется, я могу быть здесь из-за нее, буквально, потому что я пишу о ней, и, следовательно, это она привела меня сюда, где время необозримо, точно такое, какое достойно её, словно взяла меня за руку, сказала я, ведь человек пишет сердцем, как писала она, но ей Святой Дух спустил сверху перо, когда кружил над ее головой в образе голубя, и она поймала его рукой… нет, прямо телом своим… а мне мешает повязка, кроме того, обычно я пишу на компьютере, так что ничего не могу поймать… я сказала так и ждала, что она спросит, а о чем точно вы пишете?

— а о чем вы пишете? — спросила Ханна, но я, естественно, не могла рассказать ей всё, что написала бы, если бы не эта повязка, поэтому, подумав немного, ответила:

— о единственной счастливой любви, случившейся здесь, на Земле,

и она рассмеялась, я услышала ее смех — неожиданно сильный, звонкий, но его услышали и с соседних столов, какой-то господин повернулся к ней так, что ножки его стула проскрипели по паркету столовой, а одна дама, через несколько столов от нас, надела очки, до того лежавшие рядом с ее прибором, и, не скрываясь, стала бесцеремонно разглядывать Ханну,

— вы шутите? — произнесла Ханна, успокоившись,

— нет, конечно,

и все же мне удалось ее спровоцировать… вот только нельзя было просто так, между глотками вина и жеванием, объяснить ей, что именно я имела в виду, но она снова спросила меня, на это раз шепотом, потому что почувствовала, что после ее смеха в столовой стало тихо, я это тоже почувствовала,

— нет, вы шутите?

— ничуть, обязательно напишу,

сказала я откровенно, будто и в самом деле верю в это, даже призналась ей, что лишь жду, когда доктор мне снимет повязку, потому что левой рукой писать неудобно, буквы такие кривые, каракули-закорючки цепляются друг за друга, и мысль или теряется или запутывается сама собой, а здесь даже нет компьютера, не разрешают… пока я всё это говорила, я видела, что она наклоняется ко мне, наверное, хочет мне сказать что-то, чего никто другой не должен услышать:

— есть писатели, которые пользуются диктофоном, — прошептала Ханна, которая как будто попыталась вникнуть в проблему, не знаю только, почему она мне это прошептала, она меня удивила… мне бы и в голову не пришло — писать с голоса, за пределами букв…

— мне нужны мои пальцы, — сказала я ей шепотом, шепот заразителен… — мне нужно мое тело и знаки,

пояснила я, но она уже отвлеклась, все эти мои проблемы ее явно не интересовали или что-то другое отвлекло ее внимание, она просто выпала из разговора, сделала глоток вина, ее глаза снова стали тревожными, или мне это показалось, а ведь, в сущности, какое ей дело до моих тревог, а их у меня предостаточно, я сказала о том, как ужасно мешает мне эта повязка и как мне было бы легче без нее, и таким образом заразила ее своей тревогой, такое часто бывает, ведь все люди связаны… а лишь мгновение назад она так звонко смеялась… сейчас же ее глаза упорно вглядывались куда-то, обходя меня в миллиметре от моих висков, я проследила за линией ее взгляда — пустующий стол в центре, точно напротив, через два стола, отделяющих нас от него, мне показалось, что все вокруг тоже повернули свои головы туда же, но деликатно, незаметно, наверное, опять ждут доктора, подумала я, потому что часы в холле снова пробили раз-два-три, и удары один за другим выстрелили в пространство, раня его, неужели уже десять?.. другое, по-видимому, их не интересует… только я одна ничего не жду, не желаю ждать, этот порядок кажется мне абсолютно глупым, придет — не придет, в этом, в сущности, нет никакого порядка… если я захочу его увидеть, запишусь на прием и посещу его, не понимаю, почему до сих пор я этого не сделала, может быть, из-за того старика в холле, который сказал все непрестанно хотят с ним увидеться… мне вовсе не нужно непременно ужинать с ним, ничего не нужно, пусть только снимет мне повязку, эти ритуалы с ужинами излишни… подумаешь… выпивал глоток вина вместе с ними, какая разница, с кем ты поглощаешь еду, ведь глотать даже легче, когда ты один… и полный абсурд — вот так сидеть и ждать ради глотка вина, но Ханна ждет… в конце концов, я всего лишь пять дней назад пила с ним чай, смесь из самых разных ингредиентов, а тимьян и липа добавлялись лишь для вкуса… недопустимо, чтобы существовал порядок, при котором кто-то чувствует, что должен ждать, все чувствуют себя обязанными ждать, словно для того, чтобы испытать свое одиночество на прочность — а оно действительно вот такое — окончательное? в столовой постепенно становится все тише, да, поэтому Ханна разговаривала шепотом, люди за столами все меньше обращают внимание друг на друга, разговоры стихают, и накал звуков уже не такой плотный, море за окном совсем исчезло, лишь лунная дорожка сужается к горизонту… но луна ничего не значит, ею можно пренебречь, никто не обращает на нее внимание, может быть, потому, что доктор и всем другим говорил: море, в сущности, неважно, это он мне сказал… и сочинительство тоже, но это я знаю… для всех тут важен пустующий стол, а я просто хочу, чтобы он снял мне повязку; вот сейчас, когда он появится, я подойду к его столу и скажу: доктор, прошу вас, снимите эту повязку, она мне мешает, вы же обещали, хотя вообще-то он ничего мне не обещал, даже сказал, что в Софии доктора ничегошеньки не смыслят… или я подожду, когда он поднимет бокал для тоста, вот только не знаю, это он поднимает тост и все подходят к нему чокаться с ним или он сам подходит к каждому по отдельности, этого я не знаю… ладно, увидим, найду момент… а если скажет «нет», пожалуюсь, что повязка загрязнилась, пусть он прикажет…

Какой-то мужчина неожиданно поднялся со своего места в противоположной части столовой и пошел… медленно, рассеянно, наверное, к бару с напитками, но, подойдя к нему, прошел мимо и свернул в сторону, словно блуждая, направился куда-то между столами, все повернулись к нему, издали глядя на него, те, мимо которых он проходил, опускали глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом, а потом снова смотрели… но он ничуть не был смущен, просто казался ужасно рассеянным и время от времени спотыкался, путаясь в собственных ногах, как будто выпил много-много вина, но когда дошел до пустого стола, то огляделся, заметил взгляды и тишину, которая следовала за ним, изгибами сопровождая его передвижения по залу, после мгновенного колебания он сел за стол и, прикрыв глаза, оперся головой на руку и замер, уставившись в скатерть… по столовой прокатилась волна досады и недоумения, я почувствовала ее, она прошла и через меня, за окном отчетливо слышался шум прибоя, наверное, ветер усилился и волны вспомнили, что море все еще там, оно существует, и его рокот в этот момент тишины стал слышнее… но тут встала одна из сестер, не Евдокия, другая, мне показалось, что она нервничает, и быстро подошла к поднявшемуся мужчине, что-то прошептала ему, а что — только им одним известно… взяла его за руку нежно, но крепко, явно не собираясь ее выпускать, и повела обратно к его месту — так же медленно, как он пришел сюда… я услышала, как вздохнула Ханна, потом поднялась сестра Евдокия, подошла к бару, взяла одну из ваз с розами, там с двух сторон всегда стоят вазы с цветами, отнесла ее к столу и поставила в самом центре… я обернулась к Ханне, не очень понимая, что происходит, может быть, она понимает, но ее сосредоточенный взгляд был направлен куда-то мимо меня, и не было ни малейшего шанса поймать его… я не сдержалась и прикоснулась левой рукой к ее правой, лежавшей на скатерти у ножки бокала, мне хотелось привлечь ее внимание… и произнесла:

о Ханна,

ее рука слегка дрогнула, но взгляд был по-прежнему прикован к чему-то вдали, с моей стороны это был совсем инстинктивный жест, так, ничего особенного, да, собственно, уже и не нужно было, потому что тишина вдруг распалась, все опять заговорили, и Ханна повернулась ко мне,

— может быть, нам взять десерт? — спросила она, как будто от меня зависело, возьмет она десерт или нет,

— не знаю, я вообще-то не люблю сладкого,

— а я люблю крем-карамель, — сказала Ханна, и мне показалось, что голос у нее ужасно грустный,

— ну ладно, возьму и я, говорят, десерты полезны…

Ханна подала знак официанту, он, очевидно, знал ее вкусы, потому что, не спрашивая, быстро их принес, они лежали на фарфоровых блюдечках, слегка подрагивая — желе желтого цвета и карамель в тон желтизне желтков, она змейкой стекала в маленькое коричневое озерцо сладости внизу… вкус… сначала его ощущает нёбо, потом вверх — мозг, дальше вниз — горло, растворяется где-то внизу, в пищеводе и еще ниже — в животе… а неплохо… забытые ощущения… сладко…

— а теперь можно и уходить,

я услышала слова Ханны и почувствовала облегчение, да, уже можно уходить, и мы встали, платье Ханны шелковое, бледно-желтое, точно до колен, а в свете люстр и бра вдоль стен ее кожа кажется темнее, чем при дневном освещении. Я пошла за ней, и пока мы пробирались между столами, я почувствовала, что нас провожают взглядами, мы были первыми, кто покидал столовую, а когда проходили через холл, старик поклонился нам со словами уже закончили, дамы?

Да, мы закончили.

Мы не стали подниматься на лифте. Ханна пошла пешком, а я не возражала, в теле была какая-то слабость, тяжесть от вина или от десерта, наверное и от того, и от другого, проходя через второй этаж, я заметила, что дорожка у них в коридоре желтого цвета, а у нас, на третьем, красная.

Ханна остановилась у своих дверей,

— спокойной ночи, — сказала она, — на этот раз я, наверное, засну и без Шуберта, у меня от вина кружится голова.

— мне будет его не хватать, — ответила я,

— ничего… как-нибудь в другой раз…

и открыла дверь,

— доброй ночи,

я открыла свою.

Шелковая занавеска на окне вздулась и поднялась вверх, как крыло ангела в лунную ночь, затрепетала, а когда я закрыла дверь, сникла и опустилась вниз, такая медленная и белая. Наощупь я прошла в спальню и опустилась в кровать, полежу немного, подумала я, а потом встану, ведь надо раздеться…

вот только глаза мои закрываются сами собой…

… а Шуберта, и правда, не хватает…

подумала я, засыпая.

СОН I

… ночью она почувствовала соленый ветер и влагу. Занавеска на окне хлопнула несколько раз, крыло ангела ударилось о стену, сложилось, изогнувшись, и отлетело, а белое отступило… На мгновение воздух опять стал зеленым, плотным, кто-то прошелся под окном, далеко внизу, по траве, взад и вперед, взад и вперед… исчез… потом снова — взад и вперед, какая-то душа, которая считает себя несчастной, кто-то, для кого тот сумеречный час наступил совсем неожиданно — ночью… шаги шуршат, земля их не принимает, потом шаги удаляются в сторону моря… вот сейчас он сядет за мой столик… но нет, это не стол, это камень почти у самых волн, и на нем растут цветы…

нет, он не сядет…

она открыла глаза, в темноте нет зеленого, только отблески лунных лучей желтовато стелются по стенам, каллы светятся в желтоватой гамме… радужка чьих-то глаз… желтовато-зеленых… ну конечно, как странно, я их вспомнила, это же глаза моей собаки… вот откуда… не представляю, почему…

… я вспомнила.

… шаги возвращаются обратно, они ясно слышны, они тонут в зелени травы, они не утонули в море:

тот, кто был, он снова есть…

но это уже сон…

сон…

ЭПИЗОДЫ

IV

Ханна решила остаться здесь навсегда. Я не поверила, подумала, что это мимолетный срыв или просто оговорка, когда говорят не то, что хотели сказать, но потом почувствовала, что она не шутит, я поняла это по взгляду, в это мгновение обращенному к морю, она сказала это как-то совсем просто, без повода, еще тогда, в первый раз, когда мы с ней пили кофе на моей террасе, произнесла как бы между прочим,

— я останусь здесь навсегда,

сказала и замолчала, словно давая мне время осознать услышанное, но я принялась возражать,

— ну что вы, вы обязательно поправитесь, вы так молоды, так прекрасны, у вас не лицо, а просто картинка,

я попыталась вспомнить, кто именно смог бы нарисовать ее лицо — в этой матовой, пастельной гамме, но она махнула рукой, словно отгоняя назойливое жужжание,

— дело не в этом,

сказала, что уже все решила и ждет только заключения доктора, потому что это зависит от него, здесь не принято оставаться навсегда просто так, даже если человек очень этого хочет и может много заплатить,

— но я уверена, что ответ будет положительным, я чувствую это.

Оказывается, она уже говорила с ним и сумела обосновать принципиальную невозможность своего возвращения в мир, а это очень важно, ведь многие хотели остаться, но все они были не слишком уверены в своем решении и просились остаться просто так, а в таких случаях он не давал своего согласия, отказывал, что бы ему ни предлагали. Я попросила ее объяснить и мне свои мотивы, и она это сделала: все дело единственно в ритме, ничего драматичного, никакое событие не было поводом к ее решению, просто жизнь там, снаружи, опутывает ее, не дает дышать, она не в силах выдержать ее движения, ритма, правил, по которым часы разворачиваются и проходят сквозь нее, их скорость угнетает, а здесь, в отличие от жизни там, мир стоит на своем месте, время едино и совпадает с морем, скалами и молом и как будто не движется,

— ну вот, взгляните на море и лучи света, которые отражаются в нем, и так каждый день, но через неделю оно изменится совершенно определенным образом, станет более серым, более темным, а лучи света как бы поменяют свое направление и будут струиться уже изнутри наружу, вам будет казаться, что их свет идет из глубин, а не с неба… вы это сами увидите, вы ведь еще будете здесь, когда море станет совсем осенним… но всегда одним и тем же…

И, подумав немного, она рассказала, что когда была совсем маленькой, любила смотреть на воробьев, которые копошились в пыли перед дождем, а однажды она вот так смотрела на них, смотрела, да и проделала то же самое — извалялась в грязи, естественно, ее побили, а она так и не смогла слиться с обстоятельствами,

— никогда и нигде у меня этого не получалось, а здесь получилось… и уже не было выбора,

— есть люди, которые неизбежно выпадают из времени или впадают в него, не знаю, доктор знает, а значит — понимает, что если я уеду отсюда, то затеряюсь где-нибудь в этом мире, совершенно ясно, что со мною случится… и он оставит меня здесь,

добавила она, а я вдруг вспомнила: Бальтюс, ну конечно же! он нарисовал бы и это неподвижное лицо, обращенное к морю, и маленькое тельце в пыли… и хотя я не все поняла, Ханна показалась мне такой близкой, что я предложила ей перейти на «ты», она согласилась:

— вот увидишь, как здесь и в самом деле хорошо,

— посмотрим.

V

Мы с Ханной похожи друг на друга, обе любим касание, не касаясь. Я поняла это еще утром, когда вышла на террасу и почувствовала, что она тоже там, за толстым армированным стеклом, разделяющим нас тем идеальным образом, при котором людям с трудом удается превозмочь эту преграду между собой, но когда это получается, прикосновение оказывается пронзительным: я видела ее силуэт, слегка очерченный темно-желтой линией на желтизне стекла, видела ее тень, ползущую по парапету в мою сторону, ощущала ее присутствие, как в забытьи пробуждения, когда я говорю себе — здесь рядом со мной кто-то есть, я была убеждена, что и Ханна тоже чувствует мое присутствие, но ничего не сказала, не выдала себя, вошла обратно в комнату и оставила время течь, как обычно. Вернулась в номер и я, чтобы сварить себе кофе, я была уверена, что и она занялась тем же, тайком вдохнула аромат ее кофе, он проник через окно и смешался с моим, я знала, что и ее кофеварка издает те же клокочущие звуки, и наверняка слышала именно их, когда кофе стал медленно вытекать из отверстия машины и прозрачный кувшинчик наполнился пахучей жидкостью… я налила себе чашку, но на лоджию вышла не сразу — а стала ждать, когда услышу ее шаги, я не могла сесть в свой шезлонг, чтобы созерцать море и вдыхать вкусный воздух вместе с вкусом кофе… пока я ждала у окна, шелковая занавеска слегка колыхалась у меня перед глазами, напомнив мне прошлую ночь с ее зеленым сном, желтые блики на стене, стол с каллами и какую-то фигуру в полусне…

я вспомнила,

подумала я, начиная волноваться, но… и это воспоминание, подобно всем воспоминаниям из ночных снов, уже отлетело прочь, как крыло ангела,

и снова я не помню… двойное забвение…

но сейчас это не имеет значения. Я услышала ее шаги и с чашкой в руке тоже вышла на террасу, села в шезлонг и сделала глоток. Потом заметила, что ее силуэт наклоняется вперед через парапет, устремившись к морю, может быть, она так любит смотреть на него, словно летит к нему… Я поставила чашку на столик и тоже облокотилась на перила, наши головы пересекли границу невидимости, и я увидела ее распущенные волосы, которые перебирал легкий утренний бриз…

— доброе утро, — сказала я,

— доброе, как хорошо, солнышко, — ответила она, и я предложила пить кофе вместе,

— у меня?

— нет, у меня.

Ханна пришла ко мне, а немного позже и сказала, что останется здесь навсегда, а потом вспомнила историю про воробьев.

VI

Ханна не любит говорить о себе, а когда я спрашиваю, отвечает, что ей вообще не нравятся воспоминания. Что терпеть не может складывать пазлы, еще с детства, какой-нибудь фрагмент непременно исчезал куда-то, ей не удавалось собрать всю картинку полностью, и это ее ужасно раздражало. Однажды ей подарили «Мону Лизу», она долго возилась с ней, а в самом конце потеряла именно тот кусочек, с уголком губ, и Мона Лиза осталась без своей знаменитой улыбки…

— глупо вышло,

а я подумала, какое это несчастье — вот так собирать жизнь по кусочкам, соединяя их, и как хорошо, что я отказалась от святой Терезы. Хотя продолжаю возить с собой ее книги и вспоминаю ее, когда нужно оправдаться … и только иногда картинки вроде той, с воробьями, выскакивают из времени, а потом испаряются, снова исчезают, потому что их не к чему приспособить, и отсутствует нить, связующая их в нечто целое… они приходят и уходят без следа, когда пожелают. Со мной — то же самое, подумала я, в этом мы с Ханной похожи, но все же у меня есть некие сомнения, коль скоро я все еще ищу оправдания, поэтому я попыталась возразить:

— есть люди, которым удается вставлять такие кусочки друг в друга, соединяя их… вот святая Тереза, например, описавшая свою жизнь, ее пазл монолитен, поверь мне, он как спаянный… я как-нибудь тебе расскажу,

но Ханна не согласилась,

— это она себе навыдумывала, — сказала она,

может быть, и так, какой-нибудь кусочек всегда теряется, причем, как правило, самый важный, но тогда время было большим и медленным, вполне возможно, что ей это удалось… только у меня вот никак не получается убедить Ханну, потому, наверное, что я и сама не слишком в этом уверена, да и она не читала святую Терезу, почти ничего не знает о ней… и все же…

— во всяком случае, со стороны кажется, что она выдержала счастливую любовь,

сказала я, ожидая, что Ханна снова засмеется, но она молчала, а потом протянула руку к горизонту, словно хотела показать мне последние лучи, которые в тот самый миг погрузились в море… и я замолчала.

VII

Ханна хочет взять меня с собой на грязь, но не так, как я — пойти, чтобы смотреть на людей с темными пластами грязи на их телах, — а лечь в эту подозрительную жижу, а потом намазаться, взаимно, она — меня, а я — ее, положить на глаза шарики из грязи, все так делают, сказала она, да я и сама видела: закрывают глаза и кладут эти шарики сверху, и тогда внизу, под веками, становится темно и влажно, как в пещере. Не выйдет, ответила я ей еще в первый раз, когда она мне это предложила, и показала свою руку: повязка и так уже грязная, а если я намажусь, придется и в море окунуться, чтобы смыть с себя грязь, но море — это вам не бассейн, и, как оно ни тихо, волны все равно есть, повязка намокнет, пропитается солью и грязью… хотя в общем-то я совсем не против, рано или поздно я бы все равно попробовала это проделать и не видела здесь ничего страшного, я ведь была полностью согласна с доктором, когда он в нашу первую встречу объяснил мне, что бояться грязи глупо и что все мы, в сущности, вышли из нее, я, например, точно знаю, что я — из грязи, уверяла я Ханну, потому что мне показалось, что она смотрит на меня с некоторым подозрением,

— но с повязкой это совершенно невозможно…

И Ханне нечего было возразить, к тому же я пообещала всегда сопровождать ее. Мы были там вместе уже на другой день после нашего кофе на террасе: было тепло, солнце припекало, мы шли по пляжу, потом через скалы, а не по дорожке, которую показала мне сестра Евдокия, и Ханне часто приходилось подавать мне руку, потому что было скользко, она же шла легко, привыкла. Когда мы добрались, небо полыхало. Я села в тени дерева, а она разделась догола, здесь нагота не имеет значения, потому что полностью скрывается под пластами грязи и никто не обращает на нее внимания. Свою одежду она оставила рядом со мной, и, пока она шла от меня к грязевому пляжу, я видела ее тело, красивое, я заметила это в первый раз, еще под платьем, когда она появилась в коридоре… наверное, она многим должна нравиться, подумала я, но эта мысль мгновенно испарилась, ведь Ханна останется здесь навсегда и, как она сама сказала, это не имеет значения… верно, не имеет… издали я наблюдала, как она берет горстями скользкую плазму и мажется ею, словно кремом, как натирает одну руку, потом другую, грудь, шею, живот, ноги… один пласт, второй, и постепенно становится глиняной… какой-то мужчина подошел к ней, наверное, это она его позвала, и намазал ей спину. Пока он ее мазал, я сделала несколько шагов, чтобы подойти к грязи поближе и зачерпнуть ее левой рукой, растерла пальцами и понюхала, я уже знала, что кожа под нею как будто воспламеняется, а потом блестит, что ее запах — запах водорослей и сухой травы… или, может быть, листьев, которые опадают осенью еще влажные, почти живые, еще до того, как начнут отдавать гнилью… смесь тимьяна и липы… как воспоминание… надо спросить у Ханны, чем именно, на ее вкус, пахнет грязь, и я вернулась обратно, под зеленые листья дуба… а она скатала из грязи два шарика и, как только мужчина отошел, легла в мягкую грязь на берегу, положив их на глаза. И будто исчезла, совсем. Она лежала так долго, пока не начала обсыхать, грязь посветлела, солнце пекло все сильнее, даже в тени дерева на моем плече проступил след от тонкой бретельки моего платья… а интересно, грязь защищает от света, льющегося потоком сверху, она вообще предохраняет кожу от вредных лучей или нет? говорят, что там внутри, под слоем грязи приятно и прохладно, но как долго это длится… Потом я заметила, что грязь на теле Ханны подтянулась, потрескалась, пошла морщинами и сначала была похожа на уличную грязь, а потом на ее теле образовалась корка, которая стала медленно осыпаться пеплом… Наверное, кожу стянуло, и Ханна вошла в воду. Там я потеряла ее из виду, она смешалась с другими телами, и я различала только грязные пятна на поверхности воды.

Когда она вернулась, чистая и блестящая от воды, то сказала мне, одеваясь:

— приятно… облегчает… и чистит… скорее бы тебе сняли повязку,

— да уж,

ответила я, и мы отправились в обратный путь по скалам, через пляж…

… ночью, когда Ханна включила Шуберта, чтобы заснуть, и ноты, одна за другой, начали вытекать из ее открытого окна, я дождалась, когда они вытекут все и дадут мне уснуть, и написала одно предложение — так, ничего важного, просто еще одна попытка левой рукой нанизывать буквы, одну за другой, слова здесь не имеют значения… это было что-то о запахе водорослей, о том, может ли запах быть зеленым, но все это я перечеркнула, а потом написала лишь несколько отдельных слов

Ханна, Ханна-Анна…

снять повязку

нужно

сказала Ханна…

VIII

Когда мы с ней гуляем, мы разговариваем мало, так, отрывистые слова, вместо них я предпочитаю безмолвно следить за рукой Ханны, которая мне что-то показывает: суденышко с пробитым дном, покосившееся набок, выброшенный на берег пень, фляжка, принесенная морем, морская пена, бакланы, рассевшиеся на волнах, стайки мелких рыбешек у самого берега, крохотные горстки из скорлупок рапанов на песке с роем мух над ними, подвижный ручеек воды, с каждой волной устремляющийся от моря к берегу, а потом обратно… на краю залива обычно мы останавливаемся у скал и разглядываем гроты, которые выдолбила вода, в них гнездятся птицы, но издали их не разглядеть. После того утра, когда мы с Ханной вместе пили кофе, она принялась вытаскивать меня из дома, и эти экскурсии-показы доставляют ей истинное удовольствие, она ведь здесь очень давно, да и останется навсегда, так что знает каждую деталь пейзажа и хочет, чтобы и я это видела: ну посмотри — огромный якорь, зарывшийся в песок на мели, лодка, уткнувшаяся носом в фьорд, глубоко врезавшийся в берег, там ближе к вечеру собираются чайки…

Сегодня она всё мне показывает, а завтра я уже и сама увижу это… вечером мы идем по мокрой кромке вдоль моря, и наши ноги оставляют глубокие следы, потому что море каждую ночь выбрасывает на берег водоросли, а потом засыпает их сверху песком, и от этого кромка становится мягкой, неустойчивой… идем и проваливаемся, утопаем по щиколотки, следы за нами тут же заполняются водой… В это время здесь гуляют и другие обитатели санатория, кто-то в одиночку, другие — вдвоем, втроем… мы встречаемся, здороваемся… они тоже вязнут.

Ханна знает всех, но не говорит о них и меня не знакомит, просто здороваемся и проходим мимо.

Когда мы возвращаемся, мы обычно садимся передохнуть на один камень наверху, в скалах, рядом с нашим зданием. Камень — большой, удобный куб, словно специально выделанный кем-то, хотя вообще-то он просто отвалился от скалы, Ханна любит это место, полюбила его и я, оттуда весь залив — как на ладони… перед нашими глазами — всё сразу: и море, и небо, и солнце…

— когда пойдет дождь, увидишь, здесь появляется огромная радуга, она обнимает весь залив, и человек, сидя здесь, оказывается в самом ее центре.

Я не очень поняла, как это человек может быть в центре радуги, но подозреваю, что это чудесно, хотя знать этого не могу, при мне дождя еще не было, но, вероятно, я его дождусь.

IX

Мы с Ханной обедаем за одним столом, ее столом. После того, как в столовой всё опять привели в порядок, я, как обычно, направилась к своему месту, чтобы оказаться в привычной точке наблюдения, но Ханна сразу же подошла и предложила пересесть к ней,

— окончательно, — она так сказала,

мы ведь уже пили кофе на моей террасе, почему бы мне сейчас не пойти за ее стол, и я согласилась.

Я уже знала, что с того места всё выглядит иначе, это ближе к террасе, а значит, и к морю, дальше от входа, но зато точно напротив него, и всегда можно видеть, кто именно входит и выходит… другие диагонали, другие горизонтали, другие взгляды, другие лица. А почему бы и нет? если рядом со мной будет Ханна и наш разговор, такой рваный, все же продолжится. Я лишь спросила, а что скажет дама, которая сидела за этим столом, когда вернется, не покажусь ли я ей слишком нахальной, но Ханна уверила меня, что беспокоиться не о чем. Та женщина вряд ли будет возражать, когда вернется, да и случится это не скоро,

— у нее проблемы с сердцем, ее поместили в больницу, где это лечат, на другой стороне залива, — сказала Ханна, — а оттуда быстро не выходят, так зачем же нам сидеть порознь?

— да, смысла никакого,

и я пересела к ней. Точка обзора и в самом деле совсем другая, но я открывала знакомые лица, к которым уже привыкла, только ракурс стал другим, заметила и новые… В обычные дни столы расставляют прямыми рядами, и пустой стол не бросается в глаза, стоит себе и стоит, незаметно, люди одеты, как всегда, и никто не озирается по сторонам, ведь ждать нечего, но в вазах по обеим сторонам бара по-прежнему много роз… спокойно, уютно, обыкновенные, будничные разговоры, особенно за обедом, когда солнечные лучи разгоняют любые попытки приватных откровений на важные темы.

В один такой обеденный час, когда уже три дня мы сидели вместе, я рассказала Ханне о своей дочери, о ее сине-зеленых глазах и о том, как созвучны имена «Ханна-Анна», а еще сказала, что Анна звонит мне каждый вечер около десяти, и я всегда в это время должна быть у себя в комнате, чтобы рассказать ей, как прошел день, и чтобы понять, что жизнь там, снаружи, продолжается в том же виде, каким я его знаю, а я ведь вернусь… только в пятницу, когда мы ждали доктора, меня не было дома, но Анна уже знает об этом особом дне и не будет беспокоиться. Я пообещала познакомить их, когда она приедет… если приедет. Ханна, естественно, не возражала, даже будет рада, но ей, по ее словам, трудно себе представить это, посетителей здесь не бывает, ну, кроме особых случаев или когда привозят близких, а у нее самой никого нет… это прозвучало как-то слишком интимно в ярком свете, вливающемся через огромное окно-витраж, и я не посмела спросить сразу, что означает это ее «у меня никого нет», это действительно так? но оставила свой вопрос на вечернюю прогулку во время заката или на утро на моей террасе, когда день только-только просыпается, и в этом полубодрствовании вопросы возникают сами собой, непосредственно, а солнце не выделяет их так рельефно, как в полуденном свете.

В этот момент к нам подошла сестра Евдокия, поздороваться,

— как чудесно, — сказала она, — вы подружились? это очень, очень хорошо, доктор будет рад… а сегодня вечером вас будет трое за столом, выписывают мисс Веру, она неожиданно быстро поправилась,

и отошла поздороваться к другим, а я почувствовала, как что-то в моем желудке сжалось, мне стало неуютно, я не могла представить себе эту мисс Веру и то, что за нашим столом будет сидеть кто-то еще, я совсем забыла об этой даме, которая к тому же оказалась старой девой с больным сердцем… наверное, у меня был такой испуганный вид, что Ханна решила успокоить меня,

— ты не беспокойся,

мисс Вера весьма разговорчивая и доброжелательная особа, немножко не в себе, но ничего необычного,

— и если дашь себе слово не раздражаться, она тебе понравится, — сказала Ханна,

попробую… но до самого вечера ни о чем другом думать я не могла.

X

Руки мисс Веры унизаны кольцами и постоянно в движении, они следуют за ее словами или, точнее, слова идут за ними, а ее указательный палец вычерчивает воздушные линии, которые должны связать воедино людей, сидящих за разными столами. Она, как и Ханна, любит показывать, но преимущественно — на людей, и ее рука совсем не похожа на руку Ханны. Она утверждает, что пребывает здесь в приятельских отношениях со всеми, что знает каждого из сидящих в столовой, но это, вероятно, так лишь в ее воображении… народу здесь много, хотя к концу лета люди стали потихоньку разъезжаться, я каждый день вижу, как постепенно пустеет какой-то стол, а потом он и сам исчезает. Мисс Вера, однако, настаивает на своем и в подтверждение своих слов, не стесняясь, показывает на людей пальцем, называет имя, а потом пытается заполнить это имя историями… но меня это не интересует, ведь история — одна, и я ее знаю,

— вы не считали, сколько нас осталось, дорогая? я познакомлю вас с каждым из них, одно дело считать, а другое — знать их истории…

— нет, спасибо, — ответила я на это предложение, — я не подсчитывала, к тому же каждый день кто-то уезжает, и истории заканчиваются.

Да и сами истории мисс Веры, лишь начавшись, тут же заканчиваются, начало сливается с концом, а ее слова, как биллиардные шары, сталкиваются, меняя направление и очерчивая пустые места, остаются лишь имена — как поименник… я их слышу, но не могу себе представить, что скрывается за ними — ничего, наверное — и сразу забываю. В памяти осталось лишь имя Ада, еще сестра Евдокия ее вспоминала. У нее черные волосы до пояса, цвета воронова крыла, но единственное, что я узнала о ней от мисс Веры, мне уже известно: она была художницей, когда жила там, в миру. Под указательным пальцем мисс Веры появилась девушка с мячом и она наклонилась к моему уху, слова застучали по моим барабанным перепонкам — топ-топ-топ… еще ребенком ее… вот откуда ее болезнь, я почувствовала, что ее дыхание проникает в меня, и отодвинулась,

здесь у каждого своя тайна, произнесла мисс Вера громко, чтобы и Ханна услышала,

— о тайнах не сообщают во всеуслышание,

не сообщают, но мисс Вера продолжала сообщать. Тайна всегда одна, остальное — вопрос формы, подумала я и услышала обрывок разговора о том господине, который изредка обращает свой взгляд к горизонту, чтобы тут же его отвести… но я пропустила, не расслышала его имя, поняла только, что когда-то он был священником, а потом вернулся в мир по причинам, которые не подлежат обсуждению,

личные обстоятельства не подлежат обсуждению, сказала мисс Вера, я согласилась, решительно добавив:

— личные обстоятельства касаются единственно несчастной судьбы каждого человека в отдельности, и нет необходимости заявлять о них вслух,

я надеялась, что поток слов остановится, но мисс Вера продолжала, ей было не важно, хочу я это слушать или нет, и не было ни малейшей возможности вырваться из такого количества историй…

— дорогая моя, их так много, этих историй, так много, смотришь на людей и сплетаешь одни истории с другими… но такова жизнь, нужно лишь пустить эту жизнь в слова, пусть течет,

— а иначе жизнь остановится, вы не думали об этом?

спросила она, но я замолчала. Я так не думаю, ничего хорошего не вижу в словах, во всяком случае — в моих, хотя уже вряд ли у меня есть жизнь вне их, они поглотили меня полностью. Я посмотрела на Ханну — проверить ее реакцию, но она не слушала, я заметила рассеянный взгляд, витающий в пустых пространствах вокруг столов или блуждающий где-то в море, и решила помочь ей остаться там, приняв на себя этот шквал, пока в громыхании слов мисс Вера запутается окончательно, а ее речь потеряет всякий смысл. А вообще-то я не слишком верю, что все эти люди, о которых рассказывала мисс Вера, настоящие, они так далеки и сидят за разными столами, да и легкая улыбка Ханны, говорящая о том, что кое-что из наших разговоров дошло и до ее слуха, свидетельствовала о том, что и для нее они всего лишь тени, но может быть, мне это кажется и я просто хочу, чтобы Ханна принадлежала мне одной. С ней я могу и помолчать, а когда мы разговариваем, в наших словах нет ничего скрытого, они настоящие, даже не знаю, почему это так. Что касается всего остального, мне это неинтересно, я становлюсь рассеянной, и мисс Вера это тут же заметила,

— вы меня не слушаете?

она спросила это ревниво, пришлось извиняться, признаваться, что в именах ориентируюсь с трудом, страдаю плохой памятью на имена, я сказала это полушутя, но мисс Вера приняла за чистую монету: нет, правда? а я продолжала убеждать ее, что да, действительно, совсем не запоминаю имен, путаю их, а это значит, что или эти люди мне неинтересны, или их назвали совсем не так, как надо, ошиблись… но и это не убавило ее энтузиазма, времени достаточно, сказала она, хватит, чтобы всё запомнить. Сама-то она обычно вникает в каждую мелочь, хотя вот уже и старая, и грудь ее приобрела специфический вид жеваной бумаги, но это ее не смущает и она чувствует себя молодой, потому что ее сердце болит не из-за возраста, а по совсем другим причинам… Но это тайна. Потом она спросила меня, почему я здесь, на каком-таком основании, ведь люди оказываются здесь не просто так, и я без малейшего колебания сообщила ей о святой Терезе, которая привела меня сюда, чтобы я писала о ней, хотя в данный момент это невозможно из-за повязки на руке,

— но когда-нибудь я начну писать,

сказала я и обратилась к Ханне за подтверждением, но она по-прежнему пребывала где-то в иных местах, абсолютно незаинтересованная, но для мисс Веры мои слова оказались вполне достаточным и понятным объяснением, хотя она почти ничего не знает о святой Терезе, только то, что та была католичкой,

— а вы католичка?

— нет.

И ее интерес угас. Она лишь пожелала, чтобы ко мне как можно скорей проявили сочувствие и сняли эту тряпку, но и она, как и Ханна, выразила сомнение в этом, здесь жалость особая, еще неизвестно, что стоит за нею, возможно, потому и не снимают, а потом посоветовала непременно подружиться с Адой, потому что она художница и ее причины оказаться здесь схожи с моими: она хотела нарисовать руку ангела, которого видела в своих снах, но ей это никак не удается, она не прислушалась и к словам мисс Веры, которая сразу поняла, что ей на самом-то деле снится не ангел, а херувим, но у херувимов нет рук, и значит, ей нужно направить свои усилия на крылья…

— ведь крылья херувима — это его руки? как вы думаете?

— думаю, да,

ответила я, и мы с Ханной поднялись из-за стола, чтобы вернуться к себе, а мисс Вера осталась доедать десерт, в этот вечер подавали печеное яблоко со сливками, обильно политое карамелью, выглядело это так аппетитно, что если бы Ханна решила заказать себе такое яблоко, я бы тоже не отказалась.

Когда я открывала свою дверь, в комнате меня встретил мой ангел, он махнул крылом перед окном на террасу, потом резко взмыл вверх, а когда дверь закрылась, медленно опустился… а вдруг это действительно херувим, хотя нет, они не спускаются так низко сюда, на землю… Ада права, а мисс Вера ошибается… это ангел… ну вот, кое-что я все-таки запомнила, но всю историю Ады целиком не помню, наверное, речь шла о любви, о чем же еще, но мне не нужно ничего помнить, да и нечего помнить… доктор сказал: история только одна, та же самая… не нужно много историй, они лишние, переполнены людьми, но тайна — одна… и все же, когда Анна мне позвонит, я смогу ей сказать — у меня уже много знакомых… это ничего, что их мне только показали пальцем, незаметно и тайком, обман небольшой, а чтобы она не заподозрила, что я все же вру и опять не в себе, я расскажу ей про Аду, ведь ее имя я знаю,

я скажу так:

никто не появляется в этом месте просто так, вот и Ада здесь потому, что каждый раз, когда ее любовник уходил от нее, с ней случался припадок, она рвала на себе одежду и голая ложилась в постель, но вместо того, чтобы спать, вполне удовлетворенная после свидания, начинала терзать себя, что не так уж и странно, потому что она знала, что он ушел к другой женщине, почему бы и не к своей собственной жене? это вполне возможно, но не обязательно, и вообще не имеет значения, но эта мысль не мешала ей окунать кончик кисти в краски на своей палитре, она ведь художница, и, очевидно, именно так всё и происходило, но однажды после его ухода она не сорвалась, как обычно, а совершенно спокойно открыла дверь и ушла навсегда, вот и оказалась здесь, чтобы видеть во сне своего ангела и рисовать его, правда, пока это ей не удалось, хотя у нее нет повязки на руке, как у меня. Еще я могу наплести Анне кучу подробностей, конечно, она не поверит до конца, будет смеяться и скажет: истеричка… но зато убедится, что я знаю какую-то Аду и что снова начала фантазировать, это ее успокоит…

А потом повешу трубку и буду ждать момента, когда Ханна включит своего Шуберта, и тогда я испытаю блаженное спокойствие, потому что буду знать, что она слушает его и через несколько тактов уснет, а потом, уже когда только я буду слушать и ждать, пока Шуберт закончится, я снова попробую подобрать какие-нибудь слова для моей левой руки… а почему бы и нет?.. я могла бы просто писать имена:

Ада, Ханна, Вера, Евдокия… других я не запомнила, они мне далеки… а эти я не буду стирать, и так они останутся со мной навсегда.

… звонок… это Анна…

XI

Мы вышли из-под колоннады центрального входа и, пока спускались по ступенькам в сад, Ханна вспомнила, что не взяла свою шляпу. Сегодня солнце не слишком жаркое, со стороны моря дует свежий ветер, и шляпа не нужна, сказала я, но она все же решила сходить за ней… уже повернувшись, Ханна случайно взглянула вверх и замерла на месте, я посмотрела туда же: на террасе крыши стоял и курил доктор, он всматривался куда-то за горизонт и, конечно же, не видел нас, но Ханна помахала ему рукой и стояла так до тех пор, пока он не докурил свою сигарету и не бросил ее совсем небрежно вниз, не подумав, что она может попасть кому-нибудь на голову…

— завтра пятница…

сказала Ханна задумчиво, а я предложила наконец-то сдвинуться с места… она, совсем позабыв о шляпе, пошла за мной, но на ходу еще несколько раз обернулась назад, хотя доктор исчез сразу же, как только его окурок полетел вниз и ветер отнес его в траву; мне очень хотелось спросить у нее, что значит это столь откровенно пристальное ожидание, ведь оно сродни бездонным мехам, которые заполняются и тут же освобождают место для новой порции пустоты, но, конечно, не спросила, а вместо этого попыталась заполнить эту пустоту своим собственным голосом и, как мисс Вера, начала говорить без остановки и без смысла — лишь бы говорить; я спрашивала ее, почему никто не пользуется пляжем, ну вот мы, идем по песку вдоль моря, море спокойное, вода полна солнца, но никто не купается, я не видела ни одного человека, который воспользовался бы этим светом, растворившемся без остатка в воде, только рыбы, раки, водоросли, ну неужели каждому доктор сказал, что море — не важно, а он явно из тех, кто любит довольно навязчиво повторяться, и они поверили в то, чего быть не может, зачем же тогда построили санаторий именно здесь, не ради ли морского берега? Я сама купалась бы, буквально не вылезая из воды, я жила бы здесь, как рыба в воде, как ни банально это звучит, и посмеялась бы над его словами, если бы не повязка, из-за которой даже на залив с грязью могу пойти только в качестве сопровождающего, а там удовольствие несравнимо с этим, по крайней мере, все так утверждают, хотя, как говорил доктор, многие пациенты отказываются от грязи, потому что не хотят признать, что сами они тоже из грязи… но в этом случае они-то и должны были бы сидеть на пляже, плавать в море, ну ладно — я, я не плаваю из-за повязки, а они-то почему? из-за этой дурацкой повязки я почти ничего не могу делать, она пресекает любое мое начинание, любое действие, мои слова… я и писать не могу, а Тереза ждет меня на кончиках моих пальцев даже под повязкой, и я чувствую себя так, будто вообще не живу… ты меня слушаешь, Ханна? если бы не повязка, я нырнула бы сейчас в воду, она так заманчиво плещется у нас под ногами… и она тепло-зеленая, ведь правда? — спросила я, но она не ответила. А я продолжала заливаться соловьем, пока мы шагали вдоль кромки берега, и даже здоровалась с людьми, которые встречались нам на пути, хотя, наверное, они здоровались с ней, а не со мной… мне показалось, что мимо нас прошла Ада, причем под руку с каким-то господином, ну вот, видишь, сказала я, все эти художницы, они такие, я знаю многих, их собственные проблемы для них важнее всего, они позволяют себе всё, мой муж когда-то тоже был художником, вероятно, им и остался, но Ханна не проявила ни малейшего любопытства, никаких комментариев по поводу моего признания, а какой-то фотограф позволил себе щелкнуть нас, не спрашивая разрешения, я уверена, что он нас снял, хотя был далеко, но с помощью зума любая деталь видна очень близко, и я обратила на это внимание Ханны, обычно она не соглашается быть частью пейзажа в чьем-то объективе, но сейчас и это не произвело ни малейшего эффекта, и тогда я замолчала. Выдохлась. Был четверг, время близилось к обеду, мы уже подошли к подножью скал, пора было возвращаться. И тогда Ханна повернулась ко мне, наверное, я и ее уморила своей болтовней, крепко взяла меня за больную руку, точно за повязку, так что я почувствовала одновременно и боль, и тепло, оно спустилось вниз, к ране, ее глаза стали зелеными-презелеными, море в них переливалось через край, и в этот миг мое дыхание остановилось. Я почувствовала, как во сне, что тону… ведь и в глазах можно утонуть, в сущности, они — та же вода… и Ханна заговорила:

— представления не имею, почему люди не купаются в море, — сказала она, — не загорают на солнце, не лежат на пляже, почему их загар — только от грязи, просто так сложилось… я не знаю, почему это так… ты, по крайней мере, про себя думаешь, что знаешь. А что касается повязки… раз уж она тебе так мешает — просто сними.

Весь обратный путь мы молчали и когда подошли к колоннаде у входа, Ханна посмотрела наверх, я тоже, но увидели только пустое небо и торчащие с двух сторон парапета гипсовые вазы — совершенно бесполезное украшение, если, конечно, доктор не надумает использовать их в качестве пепельниц.

XII

С тех пор как мы познакомились с Ханной, этот день был первым, когда я испытала чувство тревоги. Я попыталась понять причину, ведь всё шло своим чередом, спокойно и размеренно — прогулки, грязь и бассейн, присутствие Ханны, мои ни к чему не обязывающие попытки писать левой рукой после ужина… пустое время, как и говорил доктор, но без ощущения пустоты… отдых, как мне и было предписано… ничего особенного, кроме разговоров, когда они рождаются из какого-то слова… жеста… молчаливой привязанности… но сегодня после прогулки, когда мы поднялись к себе, чтобы переодеться к обеду, я вдруг почувствовала в воздухе тревогу, какой-то затаенный трепет, как перед дождем, но на горизонте ни облачка, только ветер усиливается и уже отнес далеко в море дырявое суденышко, давно засевшее в песке на мелководье… но вряд ли от этого… На какой-то миг в зеркале ванной я увидела свое лицо — напряженное, чужое, и отвернулась, сменила юбку, она намокла от огромной волны, когда мы остановились у подножья скал и Ханна схватила меня за больную руку. Повязка даже до сих пор влажная сверху, и рука над кистью немного зудит… может быть, соль попала в рану… так что — это от нее в груди появился какой-то раздражающий внутренний зуд? и как только я его уловила, определила для себя, это чувство усилилось, словно освещенное лучом света, напоенное им, приближенное,

тревога.

Я прилегла на миг, чтобы успокоиться, но, скорее, чтобы яснее осознать это чувство тревоги. Наверное, это именно то, что доктор называл моей «чувственностью»: желание видеть, и это желание — болезнь, луч, направленный внутрь, он освещает и вызывает трепетание воздуха… я прислушалась к себе… знакомое чувство, от него нет лекарства, и если я усну, ко мне придет мой зеленый сон, а когда открою глаза, картина с каллами примет его в себя, перехватит… лучше всего сейчас никуда не ходить и раз я могу не есть вообще, то заказать фрукты в номер и заснуть… только не стоит этого делать из-за Ханны, если тревожно ей, тревожно и мне, отсюда и ощущение дрожания в воздухе…

Я поспешила в столовую, увидеть ее и сказать: сегодня я много говорила, а слова порождают тревогу, ты правильно делаешь, что молчишь, важны дела, а не слова, то, что ты показываешь мне рукой… прости меня, Ханна…

Но Ханны не было. Только мисс Вера сидела за столом, она встретила меня, направив свой указательный палец мне прямо в грудь, туда, где затаилась тревога… милая Анастасия, она так и сказала «милая Анастасия» и вилкой подцепила пюре, отправив его в рот, и между полосками ее губной помады, в уголках губ, собралась желтая кашица, я села и, сглотнув слюну, стала ждать, пока она прожует:

— Ханна на обед не придет, милочка, — сказала она, и ее глаза уставились куда-то мне в шею над грудью, я тут же спросила, откуда ей это известно, мне показалось это невероятным… оказывается, когда мисс Вера ждала лифт у себя на этаже, из него вышла горничная с коляской и подносом, полным фруктов, мисс Вера, естественно, полюбопытствовала, кто это сегодня лишает себя прелести общения за обеденной трапезой, и горничная сказала: Ханна…

— так что будем обедать сами, милое дитя…

Мисс Вере около шестидесяти, не старуха, но любит пококетничать, по возрасту, я не могу быть ей «дитя», и насчет своей груди она кокетничает, правда, с обратным знаком, показывая, как она обвисла со временем, стала неприятно бесформенной, но я не обращаю внимания, меня занимает другое и я вряд ли в состоянии следить за ее мыслью… мне очень хотелось сейчас вернуться, я постучала бы в дверь Ханны и разделила бы с ней фруктовую трапезу, мы бы вместе съели все ее фрукты, потом бы добавили и мои, но уже поздно… я не имею права беспокоить ее,

— вероятно, у нее появилась потребность побыть одной, с вами такое бывает? закончила эту тему мисс Вера, но сразу после этого добавила безжалостно: зато вот решила позвать к нам за стол Аду, только на сегодня, разумеется, чтобы нас познакомить, это будет полезно нам обеим из-за общих проблем, а рассчитывать на Ханну в этом нельзя, слишком уж она необщительна и никого со мной не знакомит… я совершенно запуталась… почему Ада? какая Ада? с какой стати? какие-такие у нас с ней общие проблемы? это та, что впадала в истерику, когда ее любовник уходил неизвестно куда… или это я сама придумала? какая-то неврастеничка… а потом вдруг надумала рисовать руку ангела… правда, он оказался херувимом. Только у меня нет времени на возражения, они бесполезны, потому что боковым зрением в этот момент я увидела, как открылась дверь и вошла Ада, она прямиком направилась к нашему столу, а мисс Вера подняла вверх свою вилку, чтобы помахать в знак приветствия, и жирная капля упала на скатерть. Ада спокойно приближалась.

… когда ей неуютно, в голове рождаются какие-то запутанные мысли, сама она почему-то оказывается где-то в стороне, а тело попадает точно в центр этого неуюта, но ее нет, а всё так любезно, но в этот момент она думает только об одном: почему Ханна не поделилась с ней… клубникой, черешней, хотя бы одним словом, а просто исчезла, вот так, нет ее, скрылась, а вместо нее приближается какая-то незнакомая женщина, которая к тому же садится как раз на ее место, но она улыбается ей с единственной целью — переиграть ее в любезности… однако Ада не реагирует, кусочек пазла с улыбкой у нее отсутствует, потерялся, и вся стратегия проваливается:

— я Ада, мисс Вера говорила о вас и сестра Евдокия тоже…

и в этот момент она поняла, почему сразу же запомнила ее имя и почему так настойчиво стала ее выдумывать: из-за длинных волос до пояса цвета воронова крыла, а кожа совсем белая, никакого загара — ни от солнца, ни от грязи… острое одиночество, подумала она, из-за отсутствия уголка губ с улыбкой… вместо этого ответила:

— мне тоже говорили о вас… я рада нашему знакомству… но ее слова повисли в воздухе, ведь она не может подать ей руку, ее рука дрожит, но Ада мгновенно среагировала, поймав эти слова буквально в воздухе,

— я знаю, что вы не можете подать мне руку, вы ведь здесь именно из-за нее,

она посчитала себя обязанной возразить:

— не совсем, я здесь из-за святой Терезы, а это, с рукой, просто несчастный случай, авария, в которую я попала, ерунда, в сущности,

но эта женщина и в самом деле не умеет улыбаться и, вероятно, не соблюдает никаких правил любезности, потому что самым нахальным образом наклонилась к ней и положила свою руку на ее повязку… сама она побрезговала бы прикоснуться к этой грязной обмотке, так похожей сейчас на кожу, и терпит ее лишь потому, что она — ее собственная, поэтому и не отдернула руку, все-таки никто до сих пор так не делал…

— нет, не мелочь, — сказала Ада, — раз мешает вам писать… вероятнее всего, вы здесь именно из-за этой невозможности, просто не хотите этого признать.

Когда кто-то вместо нее всё знает, она обычно соглашается, спорить бесполезно,

— может, и так, но это пройдет, вопрос времени… раны заживают, раз уж человек выжил,

— нет, вряд ли, если вы не предпримете что-то сами.

Сегодня Ханна сказала ей почти то же самое: если она тебе мешает — сними, и в ее груди снова набухла тревога, голос задрожал,

— Ханна посоветовала, чтобы я сама ее сняла, — призналась она, надеясь, что Ада скажет то же самое, но та убрала свою руку,

— не стоит заблуждаться, всё далеко не так просто,

она раздражает или, скорее, пугает ее, наверное, из-за пропавшего куда-то кусочка пазла с ее улыбкой или потому, что говорит именно то, что ей приходит в голову, а вот она постоянно блуждает в своих мыслях, вертится внутри круга… и сейчас центр этого круга — Ханна, ее мысли снова убегают к ней, к фруктам, которые она ест в эту минуту, но ни в коем случае нельзя себя выдавать, поэтому она возвращается к затронутой теме,

— разумеется, не просто, но если бы речь шла только о повязке, доктор давно бы ее снял, хотя он сам куда-то исчез… надеюсь, что завтра к ужину он явится и я ему скажу, может быть… но у вас нет подобных проблем, вероятно, нас связывает что-то другое, я, например, побывала в коме, и с той поры мне снится зеленый сон, а вам, как я поняла, снится ангел… может быть, наша общая проблема — сны?

В этот момент официант поставил на стол тарелки с отбивными… не спрашивая, Ада взяла в руки нож, вилку и стала резать мясо в ее тарелке, отделяя его от косточки, а она даже не успела остановить ее и сказать, что уже привыкла справляться с этим сама, всё это так сильно ее удивило, что мисс Вера рассмеялась, вот так и нужно, сказала она, а Ада, не обращая внимания на ее смех, продолжала резать мясо до последнего маленького кусочка, потом выбросила косточку в пепельницу и вернула ей вилку,

— если бы мне просто снился зеленый сон, я бы его нарисовала и освободилась от него… но мне снится ангел…

Художницы, они такие, сказала она Ханне на берегу, для них главное — чтобы всё было по их желанию, делают, что хотят, а потом такого ей наговорила впридачу, вот Ханны и нет сейчас… значит, наверняка лучше ничего ей не объяснять, но эта женщина вызывает у нее желание возражать,

— и с зеленым цветом все не так просто, раз доктор подарил мне картину, зеленую… я сама не рисую, значит, причина — в самом зеленом цвете… правда, мой муж был художником,

я хотела сказать, что повесила эту картину точно напротив кровати, чтобы она поглощала, принимая в себя, мой зеленый сон, но не успела, потому что Ада внезапно вздрогнула, подскочив на стуле, и опрокинула свой стакан с водой,

— доктор подарил вам картину?

и не обратила внимания на стакан, вода из которого выплеснулась на скатерть, отчего мисс Вера пришла в негодование, а люди вокруг разволновались,

— ну смотрите, что вы наделали, придется сейчас всё это убирать, а я пригласила вас как… — почти кричала мисс Вера,

— но это всего лишь вода, — сказала я и почувствовала себя ужасно неловко,

— ну да, только теперь будет лужа,

но Ада даже не слышала мисс Веру, она полностью была захвачена мыслью о картине, поэтому я поспешила уточнить сказанное, вопреки суматохе, которая росла,

— нет-нет, он не подарил ее мне, я не так выразилась, просто я засмотрелась на нее при нашей первой встрече, и позже он прислал ее в мою комнату… на время, пока я здесь, а вообще-то она — его…

— неважно… всё временно, и пока мы здесь… а вы поблагодарили его?

Мне стало стыдно, я даже опустила глаза, ничего не ответив, и воспользовалась моментом — к нам подошел официант с тряпками и салфетками, спросил, надо ли сменить скатерть,

— не беспокойтесь, это просто вода, — повторила я, но мисс Вера настаивала, чтобы скатерть тотчас сменили и вытерли пол… я надеялась, что пока всё уберут, вопрос Ады забудется, но она упорно продолжала игнорировать всё происходящее вокруг и, вздохнув, произнесла:

— значит, не поблагодарили…

— я и не могла бы этого сделать, потому что не видела его с тех пор, а писать левой рукой не могу, я правша, а то послала бы ему открытку…

— это всё оправдания,

ее глаза смотрят на меня, а я ненавижу, когда меня разглядывают так пристально. Поэтому решила побыстрее доесть свое мясо, извиниться и уйти, но она снова наклонилась ко мне, коснулась моей больной руки, словно погладив, и спросила:

— а можно мне посмотреть? увидеть картину?

— да ничего особенного… всё довольно банально… натюрморт с каллами, стол на берегу моря, ваза. Пейзаж…

— а точнее?

Я смутилась,

— ну, стол…

— но можно посмотреть? завтра?

— ну разумеется, можно, когда хотите…

— а сейчас?

Сейчас?.. нет, как это сейчас… точно на этом «сейчас» у нее закружилась голова — официант вывел ее из себя, мисс Вера, суматоха со стаканом воды… больше всего ей хотелось сейчас подняться наверх, пройти по мягкой дорожке, остановиться перед дверью Ханны, постучать, подождать, пока откроют, и разделить с ней трапезу… естественно, она этого не сделает, не сделала бы, но ведь она может взять свои фрукты и съесть их у себя. Этот день — такой тревожный, ей не нужна Ада, что может ей сказать Ада? что у нее любовник? рассказать, хотя ей это вовсе не интересно, как он приходил к ней в дом или на квартиру… она понятия не имеет, где именно та живет — в доме или на квартире… она этого не знает и знать не хочет, а вероятно, Ада рассказывает всем подобные вещи, раз мисс Вера без малейшего смущения сообщает об этом… или это она сама всё придумала?.. в сущности, она ведь ничего о ней не слышала, только то, что ей снится какой-то ангел… а она открывает ему дверь и в этот миг чувствует, как ее тело готовится принять его… едва заперев за ним дверь, она протягивает руки к его ремню, расстегивает, притягивает его к себе… если это зима, перед этим ей придется расстегнуть ему и пальто… так же она протянула руку и к ее повязке, прикоснулась к ней безо всякого предупреждения, а без предупреждения нельзя… нельзя…

— нет, прошу вас, только не сегодня, сегодня мне что-то не по себе, и я бы хотела побыть одна…

— так я и предполагала… — Ада вздохнула, наверное, обиделась, надо ей объяснить,

— вы знаете, сейчас я доем мясо… спасибо, что вы его мне нарезали, не помню, когда кто-либо делал что-то подобное для меня, сегодня особый день, бывают такие… может быть, мы поссорились с Ханной или я себе это вообразила, чем-то ее задела, как вот сейчас — вас, со мною такое бывает, а ведь мы с ней приятельницы, у нее никого нет… поэтому я должна остаться одна, но если хотите — приходите завтра… я просыпаюсь около девяти, потом просто лежу, в это время картина уже вобрала в себя мой сон, если он мне снился, разумеется, но этой ночью он наверняка мне приснится… а вы знаете заранее, когда к вам придет ваш сон? ангел?.. Ну, неважно… потом я встаю и пью кофе, возможно, утром ко мне зайдет и Ханна, если придете к одиннадцати, я непременно вас с ней познакомлю… впрочем, что это я? вы же знакомы, я совсем забыла, Ханна такая замкнутая, я все время забываю, что она всех тут знает… одно ведь не противоречит другому? не так ли?

Ада задумалась…

— не противоречит… к тому же она останется здесь навсегда, по крайней мере, хотела бы…

Ада знает что Ханна останется здесь навсегда, значит, они близки, а я-то думала, что об этом знаю только я,

— и вы это знаете?

— знаю.

Мне стало грустно, так, ничего особенного, просто тоска.

— и завтра будем вместе пить кофе?

спросила Ада, и в этот момент мясо застряло у меня в горле, я поперхнулась, и Ада протянула руку стукнуть меня по спине, но я прокашлялась, ничего страшного, сделала глоток воды, почему-то глотается с большим трудом, и зачем я продолжаю есть… я положила вилку и отодвинула тарелку…

— да,

— я завтра зайду, — сказала Ада, — а сейчас ступайте.

Словно отпустила меня, и я встала.

Все это время, с момента, когда Ада разлила воду, мисс Вера молча наблюдала за нами, значит, она может и молчать… и, возможно, молчала и раньше? Она только произнесла «до свиданья», но когда я, уже выходя, оглянулась назад, помахала мне точно так же, как Аде — вилкой, я не ответила, представив себе скатерть с жирной каплей на ней.

Ханна не пришла и на ужин. Не в силах справиться с тревогой, около девяти вечера я постучала к ней, она не открыла, я услышала лишь ее голос, издали: извини, я не одета, только что из ванны, а не ужинала в столовой, потому что доктор разрешил. Потом спросила, что давали на ужин — рулет «Стефани», сказала я, и клубнику со сливками. Я подумала, что она решила лечь спать пораньше, и ушла к себе, смотрела на море, темно, ни огонька, всё затихло, я чувствовала какую-то тяжесть в груди и все прислушивалась, когда же зазвучит Шуберт, чтобы уже потом ждать его окончания… Но минуты шли одна за другой, пустые, без перемен, ведь, в сущности, никаких минут нет, все минуты слиты воедино, все равны друг другу… текут… только на небе, в млечном сиянии, постепенно проступали гроздья звезд…

И тогда, около десяти, я вдруг услышала, что ее дверь открывается… Это Ханна…

Открыла, закрыла, повернула ключ, ковер поглотил ее шаги…

Я не шелохнулась, осталась сидеть, как сидела… не знаю, как долго… потом разделась, легла в постель… значит, вот так…

Потому что…

СОН II

… воздух за окном зеленый и подвижный, он приближается, отдаляется, приближается снова, стекла нет — его нельзя лизнуть, и оно не может быть преградой, крыло ангела вздувается, входит Шуберт, нет, это не Шуберт, кто-то другой, шум моря не стихает… всё то же: сгущение, рассеивание… светлеет прозрачно зеленое… тон в тон… видение зеленого… видение исчезает…

а потом?

потом свет меняется, выворачиваясь наизнанку, теперь он изнутри — наружу, идет из глубин…

каких глубин?..

зеленое желтеет, пузырьки тоже желтые, пустые — без зеленого в зеленом воздухе… воздух в воздухе… он густеет, и я начинаю кашлять… мои глаза открыты, всё открыто настежь, колышется крыло ангела… кто-то рядом со мной: Шуберт… нет, не Шуберт…

я должна открыть глаза, посмотреть на НЕГО,

а потом?

а потом ничего, всё то же… тук-раз… тук-два… тук-три…

ритм: там-там и там-там…

и там…

Ханна?

… разумеется, это не Ханна, она не стала бы стучать, вчера она кому-то другому говорила: просыпаюсь в девять, потом примерно час валяюсь в постели, жду, чтобы картина вобрала в себя мой зеленый сон, ну а потом приходите пить кофе… Заспалась совсем, даже не знает, когда уснула и сколько времени спала, всегда кто-нибудь будит ее от зеленого сна, но этой ночью он был не до конца зеленым:

Изменение.

Это Ада, она хочет посмотреть картину… она откинула простыню. Сейчас извинится через дверь:

— извините меня, Ада, я что-то заспалась совсем, такого давно со мной не было, мне надо умыться, одеться…

но Ада упорствует,

— я подожду,

— не люблю ждать и ненавижу, когда ждут меня,

только со сна она говорит то, что приходит на ум, но Ада, по ее словам, привыкла ждать,

— я спокойно вас подожду,

отвечает ее голос, сама она где-то близко, но не просто с той стороны двери, похоже, губами она прикасается к двери и шепчет, чтобы не разбудить соседей… дерево вбирает в себя ее шепот…

ну ладно.

… что будет, то и будет…

АГОН I

… что будет, то и будет,

в сущности, какая разница, причесана она или нет, в платье или в пижаме, есть ли у нее мешки под глазами и глубокие морщины вокруг, заправлена ли постель и готов ли кофе, кофе у меня не готов, сейчас сварю, она сказала это вместо «доброе утро», но утро — это только для нее, вообще-то уже скоро полдень, но всё это не имеет ни малейшего значения. Нельзя, чтобы кто-то ждал ее из-за этого надуманного движения времени… и она пригласила Аду войти, деловито провела в спальню и показала на изголовье постели, рядом с подушкой:

— сядьте там, — сказала она, — с этой точки картина смотрится лучше всего, вот так: взгляд сливается с линией ручки кисти, видите ее на столе? и она ведет вас прямо к ее кончику, погруженному в зеленую краску и слегка заостренному… этой кистью нарисована картина, говорит картина, но мы знаем, что это ложь, это вовсе не та кисть, которой рисуют, она не может быть там; но есть и другой способ смотреть на картину, надо сощуриться… и тогда всё исчезнет, на переднем плане останутся только цветы, а проблемы исчезнут… некоторые картины лучше всего разглядывать именно так — и Анастасия сощурилась до нефокусируемой пелены, как художник, который наносит последний слой велатуры, чтобы свести воедино линию и свет, — вот так и надо смотреть на реальность, потому что в деталях она абсолютно невыносима, вы согласны?

вопрос повис в воздухе, и она снова широко открыла глаза…

— но есть и третий способ: лечь и уснуть, — сказала Анастасия, перед тем как оставить Аду одну, та села точно там, где ей посоветовала Анастасия, устроилась поудобнее, словно собиралась обосноваться там надолго, наверняка она и сама знает, как нужно смотреть, уж конечно, лучше нее, ведь все-таки не она сама, а ее муж был художником, причем Ада захватила с собой и лупу, достала ее из кармана юбки, лупа была похожа на старинный монокль.

… и Анастасия вышла из спальни, чтобы приготовить кофе, но это была ложь, всего лишь предлог, ее единственным желанием сейчас было прислушаться к тому, что происходит в комнате Ханны, послушать, дышит она там или нет… и вместо того чтобы заняться кофеваркой, она приложила ухо к стене — совсем как Ада недавно прижимала свои губы к двери… почему бы и нет? интересно, а стены здесь тонкие? никогда не доводилось слушать Шуберта через стенку, звук шел в обход, со стороны террасы… миг колебания перед оконной рамой, но вот окно открыто, крыло ангела взмывает вверх, воздух втягивает его внутрь… а стенки, даже если они и тонкие, наверняка капитальные, и она никогда не слыхала никакого шума, только ощущала присутствие… и все же… все же ее уши — очень чувствительные, когда-то она играла на рояле, у нее абсолютный слух, а такое не утрачивается с годами… она прислушалась… ухо плотно прижато к ровной поверхности стены рядом с книжными полками, там, с другой стороны — спальня Ханны, точно такая же, и кровать такая же, помещения абсолютно одинаковые, словно клонированные… вот если бы дыхание могло передавать свои вибрации через воздух, а стена могла их улавливать… тонкое дрожание едва тронутой струны… но она услышала только стук собственного сердца, ритмичный пульс в груди, потом выше, в горле, в висках… она напряглась сильнее…

еще…

и услышала все шумы внутри себя: бурчание в животе… свист в легких… какой-то плеск… это ее кровь плещется так отчетливо в венах и через барабанные перепонки отдается в черепной коробке?.. если ее сделать внутри пустой, она превратится в раковину, вроде тех, что они с Ханной находят на берегу моря и прикладывают к уху, чтобы услышать шум моря, идущий изнутри, в то время, как море плещется снаружи… она могла бы слушать так и свои мысли, это было бы чудесно — слышать свои мысли, ей так надоело их озвучивать, язык только проговаривает всё то, что звучит внутри тела, в его клетках, именно поэтому святая Тереза положила к себе на стол череп с двумя черными дырами спереди, к которым можно приложить ухо, чтобы в слуховой канал поползли звуки — изнутри… и голубь дал ей свое перо… она услышала свой образ, слилась с ним и сумела… что сумела? представить, человеку свойственно представлять, придумывать, но когда он войдет в свой образ и его заполнят собственные голоса, то должны быть и голоса другие, только тогда они превращаются в песню… но пока она не слышит никаких песен, одно лишь бурчание внутри…

… она шевельнулась, приходя в себя, оторвала ухо от стенки и, повернувшись, увидела в дверях спальни Аду, которая смотрела на нее, Анастасия ужасно смутилась, разряд тока прошил ее насквозь, она протянула руку к полкам, как бы за книгой,

— ну, я посмотрела картину, — сказала Ада,

В тот момент Анастасия сама сошла бы за картину… и что подумает Ада… неизвестно, как долго она созерцала ее в таком положении — в одной пижаме, с прижатым к стене ухом, представила, что подумала бы сама в такой ситуации… и решила просто сказать правду:

— я подошла взять книгу, почитать, пока варится кофе и вы смотрите картину… вот эту, книгу святой Терезы о ней самой, с картиной Риберы на обложке, она вам понравится, он изобразил ее с черепом, похожим на морскую улитку… но я действительно беспокоюсь о Ханне… она не пришла на ужин, а потом куда-то уходила… и куда здесь вообще можно пойти? я не раз по ночам слышала шаги, они всегда ведут к морю, а потом возвращаются обратно, но вчера я не слышала ничего, я волновалась, поэтому и стала подслушивать, просто хотела убедиться, что с ней всё в порядке, а это… вышло совсем непроизвольно, я протянула руку за книгой, приложила ухо… но ничего не услышала, только себя…

она сказала правду, всю, целиком, только святую Терезу приплела для правдоподобия… правда всегда нуждается в подтверждении, и пока прислушивалась в надежде уловить дыхание Ханны, а до нее доходило только пульсирование ее собственной крови, то подумала: наверное, и Тереза вот так же вслушивалась… только во что-то другое, да и слышала совсем не то…

и тогда Ада впервые улыбнулась, совсем легко, так легко, почти незаметно, и все же уголок ее губ дрогнул, лицо озарилось, о милая Анастасия, сказала она, но явно переиграла, это «о», конечно, лишнее, оно давно вышло из употребления, ненужный звук, хотя сама Анастасия иногда им пользовалась, про себя, еле-еле, сквозь губы; но художницы, они такие, всё вытаскивают наружу, она представила себе эту букву, закрутившуюся вокруг себя — улитку, собравшую всё и ничто в бесконечной спирали на своей спине… ей захотелось написать это «О», нарисовать его и проникнуть внутрь, как в кроличью нору, о милая Анастасия, повторила Ада, очевидно прекрасно сознавая воздействие этого «О» и благодаря ему совсем непринужденно перейдя на «ты», потому что это «О» окончательно их сблизило,

— не беспокойся о Ханне, она наверняка сейчас спит, этой ночью она была в клубе, я тоже, но я куда выносливее, а она давно туда не ходила, кажется, со дня твоего появления здесь… это довольно утомительно, особенно, если утратишь навык… думаю, она проснется только после полудня,

— О!

воскликнула она, больше сказать было нечего, и это «О» было абсолютно естественно — словно застывшее удивление,

— а какой клуб? ведь их несколько? но Ада лишь поглядела на нее с иронией и снова стала утешать ее, как малое дитя, напомнив уже всем хорошо известное… сегодня пятница, сказала она, вечер наступит совсем скоро, море незаметно погрузится в полный мрак до самого неба, и тогда…

— ты увидишь ее, не беспокойся, этот вечер нельзя будет пропустить, сама обо всем и расспросишь, она тебе всё скажет…

— а доктор, и он был в клубе?

спросила она и напряглась, как будто от этого зависит всё, как будто всё зависит от этого, Ада задумалась, слегка склонив голову набок, улыбка исчезла, выпала из уголка губ, как в пазле Ханны,

— да, кажется… был один момент, он зашел туда… вроде бы я его видела… да, конечно, он был…

и Анастасия вдруг неожиданно успокоилась, ее тревога испарилась, перейдя в беспричинную веселость, и хотя улыбка Ады уже исчезла, она доверчиво подошла к ней и спросила, как ей картина, понравилась? оправдала ли ее ожидания? хотя в тот момент это ее совсем не интересовало, мысли разбежались в разные стороны, она не успевала за ними и вдруг объявила, даже не дождавшись ответа Ады на свой вопрос:

— знаешь, пока ты рассматривала картину, я решила… в сущности, я решила это сейчас, вот только что… окончательно перебороть смешной страх, который все здесь явно испытывают в отношении доктора, и попросить…

— о чем?

— чтобы снял мне повязку, я и на колени готова упасть… ведь иначе я ничего не могу делать… я, если надо, и в этот клуб приду, раз уж без этого нельзя, он меня сам пригласил…

однако Ада не разделила ее оживление, ее взгляд стал скептичным, она снова взяла ее за перевязанную руку, даже слегка сжав ее, и повела в спальню,

— а мне совсем не больно, — сказала Анастасия, послушно следуя за ней, — не болит, это значит, что никакой раны уже нет, и доктор снимет повязку, надо только его попросить…

Ада усадила ее на кровать, на то место у изголовья, с которого лучше всего рассматривать картину,

сядь, сказала она и села рядом на разбросанные мятые простыни, даже прилегла, опершись на подушку, и только ноги свисали с кровати, совсем белые, в ярких босоножках, Анастасия отодвинулась к середине кровати,

— ну вот, смотри, действительно банально… ты права… но самое плохое не это, существует множество банальных картин, просто эта не закончена…

— как это не закончена?

— а так, он просто в самом центре оставил кисть,

— а может, это она, доктор сказал, что, возможно, это женщина… женщины любят рисовать цветы…

— нет, это художник, — отрезала Ада. — Но он не сумел дойти до конца, то ли от недостатка таланта, то ли еще почему, а может, просто захотел нарисовать кисть… положил ее на стол — и всё! нельзя нарисовать кисть, которой ты рисуешь… его охватило отчаяние, и вся композиция рухнула… но он вышел из положения, сменив жанр. Пейзаж превратился в натюрморт… меня не обманешь: чего-то не хватает в глубине картины, за столом, за цветами… зияет дыра; и поэтому он всё заполнил зеленым, всё закрасил… зато для снов картина просто идеальна, доктор прав… а я бы нарисовала там мужчину, вот так: черный костюм, галстук, нет, лучше галстук-бабочка, бабочка, устремившаяся к цветку… представь себе — мужчина… и бабочка… на лацкане медаль, совсем маленькая, как брошка… в его очках, как в пустыне, отражается прибрежный песок, пепел… если бы мне не надо было рисовать руку ангела, я сама сделала бы это — он должен стоять там, а вместо этого всё замазали зеленым… увидеть это может только художник… и не воображай, что разбираешься в этом…

она и не воображает, ведь художником был ее муж, а не она,

— ничего я не воображаю, я не умею рисовать, уже и писать-то не могу.

И от этих слов ей стало совсем горько… а что забыла тут эта женщина и зачем она объясняет мне смысл картины, как будто нарезает мне на тарелке мясо, ей это совсем не нужно, прошлое закрыто… такая картина уже была, она висела на стене, была ваза, был стол, были цветы… и поцелуй в губы был, слабый свет… ночная лампа, печка на солярке с затертыми в ней языками пламени… дырочки… и отсветы огня на потолке… да, там были такие дырочки — чтобы заглядывать внутрь и смотреть, горит или не горит… знак огня, запах солярки… и ласки, которые лучше вина… Она это вспомнила уже тогда, у доктора, впервые увидев эту картину… она лжет, что ничего не помнит, самой себе лжет. Но Ада не имеет никакого отношения к ее воспоминаниям, она собралась рисовать руку ангела, то бишь херувима, а это делает ее желание совсем безнадежным, так что вряд ли у нее получится… Ада тоже истеричка, только истеричка может предложить своему любовнику умереть вместе — сесть за стол на берегу моря, ужинать, пить вино, потом пойти купаться и… но он не согласился, хотел умереть один, без нее, а это недопустимо. Отказал ей в смерти… так всё и осталось незаконченным…

она вздрогнула, неожиданно увидев перед собой насмешливые глаза Ады, наверное, у нее был слишком отсутствующий вид… забилась в самый дальний краешек кровати, руками обхватив колени… словно хотела быть подальше от нее, и снова стала говорить — с того места, на котором остановилась недавно,

— … я не могу рисовать, только придумываю, я могу рассказать картину всеми возможными способами, но сейчас у меня не получается даже записать свои выдумки. Впрочем, невелика потеря… важно вот что — кисть осталась в картине, а это ложь… художник, или кто там еще, закончил ее неправдой. Кисть — вне картины.

Глаза Ады снова изменились — из насмешливых стали настороженными,

— эта история меня вообще не интересует, здесь другое, история — одна, и мы все ее знаем, она банальна… и каллы всегда одни и те же, каждый может вложить в них свои воспоминания, пока не перестанет видеть их во сне,

— он и тебе это сказал?

— разумеется… в сущности, не так уж важна здесь картина, а то, что доктор ее тебе подарил… но ты его даже не поблагодарила…

… она снова почувствовала тяжесть в груди… а что делает Ада в ее постели? в этом есть что-то чересчур интимное, почти недопустимое, похоже на любовь без любви, она даже вытянула свои белые ноги, да так бесцеремонно, что одна ее босоножка касается краешка простыни. Ханна никогда не позволила бы себе такое, Ханна деликатна… ей захотелось уязвить Аду, сказать что-нибудь нелепое, обидное,

— я от кого-то слышала, говорили, что ты была влюблена и сбежала…

Однако Ада ничуть не смутилась и стала отвечать ей, даже не дождавшись окончания вопроса,

— была… но такая любовь очень проста, ее можно вылечить антибиотиками,

она не совсем поняла, а переспросить не успела, Ада встала, ей пора уходить, скоро обед, время течет так быстро… вот так всегда… только человек оглядится, только увидит картину и станет думать о ней… как наступает время обеда, а там и вечер скоро… так что она оставляет Анастасию в одиночестве… а ты не идешь на обед?..

нет, и не собирается, вот даже свой кофе еще не допила, да и Ханна спит, а сама она вряд ли выдержит мисс Веру,

— мы подождем до вечера, — сказала и вздрогнула, она болезненно ненавидит ждать, а произнеся эти слова, как бы дала согласие на ожидание,

— о да, — Ада подтвердила необходимость ожидания еще одним, совсем маленьким «о» и наконец-то пошла к двери, поблагодарив ее, дважды поблагодарив за возможность… и потом, уже на пороге:

— до вечера…

— до вечера…

Закрыв за ней дверь, она ощутила новый прилив тоски… надо одеваться, но до ужина еще так далеко… нет, ни в коем случае она не будет ждать. Это безумие — так ждать, она слишком долго ждала… и что?

Она села на кровать, чтобы еще раз взглянуть на картину и удостовериться в том, что пейзаж действительно превратился в натюрморт, никаких сомнений, пусто-зеленый фон, никого… но кто-то же должен быть там… и внезапно испугалась — а что если картина перестала вбирать в себя ее сон? она заполнена, очищена от тумана воспоминаний, обговорена, вся затвердела, вся — до последнего миллиметра, ни щелочки… Отказ. Вместо дырки на полотне — стена, линия ее взгляда сливается с ручкой кисти, идет до щетины, кончика со слипшимися в засохшей зеленой краске волосками, и уже ничего нельзя нарисовать, кисти нет, кисть осталась там, в руках ничего… а пустое место в виде всё вбирающего в себя «О», которое обнаружила Ада, превращается в изрыгающее «О о о», после того как картину разгадали, выделили, почти распознали… и сон наталкивается на стену, чтобы снова вернуться к ней… кошмар. У Анастасии снова закружилась голова, как над бездной, она встала… сбежать от картины… походила по комнате, вышла на террасу, взгляд скользнул по поверхности моря, оно мне чужое, море не важно… вернулась в комнату, нужно чем-то заполнить все эти часы… все часы,

они заполнены минутами, вы ведь знаете?..

Часы:

и тогда она взяла с книжной полки свою большую тетрадь, села за письменный стол, она так настаивала, чтобы в ее комнате был письменный стол, а почти им не пользовалась, и начала упражняться… к чертям, у меня есть левая рука, что мне мешает писать… море не важно, сочинительство не важно… а что важно…

О, О,

Если проявить упорство, постепенно научится, начнет писать быстрее;

О, О, О,

Будет вглядываться в кружочки и опустошать их;

О, О, О, О,

Пустота бесконечна;

О, О, О, О, О,

Пустоту ничто не смутит;

О, О, О, О, О, О,

И не только сон, она и ее примет в себя до полного растворения:

О провал

О изумление

О боль

О погружение

О радость

О мука

О страдание

О распятие

О любовь

О душа

О отсутствие

О отсутствие

Отсутстиве. О отсутствие

Если она будет упорной, то постепенно научится справляться с этим отсутствием, описывать его, систематизировать, приводить в порядок, нумеровать, каталог на букву «О», расположившийся в выдвижном ящичке, можно протянуть руку и, когда очень-очень нужно, достать одно «О», рассмотреть его как следует, с чего начинается, чем заканчивается, как продолжает заворачиваться в себя, увидеть в нем форму какого-то воспоминания, едва тлеющего, как случайно привидившийся сон, после которого, проснувшись, говоришь «О, и зачем только я проснулась!» и остаешься в пижаме, чтобы ощущать его на своей коже еще несколько часов… часы, часы… а часы полны минут и не только минут, доктор, ведь можно считать и в секундах, и уже придуманы хронометры, которые дробят секунды… Она точно так и делала, когда уходил ее любовник, не меняла простыни, наволочка на подушке сохраняла его запах еще много часов, дней… и не мылась, чтобы оставить свою кожу, как есть, — пропитанную заразой, зараженную заразой, заразной заразой… тавтология — способ жизни, метод постижения ненависти к самой себе… это «О» ей понадобится, когда снимут повязку и она начнет писать о Терезе… на тридцатом или сороковом «О» ей стало ясно, почему она ее выбрала: Тереза — её или она — Терезу… из-за лабиринтов этих отсутствий, пещерных колодцев желаний, на дне которых виднеется живая вода… рядом с каждым «О» — другое, они зеркальны в своем взаимном противостоянии… Тереза собрала их всех в одно «О» и таким образом защитила себя от заблуждения,

придумывала,

заблуждение неизбежно, и поскольку она пережила столь сильное заблуждение, Голубь спустил ей сверху перо… наверное, с одним заблуждением можно прожить более спокойно, чем с теми, что распадаются на много-много «О»,

на пятидесятом «О» она остановилась, написав лишь:

О Ханна,

и отчетливо услышала шум за стенкой, все же достаточно тонкой, чтобы ее уши смогли уловить едва различимый звук шевельнувшегося тела…

написала еще одно «О» и услышала дыхание…

Анастасия облегченно вздохнула…

может быть, так, за буквой, я все же смогу заполнить предстоящие часы, и минуты заполню, и секунды… а более мелкие, растворившиеся до состояния невосприимчивости величины я и представить себе не могу… наверное, там время входит в «О», сворачивается и сгорает…

исчезновение, воображение…

Анастасия встала, подняла вверх левую руку и, разведя пальцы, стала рассматривать мизинец, он слегка согнулся, закостенел точно по форме, необходимой для удара по клавишам… пианино, компьютера, неважно, здесь нет ни пианино, ни компьютера, она почувствовала себя сосредоточенной и усталой — точно так, как чувствовала себя раньше, после долгого-долгого писания, погруженная в иллюзии где-то вне и по ту сторону моря… а потом стала внимательно всматриваться в исписанные страницы, словно хотела исправить ошибки или отредактировать написанное, но в «О» редактировать нечего, она лишь констатировала определенные перемены, заметив, что ее «О»

становится все более красивым… вначале кривое, а потом всё более грациозное, словно прогибается внутрь, а потом переходит в отрывочные слова, которые никак нельзя прочесть…

и всё же мне придется попросить…

подумала Анастасия и вышла на террасу, обнаружив, что солнце уже скрылось, утонуло за облаками, которые наползли неизвестно откуда, пока она писала, море у горизонта как-то поджалось и стало серым… да, наверное, прошло несколько часов,

ну вот, я совсем и не ждала… часы просто сами миновали, мне не пришлось их ждать, и пошла в спальню, чтобы снять пижаму и приготовиться к ужину.

УЖИН II

О!

воскликнула Анастасия…

И как тут не воскликнуть? совершенно неожиданно, абсолютно непредсказуемо, лишь только я открыла дверь, мне в лицо, как пощечина, плеснул свет, льющийся из огромной люстры с десятками лампочек, свет буквально набросился на меня, никогда раньше лампочки не горели все сразу, вдоль стен — дополнительные светильники, их выставили специально для этого вечера, и после полумрака холла я почувствовала себя так, словно попала под лучи огромного прожектора, а я терпеть не могу слишком яркий свет, он безжалостно высвечивает каждую морщинку, мешки под глазами, складки на шее… а впрочем, ну и что? суета… Я инстинктивно заслонила глаза рукой, даже слегка надавила на них, чтобы дать им время привыкнуть, и в следующее мгновение уже могла смотреть: свет равномерно-навязчиво заливает всю столовую, превратившуюся сейчас в настоящую бальную залу, паркет, начищенный до блеска, так и ждешь, что вот-вот загремит музыка, появятся фигуры в бальных платьях и во фраках и закружатся в вальсе…

а где же столы?

куда, черт побери, подевались все столы?

— нет, мадам, вы ошибаетесь, столы здесь, только они стоят вплотную друг к другу, полукругом вдоль стен, видите? это шведский стол… или, если угодно, «коктейль а ля фуршет»…

Эти слова любезно произнес какой-то господин в шелковой рубашке, стоявший рядом… явно я выразила свое изумление вслух этим моим «О» и «а где же столы?», мне пришлось объяснять: я здесь всего лишь во второй раз, и всё это как-то неожиданно — не только потерять собственный стол, но и оказаться в совсем пустой столовой, впрочем, какая же это теперь столовая? Он понимающе кивнул и направился в сторону бара, где толпилось много народу, наверное, из-за напитков, разумеется, зал вовсе не пустой, все здесь перемещаются с бокалами в руках, а некоторые даже пытаются как-то удержать и тарелки, у меня такого шанса нет.

Сейчас нужно отыскать Ханну… ладно… спокойно… значит, здесь всегда всё по-разному и по пятницам нет никакого порядка, каждый раз нужно быть готовой к чему-то новому, может быть, это какая-то особая, придуманная врачами терапия, терапия через стресс, принуждение к обмену словами, ведь когда тело в движении и лишено опоры, даже такой, как тарелка, вилка и нож, остаются лишь слова, и сразу можно увидеть, что никто не стоит в одиночестве, такой вот хаотичный порядок из групп по двое, трое или четверо, люди постоянно перемещаются, обмениваются улыбками и вполголоса говорят о пустяках под этим до боли резким светом, который убивает любой рельеф, заполняет низины, и остается лишь самое незначительное, то, что лежит на поверхности, но в чем, наверное, есть и нечто успокаивающее… обыкновенный вздор… вот только не знаю, как всё это воспринимает Ханна, она наверняка здесь, ведь ужин нельзя пропускать, а она так необщительна и, конечно же, страдает из-за этой навязанной невозможности быть наедине с собой, надо бы ее найти…

я окинула взглядом знакомые лица без имен в надежде подойти к кому-нибудь из тех, кто с именем, чтобы запастись алиби на случай, когда я буду стоять неподвижно на месте, ухватившись за спасительные слова…

— ну, как вы, милая? — из середины зала возникает сестра Евдокия, она пробирается в толпе, спешит на помощь… как всегда, в самый нужный момент,

— сегодня все так празднично и так светло, просто неожиданно,

— почему неожиданно? для вас всё, что хоть чуточку сдвинулось с привычного места, кажется неожиданным…

— да, жизнь для меня неожиданна, вероятно, вы правы,

— разумеется, права, вы ведь уже знаете — сегодня пятница… у вас такое чудесное платье, такое изысканное, не то что в прошлый раз… поздравляю…

— тогда я не знала… благодарю вас… я взяла его на всякий случай, а оказалось, что каждая пятница здесь — именно такой особый случай, правда, совсем не похожий на прежний,

— он и должен быть другим, ведь пятница — это просто «каждая пятница», и без чего-то оригинального, без отличительного знака все пятницы слились бы в одну, вы не находите?

— в следующую пятницу, что бы ни случилось, я уже не буду удивляться, обещаю, сестра Евдокия, и благодарю вас, вот, поболтали со мной… а вы случайно не знаете, где Ханна? может быть, вышла на террасу, сегодня все витражи полностью раздвинуты, и граница между столовой и террасой относительна, лишь слегка обозначена рамами витражей… ее так легко перейти… а вам не кажется странным — небо затянуто плотными тучами, воздух — как перед грозой, и именно в такой вот вечер здесь всё нараспашку, никаких границ…

— иначе нельзя, милая… люди в движении потеют… нужен воздух, духи не спасают… поэтому мы не обращаем внимания на погоду, да и гроза будет только на рассвете… или поздно ночью, я уверена,

— совсем не обязательно, тучи такие грозные…

— а вы знаете, сколько лет мы уже здесь? я не себя имею в виду, я молодая, речь о других… сейчас море меняется определенным образом… вы увидите…

— вот и Ханна сказала мне, что оно изменится определенным образом точно через неделю… только я не ожидала, что «точно через неделю» будет столь точным прогнозом…

сестра Евдокия улыбнулась снисходительно, но меня это ничуть не задело, потом она извинилась, сказав, что чересчур долго задержалась со мной, и посоветовала не слишком увлекаться разговорами, достаточно и пары слов, чтобы завязать контакт и уж потом ждать, когда дело дойдет до разговора… она ушла, не ответив ни слова про Ханну, а я продолжала ходить взад-вперед, без цели, потом свернула к бару… так много людей, может, и Ханна там, бокал вина — тоже опора, как нож или вилка… но не дошла, какой-то целеустремленный господин налетел на меня, точнее — едва коснулся, но мне это показалось настоящим столкновением, я остановилась, несколько капель вина из его бокала пролились на паркет,

— извините, мадам, так много народу, впрочем, как всегда, но все постоянно двигаются… я не испачкал вам платье?

— нет, только пол,

— слава богу, сегодня нужно быть очень внимательными, тогда всё будет в порядке,

он отошел, буду внимательной, пообещала я ему в спину и неожиданно увидела перед собой пустое пространство, открывшееся благодаря случайному перемещению тел, а в глубине, справа от бара, где обычно стоит стол с фруктами (но в эту пятницу его нет), небольшой рояль с приоткрытой крышкой… вот так неожиданность… я его раньше не видела, не знаю, где он обычно стоит, да и не слышала здесь никакой другой музыки, кроме ночного Шуберта Ханны… я застыла на месте, не сводя с него глаз, какая ностальгия — эти клавиши… белые, черные, три белых, две черных, четыре белых, три черных, тон, полутон… чудо, еще более недостижимое для меня, чем писание… с этой повязкой на руке… в следующее мгновение тела снова переместились в пространстве, заслонив рояль… какая ностальгия, Господи…

— ты что-то сказала, Анастасия? мне показалось, что ты упомянула Бога,

это Ада, черное платье, декольте, белые плечи, ослепительно белые в почти белом свете, на мгновение я испытала желание прикоснуться к ним, проверить, настоящие они или нет… я подняла правую руку для приветствия… и ощутила боль…

— сегодня я что-то часто говорю сама с собой вслух… вот, когда входила сюда, чуть не вскрикнула от неожиданности,

— такое бывает…

— а я и не знала, что здесь есть рояль, там, за толпою у бара, раньше его не было,

— может быть, доктор решил поиграть, это его рояль, иногда его выносят из его квартиры,

— значит, он придет?

— ну разумеется, ведь все мы здесь именно поэтому…

и без предупреждения отошла, словно мы едва знакомы и нам больше не о чем говорить, ее тело смешалось с другими телами, затерялось среди них, может быть, сестра Евдокия ей тоже сказала не останавливайтесь надолго для разговоров, правда, Аду, кажется, опекает сестра Лара, не знаю… а я вдруг почувствовала своими ноздрями присутствие мужчины и запах металла, я обернулась, трость с золотым набалдашником,

— дорогая мадам, не хотите ли поболтать? сегодня это что-то вроде приглашения на танец… хотя я бы не мог танцевать, у меня больная нога,

— а у меня больная рука,

— неизвестно, что хуже, но зато между нами есть нечто общее… вы согласны? а с вами что случилось?

— просто авария… но я вряд ли знаю точно, что это было…

вдруг он показался мне подозрительным — и что ему от меня надо? и его вопрос слишком уж серьезный, с подвохом, а сестра Евдокия советовала мне в беседе обмениваться только нейтральными, ничего не значащими словами… и только позже ожидать серьезного разговора… когда-нибудь… но мужчина сощурил глаза и поднес набалдашник трости к лицу,

— все так говорят,

он тоже меня подозревает,

— но я действительно попала в аварию, совсем реальную… вот даже без пальца осталась,

а надо было просто-напросто сказать ему не об аварии, а о святой Терезе, только мне некогда, времени вокруг стало совсем мало под этим светом, разоблачающим тебя до самого скелета, да и Тереза, наверное, вряд ли может служить объяснением… причины всегда разные, всё зависит от вопроса, а этот тип — какой-то подозрительный…

— если вы не желаете больше разговаривать, я не навязываюсь,

словно почувствовав мою подозрительность, сказал он, и тут смутилась я,

— напротив, — сказала я, — желаю, только вот ищу свою приятельницу… Ханну… я не видела ее со вчерашнего утра… а это много, мы ведь сидим за одним столом…

мужчина поднял свою трость нижним концом вперед, да так неосторожно, что чуть не зацепил разлетающиеся рукава какой-то дамы… словно погладил — близость, при которой соприкосновение происходит даже без контакта… под прозрачной материей ее плечо вздрогнуло, этим вечером нужно быть очень внимательными, сказала я, это прозвучало, как предупреждение, но он не обратил внимания на мои слова и тростью по диагонали указал мне на угол широко открытого витражного окна, где, перехваченные широкой тесьмой, едва шевелились портьеры, тяжелые, из парчи вишневого цвета, они как бы стекали с потолка, собранные в складки, и никакой ветер не смог бы даже слегка поколебать их так, как он колышет белую занавеску перед моей террасой… невесомо легкую… здесь нет крыла ангела… но зато есть Ханна, она там, с бокалом в руке,

— вон она, Ханна, видите?

О Ханна,

никто не услышал, неизреченное,

— позвать ее? или хотите пойти туда сами?

Как всё просто, Ханна там, но я не хочу идти к ней, она не одна, вокруг люди, они стоят точно на границе, где свет из зала совсем незаметно начинает бледнеть, смешиваясь с мраком, подступающим снаружи, разговаривают, сверкают бокалы, сверкает ее колье, и выглядит она вполне счастливой… в конце концов, человек не всегда рад общению, нужно проявить такт… а я бы ее спросила: где ты была ночью, Ханна? но сейчас не смогу, да и, в сущности, я сама это знаю, Ада мне сказала, значит, я спрошу: а что вы там делали? несколько тактов отделяют ее от меня, но этот ритм тел я бы не смогла выдержать, лучше уж ухвачусь за слова, этот господин — прекрасное алиби, отовсюду видно, как мы говорим с ним, он привлекает внимание своим золотым набалдашником, который держит почти у подбородка, как жезл, чтобы показать, что ему не нужно постоянно опираться на трость… что у него есть нога, пусть и больная, как моя рука…

— впрочем, мне не стоит идти к ней, — сказала я, — мне только хотелось убедиться, что у нее всё в порядке, а то мы гуляли на море, а потом она не пришла на обед, не пришла на ужин, и сегодня, в обед, ее снова не было,

о ночи я, естественно, не упомянула,

упомянул он:

— да, действительно… но тут всё зависит от того, где она была ночью…

Ну, а это я уже не могу стерпеть, хочу выпить, раз уж меня оставили и без вилки, и без ножа, хотя я и так не пользуюсь ими одновременно, но сейчас мне нужно чем-то заполнить этот час до погружения неба в море, всегда есть какая-нибудь пустота, дыра, и ее нужно закрыть… сегодня вечером луна спряталась за неразличимыми в темноте облаками… возможно, это имеет все же какое-то значение, остался только звук, плеск… в такую, совсем уж настоящую ночь доктор придет обязательно, тогда я и попрошу его, а иначе нет никакого смысла торчать здесь, даже поесть не могу… и к Ханне не могу подойти…

— я не прочь выпить вина, пойду к бару,

— с удовольствием провожу вас, могу и помочь…

неужели так заметно, что я нуждаюсь в помощи?

— вы знаете, сестра Евдокия мне сказала, чтобы я не увлекалась долгими беседами, нескольких слов вполне достаточно, чтобы заполнить вечер, а мы с вами разговариваем уже целых десять минут… пятнадцать? ну, это уже можно считать разговором… и все же я бы хотела пойти туда одна…

золотой набалдашник описал в пространстве круг, круг заполнился поклоном, и господин куда-то исчез… и почему я не спросила, как его зовут? но ведь и он не спросил… сегодня имена не имеют значения… а потом, если я подойду к бару, то смогу приблизиться к роялю, сыграю на его клавишах… одним лишь взглядом, скажем, какой-нибудь вальс Шопена… или что-нибудь из Шуберта Ханны… если бы я смогла это сделать, она бы услышала и сразу же присоединилась ко мне… и мы сыграем его в четыре руки…

мечты…

Я стала пробираться к бару: когда идешь, уже не кажется, что людей так много, с той неподвижной точки, в которой я находилась только что, они как бы накладывались друг на друга, а во время движения спокойно могут проходить мимо, не соприкасаясь, траектория тел такая подвижная, гибкая… и мое тело гибкое, худое, вы должны заботиться о своем теле, с едой ничего не получается, чему-либо другому мешает повязка, а сегодня и совсем не буду есть, и не только я, почти все вокруг в основном только пьют… а в самом деле, вдруг кто-нибудь потеряет равновесие и упадет, споткнувшись на скользком паркете, ведь опереться-то не на что, столов нет, вы ошибаетесь, мадам, столы есть, вон они, стоят по границе круга, заставленные едой, как для пиршества — салаты, рыба, птица, гусиный паштет… но никакого пиршества нет, так неудобно ходить с тарелкой в руках… фуршет… люди стесняются жевать стоя… терпеть не могу эти фуршеты; всегда там найдется какой-нибудь «салонный лев», скользящий по паркету, как вот этот господин, его невидящий взгляд проходит сквозь меня, наверное, он ощущает себя Прустом, почему Прустом? этим вечером я на шикарном коктейле, милая, буду наблюдать, словно какой-нибудь Пруст, и думать о тебе, детали обступают, они вызывают желание забыть, не забывай меня, дорогая, кто-то шепчет почти над моим ухом, мужчина громко хрустит печеньем, о, оказывается, здесь есть и печенье, женщина кокетливо ему улыбается, за ее белыми зубами шевелится язык, она что-то говорит, и то ли от мужчины, то ли от женщины, то ли от печенья возникает речь, но в обратном направлении, внутри нее клубятся фразы, фазы обнуления, нет, дорогой, это просто невозможно — забыть тебя… а я уже у стойки бара, в нескольких шагах от рояля, мне так хочется подойти к нему совсем близко, чтобы он прикоснулся ко мне, посмотреть его марку… Steinway? или какой-нибудь старый, но отполированный Zimmerman?.. Дорога или Мужчина? Марки роялей не расшифровываются и не переводятся, только звучат, и не рояль прикасается ко мне, а какое-то платье до пола, с чем-то, похожим на шлейф, оно запуталось у меня в ногах, почему-то подумалось: а я вот как наступлю на него, как прижму ногой, вот так, нарочно… и оно сползет вниз, а под ним — естественная нагота, глупости, нет никакой естественной наготы… но сегодня платья у женщин так напоминают карнавал… караван… караваджо из света… дистиллированные и высушенные светлячки[9]… этот свет, реальный, так оголенно прост, он обгладывает фигуры из светотеней, превращая формы в шаблон, в коллаж, поэтому его со всех сторон задрапировали шелком… шелковая нить, кокон шелкопряда, клейкое вещество, гусеничка, яйцо… правда, здесь метаморфоза обратная — яйцо, гусеничка, кокон шелкопряда, куколка, потом не помню, что еще, но между всем этим — сон, сон, сон и сон, много сна… и бабочка. Бабочка. Шелк. Его нити очень прочные. Но в огне они наверняка сгорят… вот так: огонь — и всё, конец… тростник подходит лучше… некоторые мужчины курят сигары, а вон та женщина держит в руке длинный мундштук, и дым от ее сигареты стелется, извивается, как фраза, которую язык выталкивает изо рта… дым поднимается к потолку, тянется вдоль стен и выходит наружу… я сейчас раскашляюсь, как в зеленом сне, только вот этот дым не зеленый…

— что вам предложить, мадам?

— вино, разумеется,

вино…

— белое или красное? сегодня совсем не холодно, тела тоже излучают тепло, и становится всё теплее, почти все предпочитают белое…

— мне от белого нехорошо…

— как скажете, а вообще-то, не следует слишком уж обращать внимание на погоду…

— вы думаете, станет прохладнее, когда пойдет дождь?

— дождь будет завтра… сегодня — вряд ли…

— наверное поэтому такое напряжение…

— вот, пожалуйста, мадам, ваше вино… вы не сказали точно, какое именно, но я налил вам самого лучшего, уверяю вас…

— бокал хрустальный…

— как слеза…

молодой человек улыбнулся, вероятно, уверен в своем остроумии, косая челка закрывает ему глаза, так и хочется ее убрать, но моя единственная рука уже занята, вцепилась в тонкую ножку бокала, а дотронуться перевязанной рукой как-то неудобно… так что его глаза остались скрытыми… я сделала глоток…

— и что дальше?

он не услышал, наливал следующий бокал — какому-то господину, а дальше — разумеется, головокружение… тонкая слизистая оболочка внутренней части черепа, паутина, сотканная влажным секретом… просто я целый день не ела, вот и обед пропустила, мои ноги вполне могут заплестись, и я споткнусь на паркете…

и чего ради?

… чтобы написать несколько «О» левой рукой, такое напряжение… а нужен только отдых: ничто, ничтожество и нищета… ОК, и слабость… доктор, я так напряжена…

бокал поднимается вверх, и свет люстры дробится в тонких гранях хрусталя, проникает в вино, разбивается на красные блики, вино розовеет… какая тоска, Господи…

и головокружение…

… она почувствовала, как этот свет подбирается к голове, как всё может слиться воедино, история одна, мадам, его слова ужасно навязчивы… Анастасия огляделась, в этом «одном» так много деталей… какие-то руки, ноги, плечи, тонкие бретельки, рубашка в мелкую полоску, бокалы, туфли с розой… откуда-то издалека сверкает колье Ханны — там, на прямой линии ее взгляда, в противоположном углу, но она не подходит к ней уже целый час, а может, и больше, потому что на улице темно, нет ни неба, ни моря, один только этот свет, льющийся из зала, он вытесняет мрак, он такой сильный, такой белый, такой уверенный, со стороны моря он, наверное, кажется… огнем в хрустальном бокале … но никто там, снаружи, его не видит, вселенная — пустынное место… было восемь… сейчас, наверное, около десяти, нет, больше, время накапливается, и чернильное море за окнами показывает его, но в бесконечном гуле голосов никто ничего не услышал, никто не обратил внимания на часы в холле, этим вечером надо быть очень внимательными… только вот тот господин, с тростью… имел в виду шаги, которые совершают тела, возможность попасть в катастрофу, когда люди мечутся туда-сюда без определенной цели… она тоже не помнит, чтобы били часы, отсчитывая время… один, два, три, четыре, пять… сегодня все веселятся… звон хрустальных бокалов, сплетение взглядов и тел, забывших об этих назойливо бьющих часах, и почему все пропускают ожидание? или просто знают, что никто не придет, ведь даже нет ни одного пустого стола, предназначенного для ожидания… и только она помнит, но у нее свой интерес, сильный интерес, зависимость, пристрастное желание, чтобы кто-нибудь снял, наконец, с нее эту повязку, прошу вас, доктор, у меня сегодня болит рука, я писала левой рукой свои «О», упражнялась, но боль ощущается совсем отчетливо, может быть воспаление… и это не будет ложью, всё так и есть, она почувствовала боль, когда захотела коснуться плеча Ады… и потом челка… даже мысль об этом причиняет ей боль… она только хочет дождаться его… с тех пор как вошла сюда и поняла, что не может подойти к Ханне, она всего лишь ждет… и это может быть головокружительным,

— терпеть не могу ждать…

— вы что-то сказали, мадам?

молодой человек откинул челку, его глаза блестят отсветом свечи, вероятно, и ее глаза выглядят так же, но не от света, собственный взгляд кажется ей самой мутным, чернильным мраком, полным светотеней… где бы сесть? ну что это такое! ни одного стула! только столы вдоль стен, кучей, и люди — кучей… странно, какие здесь все дисциплинированные, не выходят из зала, не переступают границу к террасе, весьма относительную, впрочем, ее, в сущности, обозначает лишь свет и невидимый рельс, по которому при необходимости заскользят стекла витража, тонкая дорожка, совсем как та мокрая полоска на пляже, по которой они гуляли с Ханной… сейчас, когда это пришло ей в голову, захотелось самой подойти к настежь распахнутым дверям террасы и выйти… море оттуда совсем близко, и она сможет пойти за теми шагами, которые в ее снах идут к морю и возвращаются, идут и возвращаются… а земля их не принимает… но вино крепко ударило ей в голову, вот что бывает, когда человек ничего не ест… она бы не смогла сейчас туда пойти… только ужасно хочется где-нибудь сесть…

— вы что-то сказали, мадам?

— нет, я бы только хотела сесть… но не вижу ни одного стула…

— это мы виноваты, и как же мы не подумали, что люди могут устать… там, у рояля, есть один…

… но у нее нет права садиться там, если сядет, клавиши завладеют ею, она поднимет руку и пробежится по ним, фраза для левой руки, и неожиданно услышит себя… тук-тук… это мизинец тянет ее руку вниз и стучит по клавишам — тук…

… тише…

кто-то останавливается совсем рядом, Анастасия поднимает глаза, а, тот странный человек, который всегда смотрит вниз, в свою тарелку, и лишь на мгновение поднимает глаза… к горизонту, а потом — снова вниз… интересно, он так и будет смотреть на свои черные брюки? она уставилась на его галстук-бабочку, надо же, и в самом деле — бабочка, как смешно, она может развязать ее своим взглядом или завязать какой-нибудь разговор… а он, конечно, все так же будет смотреть в тарелку, он и сейчас держит тарелку и, в сущности, смотрит в нее, а не на брюки, люди редко меняют свои привычки, пытается удержать ее в руке, а потом вдруг ставит на стойку бара, ужасно близко от нее, туда, где она оперлась на руку, и Анастасия увидела в его тарелке куриную ножку, вы не могли бы дать мне эту ножку?.. ее сердце от испуга ухнуло вниз, о Боже, неужели я сказала это вслух!

… так бывает, человек теряет контроль…

он даже не взглянул на нее… сейчас она поставит свой бокал, протянет руку и возьмет эту ножку, она хочет есть, так и надо сделать, раз уж никто их не обслуживает… нет-нет, так нельзя, пора остановиться… она вообще не контролирует свою речь, которая рвется наружу… придется убегать, отойти, добраться до стула у рояля, как и предлагал бармен, и пусть клавиши увлекут ее своей ностальгией, это не опасно, потому что без рук она не может себе это позволить, аккорды и арпеджио останутся у нее внутри, она бы не смогла наполнить желание мелодией, у песни песни нет…

пусть поцелует он меня поцелуем губ,

пусть он целует… губы пробуют на вкус, язык втягивается внутрь, и вино течет в пищевод, потом, испаряясь, поднимается вверх, в голову, превращаясь в секрет,

Анастасия оторвала себя от бара и сделала два шага к роялю, но нужны еще три, чтобы дойти до стула, он такой кожаный, мягкий, вращающийся, с регулируемой высотой — можно вверх, а можно и вниз… и вдруг в зале потемнело. Кто-то выключил люстру, и свет вернулся в себя, стал мягче, остались гореть только светильники на стенах, воздух внезапно замер, голоса споткнулись на полуслове, смолкли. Все взгляды, как по команде, обратились к входной двери, черный господин с бабочкой поднял веки и задержал глаза там, наверху, не опуская их, как обычно, в свою тарелку, Анастасия остановилась в самом конце барной стоки, куда успела дойти, в голове вдруг стало совсем ясно, паутина распалась…

О, воскликнула Анастасия,

но, похоже, воскликнули все — всеобщая реакция разочарования, воплощенная в разных гласных звуках, так что мое «О» просто растворилось в них, когда вместо доктора появился старик-администратор, в темно-вишневом костюме и жабо на шее, а за ним еще трое мужчин с большими пузатыми сумками; одного я узнала, это он вешал мне на стену зеленую картину перед кроватью, значит, они из обслуживающего персонала, только на этот раз — не в рабочих комбинезонах, а в брюках и белых рубашках, они шли за стариком, и толпа инстинктивно распалась на две шеренги, освобождая проход группе, устремившейся к бару, точно ко мне,

разумеется, не к ней,

их целью, очевидно, был рояль, да, скорее всего, я довольно быстро ориентируюсь несмотря на наступивший полумрак и вернувшиеся светотени, так вот — старик идет впереди, кивает, улыбаясь, его искусственные зубы подчеркивают форму черепа, ужасно похожего на череп рядом с рукой святой Терезы, но с остатками плоти и кожи, глазки маленькие, в огромных орбитах темных кругов, и в ответ на его улыбку улыбаются все вокруг, страшно натужно, ведь ждали-то все другого, я — тоже, нас обманули, однако старик неутомим в поклонах и любезностях, подойдя к роялю, он остановился, остановились и мужчины, опустив свои сумки на пол, и тогда им навстречу из группы напротив вышла сестра Лара, а за нею по пятам мисс Вера в кошмарном гипюровом платье, бюст колышется, в ложбинке груди — белый цветок… и по образовавшемуся коридору обе устремились прямо ко мне,

разумеется, не к ней,

я случайно оказалась в том месте, где они остановились, между стойкой бара и роялем, мисс Вера, увидав меня, подмигнула по-свойски, подняла руку в приветствии и интимным жестом прикоснулась к моему плечу сейчас увидишь, милая, ты только слушай, а сестра Лара достала микрофон, спрятанный под приоткрытой крышкой рояля, а другой рукой оправила на своих внушительных бедрах юбку и с призывной улыбкой, обращенной к залу, начала: милые дамы и господа, милые дамы… ее голос, многократно усиленный микрофоном, взорвал воздух, гулко загремел над головами людей неестественными звуками, вызвав гримасы боли, и сестра Лара, вздрогнув, попросила какого-то неясно где стоящего человека приглушить звук, потом постучала пальцем по микрофону, дунула в него и снова что-то сказала… но тот, кто должен был исправить звук, снова ошибся, и сказанное ею утонуло в треске и шумах, накладывающихся друг на друга, так что только я и стоящие рядом со мной могли понять, что сейчас нужно быть особенно внимательными и полностью обратиться в слух:

— внимание!

повторила сестра Лара после довольно долгой паузы, давая время на стабилизацию звуковой волны, а потом отважно отдалась звукам своего голоса, который свободно обошел весь зал — по крайней мере в ее ушах, но не в моих — ее слова долетали до меня в каком-то двойном звучании, накладываясь на эхо, идущее с противоположного конца зала и отраженное стеной, микрофония, я потянулась заткнуть себе уши, но зажать их одной рукой не получится, так что придется сделать над собой усилие, чтобы соединить эти звуки, вместить их в так и не определившееся двухголосие,

— внимание… дамы и господа, дамы… треск… это важно… треск… прийти лично, но он лично почти… треск… наличным звуком и образом… треск… мы покажем на экране… треск… лицом к лицу… голос… треск пока рабочие установят оборудование, нечто приятное, дамы…

треск,

раздался оглушительный свист, поднялся шум, сестра Лара, остановившись, смущенно оглядела зал и убрала микрофон обратно под крышку рояля,

— явно не получается, вечно у нас проблемы с техникой, внимание…

сказала она, но, вероятно, и этих слов никто не услышал, у нее довольно гнусавый и ужасно тихий голос, есть люди с такими голосовыми связками, у них слова как бы возвращаются обратно в горло, даже в шаге от нее я с трудом поняла… кто-то все же будет играть на рояле — кто? будут исполнены отрывки из разных произведений, вы сможете и потанцевать, дамы и господа, какой-то господин Дени, какой еще Дени? может быть, Денди, но если Денди, он не был бы господином… нет, господин… она рассказала о его карьере, о множестве цветов, но потом ее голос взмыл фальцетом, и совсем четко прозвучало:

— господин Дени так легко приходит в воодушевление, не правда ли, господин Дени, вы воодушевитесь и сейчас…

и рядом с сестрой Ларой возник старик… так это он будет играть? а он и в самом деле похож на «денди» в этом своем вишневом костюме, жабо под его шейкой выглядит слишком уж воодушевленно, как, впрочем, ему и полагается, он почти оттолкнул сестру Лару, улыбаясь своими блестящими зубами, сделал три поклона на три стороны, что заставило кого-то из стоящих впереди зааплодировать, другие, однако, постарались прикрыть рты ладонями, чтобы скрыть смех, в зале зашумели, задвигались, только рабочие из обслуги не обратили внимания на эти поклоны и вместо того, чтобы присоединиться к публике, стали открывать свои сумки в стороне от рояля, явно, у них было какое-то важное дело, но какое именно — я не поняла, речь сестры Лары была неполной, кое-что требовало дополнительных разъяснений, мисс Вера тоже разволновалась вместе с залом и снова тронула меня за плечо, прошептав на ухо я буду петь, кто-то должен меня объявить… но в этот момент старик с трудом дотянулся до крышки рояля и открыл ее полностью, подперев штицем, с откинутой крышкой рояль неожиданно стал большим, как-то вырос, и все поняли, что им предстоит, ваши аплодисменты, дамы и господа, ваши аплодисменты, старик, наконец-то, сделал тот заветный шаг к кожаному стулу, который так хотела сделать я, и сел, его ноги едва доставали до педалей, он потянулся подкрутить винт, чтобы опустить сиденье, но тогда его руки будут слишком низко, подумала я, очевидно, это понял и он, потому что только сдвинулся немного вперед, для опоры, включил лампочку над пюпитром, клавиатура осветилась, клавиши заблестели, совсем белые, совсем черные, и… поднял руки…

Первый аккорд прозвучал, точнее — прогремел, старик мгновенно вскочил, чтобы убрать микрофон, забытый на струнах, нажал какую-то кнопку, дунул, микрофон не отозвался, и старик небрежно опустил его на пол… снова сел, вытянул вперед свои костлявые руки, очень крупные… и буквально бросился на клавиши

What a wonderful world…

What a wonderful world…

What a wonderful world…

улыбки расплылись на губах, люди в зале стали тихонько подпевать, раздались возгласы о, как это мило, как неожиданно! шелк зашелестел… я не ожидала, уверенная, что будет исполнен какой-нибудь вальс, но, вероятно, так надо, да и он, возможно, был когда-то пианистом в кабаре, где ж еще? И what a wonderful world полилось со всех сторон вместе с воспоминаниями о синем небе, облаках и о розах по обе стороны барной стойки… музыка влечет к себе, как бабочка, устремившаяся к галстуку-бабочке, сплетает тела, словно слова, в звучащие сети, и все начинают подходить к роялю, идут ко мне,

разумеется, не к ней,

не повезло мне с местом… того и гляди — столпятся вокруг в неприятной близости, хотя, конечно, никто не идет сюда ради меня, просто им, наверное, любопытно взглянуть на руки старика, играющего на рояле, кто-то фальшиво подпевает What a wonderful world… бедные мои уши! они никогда не были выносливыми, а улыбка старика — все шире, ну, чем не Армстронг? белые зубы, вот только фон другой… белое на белом морщинистом пергаменте, под ним — череп, глаза в орбитах, и звук все больше наполняется how do you do и I love you… в сущности, он хорошо играет, воодушевляет, этого отрицать нельзя, и тела начинают двигаться, мисс Вера притоптывает ногой, плечи покачиваются в такт… у меня нет ни малейшего шанса выбраться отсюда, по крайней мере, пока звучит «прекрасный мир», просто я встала не в том месте, мне бы сразу уйти, в толпе мне плохо, ненавижу толпу, но вокруг полно людей, они обступили рояль со всех сторон, все здесь, но я не вижу Ханну, а я бы взяла ее за руку, чтобы вытащить отсюда, если нужно, то схватила бы ее и больной рукой… но она хочет остаться здесь навсегда… никогда не пойму причину и это «навсегда»… нигде нет и Ады, может быть, они где-нибудь в стороне или совсем ушли… а что, в сущности, делаю здесь я? круг сжимается, только рабочие продолжают что-то монтировать… похоже на кинопроектор для демонстрации фильма, на высокой стойке, как в старину, с бобиной киноленты снаружи… мы покажем… говорит сестра Лара, стало быть, покажут какой-то фильм… если бы я заметила где-нибудь сестру Евдокию, я подошла бы к ней и спросила а что дальше, сестра Евдокия? прекрасное алиби, чтобы сбежать отсюда, но я ее не вижу… нет ее… лжет, что всегда к услугам… бросила меня… я брошена… и господин с опущенными глазами и с бабочкой уже доел свою куриную ножку, бабочка проглотила цветок… тарелка пуста, но он и сейчас продолжает смотреть в нее, эта музыка его не волнует… а меня? Вот уж нет, я бы хотела сыграть сама… пробренчала бы что-нибудь совсем легкое — детскую песенку или собачий вальс, только бы прикоснуться к клавишам, белым и черным… как черное платье и белые плечи Ады… но мне не вытеснить старика с его места, в сущности, он так воодушевленно импровизирует, его лысина покачивается в такт, блестит, а руки непропорционально большие, да и череп немаленький, может быть, время сушит только тела, а кости, наоборот, усыхают перед тем, как исчезнуть навсегда… опять это «навсегда»… руки старика замерли в последнем аккорде… а сейчас что будет? что бы ни было, не хочу и слышать, буду выбираться отсюда…

буду выбираться.

… я прижала больную руку к груди, надо быть очень осторожной, и начала протискиваться сквозь толпу, и меня вовсе не волнует, что приходится локтем пробивать себе дорогу, что пальцы моей левой руки цепляются за чьи-то ленты, пояса, бусы и пайетки, расстояние, в общем-то, небольшое, и за несколько минут я выберусь из толпы, уже вижу там мужчину с золотым набалдашником, он опирается на трость и старается заглянуть вперед, поднявшись на цыпочках одной ноги, больная — висит, он умнее меня, не полез в эту кучу, ну, и я бы не полезла, если б знала, я случайно оказалась там, а за спиной слышу, как поет мисс Вера о, mio, о, mio, ее голос переходит в фальцет, фальшиво, и когда это «О» отстанет от меня?..

… наконец-то толпа позади. Уже можно дышать. Перед шведским столом у стены ни души — могу поесть, никто не увидит, как я ковыряюсь в тарелке… я так голодна, вот только что выбрать, есть всё, но намазать гусиный паштет на хлеб я бы не смогла… конечно же, куриная ножка, так легко есть ножку с поджаристой корочкой,

я взяла ножку, откусила.

… и в этот момент послышался какой-то треск и на стене за роялем, как гильотина, сорвался вниз белый экран, без предупреждения, он сбил ритм, и музыка оборвалась прямо посреди фразы в переходном аккорде, повисла без своего окончательного разрешения, голос мисс Веры заскрипел и распался на трели, закрученные вокруг «си»…

в моих ушах раздался высокий пронзительный звук… вероятно, кто-то из рабочих что-то сделал не так, вызвав мгновенную суматоху, нельзя было этого делать без предупреждения… и почему всё случается без предупреждения?.. но меня суматоха не касается, абсолютно не волнует… просто так неожиданно… и мне незачем интересоваться тем, что там, впереди, происходит, я и так ничего, кроме экрана, не вижу, и у меня во рту вкусная куриная ножка, ничто не помешает мне обглодать косточку до конца, а потом мне понадобится лишь салфетка…

— держи салфетку,

рука Ады,

— спасибо,

сказала я, положив косточку на чью-то пустую тарелку, взяла салфетку и вытерла пальцы и губы… на салфетке остались следы губной помады и жира…

— ужин сегодня был совсем неудобным для меня,

— еще бы…

— я надеялась, что доктор придет, что я его попрошу, но уже поздно, завтра утром запишусь к нему на прием.

Ада скептически глянула на меня, губы без улыбки, я не успела спросить, что ее смущает или чему она не верит, потому что в этот момент кто-то погасил свет, совсем, и теперь я могла различать только ее белые плечи, белый профиль на черном фоне темноты, охватившей пространство, но и они померкли, когда на экране над роялем возникла белая точка, сконцентрировалась и заиграла, как светлячок, медленно разрастаясь.

— что, будет фильм?

Резкий свет ударил в глаза, и весь экран ожил белой пустотой, а потом невидимый карандаш начал чиркать на нем линии, черные точки, лопаясь, с треском вычерчивали горизонтали и вертикали, диагонали рисовали мгновенно сменяющие друг друга треугольники, ромбы, квадраты, зигзаги, электрокардиограмму… Графика абстракциониста… Я уже видела такое во сне. Но сейчас — это негатив, что-то совсем другое, плоское, но зато реальное — не как в моем сне, глаза пытаются связать воедино картинку, примерно так, как это делает во сне мое сознание… тело напряжено… и ничего… воздуха нет, даже зеленого, одни каракули… снежинки, потом кто-то навел фокус, свет сконцентрировался, одержав окончательную победу: чисто, бело, светлячок направил свой луч-прожектор… появился белый квадрат Малевича… совсем белый… и опять ничего. Треск прекратился, тишина, чья-то голова пересекла луч проектора…

о, смотри…

Голова Ханны, не знаю, Ада действительно увидала ее? ее профиль, ее волосы, укрощенные высоко закрепленной заколкой, ее нос и подбородок, но всего миг, и чья-то голова заслонила ее, потом еще, уже окончательно, Ханна явно сдвинулась в сторону, вышла из луча, я попробовала глазами выйти за рамку экрана и проследить за ней, но там — сплошная темнота, ничего не видно, только поскрипывает паркет, это люди толкаются, приноравливаются, ищут щели, проходы, чтобы открыть пространство для линии своего взгляда, словно они в кинотеатре, но нет стульев, чтобы обуздать их тела в границах сидений… действительно, невозможно навести порядок…

тихо!

откуда-то долетел голос сестры Евдокии, лента провернула несколько пустых кадров и дошла до Кадра, тот самый угол в кабинете доктора с низким столиком и креслами, где мы с ним пили чай, черно-белая картина перекрыла цветное воспоминание, вытеснила его, как много времени прошло с тех пор, а в сущности, всего тринадцать дней… запахло липой и тимьяном, с примесью вкуса лимона, я ощутила кислоту и горечь на своем нёбе… как тогда… кинокамера, однако, фиксирует стену напротив столика, а над ней белое пятно, там была картина, которую он мне подарил, а сейчас там — лишь пятно, белее белого, значит, все-таки перемены налицо, спасибо, доктор, а лента перематывается, и в притихшем зале слышно ее шуршание, но сам кадр не меняется, только раздается стук, рука, которая держала камеру, была не слишком уверена в себе, и картинка раздражает глаза этим едва заметным дрожанием, всё чуть-чуть смещается в сторону — столик… кресла, рассеивается свет… всё смазано… если это затянется, мои глаза не выдержат, но выдержать надо, потому что сейчас он должен появиться, а вообще-то, можно было бы заснять всё иначе… как он входит в дверь, как направляется туда, где мы с ним вдвоем пили чай, лично я, если бы камера была в моих руках, сняла бы именно так, но камера продолжает упрямо стоять на месте и дрожать… кресла… столик… на нем — та же чашка, но одна, сахарницы нет… он пьет чай так: без сахара, даже без лимона… значит, всё здесь приготовлено только для него… ужасно длинный этот кадр… я бы его сократила до одного мгновения, но в этой съемке нет монтажа, да и кто бы взялся такое монтировать, человек с камерой явно ждет, что доктор вот-вот появится… в этот момент… в тот момент… и когда же наступит этот момент?.. какой-то миг, уже бывший, но еще не наступивший… и в который он сел за столик, чтобы сказать то, что нужно сказать… хотя кому это нужно — снимать всё это вместо самого простого: чтобы он сам вышел к нам и сделал свое сообщение… или бы просто поприветствовал нас: милые дамы и господа, милые дамы или еще интимнее:

дорогие… Анастасия… и Ханна… и Ада… и мисс Вера…

ну что за глупость! Такое просто невозможно, не может же он перечислять всех по именам, это превратилось бы в поименник, хотя было бы неплохо, я бы даже услышала имя того господина, который всегда смотрит в свою тарелку… и, может быть, ему просто трудно произносить свое имя из-за смущения души… сердца… грудной клетки… каждому есть от чего смущаться… а всё же попробую как-нибудь: как вас зовут? и ведь еще совсем недавно собиралась его спрашивать о дистиллированных светлячках, которых стирают в порошок, а в сущности, просто хотела съесть его куриную ножку… но всё это больная фантазия, возникающая в пустоте, потому что Кадр продолжает по-прежнему стоять там, где стоял, и это тоже больная фантазия… шепотом я спрошу Аду: и долго это будет продолжаться, она, по крайней мере реально, неподвижно стоит рядом со мной и смотрит, а вдруг она, знает?

— а что дальше, Ада?

— не знаю,

рука с камерой дрожит всё сильнее, явно, у человека нет штатива, чтобы справиться с этой статикой, и мои глаза начинают болеть, столик на экране пляшет туда-сюда, белое пятно на стене размывается всё сильнее, кресла вот-вот поползут по полу… здесь столько фотографов, неужели не нашлось ни одного профессионала?.. правда, здесь могло быть что-то другое… Нет, дело не в камере. Кажется, заело ленту, кадр расфокусировался, надо прикрыть глаза, больше не могу смотреть, больно…

О, сказала я,

… и кто-то начал свистеть, возмущаться, кто-то затопал, кто-то зааплодировал, и постепенно шум превратился в гул, прилив, брожение…

О, сказала я,

и тогда на экране появилось пятно, медленно-медленно оно начало прожигать столик, чашку, поползло через кресла к белому пятну на стене… и лента перегорела. Порвалась. Какое-то мгновение экран оставался совсем белым в свете луча кинопроектора, а потом рабочий из обслуги его выключил. Тишина и запах горелого смешались с голосами в зале,

а а а,

и

е е е е

и

о о о о о

и кто-то щелкнул выключателем, вспыхнул свет.

О!

воскликнула Анастасия…

Свет плеснул в глаза, как пощечина. Он струился из огромной люстры, ослепил меня совсем…

терпеть не могу слишком яркий свет,

а в зале крики… И тогда, наконец, появилась сестра Евдокия, поднялась над толпой — встала на единственный стул у рояля, чтобы все могли ее видеть, и почти пропела тихо, дамы и господа, тихо… почувствовав, что стало спокойнее, заговорила размеренно, отчетливо, буква за буквой, слог за слогом, ритмично:

Она извинилась,

— извините нас, дамы и господа. У нас старая техника. Старая. Будьте снисходительны, я сейчас всё объясню. Всё.

И сказала:

Ужин закончился.

— пора расходиться, дорогие дамы и господа, ужин закончился. Закончился.

Но прежде чем мы разойдемся, хочу сказать еще кое-что, доктор хотел сообщить нам это лично с экрана. Но — не получилось. Так вот: две следующие недели его здесь не будет. Причины — личные. Иногда бывают и личные причины, дамы и господа. Бывают.

Но чтобы не прерывать свою работу, чтобы следить за здоровьем каждого из нас, он просит. Просит. Каждый день, каждый вечер. Лучше всего на закате. В предвечерние сумерки. Но можно и в другое время. Чтобы каждый писал ему в день по одному листу. Каждый из нас. Каждый. Как себя чувствует. Как отдыхает. Вообще всё, что вы сказали бы ему лично, на ваше усмотрение.

— я прошу вас, дамы и господа. Он просит. Эти листы ему будут передавать. Лично. Он уверен, что ничего нельзя прерывать,

— ничего нельзя прерывать, дорогие дамы и господа, а мы будем собирать эти листы каждый вечер. Лично у каждого.

Листы разнесут по комнатам вместе с ручками. Но можно писать и карандашом.

— как кому удобно, дорогие дамы и господа, как кому удобно.

И это всё. Ничего больше, он хотел сообщить это лично, но вот…

— техника подвела, дорогие дамы и господа. А сейчас расходитесь, господин Дени вас проводит музыкой, компенсирует, насколько это возможно… чтобы было приятно… я уступаю вам место, господин Дени. Импровизируйте, завершите вечер…

Сестра Евдокия исчезла, я ее уже не вижу, очевидно, спустилась со стула. И старика не вижу, слишком много тел, но слышно всё, он заиграл:

Tea for two…

заиграл

Tea for two…

Столик, кресла, чашка… чашка была одна…

надо уходить, выбираться отсюда, Ады уже нет рядом, сразу ушла, надо и мне… Обогнать других, вернуться раньше Ханны… чтобы услышать, как она возвращается… На лестнице будет столпотворение, и у лифтов тоже… а ноги тяжелые, весь вечер стоя… все кинутся к себе, даже не дослушав Tea for two… Tea for two… это на прощание, и каблучки стучат… сестра Евдокия говорит…

Tea for two.

всё это, с заполнением листов, ко мне не относится, у меня не получится… но сейчас я не могу ни о чем думать, не только ноги, но и голова совсем тяжелая, а Ханна, наверное, отстала, завтра будем пить кофе на террасе…

for two, можно и чай.

for two.

for tea.

кажется, успела, лестница еще пустая, звуки отзвучали, только Tea for two…

a boy for you.

And

girl for me…

отзвучало и заглохло. Всё кончилось.

СТРОФА

Гроза разразилась точно в четыре утра, как предсказала сестра Евдокия и подтвердил молодой человек с челкой, и все сны разом оборвались: цветные, черно-белые, попавшие в сети сознания, где могли бы превратиться в смутное воспоминание, а также и те, которые никогда бы не всплыли — их образы растворились в воздухе, а ангелы улетели… воздушные занавески на окне взмыли в несвойственном им направлении и захлопали под вихревыми порывами ветра, пузырьки полопались в грохоте первого раската грома, обрушившегося на землю одновременно с молнией, озарившей море и небо, за нею разверзлась бездна… и хлынул дождь… Тишина разбилась в ушах тех, кто за миг до этого спокойно спал — острые режущие осколки стекла покрыли плитки чьей-то террасы, траву под чьим-то балконом, они попали в грязь недавно перекопанных аллей… определить точно место появления этих осколков сознание, с трудом приходящее в себя, вряд ли было способно, в отличие от времени происходящего — циферблаты часов светятся и ночью, и глаза фиксируют: сейчас четыре часа — тело напрягается; гроза — уши слышат: где-то бьется стекло — руки тянутся к кнопкам ночных ламп, чтобы успокоить глаза и уши реальной видимостью, но тока нет — струя света иссякла, свет взрывается хаотичными вспышками лишь в небесном мраке…

И сразу после этих мгновенных констатаций все окна захлопываются, гроза, изолированная, остается снаружи, а с мокрых занавесок капает вода… капля… еще одна — прямо к босым ногам Анастасии, Ханны, Ады, мисс Веры, господина, который на этот раз задержал свой взгляд на горизонте вздымающегося волнами моря — больше смотреть ему некуда, да и незачем, другого господина, в темноте он сумел нащупать свою трость с золотым набалдашником, поймавшим последнюю вспышку молнии и ставшим таким образом видимым, что позволило ему захлопнуть окно… он стоял босиком перед стеклом, вполне прочным стеклом… как и он сам, вполне прочно ступивший на все свои три ноги…

и босые ноги сестры Евдокии,

и босые ноги сестры Лары,

и все прочие босые ноги, которые ощутили каплю, упавшую с оконных занавесок… перед каждым окном — как изваяние — фигура, вглядывающаяся в темноту… Боже мой, какая гроза, — подумала Анастасия,

— Боже…

ДНИ

После той пятничной ночи, пролившейся дождем в субботу, еще долго шли дожди и погода буквально перевернула время. Дни растворились в водяных парах и стали неотличимы друг от друга, особенно в пространстве между стенами санатория и его оградой, где однообразие, без ежедневных прогулок и купания в грязевом заливе, завладело и часами, и минутами, и застольными разговорами, и душами. Иногда все же солнце показывалось из-за туч, чаще всего в обед, и тогда все одновременно выходили в сад, выбирали себе местечко на лестнице с фасада или на лестнице сзади, на плитах, на мощеной дорожке, где благодаря естественному наклону вода не задерживалась и легко стекала, и, поднимая лица к небу, пытались поймать невыразительные солнечные лучи. Некоторые занимали позиции рядом с решеткой ограды или на ступеньках за ней, чтобы оттуда смотреть на море, но там, на ветру, долго не высидишь, и люди начинали менять свое местоположение, обмениваться местами и парой слов при переходе с места на место — передние уходили назад, где потише, а задние хотя бы ненадолго отваживались выходить вперед, чтобы подставить свои лица свежему ветру и слабым лучам солнца, однако при полностью симметричной конструкции здания понятия «впереди» и «сзади» были весьма условны. Таким образом, отдыхающие хотя бы по разу обходили здание кругом. А потом дождь начинался снова, и все возвращались в дом через тот вход, вблизи которого он их заставал. Из-за неблагоприятных атмосферных условий изменилось и всё вокруг — из мощеных дорожек выбились отдельные камни, клумбы потеряли форму из-за постоянной грязи, цветы поникли, и даже фасад здания неожиданно быстро облез, словно со сменой освещения с поверхности воображаемой киноленты смыли слой краски, постоянно накладываемой солнечными лучами, струящимися с неба, просто стерли тряпкой. И только вечнозеленые деревья оставались прежними, возвращая глазам пребывающих там знакомую картину, и, конечно же, море, оно было на своем месте, лишь сменило цвет, а его поверхность неутомимо поднималась и опускалась. Когда Анастасия смотрела на него через окно, то спрашивала себя — а в глубине оно тоже движется, волнуется, так должно быть, но не обязательно, вероятно, где-то очень глубоко существует совсем неподвижный пласт, который приходит в движение только при землетрясении, но это очень далеко и очень глубоко. Потом она переводила взгляд на какую-нибудь менее подвижную точку, потому что долгое наблюдение за этой гонкой волн друг за другом и их неминуемым столкновением с берегом утомляло.

По законам природы, если принять ее за свидетельство времени, уже должна была наступить осень.

Но человеческие часы, неизбежно заполняющие это время, как и минуты, отсчитывающие часы, сколь водянистыми они бы ни были, в отличие от волн, получали свою опору в этом движении друг за другом, хотя бы даже благодаря гонгу на обед и гонгу на ужин, который по-прежнему оставался обязательным. Но не только это. В течение дней и в их бесспорном однообразии, которое некоторые находили чудесным, а другие — абсолютно бессмысленным, явно случалось и кое-что еще, достойное внимания — каждый вечер сестра Евдокия и сестра Лара собирали кипу листов, предназначенных для доктора, в которых, помимо однообразного начала, призывающего его поскорее вернуться, со временем перешедшего в изложение чьих-то обманутых надежд, в сущности, описывалось довольно много событий, которые, если бы кто-то надумал собрать их вместе, словно сетью накрыли бы все эти аморфные из-за своей сжиженности часы. В эти недели, за исключением двух дней, все листы были густо исписаны и походили даже не на сеть, а на плотную ткань, на которой всё это могло бы надолго осесть, и только дождевая вода капля по капле вытекала из этих листов в непрестанном желании их авторов поделиться сыростью, которую все ощущали собственными костями и видели своими глазами, когда вечерами делали свои записи о прошедшем дне. А дождь всё никак не кончается, доктор… и капли, падающие с каждого листа, образовывали общий поток, состоявший из предложений, соответствующих погоде снаружи и внутри.

Однако по своему содержанию эти две недели были очень разными, погода не может не меняться так долго, да и люди переменчивы, а с ними меняются и их слова, что делает одинаковые по сути своей часы хотя бы внешне другими. В первые дни преобладали рассказы и жалобы, которые даже не умещались на листах — ведь сестра Евдокия и сестра Лара по вполне объективным причинам выдавали на руки только по одному листу, — и последние фразы обычно оставались незаконченными, хотя и вполне достаточными для того, чтобы обрисовать картину дня. Там были целые истории, и доктор наверняка узнавал обо всём, если, конечно, эти листы действительно доходили до него и если у него хватало терпения читать все досадные повторения, выделяя среди них нечто особенное, например, историю первого дня Анастасии, которая не могла писать, но зато стала героиней рассказов тех, кто знал ее хорошо или не очень. А причина проста — большинство отдыхающих просто не умели описывать собственные чувства, как им было рекомендовано, не говоря уже о более тонких ощущениях и нюансах пережитого. Но зато их весьма занимали события, касающиеся кого-нибудь из соседей по комнате или по обеденному столу, и с их помощью они умудрялись сказать и кое-что о себе, например, такое: доктор, стоит вам исчезнуть на несколько часов, не говоря о днях, и вот, все сразу с ума посходили… писал кто-нибудь совершенно нейтрально, даже не упоминая имени Анастасии, но всеобщее сумасшествие тут же объяснялось кем-нибудь другим, кто совсем точно описывал то, чего никоим образом не мог видеть собственными глазами, но, несмотря на это, считал своим долгом поделиться впечатлениями, и делился: как Анастасия проснулась на рассвете в первый день после грозы и, увидав, что даже тока нет, при свете занимающейся зари, заменившей ей лампу, побросала в сумку свои вещи и, не предупредив никого, ушла, вы только представьте, доктор, до чего же мы избалованы, всего лишь одно утро нет электричества, и люди впадают в истерику, но тока, вообще-то, не было весь тот день, да и следующий, до самого вечера, и все это отметили, только Ханна не стала жаловаться, потому что не привыкла, она одной лишь фразой выразила свое гнетущее настроение — из-за дождя, смешавшегося с облаками, улегшимися прямо на море… фраза, словно сошедшая с музыкального момента ее Шуберта, мрак меняет всё, доктор, всё дело — в свете, и в этом маленьком предложении она поведала и о погоде, и о том, как та отзывается в ее душе. Правда, и она упомянула Анастасию, но совсем по другому поводу, разумеется, никаких излишних описаний, со вздохом, просто выражающим страдание, о доктор, как же мы все заблуждаемся и как же была напугана Анастасия, если вообразила, что может вот так просто взять и уйти… всего один вздох, который остался бы совсем непонятным для человека, читающего ее лист, если бы не подробное описание, которое представила мисс Вера. Она писала так, словно сама присутствовала при этом событии — ясно и категорично: доктор, сразу после вашего отъезда произошел инцидент. Анастасия из-за отключения тока, но не только, рано утром решила уйти из санатория, быстро собрала вещи, без книг, которые, она верила, ей потом вернут, и, не предупредив сестру Евдокию, ушла. А на улице не переставая лил дождь, он и сейчас идет, однако сестра Евдокия что-то почувствовала, встала с постели и увидела, что Анастасия идет по дорожке, а с ее волос, совсем мокрых, стекает вода. Она догнала ее почти у ограды, у самых ворот, которые, впрочем, и не могли бы открыться без электричества. Там такая система. Из-за Анастасии и сестра Евдокия совсем промокла, но это неважно, сестра Евдокия — настоящий ангел. Но Анастасия хотела уйти без разрешения, а это уже инцидент и прецедент, доктор. Поэтому я думаю, эти две недели, пока вас не будет… не слишком ли это долгий срок? Я своими ушами слышала в столовой, как Анастасия говорила «а почему бы мне и не уехать? Здесь некому даже снять мне повязку». А потом, обращаясь к Ханне, добавила и вовсе странное: «Господь надо мною, Господь подо мною и ангелов стаи». Я услышала и спросила, что это. А она говорит, мол, детский стишок, лично я его не знаю, но знаю другое: именно так люди сходят с ума, когда начинают читать вслух стихи… Здесь расстраивает даже отсутствие тока, его все еще не включили, и сейчас нужно идти в столовую и есть холодный обед при свечах. В нашем договоре не предусмотрено ничего подобного. Поэтому я, хотя причина — в природных стихиях, имею право выразить свой протест. Это то, что было сегодня. И еще — телефонная линия повреждена из-за грозы, значит, нет возможности и вызвать вас сюда, если вдруг понадобится. И вообще, я предлагаю вам не слишком задерживаться… В этом месте лист мисс Веры заканчивался, и она стала писать дальше на другом, собственном листе, но сестра Евдокия отказалась его принять, сказав, что в конце концов у всего в этой жизни есть ограничение. К тому же, доктор оставил особые листы, со своей монограммой, и поэтому никакие другие не подойдут. Поэтому мисс Вере пришлось взять обратно свои размышления, и они не попали к доктору. Но зато она сумела привести в порядок свои мысли письменно и позже складно излагала их, когда об этом заходил разговор, а кое-кто продолжал описывать, возвращаясь к той грозе и ее последствиям — весьма серьезным, с видимым ущербом: лампы, которые по ночам разливали неоновый свет по обе стороны от входа, разбились вдребезги, те, что освещали аллеи, ведущие к решетчатым воротам, тоже, свет в поселке для горничных и рабочих погас полностью, и в мгновение всё пространство утонуло во мраке, в одну сосну ударила молния, она вся почернела, иголки исчезли, а цветы на аллеях, втоптанные в грязь, казались побитыми градом. Правда, никакого града не было, доктор, из-за грозы полопались все лампы, а их осколки застряли между камнями мощеной дорожки, и, надо вам сказать, что целых три человека из числа ваших подопечных порезали себе ноги в кровь… а вас нет, и вообще, здесь воцаряется какой-то хаос… Это была самая тяжелая фраза, которую господин с золотым набалдашником написал вечером в воскресенье, слегка преувеличивая, конечно, потому что всего лишь один человек порезался, и самое удивительное — как раз тот, кто всегда смотрит вниз и чей взгляд никто не может поймать — он не заметил осколков на земле. Этот воскресный случай, однако, тоже заполнил время, отметил его течение, на несколько часов слился с историей Анастасии и был многократно повторен, а кто-то из недопонявших даже написал, что это была именно Анастасия, что это она поранила ногу, когда рано утром бежала по аллее — вот уж полная ложь, потому что в то мрачное утро она ушла в обуви, и никакой осколок не мог разрезать ее подметки; кроме того, она увидела эти осколки и даже отметила про себя как нечто опасное и неподобающее, что лишь укрепило ее в решении уйти отсюда. Но в этих первых листах было полно вранья и более серьезного — следствия прежде всего неопытности пишущих, которые не могли придумать, о чем бы им рассказать, и, произвольно фантазируя, порой доходили до небылиц, весьма напоминающих галлюцинации. Так появились и совсем скандальные описания, которые заставили бы покраснеть сестру Евдокию, если бы она посмела заглянуть в них, но, к счастью, было четко сказано, что читать листы будет только доктор, так что лишь он один мог бы узнать, как рано утром Анастасия идет по аллее в шуршащей непромокаемой куртке, а сестра Евдокия, явно застигнутая врасплох, бежит за ней совсем голая — так написал один господин — или не точно «совсем», потому что все же на ней была ночнушка, но она так плотно облепила ее тело под дождем, что ее можно было и не считать, и господин увидел ее голой. Из этого факта он сделал и вывод о том, что Анастасия поранила ногу, а у сестры Евдокии из-за спешки не было времени даже накинуть халат. В противном случае она бы никогда не позволила себе подобное, уточнял он, а в конце записки, на желтоватой бумаге, рядом с монограммой, был запечатлен и его вздох: о, как красива сестра Евдокия, она похожа на ангела, но слишком молода и поэтому сама не знает об этом… Всё это, однако, фантазии. Анастасия была в обуви, а что заставило того господина выйти в сад босиком и стать жертвой этого неприятного инцидента, никто не понял, но инцидент произошел уже на следующий день после побега Анастасии, утром. Сестра Евдокия перевязала его, и он долго потом не спускался в столовую, вынужденный из-за больной ноги лежать в своей собственной комнате, так что еще долго ему не перед кем было опускать глаза. Но этот случай, однако, вызвал сильное волнение, все-таки пролилась кровь — из-за явного недосмотра, и это заставило рабочих из обслуги работать так быстро, что очень скоро всё было приведено в порядок. Они собрали осколки, а потом, в воскресенье к вечеру дали ток, он вернулся в лампочки и осветил их матовые стеклянные чаши, черепицу на крыше переложили, потому что она протекала, вот только телефоны не заработали, и стало ясно, что авария серьезная, кто-то узнал, что линия повреждена по всей трассе, причем под землей, так что пришлось сестре Ларе во время обеда в понедельник предупредить об этом отдыхающих и посоветовать им не поднимать постоянно трубки — бессмысленно. Придется, сказала она, потерпеть несколько дней, в том же положении оказались и три поселка поблизости, а аварийная бригада всё не едет и вполне вероятно, что повреждение не устранят и до возвращения доктора. В столовой началась легкая паника, нечто вроде брожения, люди не могли принять этого насильственного отрыва от мира, пришлось вмешаться сестре Евдокии, которая подтвердила сказанное и совершенно искренне посоветовала: смирение, дамы и господа, смирение с обстоятельствами, которые не зависят от нас… и все опустили головы, а что тут возразишь? К тому же это был первый день, когда подавали теплую еду, что в некоторой степени компенсировало неудобства. Даже тревожный вопрос Анастасии — а как же Анна? — повис в воздухе, не получив ответа, и только Ханна прикоснулась к ее здоровой руке и что-то прошептала ей на ухо, чего никто не услышал, но сказанное явно оказало нужное воздействие, потому что Анастасия успокоилась. Она не повторила свой вопрос и тоже склонилась над омлетом с сыром и зеленью, весьма удобное для нее блюдо, для которого и нож не нужен. Время, ограниченное точным сроком, переносится легче, и она действительно смирилась, к тому же санаторий был не на другом конце света, и если бы кто-то сильно растревожился, мог бы сесть в машину и… но, наверное, не об этом шептала Ханна, ведь она уже давно предупредила Анастасию, что сюда никто… да и вряд ли…

После первых дней хаоса, когда происходили несообразности вроде тех, что были описаны в листах, отдыхающие стали возвращаться к своим привычкам, по крайней мере тем, которые можно было вернуть, потому что погода по-прежнему была заряжена электричеством и время от времени гремели грозы, далекие подобия той ночной грозы накануне субботы, но они, однако, постоянно напоминали о ней — как симптомы напряжения, затаившегося за сполохами молний в ночном небе, и не позволяли её следам окончательно исчезнуть… Но это и в самом деле были лишь ее отзвуки… а Анастасия и Ханна снова стали пить свой кофе по утрам. Иногда, когда дождь был не слишком сильным, они даже располагались на террасе — у Анастасии или у Ханны — и эта ненастная погода сближала их, они ставили свои стулья в угол, казавшийся им более защищенным от ветра, и тогда их ноги, а порой и руки касались друг друга непроизвольно, в поисках большей теплоты. Но, возможно, из близость объяснялась и другим — после стихийной попытки Анастасии покинуть санаторий, закончившейся неудачей из-за закрытых ворот и бдительности сестры Евдокии, Ханна почувствовала себя виноватой. Узнав о случившемся — а сестра Евдокия именно ее в первую очередь вызвала вниз, в столовую, где насухо вытерла мокрые волосы Анастасии, не думая о том, что и с ее собственных волос капает вода, — Ханна подошла к Анастасии и сказала ей прости, прости, прости, потом поцеловала в лоб и сама отвела наверх, уложила в постель, хорошенько закутав, потому что из невидимых щелей тянуло влажным воздухом, и даже пообещала, что ее не потревожат никакие сны — ни зеленые, ни какие-либо другие, потому что Анастасия так объяснила свое бегство: это всё кошмар, который постоянно снится ей и с помощью которого ее разум, вместо того чтобы помочь ей выбраться из него, осуществил свой собственный план. И мне показалось совсем разумным уйти, сказала Анастасия, а Ханна промолчала. Она опустила занавески, все еще мокрые от неизвестно откуда взявшегося ливня, и осталась с Анастасией, пока та не заснула, и еще несколько раз потом входила к ней на цыпочках, чтобы проверить, а вдруг этот кошмарный сон снова овладел ею, что наверняка отразилось бы на ее лице. Анастасия этого не знала, но прости Ханны ей было довольно, чтобы успокоиться, и сон не повторился, никакой, и уже на следующее утро, хотя кофейные чашки все еще были пустыми из-за долгого отсутствия тока, Ханна дополнила это прости еще несколькими словами, которые ее окончательно успокоили. И ничего, что они были столь же убедительными, сколь и неясными. Анастасия тоже попыталась выразить свое раскаяние, ссылаясь на состояние ума, который в то утро вроде бы был совсем ясным, но не смог предвидеть, что даже если бы ворота и были открыты, а сестра Евдокия спала глубоким сном, она не смогла бы из-за грязи и дождя пройти к соседнему поселку, довольно отдаленному и, конечно же, занятому собственными бедами. Об этих вещах я совсем и не думала, призналась она, но зато совсем ясно помнила, что, проходя мимо двери Ханны, остановилась. Я подумала о тебе, о Ханна, но твой образ утонул во мгле. Этим было сказано всё, и всё закончилось без следа, потому что Анастасия не могла это записать, а в листе Ханны было написано: Боже, как же я хочу навсегда остаться здесь и вообще не понимаю, доктор, неужели возможно, чтобы люди хотели чего-то другого… но всё гораздо сложнее и всё из-за того вечера, когда я исчезла, не подумав даже, что я причиню… А Анастасия тоскует, и когда сестра Евдокия и сестра Лара пошли между столами собирать листки, она, вместо того чтобы подать им свой, уставилась в тарелку, и мне кажется, что она начинает походить на господина с опущенными веками, который лечит свою ногу в полном одиночестве… Когда вы ей снимете повязку, доктор?

Но Анастасия не говорила об этом. Проблема с ее рукой по сравнению с общим настроением этих дней казалась ей всё менее важной. Даже сестра Евдокия не сочла ее значительной, потому что во второй вечер, ничего не объясняя, просто не оставила ей лист. Наверное, это было проявлением деликатности, невмешательством в ее личные обстоятельства и было продиктовано воспоминанием об ошибке, тогда, с рукой, протянутой для рукопожатия. Однако Анастасия почувствовала себя уязвленной, слезы выступили у нее на глазах, но никто этого не заметил или, по крайней мере, она так думала, раз даже Ханна не прореагировала, и мисс Вера, и Ада, которая как-то потихоньку перебралась к ним за стол в дни, пока не было тока. Анастасия верила, что заслуживает, по крайней мере, чтобы и ей выдавали эти желтоватые листы, заверенные монограммой доктора, который явно оставил их точно по счету на весь срок своего отсутствия. Она попыталась было объяснить сестре Евдокии, что имеет на них право — и даже положила на свой письменный стол самый первый листок, пустой, — что, конечно же, ей его выдали не по ошибке, и хотя до сих пор ее листы не заполнены, они, тем не менее, могли бы служить ей свидетельством ее будущих возможностей, но сестра Евдокия прошла мимо и слова застряли в горле у Анастасии. Уже на следующий день, однако, она убедилась, что, возможно, эта ее проблема не так уж незначительна. Когда они пили кофе с Ханной, сестра Евдокия постучала в дверь и вошла, взяла себе стул и вышла к ним на террасу, воспользовавшись просветом между двумя облаками, довольно большим, чтобы воздух успел наполниться солнечными лучами, а ветер стих, породив иллюзию окончания дождя, поглощенного золотистыми красками осени… Она отказалась от кофе, сказав, что не испытывает ни малейшей потребности в подобных стимуляторах пробуждения или бодрствования, что не за этим постучала к ним в дверь, а лишь хотела предложить Анастасии прийти на следующий день в обед в лабораторию, это рядом с квартирой доктора — поменять ей повязку, хотя бы сверху, чтобы она больше не чувствовала себя грязной, и это могло бы послужить стимулом, сказала она — но чего?

Глаза Анастасии заблестели, отразив лучи неясного света, пробившегося ненадолго с неба. Вы ангел, сестра Евдокия, сказала она, погасив этими словами свою первую мрачную реакцию и от радости забыв даже воспользоваться этим коротким разговором, чтобы попросить для себя листки с монограммой доктора, предназначенные ей, которые она считала в каком-то смысле своими. Сестра Евдокия посидела с ними с минуту и встала — у ангелов слишком много обязанностей, особенно сейчас, в отсутствие доктора, сказала она, не позволив Анастасии проводить ее до дверей, жаль упускать столь редкие в этот сезон минуты благодатного тепла. Но уже в следующий миг небо снова закрылось, ветер разметал волосы Ханны, и они ушли с террасы.

На следующий день, это была среда, Анастасия постучала в дверь лаборатории, сестра Евдокия, открыв, предложила ей сесть перед стеклянным столиком и острым маленьким скальпелем сняла три верхних слоя повязки, совсем затвердевших. Если бы не точность ее движений, она могла бы задеть кожу. Потом положила слой марли, а сверху — эластичный бинт, его, сказала она, будет легче снимать.

— вот видите, что я делаю для вас, а доктор вообще не давал мне никаких распоряжений на ваш счет, и не знаю, что он скажет, когда узнает,

— не узнает, сестра Евдокия, я ему ничего не пишу.

Сестра Евдокия удивленно взглянула на нее, а Анастасия поблагодарила: вы ангел, сестра Евдокия, а потом подумала, что, наверное, у ангелов действительно много работы, потому что ее всегда элегантный костюм был помят, а волосы, обычно уложенные продуманной волной, просто лежали на плечах, небрежно прихваченные заколкой. Но лицо оставалось всё таким же милым и молодым, словно заботы никак не могли сказаться на нем, и все же Анастасия спросила:

— вы, наверное, очень устали?

— да нет, я бы не сказала, — отозвалась сестра Евдокия, — просто в эти дни люди чаще болеют, это, наверное, из-за дождей… осень… кто-то жалуется на ревматизм, другие — на скуку… так что времени совсем не хватает.

Уже в коридоре Анастасия остановилась у двери доктора. Прислушалась, ей показалось даже, что она слышит какие-то звуки, что, естественно, было иллюзией, и все же, оглянувшись и поняв, что никого вокруг нет, даже господина Дени за стойкой в холле, приложила ухо к двери… и правда, какой-то шум, она застыла, а потом сообразила… ну точно как тогда, с Ханной… снова слышу себя… но сейчас не было Ады, некому смотреть на нее, вспугнул ее, однако, гонг, созывающий всех на обед, и через мгновение в холле было полно людей. Анастасия присоединилась к ним, кивнула тем, кого уже знала, хотя не была уверена, ответили они ей или нет, после ее попытки сбежать все как будто сторонились ее… а может быть, ей так казалось. Но всё это ее сейчас не интересовало, она села на свое место и стала ждать мисс Веру, Ханну и Аду, должны же они разделить ее радость, и когда они появились, Анастасия издали помахала им своей новой повязкой, а потом сказала — смотрите, я словно в новом платье… и они ее поняли.

Вечером, заполняя свои листы для доктора, Ада и мисс Вера описали это событие, скорее всего — за неимением чего-либо другого, что могло бы лично для них как-то выделить этот день, так что доктор обо всем узнал и без помощи Анастасии… Обеих более всего поразила радость Анастасии… ее-то они и описывали, но мисс Вера при этом отметила, что эта радость очень скоро несколько подувяла, потому, наверное, что Анастасия уже давно не испытывала радости, а с радостью надо быть очень осторожными, Ада же просто сообщала: Радость Анастасии. Чистая повязка, но зато сопроводила эти слова рисунком: нечто, напоминающее трубу, из которой чуть заметно выглядывают кончики трех пальцев — рисунок, подчеркнуто далекий от представлений о том, как выглядит рука ангела, даже перевязанная. И только Ханна ничего не написала о повязке Анастасии, даже не вспомнила. Был вечер четверга непосредственно перед пятницей, от которой ждать было совершенно нечего, ужин неминуемо будет совсем обыкновенным, и Ханна пребывала в подавленном состоянии. Она вдруг почувствовала, что время течет ужасно быстро и как-то противоестественно, просто вытекает куда-то, и всё, что случается, не встраивается, не вплетается в него, только накапливается, оно — в стороне, вне времени… доктор… дни сейчас стекают как дождевые капли по стеклу, всё вниз, вниз, потом земля впитывает их в себя и они погибают, всё остается где-то в другом месте, вовне… завтра пятница, а это значит, что прошла еще одна неделя, но я в этом совсем не уверена, потому что, в сущности, времени нет и дни существуют только в календаре. Раньше, когда вы были здесь, время тянулось медленно, ничего особенного не происходило, но оно было заполнено и стояло на месте. А с тех пор как вас нет, мы только и делаем, что считаем — суббота, воскресенье, понедельник, вторник, среда, четверг, а завтра всё сначала, может быть, не только в календаре, пятница, суббота, воскресенье, а в сущности, я не знаю — а вообще-то оно есть? Вот и Анастасия твердит то же самое… и объясняет, что именно из-за этого бессмысленного подсчета и захотела уйти, что всё яснее начинает его понимать, а раньше говорила только о том, что оно большое… ваше отсутствие его уничтожило, и сейчас оно лишь проходит мимо. Так стоит ли радоваться этому движению? Она упомянула дальше «необозримое время» Анастасии, вспомнила о нем, вовсе забыв о повязке, потому, наверное, что ее замена была событием совсем незначительным — и впрямь, что-то вроде нового платья…

Так что на следующий день случаться было нечему, совсем обычная пятница, раз уж ожидание отпадало. Шел дождь. На обед солнце так и не показалось, и выход на прогулку в сад не состоялся. Несколько человек попытались совершить прогулку под зонтами, но ветер вывернул их наизнанку, а один даже сломался — его просто вырвало из рук. Остальные наблюдали за смельчаками из окон и ничуть не жалели, что не поддались соблазну выйти погулять, а предпочли поскучать. А один фотограф попытался снять через стекло миг, когда ветер подхватил зонтик, но объектив запечатлел лишь пелену дождя. Ада вышла на большую террасу, на которой и доктор любил покурить, спряталась под навесом и достала сигареты, но ветер тут же погасил огонек зажигалки, так что и она столь же бесславно вернулась в дом. Ханна и Анастасия не виделись целый день и не пошли обедать. Большинство отдыхающих сделало то же, все сидели по своим комнатам, и горничные сбились с ног, разнося еду по номерам. Женщины раздумывали, стоит ли надевать к ужину что-то особенное, но никаких причин для этого, кроме ностальгии, не было. Те, кто понял это, передумали. Но некоторые, вроде мисс Веры, все же решили соблюсти ритуал и провели долгие минуты в размышлениях о вечернем туалете. Но вся эта суета была просто попыткой хоть чем-нибудь заполнить время, и они отказались от своих намерений. И только мисс Вера повязала лиловую ленточку на шею, решив таким образом отметить:

УЖИН III

ее жест, однако, оказался совершенно неуместным, и даже она сама это почувствовала. Поэтому, войдя в столовую — обыкновенную, серую, — мисс Вера смущенно развязала ленту, тайком сунув ее в сумочку. Стола в середине зала, предназначенного для доктора, не было. Под центральной люстрой на его месте образовался пустой круг, словно приготовленный для танцев — так подумала Анастасия, войдя в зал, ведь у нее уже был опыт с пропавшими столами, но за этой абсурдной мыслью последовала еще одна — хорошо хоть, что мой стол на месте, хотя это был стол Ханны, её-то исчез давным-давно. Когда появились Ада и Ханна, почти одновременно, обе в довольно откровенных платьях, официант принес всем тарелки с абсолютно не праздничной едой: котлеты с картошкой, нарезанной тонкими и твердыми, как чипсы, ломтиками. А вино? поинтересовалась мисс Вера, но молодой человек с подносом молча развернулся и пошел к бару. Там, как всегда, правда, без особого энтузиазма, люди заказывали себе напитки за свой счет. В столовой воцарилась обычная сосредоточенная тишина жующих ртов, и казалось, что уже никогда ничего не может случиться.

В середине ужина, как всегда, сестра Евдокия и сестра Лара пошли между столами, собирая листы, дамы обычно вынимали их из своих сумочек, а мужчины, за неимением таковых, небрежно клали рядом со своими приборами, прикрывая ладонями, хотя никто не проявлял любопытства и не заглядывал в них… И тут-то, в это совсем будничное мгновение, и началось нечто неслыханное… бунт. Анастасия почувствовала его первой, наверное потому, что была вне событий, ведь ей даже не давали листов — она прочла его в глазах дамы, к которой склонилась, а потом отпрянула от нее сестра Евдокия, в поднятых бровях и разведенных руках мужчины за соседним столом, в извиняющейся улыбке одного фотографа, на которую сестра Евдокия отреагировала совсем уж необычно, просто отвернувшись от него. И когда она пошла к их столу, смущение охватило Анастасию, вопреки ее полной невиновности, краска залила ее лицо, и прежде чем сестра Евдокия приблизилась к ним, в поисках ответа Анастасия взглянула на Ханну, на Аду. И увидела, что они опустили глаза — о, и вы тоже?.. и они вынули из сумочек свои листы — совсем чистые, желтоватые, с монограммой. Вот, значит, как, подумала Анастасия и неизвестно почему испытала удовольствие, увидав слегка побледневшее лицо сестры Евдокии и ее побелевшие руки, принявшие от пациентов пустые листы.

Никто — ни слова — этого дня просто не было. Обе сестры отошли к своему столу, первому у дверей на кухню, и все увидели, как напряженно они говорят, о чем — можно было лишь догадываться, но после первоначальной растерянности и тишины в столовой все начали переглядываться, перешептываться, как заговорщики, и всеобщее смущение перешло в нечто вроде всеобщего веселья, поскольку выяснилось, что все были едины, приняв участие в акции всеобщего безмолвия и отказа от слов, а значит, отказавшись от возможности обмениваться впечатлениями даже о самых простых вещах. Верно, что это ненадолго… всего лишь день… сказала Анастасия вслух, потому что за миг до этого заговорила Ханна, тревожно прошептав нельзя же так, словно только она одна была растревожена, хотя в тот день и сама явно стояла над пропастью, из которой не смогла извлечь ни слова. Анастасии стало неловко и стыдно за свое удовольствие, которое она все еще испытывала из-за своей отстраненности от общих дел и которую она воспринимала как несправедливость и наказание. Но Ада безапелляционно возразила… разумеется, можно… не поясняя при этом, что именно она имеет в виду и почему считает слова бесполезными, а тревогу Ханны — ненужной, может быть, потому, что сама она до сегодняшнего дня использовала свои листы главным образом для иллюстрации немногих фраз, которые вымучивала из себя, раз уж это требовалось, вроде перевязанной руки Анастасии, которая на ее рисунке была похожа на трубу с тремя пальцами. В сущности, если взглянуть на всё это с другой стороны, после целой недели, прошедшей в жалобах и всевозможной суете, именно в этот вечер благодаря пустым листам, которые непостижимым образом объединили всех в какую-то новую общность, хорошее настроение вернулось в столовую. После минутной неловкости люди снова заговорили друг с другом по-доброму, без смущения, стали улыбаться, даже друг другу подмигивать, и в обычную многоликую сосредоточенную тишину вернулся смех, ясные звуки, а когда официанты внесли десерт, дело дошло почти до аплодисментов. Правда, они были несколько ироничными, потому что официанты начали разносить по столам тарелки, в которых лежало по одной груше, а при изобилии фруктов, к которому все давно привыкли, подобный десерт, в отсутствие даже возможности выбора, можно было принять за издевательство, ведь рядом с баром всегда стоял стол с фруктами… но все же аплодисменты можно было воспринимать и как выражение солидарности и общего протеста — против того, что целых два дня не было электричества, что отсутствует телефонная связь и неизвестно, когда ее восстановят, что не переставая идет дождь и нет солнца, что невозможно принимать грязевые ванны и лечить ими свои нервы, что так долго нет доктора, а это порождало чувство брошенности и навевало отчаяние от возможности преднамеренного хаоса. Короче, груши наверняка были лишь поводом, потому что вряд ли кого-то интересовал именно вид десерта. Но когда каждый получил свою тарелку и увидел, что на ней лежит, послышались совершенно искренние возгласы одобрения и восклицания «браво», потому что груши были удивительные — крупные, насыщенного желтого цвета и явно полные волшебного сока, а их запах мгновенно заполнил всю столовую и неожиданно перебил запах плесени и дождевых испарений, сменив его ароматом настоящей осени, такой возможной… в которой солнце проливало бы на землю свои матовые лучи, воздух был бы теплым точно в той степени, которую тело желало бы принять, а море — синим до сумасшествия… почему вдруг сумасшествие, подумали те, в чьих головах возникло это слово, и нашли выражение своего почти болезненного состояния в рукоплесканиях, которые сначала выражали одно, а в конце — другое, согласно вложенному в руки чувству… но все тут же потянулись к ножам и вилочкам, чтобы разрезать это желтое чудо, глотнуть его сок, а некоторые даже устремили мечтательный взгляд к морю за плотно закрытыми витражами террасы, словно аромат груш обещал и волшебное изменение пейзажа за окнами — но море оставалось черным и, в сущности, невидимым, потому что уже рано темнело, оно яростно шумело где-то вдали, и только белые языки пены кое-где проступали во мраке, а в стекла стучал дождь, стекая вниз нескончаемыми ручьями… Зато сок от груш ласково обволок нёбо, рты наполнились студенистой массой… и столовая смолкла…

И тогда сестра Евдокия поднялась с места. Разговор, напоминающий консультацию между двумя сестрами, явно закончился, нужно было что-то сказать, и она направилась между столами к центру зала. Она выйдет на танцевальный круг, подумала Анастасия, и действительно, сестра Евдокия остановилась именно там, под большой люстрой, но не выказывала ни малейшего намерения танцевать, разве что в воображении Анастасии, которая наклонилась к своим приятельницам и прошептала — сейчас, если еще будут хлопать, она станцует фокстрот — ее охватило нездоровое веселье, хотя сама эта история с пустыми листами конкретно ее вовсе и не касалась, и она предварительно была и оправдана, и прощена, но сестра Евдокия не собиралась танцевать фокстрот, ее лицо было даже слишком серьезно, ангельские черты как-то удлинились, а симпатичный носик приобрел почти римскую строгую форму — видите ли, уважаемые… и остановилась, явно не уверенная в том, как именно следует обратиться к людям за столами — господа отдыхающие, пациенты, но здесь она явно ошиблась, конечно, все думали о себе именно так, но не стоило произносить это вслух, здесь нет пациентов, кто-то слегка присвистнул или, возможно, слишком сильно вдохнул носом, и сестра Евдокия на мгновение смешалась, потом махнула рукой, как бы освобождаясь от какой-то навязчивой пелены вокруг себя, и, уже не отвлекаясь, устремилась к цели, по крайней мере, так показалось, но продолжение было совсем неожиданным — видите ли, друзья, эти груши от доктора. Он специально их прислал, специальный заказ, для вас. Он знает, что вы тяжело переживаете его отсутствие, он понял это, очевидно, из ваших листов, и вот — прислал вам подарок, чтобы компенсировать… хотя бы в какой-то степени… а вы… разве так можно?

Сестра Евдокия снова остановилась на мгновение, задумалась, наверное, о том, как точнее сформулировать то, что все-таки можно, а что — нельзя. По столовой прокатился гул недоумения, все явно думали, что услышат нечто существенное, и никак не ожидали разговора про груши, сколь бы сладкими и ароматными они ни были, но сестра Евдокия собралась с духом и заговорила снова,

— пожалуйста, соберитесь, придите в себя, нельзя так, вы только вспомните, что осталась всего неделя, просто семь дней… их можно считать, а за эти семь дней всё может измениться к лучшему… да и дождь, не будет же он идти вечно, не унывайте,

ей, очевидно, хотелось на этом сразу же и закончить свою речь, да и что тут говорить, но все продолжали сидеть за своими столами, глядя на нее, и ждали, не шевелясь — а что, в конце концов, было сказано? Да ничего. Сестра Евдокия постояла еще некоторое время, чувствуя себя при этом как бы прикованной к месту и просто обязанной продолжать,

— я не умею красиво говорить, — начала она оправдываться, — но мне кажется, что это неправильно… да, вы страдаете от ревматизма из-за этих бесконечных дождей… и засиделись без движения, — она остановилась, почувствовав, что снова говорит что-то не то, и напряглась еще больше, но ведь всё было ясно, всё вылилось в пустоту листов, а ей нужно было заставить всех заполнить их, и, помолчав, она вдруг что-то вспомнила, даже глаза засветились. — Тут некоторые из вас жаловались на отсутствие подходящей одежды для этого необычно холодного сезона, они ведь не могли предусмотреть такое, но доктор это понял и предусмотрел, и сейчас я вам скажу, хотя это должно было быть сюрпризом, что завтра утром у своих дверей вы найдете еще один подарок от него, теплую одежду для каждого из вас, горничные разнесут их рано-рано утром, а сейчас, в данное время, их упаковывают… ну, этого достаточно? — она оглядела всех, чтобы понять, действительно ли этого достаточно, но не смогла толком сориентироваться и по инерции продолжила: — а вы… вы… не будьте неблагодарными. Знаете, как это трудно — доставлять сюда всё это? Дороги размыты. Не проехать, и соседние поселки в таком же бедственном положении… правда, этого мне не следовало говорить вам, чтобы не пугать… но вы стали подшучивать над грушами, а не подумали, как же было трудно их сюда привезти… И вообще, мы, конечно, знаем, что написано в ваших договорах, но кто же мог предполагать…

В столовой вдруг раздался крик, Анастасия не поняла, кто именно кричал, но прозвучавший вопрос был и нелепым, и в то же время вполне законным,

— а зачем тогда все мы здесь? или договор уже ничего не значит?

Сестра Евдокия совсем смутилась, может быть, даже ощутив свою личную вину, что никак не соответствовало ее скромным обязанностям служащей,

— но ведь, в сущности, у вас много чего есть, и всё благодаря нашим складам, нашему саду, — возразила она и вдруг решилась и вопреки своему ангельскому личику пошла в наступление: — а вы не думали о том, как отражаются все эти грозы и дожди на нас, нам-то каково? От вас же требуется всего лишь… самая малость… ничего особенного… почти ничего — просто пишите доктору, говорите с ним… ведь всё ваше останется с вами… я не очень разбираюсь в этом, только не надо так… пустые листы… это уж совсем неприлично, вы только представьте себе, а если доктор… я и думать об этом не хочу,

у сестры Евдокии больше не было сил держаться, ее лицо совсем побледнело, и Анастасия подумала, что она может просто рухнуть в центре этого круга, сползти вниз, словно и в самом деле только что исполнила слишком трудный танец и силы оставили ее или сердце прихватило… к тому же в зале стояла удивительная тишина, казалось, что вот сейчас всё вокруг разлетится вдребезги, дождь, барабанящий по стеклу, ворвется внутрь и зальет их… но вот со своего места встала Ханна и пошла к сестре Евдокии, явно и ее сердце не выдержало,

— сестра Евдокия, не расстраивайтесь, это только сегодня, простите нас, а завтра мы поблагодарим доктора за груши,

и у всех на глазах проводила сестру Евдокию к ее столу, где сидела сестра Лара, которой, в сущности, уже давно нужно было вмешаться, но она не делала этого, неизвестно почему, сидела с каменным лицом, безучастная к волнению той, что считалась её сестрой, да и была ею, хотя бы по названию…

по всем правилам на этом ужин должен был закончиться, а тяжелый бесконечный день завершиться, но этого не случилось, хотя стулья уже заскрипели, отодвигаясь, и отдыхающие стали подниматься. От стола у самой двери внезапно раздался ритмичный синкопический топот в сопровождении голоса, и все повернулись в ту сторону — это господин с тростью поднялся со своего места и, крепко ухватившись за золотой набалдашник, довольно проворно для себя стал продвигаться к центру на своих трех ногах — подождите, дамы и господа, подождите, и когда он встал на место сестры Евдокии, кто-то снова сел, другие подошли поближе, а он, не мешкая и не отвлекаясь на глупости вроде каких-то груш, сделал свое сообщение: по его мнению, всё, что произошло в этот день, можно было предвидеть, абсолютно всё, лично он предрекал нечто подобное уже не раз, хотя кто бы мог подумать, но вот… — люди, все мы не написали ни слова из-за ощущения, что брошены… мы не выполнили задания и вернули свои белые листы, хотя вообще-то они желтые, пустыми, но это ничего не меняет, причину всего этого сестра Евдокия так и не сумела понять,

— простите, сестра Евдокия, но всеобщее уныние — лишь следствие,

а причина, по его мнению, была в духе и душе, которые никто из нас не сумел соединить, вы только подумайте, что вы делаете, дамы и господа, вы застоялись, как в болоте, утверждал мужчина, это именно так, а ведь сколько книг написано на эту тему, и сестры в подобных заведениях должны бы знать это и уметь использовать при лечении больных, а вместо этого они просто сидят, перевязывают разные там ноги, а вот сейчас…

— предлагают груши? а ведь всё очень просто, доверьтесь мне, друзья, из-за душевной расслабленности и дождя вы все, все вместе совсем забросили нашу клубную жизнь, вот в чем причина, дамы и господа, и почему по вечерам вы сидите по своим комнатам? чем-то болеете? Раньше такого не было, ради Бога, одиночество вам не поможет, одиночество просто вредно. Посмотрите на себя, ну что из того, что его нет? если бы каждый вечер, даже вот и сейчас… ведь всего десять часов… и потом вам не придется сидеть и выдумывать, о чем бы написать, а если захотите, вообще не пишите, как бы радикально это ни звучало, ваше здоровье важнее… а еще лучше всего приходите ко мне. Если вы чувствуете себя так отчаянно плохо, хотя бы придите ко мне, расслабьтесь, бассейн в подвале работает, купайтесь, а потом приходите ко мне и говорите…

значит, вот он какой, господин, о котором так давно говорил ей доктор за чашкой липового чая с тимьяном и ломтиком лимона, с ностальгией вспомнила Анастасия, тот самый, с нервными проблемами, основатель клуба, и в какое-то мгновение ей захотелось подойти к нему и о чем-нибудь спросить или сказать… а что бы она могла сказать?.. как вас зовут? Я приду к вам, если вы мне скажете… но передумала, всё это, естественно, глупости, к тому же она увидела, что кое-кто из присутствующих стал потихоньку расходиться, другие же, наоборот, окружили его и стали о чем-то расспрашивать… пространство столовой как-то вдруг стало тесным. Француженка, которая вообще-то никакая не француженка, подойдя к мужчине совсем близко, извлекла монокль и бесцеремонно оглядела его с головы до ног, словно никогда раньше не видела, особое внимание она обратила на золотой набалдашник его трости, но, возможно, просто пыталась точнее уловить смысл его речи, которая, вообще говоря, была весьма невразумительной… и это было последнее, что увидели Анастасия, Ханна и Ада, довольно быстро они выбрались из толпы, а мисс Вера, естественно, осталась, не могла же она пропустить подобное развлечение, ведь высказывались всё менее понятные вещи, и люди буквально вслепую пытались нащупать собственные мысли.

— всего семь дней…

мечтательно протянула Ханна, когда они поднимались по лестнице, а потом, обменявшись коротеньким «доброй ночи», разошлись по своим комнатам. Минутой позже Анастасия услышала через стену едва доносившегося Шуберта, Боже мой, как мне его не хватает, подумала она, потому что через плотно закрытые окна Шуберту было невозможно проникнуть к ней, и он остался где-то снаружи, опутанный пеленой дождя, раскисший от влаги

и, в сущности, отнятый у меня,

с этой мыслью, изначально грустной, Анастасия и уснула, но в размеренном ходе времени ее тоска становилась как-то менее заметной, она не округлялась больше в вырванное из души и круглое, как камешек «О».

На следующий день время снова начало свой отсчет с нуля, вновь рожденное в себе и устремившееся к цифре «семь». Поскольку пустой день ушел в прошлое, в санатории наступило некоторое оживление, тем более что утром, встав с постели, все занялись распаковкой второго подарка от доктора, обнаруженного, как и было сказано, перед их дверями и очень нужного для них, особенно таких, как Анастасия, которая приехала сюда летом и не собиралась засиживаться слишком долго — в ее шкафу, например, на случай непогоды был всего один свитер, одни брюки и легкая куртка, в которой она попыталась в то уже далекое утро спрятаться от дождя и уйти из этого места, показавшегося ей тогда совершенно неуютным и уже ненужным. Конечно, были и такие, как Ханна, в гардеробе которой висела меховая шубка с капюшоном, отороченном мехом лисицы, и другие зимние вещи и аксессуары, даже теплые рукавицы и высокие сапоги на случай снега, ведь она собиралась остаться здесь навсегда и, разумеется, предусмотрела все сезоны, но таких, как она, с заявлениями о желании остаться здесь «навсегда», было не больше двух-трех человек, а может, и вовсе не было. По слухам, доходившим до нее из разных источников, Анастасия знала, хотя и не особенно, по крайней мере, еще одного, но его решение все же казалось ей понятным — это был господин, который всегда смотрел вниз и чей взгляд никто и никогда не мог поймать, кто из-за собственного невнимания поранил себе ногу и чью куриную ножку она возжелала тогда, в далекий пятничный вечер, когда санаторий неожиданно стал похож на кабаре или кафе-шантан, а доктор их покинул. Однако решение Ханны она все еще не могла понять и относилась к нему с недоверием, не оспаривая его, разумеется, потому что расстояние от этого решения до разрешения доктора, она уже знала это, было очень большим. Подарок, полученный в это туманное утро, и в самом деле порадовал всех, на их лица словно лучик света упал, и листки в этот вечер оказались полны слов, притом благодарственных — по крайней мере, что касалось одежды, так как про груши все, кроме Ханны, уже забыли. Слова спасибо, доктор были самым малым и самым простым, что написал каждый, потому что в пакетах была длинная юбка в пол для женщин и брюки для мужчин, всё это в комплекте с пиджаками и жакетами, отлично сшитое из великолепной мягкой шерсти, очевидно верблюжьей, судя по ее теплой нежности при касании, цвета песка пустыни, чтобы не пачкалось сильно и отталкивало от себя серую пыль, и надев на себя еще и со вкусом подобранный джемпер, Анастасия ахнула — костюм идеально облегал ее тело, словно вторая кожа, и ей показалось даже, что материя каким-то образом усмиряет сырость, делает ее нестрашной, согревает все ее косточки именно так, как ей бы хотелось, словно легкое дуновенье какого-то воображаемого юга, Аравии, подумалось ей неизвестно почему, а на лацкане жакета заметила миниатюрную монограмму со своим именем. Когда подошло время пить кофе, она нетерпеливо постучала в стенку к Ханне — так ей хотелось поскорее поделиться с ней своей радостью, и Ханна тут же пришла, оживленная и одетая точно так же, как и она, что неизбежно вызвало у них смех,

— ну надо же, мы совершенно одинаковые,

— почти сестры,

— совсем как сестры,

— и мы все будем одинаковые,

— ты так думаешь?

они еще не видели других…

— да, разумеется, я лучше знаю доктора, это вполне в его стиле,

— но откуда ему известны наши размеры, юбка на мне сидит как влитая,

— ну, это-то несложно, а вот жакет…

— может быть, он нас обмерил, пока мы спали, во сне случается и не такое…

После этого диалога они смело вышли на террасу, дождик моросил едва-едва, а сырость их уже совсем не пугала,

— взгляни туда,

Ханна протянула руку к морю…

оно было желтовато-зеленым, будто его накрыли мягкой шерстяной тканью, и казалось затаившимся.

Так началась вторая неделя, и уже ничто не могло испортить приподнятого настроения, сменившего всеобщее уныние, в котором пребывали отдыхающие санатория все эти дни после исчезновения доктора и из-за нескончаемого дождя, не предвещавшего ничего хорошего. Всё здание и в этот день и позже гудело, с легкими затиханиями, как улей, фотографы повытаскивали свои фотоаппараты, настраивая бленды под особый свет, процеживающийся из-под облаков, и каждый из обитателей санатория был запечатлен в своей новой одежде: тридцать три снимка людей в пастельно-желтых костюмах, юбках или брюках — в зависимости от пола, каждый по самой точной мерке, и никто не отказался от своего фото, даже Ханна, которая терпеть не могла сниматься. Она встала перед объективом с легкой улыбкой, и Анастасия попросила фотографа сделать и для нее один снимок, разумеется, с разрешения модели, она, по ее словам, хотела бы получить это фото на память, ведь Ханна надеется остаться здесь навсегда, а она при первой возможности постарается отсюда выбраться.

— это невозможно, мадам, — учтиво возразил фотограф, — по крайней мере сейчас, наши аппараты электронные, а компьютера здесь нет, и всё остается на картах памяти фотоаппарата, а когда они кончаются, мы всё стираем, чтобы снимать снова.

— зачем же тогда вы это делаете? — удивилась Анастасия, и фотограф объяснил:

— мадам, практика и надежда, раньше мы ходили в ближайший поселок, там был компьютер, и мы всё сбрасывали на диски, наша комната в подвале завалена ими, они там в беспорядке и номера перепутаны, большая часть, наверное, уже никуда не годится, но при желании кое-что еще можно использовать, и у нас есть великолепные снимки… а сейчас не получится, вы же видите, погода… но если хотите, можете заглянуть в окошечко, вот смотрите… и Анастасия увидала на маленьком экране Ханну, потом попросила увеличить изображение и внимательно прошлась по всем его деталям: матовая кожа поглощала свет и почти сливалась с песочным оттенком костюма, ее волосы сегодня были небрежно перехвачены заколкой, образуя хвост, концы которого волной спускались на шею и заканчивались точно на лацкане жакета, где совсем ясно на монограмме в виде листка клевера, как и у нее самой, было вышито имя — Ханна; очень светлые глаза, а в уголке губ чуть заметная улыбка… как хорошо, что эта часть пазла не потерялась, подумала про себя Анастасия и действительно пожалела, что не сможет получить такой снимок, но зато попросила показать ей другие фото: вот Ада, на ее лице явно читается пренебрежение к энтузиазму фотографа, она еще рано утром набросала эскиз костюма, но только костюма, без тела внутри, оно в принципе могло быть любым, думала она, когда взглядом фиксировала его снаружи и рисовала складки юбки на листе бумаги, пытаясь через светотени передать мягкость материи и тепло песчаной пустыни, но, надев костюм, поняла, что ошиблась — костюм был предназначен единственно для нее, для ее собственного тела, что в какой-то мере изменило смысл ее рисунка и даже слегка ее разозлило — набросок был похож на модель из старого журнала мод с выкройками, но уверенно выражал дух заключенных под этой одеждой тел, помноженный на тридцать три, наверное, эта скептичная мысль и привела к отсутствию улыбки перед камерой; подробно рассмотрела снимок мисс Веры, чьи крупные формы гордо проступали под костюмом; господин с золотым набалдашником, смело вынесенным вперед, как жезл; две косички и лиловая губная помада; близнецы, неразлучные, абсолютно одинаковые в своих костюмах вопреки различиям полов… но потом образ за образом, костюм за костюмом слились в глазах Анастасии, наложившись друг на друга — фотограф сам менял кадры, а Анастасии вдруг пришло в голову — зато сейчас у каждого из нас есть свое имя, его не спрячешь, как же здорово доктор все это придумал — ведь на каждом снимке назойливо появлялась одна и та же точка на лацкане, почти невидимая, но если нажать на кнопку зума… она взглянула на лацкан фотографа, где зелеными нитками мелко, но отчетливо было вышито — Бони — ну что за имя, наверняка прозвище, но не могу же я обратиться к нему так и сказала благодарю вас, господин, всё же… Всё же не было возможности заполучить ту фотографию Ханны, но всё это ерунда, ведь Ханна здесь, в холле, куда все спустились, не сговариваясь, еще в двенадцать часов, до гонга на обед, чтобы на других посмотреть и себя показать в новых костюмах, а господин Дени восхищенно выглядывал из-за стойки, радостно выстукивая пальцами какой-то мотив, словно играл на рояле. С тех пор как раскрылась тайна его таланта, он барабанил так каждый раз, подавая ключи, а сейчас и подпевал фальцетом — вы так похожи, милые дамы и господа, так похожи, как мне вас различать? что также было частью всеобщего веселья… ведь одежда неизбежно пачкается, ее приходится стирать, нельзя же ходить только в ней. Однако, и в этот день, и позже никому не хотелось расставаться с мягкой тканью костюмов, согревшей их волшебным теплом невиданных пустынь и песчаных барханов и так ласково облегающей тело… ну разве что в исключительных случаях, когда, например, жирный кусок падал на брюки или на юбку и приходилось отдавать костюм в чистку. Мисс Вера уже на третий день залила его чаем, другие, увлекшись естественным теплом костюмов, решились выйти в них на прогулку по берегу моря — назло погоде и назло ветрам, но всё же материя есть материя, сколь совершенной бы она ни казалась, и в итоге костюм становился влажным, приходилось его целый день сушить… с натуральными тканями всегда так…

так текло время, совсем незаметное для всех… вообще, обнуление — хороший прием, если на тебя навалится слишком много всего, а часы отяжелели то ли от дождя, то ли от тоски неясного происхождения, то ли от злых предчувствий, то ли от неуместной скуки или просто от одиночества, которое постоянно разрастается в ней, освобождая душу даже от тоски, даже от злых предчувствий, даже от неуместной скуки, неожиданно перешедшей просто… в одиночество. Есть у времени это благодатное свойство — открывать в себе собственные порождения, скрывать их и хотя бы ненадолго делать невидимыми в своих лабиринтах, потому что это «обнуление» было не чем иным, как временным отдыхом, остановкой внутри времени, в котором случившегося и ушедшего уже нет и часы могут стать чистыми — без малейших наслоений и с ясно видимым горизонтом… раз, два, три… время, которое подсчитали до семи, час за часом, минута за минутой, совсем плотное… и в этой плотности оно так по-доброму, так уютно расположилось внутри себя, что даже погода с ее сверкающими по ночам молниями, даже туман, грузом лежащий днем на поверхности моря, даже сырость, которая начала уже проникать сквозь оконные рамы, оставались словно бы вне времени, воспринимаясь лишь как временное неудобство, которое можно не замечать… хотя бы сейчас. Если бы отдыхающие в санатории могли внимательнее и пристальнее взглянуть на себя с этих позиций, они бы наверняка почувствовали себя такими же несчастными, что и в первую неделю, которая всё же благополучно завершилась всего лишь двумя заметными инцидентами — одной попыткой бегства и порезами на ногах, по невниманию… одна из горничных даже пожаловалась сестре Евдокии на то, что в ее комнате в домике номер три поселка для обслуживающего персонала, где с трудом помещались кровать и шкаф, течет с потолка, и ей пришлось поставить на пол таз, а это просто ужасно, ведь все слышали о пытке «китайской каплей», и ей целыми ночами приходится слушать это — кап… и опять кап, а значит — вообще не спать. Слух о подобной неприятности не должен был дойти до ушей пациентов, но на беду жалоба, случайно подслушанная кем-то, молниеносно разошлась по всему санаторию, и кто-то даже пустил слух, что сестра Евдокия, якобы в ответ на жалобу, заявила: ну что же делать, дождь будет идти еще долго, по крайней мере, до возвращения доктора, а ты на дно таза положи тряпку, чтобы гасить шум от протечки, или спи в прихожей, а потом посоветовала не жаловаться ей, потому что пациентов это не касается, а она, Евдокия, отвечает только за них, горничная же здесь на работе, со всеми вытекающими отсюда рисками, и могла бы потерпеть. Но даже подобные новости, которые для кого-то могли бы прозвучать апокалиптичеки и вызвать древние воспоминания о всемирном потопе, при этом вышедшие из, так сказать, «первых рук», не могли воспрепятствовать хорошему настроению, возникшему более всего благодаря костюмам песочного цвета — прямым свидетельством того, что доктор где-то рядом, что вопреки всем неблагоприятным обстоятельствам у него есть собственные каналы связи, и только неотложные личные дела заставили его временно отсутствовать, причем — обозримый отрезок времени, ну а плохая погода — простое совпадение, которое усиливает болезни, тоску и злые предчувствия, а значит, должно быть отвергнуто силой разума… с надеждой на то, что нет ничего вечного в этом мире, тем более — плохой погоды… и с доверием — неизвестно чему. Об этом просила сестра Евдокия — только не пустые листы, только не пустота, потому что если слова вновь не потекут, время утратит свой облик и распадется, так ей казалось, или помчится вперед в неудержимом галопе, и некому будет его остановить… но в эти дни ее просьба выполнялась с предельной точностью… вечерами вместе с сестрой Ларой они, каждая у своих пациентов, собирали листы, заполненные буквами, а значит — словами, а значит — соображениями, которые, да, верно, были незначительны, часто несправедливы или просто обидны… например, записи француженки, которая в своем послании доктору обвиняла сестру Евдокию в невнимании и плохом отношении к обслуживающему персоналу, в том, что она не отозвалась на жалобу горничной и отчитала ее, вместо того чтобы тотчас послать рабочих отремонтировать крышу ее домика; но само наличие слов, адресованных доктору, пусть даже и содержащих самые нелепые истории и сплетни, заставляло сестру Евдокию улыбаться, и по утрам она особенно тщательно укладывала свои волосы, а сестру Лару, с присущей ей грубоватостью, свойски похлопывать своих пациентов по плечу. В жалобе же француженки и в самой истории было что-то подлое, ведь она могла бы всё это сказать сестре прямо в лицо, но люди плохо соображают, когда пишут, и порой неосознанно изрекают глупости, тем более что рабочие из обслуги в те дни, по поручению той же сестры Евдокии, были заняты другой работой, напрямую затрагивающей жизнь санатория, и все видели, как они целый день носились взад-вперед, даже появилась лошадь с повозкой, на которой что-то перевозили, что — точно никто не знал, да и не интересовался особенно… так, внутренние хозяйственные дела… Раз делали — значит, было нужно… Так что сестра Евдокия вовсе не была незаинтересованным лицом… Напротив, каждый вечер, когда санаторий засыпал и везде тушили свет, а Шуберт растерянно блуждал во мраке в поисках обратной дороги в дом, но из-за закрытых окон не находил ее, она выходила на большую террасу и, не прячась от дождя, с тревогой смотрела на небо, словно хотела заглянуть за облака, увидеть звезды и найти в них утешение и веру в то, что время победит ненастье и изменит погоду, только вот ничего не видела, абсолютно ничего обнадеживающего, а ведь она здесь слишком давно, чтобы обманывать себя… ну, может, и не слишком, она ведь еще молода, но человек иногда знает и то, что было до него… Заботы так угнетали ее, что после того пустого до безумия дня — а как еще назвать его, когда все вдруг растеряли слова, а значит — и ум? — она каждую ночь уединялась в кабинете доктора, который обычно был закрыт, недоступен изнутри и снаружи, а ключи были лишь у них с сестрой Ларой, чтобы иногда вытереть пыль (делать это горничным не полагалось, потому что в кабинете хранились все личные дела, абсолютно конфиденциальные). В этом тихом и недоступном уголке, всегда после полуночи, сестра Евдокия совершала одно не совсем законное действие, со стороны его можно было бы даже назвать «подлым», так что не ей, уж конечно, сердиться на француженку, раз она сама перешла дозволенные границы: в пустом кабинете доктора сестра Евдокия читала записи своих пациентов, внутренне оправдывая себя за своеволие. Это действие, совершаемое темной ночью за спущенными шторами, было совсем не по правилам, но тревога в душе сестры Евдокии так разрасталась, приобретая свой рельеф, свои контуры и обрастая страхами, что она отчетливо ощущала готовность ко всему, и даже без возможности связаться с доктором — глубоко в душе знала, что он был бы на ее стороне. Подобные «тайные» знания не всегда истинны, в их глубине чаще всего скрываются соблазнительные желания, но сестра Евдокия все же не настолько заблуждалась, чтобы окончательно уверовать в свою правоту. И она решила рискнуть, даже не поделившись с сестрой Ларой — и не потому, что не доверяла ей, скорее — чтобы не загружать ее своими проблемами. Она совершила это мелкое преступление в ночь после того лишенного слов вечера, когда относила в кабинет доктора стопку пустых листов, и если бы кто-нибудь спросил ее, почему она это делает, она бы, наверное, ответила так: доверенные мне пациенты слишком уж особенные, я должна знать… и действительно, их у нее, может быть, и меньше, чем у сестры Лары, но все они создавали такие проблемы, которые были неподъемны и для них самих, без реальной надежды на разрешение; особенно Ханна, особенно Анастасия, особенно Ада, не случайно же все они нашли друг друга, и не без помощи сестры Евдокии. Да и остальные были как опара для ее тревоги, которая непрестанно росла, начиная бродить, и это испытание сестра Евдокия должна была выдержать. Было у нее и еще одно оправдание, связанное с особенностью, которую Анастасия подметила у нее уже давно, списав ее, правда, на молодость сестры Евдокии: она никак не могла постичь странные выкрутасы чувств и лабиринты, в которых блуждали ее подопечные, их душевное состояние казалось ей непонятным и чуждым, она не могла постичь терзаний Анастасии, подтолкнувших ее к возмутительной попытке сбежать — просто не могла взять в толк, что человек, убегавший однажды, неизбежно повторит свою попытку; она не понимала, почему Ханна вечерами не может заснуть и использует Шуберта как заглушку для своих мыслей, ну какие мысли могут быть у человека в таком спокойном месте, что может мешать его сну или, не дай бог, делать его сон зеленым? а тревожно пронзительный взгляд Ады на всё вокруг, на события и людей просто поражал ее… почему бы ей не расслабиться и не принять все таким, как есть… В этом смысле ей с трудом удавалось сопереживать их страданиям, пока те оставались скрытыми в их душах или телах, но зато когда они открывались, становясь видимыми, она без долгих раздумий принимала их близко к сердцу, убежденная, что любыми способами должна помочь им справиться с ними. Некоторая душевная «глухота», которую со стороны можно было бы воспринимать как «недоразвитость чувств», полностью освобождала ее от неловкости за то, что вот, мол, заглядывает в чужие записи, предназначенные для других, из праздного любопытства или, тем паче, из желания заполнить собственные пустоты… но сейчас ни о каком «заполнении», «удовлетворении» или «любопытстве», ни о каком понимании и знании не было и речи — ей просто нужно было самой справиться со всем этим, поэтому сестра Евдокия была спокойна, хотя и испытывала некоторую неловкость, но не оттого, что читала чужое, а потому что была совершенно уверена: ей чего-то недостает, чтобы понять то, что она читает… но с этим стыдом она уже свыклась, он настигал ее, лишь когда кто-нибудь заставал ее на месте преступления, уличая в невежестве, но в таких случаях она просто опускала голову. С болезненным чувством она вспоминала, как Анастасия еще при их первой встрече, а это было больше месяца назад (если вообще кто-либо рискнет подсчитывать время, веря в то, что оно поддается исчислению), упомянула одну книгу, тогда сестра Евдокия не поняла, что за книгой скрывается вопрос, она лишь почувствовала, что Анастасия говорит о чем-то важном для себя, и возразила, чтобы уберечь от любых заблуждений, здесь нет гор, есть только море, сказала она тогда… и только потом сориентировалась, осознав и свою ошибку, и свое невежество… Как-то позже, в кабинете у доктора, она добросовестно попыталась разобраться — протянула руку к книжным полкам, где все важные книги стояли в строгом порядке — так, чтобы их было легко найти, и вытащила именно ту, о которой говорила Анастасия и которую она привезла с собой. Сестра Евдокия попыталась читать, но есть вещи, в которых нелегко разобраться, нужна особая подготовка, и забросила ее, совсем ничего не поняв, люди на страницах книги пребывали внутри собственных представлений и вымыслов о себе и о мире, каждый — в своих, и соединить их вместе ей было не под силу, с тех пор она не притрагивалась к книгам, а сейчас, решив читать записи, она расположилась в удобном кресле доктора точно под книжными полками, но вскоре почувствовала себя почти так же, как тогда, с книгой — листы были заполнены совершенно незначительными вещами, которые пациенты воспринимали абсолютно по-разному — в зависимости от значения, которое они им приписывали, и это нагромождение смыслов вызывало в ее голове хаос и головокружение. Она ничего не понимала. Кто-то писал о системе канализации, которая из-за повышения уровня воды начала вонять и вызывала спазмы в его селезенке; другой совсем не замечал этого, но зато страдал от своей болезненной чувствительности, которая обостряла его слух до такой степени, что непрекращающийся стрекот сверчков, по ночам доносившийся в комнату даже через закрытые окна, превращал их в его мучителей; еще кто-то пытался в письменной форме уяснить для себя очень старые события, разъедавшие его душу и не дававшие покоя; а когда она дошла до откровений господина, вздыхавшего по ее собственному телу, которое в неровном мерцающем свете грозы привиделось ему голым, сестра Евдокия совсем отчаялась и вместо того, чтобы покраснеть, тяжело вздохнула, осознав, что взаимопонимание невозможно: нет, я не могу, пусть доктор сам разбирается со всем этим, и вернулась к совсем конкретной цели — конкретно быть в курсе дел, не слишком углубляясь, и по возможности справляться хотя бы с этими конкретными делами…

В этом плане самой полезной для нее оказалась Ада, и сестра Евдокия уже в первую ночь отложила все ее листы, решив работать именно с ними, поскольку они многое объясняли и позволяли ей хотя бы частично понять изначально недоступные ей тревоги. Понимание и облегчение шло от рисунков Ады, она совсем не любила писать, и после двух-трех фраз, коротких, но именно поэтому предельно ясных, а иногда туманных, всегда следовал рисунок, сделанный тонким карандашом — одним движением руки или, наоборот, энергично заштрихованный и почти рвущий бумагу… Уже на первом листе, который сестра Евдокия взяла в руки, было написано:

Душа моя скорбит смертельно…

Слово «скорбит» сестра Евдокия не совсем понимала, она не могла бы его объяснить и не знала, что это цитата, выписанная Адой за нехваткой собственных слов (а иначе — какая же польза от цитат, если они не вписываются в чью-то жизнь?), но сразу за неясным «скорбит» следовала зарисовка фьорда на морском берегу, сделанная по памяти, а во фьорде — тень лодки, которая всё лето простояла там, качаясь на волнах, а в первый же день бури ее унесло неизвестно куда. Этот набросок полностью объяснял «скорбность», делая ее зримой и совсем реальной, особенно — из-за тени, оставшейся после исчезнувшей навсегда лодки… сестра Евдокия чувствовала тени, понимала их по-своему — как отсутствия, в которых блуждают ее пациенты, как щели, из которых веет холодом, и постепенно смысл слова прояснился. Правда, от этой ясности ей не стало легче, наоборот, внутри образовался какой-то сгусток тревоги, потому что там, снаружи, ночью, да и днем, всё вокруг было похоже на большую тень, спустившуюся в виде облака с неба. Но зато той ночью она окончательно укрепилась в своем решении, обдумала его, даже составила план, мысленно попросив прощение за своеволие, потому что считала это жизненно необходимым, потом собрала все листы, чтобы вернуть их обратно в картотеку в алфавитном порядке, в каждой папке по пять листов, шестой — пуст, не бог весть сколько, но образов и слов в них показалось ей невыносимо много, поэтому она решила каждый вечер просматривать их не все сразу, а одну за другой, по порядку, чтобы не накапливались и не засоряли сознание, и таким образом следовать за жизнью каждого своего пациента. В ящичке картотеки стояли большие буквы — красивые, выгравированные на латунных пластинках, и сестра Евдокия начала ставить папки по местам — сначала «А»… досье Ады, досье Анастасии, в которое она даже не заглянула, оно ведь пустое… и вдруг сестра Евдокия застыла, что-то не позволило ей вернуть досье на место просто так. Отложив в сторону все прочие папки, она открыла эту — там была только медицинская карта с первичным диагнозом и лист-анкета с данными, на котором Анастасия в тот день сумела написать левой рукой лишь свое имя — ужасно криво, как ребенок: Анастасия. У сестры Евдокии защемило сердце, она вспомнила желтый лист с монограммой, который, не подумав, дала ей в первый вечер после отъезда доктора, а потом слишком строго потребовала его обратно, но Анастасия не вернула. Что-то вспомнив, сестра Евдокия снова открыла папку Ады и заглянула в лист от четвертого дня, когда сама она маленьким скальпелем разрезала повязку Анастасии почти до самой кожи, потом снова села за стол и при слабом свете ночной лампы долго его разглядывала. На листе было написано:

Радость Анастасии. Чистая повязка на руке. Доктор, радость — слишком уж преходящее состояние, а так не должно быть, но пока она длится, она вечна.

Это она, в общем, поняла, ей показалось, что у нее есть опыт в продлении радости, ведь именно поэтому она сменила повязку Анастасии, но Ада, и вправду, не умела писать, да и никакой радости сестра Евдокия не обнаружила в нарисованной там же руке — труба как труба, только с тремя торчащими из нее беспомощными пальцами. Похоже на щупальца, подумала сестра Евдокия, и ее сердце снова сжалось — как всегда, когда ей предстояло сделать что-то совсем неотложное. Взглянув на рисунок еще раз, она заметила, что ногти на пальцах подстрижены неровно, ужасно грустный рисунок, подумала она и, не выдержав, отложила его в сторону, взяв следующий, очень тщательно выполненный — камень, со всеми четко прорисованными углублениями и гранями, в глубине — линия, вероятно, горизонт, потому что на среднем плане, штрихами — набегающие волны, а над горизонтом, полукругом, надпись:

когда слишком долго идет дождь, тоска по радуге обостряется…

слова образовывали дугу, а прямо под нею, вместо облака, плыла собака. Этого сестра Евдокия не поняла, с какой стати собака, плывущая в небе? Но и этот рисунок ее расстроил, что-то в нем было ужасно одинокое, на этот камень села Анастасия, подумала она, но ничего подобного в рисунке не было. И поняв, что сама вдруг начала выдумывать, неосознанно воображать ужасно одинокие вещи, сестра Евдокия запуталась окончательно. Я устала, воображение заполняет одиночество… Она вернула все листы на место, навела порядок, чтобы ничто не могло вызвать подозрения у сестры Лары, и вышла из кабинета доктора с тяжелым сердцем — тяжелым вопреки грушам и вопреки сюрпризу, который завтра утром произведет ошеломляющий эффект, хорошо бы, вздохнула она, а то если еще неделю всё будет идти так…

Эффект, слава богу, был неоспоримым и абсолютно видимым, зафиксированный на картах памяти аппаратов множества фотографов, которые вернулись к своим занятиям и за несколько дней переснимали буквально все до последнего уголка в здании санатория, все интересные детали — эркерные окна с ручками в виде ящериц; фриз, опоясывающий стены столовой; пролеты лестницы, которые на снимках создавали странное впечатление уходящих в никуда ступеней, вплоть до выхода на террасу, стеклянная дверь которой отсекала сумрак, напирающий извне, и, схваченная блендой объектива, казалась зеркалом, отражающим внутреннее пространство, но закрытым для взгляда наружу; на многих снимках по этажам тянулись длинные ковровые дорожки — красная, желтая и зеленая, по этажам… при этом снимающие ложились на пол в одном конце дорожки со своим фотоаппаратом так, чтобы на экране была видна лишь бесконечная цветная дорога, упирающаяся в круглое окошко — как единственный выход в угадываемое за ним небо; предметом непрерывных стараний становились и виды из окон и с террас, открывающие панораму бесконечно серого моря и бесконечно дождливого неба, к несчастью, не подвластные ни точному отражению аппаратурой, ни зоркости глаза снимающего, бленды объектива улавливали только легкую туманность и лужицы от стекающих по стеклу объектива капель, когда рука фотографа выходила при съемке слишком далеко вперед… эти снимки почти сразу стирались из-за низкого качества и всё же делались вновь и вновь, но зато каждый удачный снимок вызывал волну восхищения. Но и им приходил свой черед, потому что карты памяти быстро переполнялись, и тогда начиналось самое трудное — отсев, сопровождаемый консультациями по качеству каждого снимка и сомнениями, связанными с его судьбой… а может быть, его все-таки стоит оставить?..

Так прожитые часы накладывались друг на друга, из-за взаимного трения смешивались, потом исчезали, как и фотопортреты… жалко, конечно, ведь отдыхающие специально готовились к съемкам, надевали шляпки, повязывали ленточки, хотя, конечно, знали о скором уничтожении снимков, в данном случае важен был просто сам факт, что они чем-то заняты, да и кто знает, а вдруг их фото попадет в какую-нибудь более долговечную коллекцию, но даже если этого и не происходило, вечером модели во всяком случае могли описать всё это на желтом листе:

а сегодня, доктор, мне сделали исключительный снимок, я была в вашем костюме, но добавила к нему шляпку с розой, лепестки которой очень к нему подходят, контрастируя с ним по цвету;

другой, не воспринимая свою фотографию столь поверхностно, брал глубже:

мои глаза, доктор… я как будто увидел их сегодня впервые, когда меня снимали, ведь человек не может видеть свои собственные глаза, не отраженные в чем-то другом — в зеркале, на снимке, в воде или в глазах другого человека, и я испытал страх. Я знал, что они слегка косят, но неужели это мои глаза? сейчас, когда я всмотрелся внимательнее с помощью фотоаппарата, мне показалось, что я улавливаю какую-то душевную расконцентрированность, надеюсь, что это не так и всё это мне показалось, вы мне тоже говорили «сконцентрируйтесь»… явно, у меня это не получилось… очень жаль, что снимок сотрут, а то я показал бы его вам…

Так фотографии провоцировали тягу к самоанализам, но они были все-таки личным делом, а объективы сумели зафиксировать общую жизнь в санатории — пусть и за короткое время, семь, а точнее — шесть дней, потому что седьмой день все же оказался особым. В связи с тем, что делать снимки можно было только внутри здания, да и то в довольно тесном для перемещений пространстве, фотографы негласно распределили между собой всю территорию, и каждый взял на себя какую-нибудь одну сторону внутренней жизни санатория; они устанавливали свои штативы в полумраке бассейна, график посещения которого буквально трещал по швам, и снимали там голые ноги, бедра и голени, пальцы и тела целиком, лежащие в водных парах в самых разнообразных купальниках; не успевали даже поесть нормально, так спешили снять обедающих в столовой — как те подносят вилки ко рту, как чавкают, как красиво смотрятся десерты на тарелочках, жаль, что никто не сообразил сфотографировать в тот пустой вечер груши, присланные специально в подарок от доктора, но тогда фотографирование было просто забыто из-за душевной усталости пациентов, зато сейчас всё можно было компенсировать, и после ужина они стучали в двери клубов, а их вспышки освещали пространство, как светлячки, как проблески света, перенесенные с неба внутрь здания. Так, Бони, с которым Анастасия почти подружилась и пользовалась возможностью заглянуть в окошечко его фотоаппарата, сумел за короткое время заснять всю бурную деятельность читательского клуба, возобновившего, после призыва господина с золотым набалдашником, свои ежедневные собрания в комнате на первом этаже, большие витражи которой, обращенные к морю, пропускали максимум дневного света, что способствовало чтению, а заодно — и фотографированию. Супруга игрока в бридж даже специально пригласила Анастасию принять участие в деятельности клуба, предложив прочитать им что-нибудь своё: они поняли, кто она, как и предупреждал доктор, нет, Линда, спасибо, я здесь отдыхаю, ответила Анастасия, сделав акцент на ее имени — «Линда», она теперь всегда вглядывалась в монограммы каждого, кто, конечно, был в костюме, и использовала в общении имена вместо нейтрального «дамы и господа»; но всё же вопреки своему отказу Анастасия получила представление о деятельности этого клуба через маленькое окошечко фотоаппарата и благодаря любезности Бони, пожалев при этом, что ни у кого в санатории нет видеокамеры, чтобы записать и голоса, которые, отражаясь во взволнованных выражениях лиц, звучали где-то за линзой объектива. Но и без камеры разнесся слух, что читатели, точнее — читательницы, члены клуба, готовят спектакль по пьесе Шекспира, уж не «Бурю» ли случайно? острили некоторые, до ушей которых дошел этот слух, потому что несносная погода тоже стала предметом для шуток, нет, не «Бурю» и не какую-нибудь трагедию о растревоженных душах, они выбрали «Сон в летнюю ночь», чтобы напомнить всем летнюю благодать и красоту сновидений людей, спектакль и в самом деле мог бы состояться, если бы не проблема с мужскими ролями. Мужчины ни в какую не желали участвовать в подобных дилетантских представлениях, отказ приглашенных был категоричным, а вы играйте мужские роли сами, почему бы и нет, ведь в шекспировские времена все роли играли мужчины. Но еще большей проблемой оказались костюмы, доставить их сюда не было никакой возможности, и таким образом прекрасный замысел провалился. Неосуществленные желания и стремление показать себя разошлись с реальностью, поэтому кто-то скромно предложил просто читать вслух сонеты, ведь пол чтеца не имеет значения, к тому же пьесы так долго готовятся и нуждаются в режиссере. Все согласились, и Бони заснял всю группу, сидящую вокруг красиво изданной книги, позаимствованной в библиотеке санатория, но после этой съемки сонеты тоже отпали как нечто слишком монотонное и в каком-то смысле скучное, и группа решила поискать что-нибудь более разнообразное. Выбрали рецитал, сольный концерт из множества разных стихов и даже начали их подбирать, и Бони сумел заснять спор о достоинствах отдельных поэтов, который оказался слишком сложным … в конце концов всё закончилось окончательным решением — не договариваться о репертуаре заранее, а пустить всё на самотек, пусть каждый сам выберет себе стихотворение сообразно своему внутреннему чувству, обобщила это решение супруга Линда, и это вполне устраивало и фотографа группы, потому что в результате появились десять фото женщин, запечатленных в момент сосредоточенного чтения и созерцания, каждая — со своей книгой, развернутой так, чтобы была видна обложка. Среди этих снимков был и один подлинный шедевр: француженка, стоящая перед окном в комнате для чтения, в домашнем комбинезоне, с лохматой головой, а за стеклом — веревка, она свисала с крыши и свободно болталась на ветру, ее использовали рабочие из обслуги в процессе ремонта прохудившейся от дождя крыши. Случайность подстроила перспективу так, что веревка как бы висела на шее у француженки, а ее слегка открытый рот очень напоминал рот человека, только что испустившего дух. В руках француженка стискивала книгу, на обложке которой Вийон в одежде своей эпохи, напоминающей комбинезон, с улыбкой держал петлю собственной виселицы[10]. Выбор этой книги был странным, но в какой-то степени логичным, что было связано с происхождением француженки, вообще-то француженкой была лишь ее бабушка, именно от нее она узнала имя поэта, с ней были связаны детские воспоминания, когда та читала ей вслух его стихи в оригинале. Именно этим и объяснялся этот выбор, но когда она сама, лично, а не с голоса бабушки, познакомилась с этой книгой, то усомнилась в своем выборе, воспоминания явно подвели ее. Фотография, несмотря на всеобщее восхищение этими странными совпадениями перспективы и света, внушала ей какое-то тягостное чувство. На всякий случай она решила посоветоваться с сестрой Евдокией, но та лишь улыбнулась, в таких вопросах я не специалист, очень жаль, поэзия — не моя стихия, и таким образом никто ей не помог. В конце концов француженка все же запретила показывать этот снимок, хотя в читательском клубе пытались ее переубедить и дать согласие — хотя бы ради самого фото, которое, как все утверждали, было настоящим произведением искусства, а искусство требует жертв, повторяли они, но ее решение было категоричным.

Вопреки всем этим перипетиям, поэтический рецитал всё же состоялся в среду после ужина, в столовой, очень торжественно и под блеск внутренних вспышек-молний, заставивших всех забыть о молниях внешних. Почти каждый принес с собой книгу, и было прочитано множество стихов, главным образом — любовных. Выступали не только члены клуба, но и пациенты, совсем не вписанные в сценарий, а француженка была неприятно удивлена, когда мужчина, от которого из-за его смирного и тихого вида никто ничего не ожидал, вдруг поднялся и изрек что-то вроде…

Да, всем придется умереть

И адские познать мученья:

Телам — истлеть, душе — гореть[11]…

а ведь именно это стихотворение заставило ее отказаться от фото из-за тяжелых мыслей, которые оно навевало, но особенно — из-за его конца, не слишком приличного, который мужчина прочитал с особым пафосом, где говорилось о заднице и горячем пинке под зад. Но в конце концов это — его выбор, ему и отвечать, подумала француженка, но в глубине души пожалела, что не сделала этого сама, а потом даже пожаловалась доктору, вот всегда я стесняюсь, доктор, всегда и всего, даже поэта, а кто-то взял и утащил его у меня прямо из-под носа, остался лишь снимок, да и то временно… впрочем, он мне совсем не нравится… так закончился ее рассказ, потому что реакция зала оказалась совершенно неожиданной для нее, никого не смутил зловещий конец всех смертных в аду, наоборот, все бурно веселились, и это документально подтверждали фотоаппараты, правда, сам повод для смеха остался за кадром.

Тот вечер, в среду, когда все остались после рецитала и сидели допоздна, был кульминацией веселья и всеобщего духовного единения, чего раньше никогда не случалось. Сестра Евдокия могла быть вполне довольной и спокойной, она даже слегка засомневалась в правильности своего решения, принятого под влиянием сильной тревоги, овладевшей ею в тот пустой день конца первой недели, но тревога оставалась, и вроде бы — никаких причин, но она ощущала ее, тревога затаилась там, где ей и положено быть — под ложечкой, и вовсе не из-за содержания листов, которые она по-прежнему регулярно читала по ночам. Ее совсем не волновало, например, что написал доктору господин с золотым набалдашником, вы знаете, доктор, совершенно очевидно, что без вас здесь живется лучше, после первого скандала и вопреки неприятным обстоятельствам с погодой (но как же можно сердиться на погоду?) все это уже поняли, и вот результат: мой клуб разросся, хотя, разумеется, не он один… далее следовали невнятные и не заслуживающие внимания рассуждения автора, но из них между прочим она узнала, что, оказывается, и Анастасия спускалась в подвал и стучала в его дверь, но сеанс оказался не слишком удачным, ни свечи, ни массаж спины не помогли — после долгого сидения в неподвижной позе с закрытыми глазами у нее разболелась голова, и выводы медиатора, как он сам себя называл, были неутешительны,

дух Анастасии зафиксирован в одной точке, доктор, и я хочу предупредить, что он может пробиться сам, будет взрыв,

Это предложение сестра Евдокия так и не поняла, хотя прочитала его трижды, пытаясь уловить смысл, но единственное, что она там обнаружила, была угроза. Наверное, в этом предложении ничего особенного и не было, кроме фантазий господина с золотым набалдашником, но она поняла что-то очень важное между строк — Анастасия сделала шаг, совершила попытку, причем неудачную, а значит, ее кажущееся спокойствие не предвещает ничего хорошего, так решила сестра Евдокия и стала искать ее имя в других листах, но не нашла. Да это было и невозможно, потому что никто, например, не описал и еще одной попытки Анастасии, вероятно, даже более важной, но о ней сама Анастасия не сказала никому, даже Ханне. Однажды, ближе к вечеру, выйдя из бассейна, она увидела, что двери в комнату, где согласно табличке собираются анонимные влюбленные, приоткрыта, и, очевидно, под влиянием царящего всюду настроения беззаботности и веселья она подумала, а почему бы и не войти, ничего страшного, раз уж Ада излечилась от любви с помощью антибиотиков, а они есть в любой аптеке… и ее воображение, уже однажды вырывавшееся на волю, разыгралось вновь, а в сущности, не она вылечилась, а ее любовник, он так сильно любил ее, что в отчаянии принял огромную дозу, но убил не себя, а ее в себе… а она ушла из дома рисовать руку ангела… под влиянием этих путаных мыслей, а точнее — выдумок, вызванных этой табличкой о влюбленных, написанной странными буквами, на двери, за которой открываются невообразимые миры, а возможно, из-за анонимности, которая так безмятежно снимает груз ответственности, поскольку в комнате явно никого не было, а стало быть, никто и не смог бы засвидетельствовать происходящее там, Анастасия толкнула дверь и вошла.

Комната действительно оказалась пустой, внутри не только не было никого, там не было ничего. Она показалась ей мрачной, лишь из маленького окошка под самым потолком, вровень с землей, робко пробивался свет — небо с трудом выцеживало из себя лучики света, и они просто не могли проникнуть так глубоко … а в их тонких нитях плясали пылинки. Ничего кроме пылинок. Пепел от роз или розы из пепла, в голове Анастасии возникла цветовая ассоциация, воздух, как воспоминание, содержал в себе этот пепельный цвет в сочетании с влагой, в полусумраке комнаты она даже не поняла, где искать выключатель, но свет электрической лампочки здесь не был нужен, просто ей самой нечего было тут делать. Когда глаза немного привыкли к темноте, она разглядела на стенах отставшие куски обоев — это сырость, неумолимо проникающая через стены бассейна, размягчила клей и покоробила их поверхность, ничто не в силах устоять перед сыростью, каплям нет преград, она почувствовала запах серы, которая проникла сюда, раздражая дыхание, и это было очень похоже на состояние опьянения, так что, сделав пару шагов вперед, чтобы не стоять в дверях, Анастасия чихнула, ее качнуло и она с трудом удержалась на ногах — ухватиться было не за что. Или это не та комната, или доктор меня обманул, или я сама себя обманываю… и не понять, где же истина. В полутьме она различила под окном какой-то странный предмет на подставке, значит, что-то здесь всё же есть, это что-то напомнило ей телеграфный аппарат или рацию, хотя нечто подобное она видела только на картинках… дальше идти она не осмелилась, пепельный цвет, сырость и запах серы действовали на нее удушающе… аллергическая реакция, подумала она еще незамутненной частью сознания и не стала разглядывать аппарат. Только представила, а что если бы это действительно была рация, и она бы работала, и если бы кто-то был где-то там, на другом конце, и если бы она знала азбуку морзе, и если бы здесь не воняло так ужасно, и сколько еще таких «если»… то могла бы послать сигнал SOS… как с тонущего корабля, так долго идет дождь, SOS… но кому, ведь уже нет таких аппаратов и на той стороне пусто… и азбуку морзе она совсем не знает… Почему-то вдруг ей стало страшно. Показалось, что слышит шаги, но это только воображение, всё те же антибиотики, которые излечивают от любви, просто кто-то прошел мимо дверей в бассейн, и Анастасия выбежала из комнаты, оставляю место преступления, пошутила она про себя, чтобы немного приободриться, но шутка не помогла. Ушла с каким-то тягостным чувством, и никому ничего не рассказала.

… так сестра Евдокия ничего и не узнала. Знакомство с листами не дало результата, хотя она была уверена — что-то есть, что-то там есть… но ее незатухающая тревога обозначилась совсем рельефно, получив воплощение в словах — пустым было место Анастасии, как тень уплывшей в никуда лодки. И эта пустота была невыразимой… доктор, как только вернется, должен сразу же снять ей повязку, я и сама ему скажу, ведь кроме меня ей помочь некому, она представила, как входит к нему в кабинет, он сидит в кресле, которое она заняла сейчас без его разрешения, и, стоя перед ним на своем обычном месте, просит его, прошу вас, доктор, я наблюдала за ней, мы должны позаботиться об Анастасии, прошу вас… а что еще могла бы она ему объяснить… ну а там пусть он сам решает, но это всё потом, а сейчас ей самой нужно было справляться со всем этим, и она стала читать дальше слова, которые казались ей бессмысленными, она вообще не могла взять в толк, для чего доктору понадобилось их собирать, заставляя всех верить в то, что и в эти дни он их читает… насколько она его знала, весьма сомнительно, чтобы он их прочел и когда вернется, но возможно — это часть самотерапии на время его отсутствия, иллюзия наличия связи с ним, впрочем, ей эти листы всё же могли помочь…

… и после всех этих рассуждений сестра Евдокия стала читать дальше, в ее сознании слова начали смешиваться с голосами… так, она услышала признание одной пациентки в том, что у нее есть любовник, а сейчас ей неимоверно тяжело, потому что она лишена возможности с ним связаться, и она просила доктора переслать ему письмо от нее, так как с тех пор как испортилась погода, почтальон сюда не приходит; мисс Вера поругалась со своей соседкой, обвинив ее в непорядочности; золотой набалдашник, описав дугу, опустился на плечо фотографа, посмевшего приоткрыть дверь в подвальную комнату и снимать людей в самый интимный момент медитации; стук мяча об пол вызвал недовольство мужчины в шелковой рубашке с первого этажа, который жаловался доктору, знаете, доктор, вы не должны допускать сюда таких молоденьких девушек, а эта просто инфантильна без меры, играет в мяч, причем в коридоре и в самое неподходящее время; любимая приятельница француженки, испугавшись фото-вспышки, закричала от страха, а потом заявила, что уедет отсюда при первой же возможности; а сама француженка увидала во сне, что входит в совершенно пустой кинозал, только в первом ряду — мужчина, его голова закрывает экран, и она испытала странное возбуждение, особенное возбуждение, а я считала себя старой, простонала она в голос и словами записала это на листе; сомкнутые веки мужчины, глаза которого никто никогда не видел, раскрылись, его взгляд устремился куда-то вдаль, и эхом прошелестел вздох, доктор, мне кажется, что и в этом деле я потерпел неудачу, мои бинты сняли, но я теперь знаю — всего два шага, и я пораню свои ноги; а одна пациентка спрашивала, нормально ли в ее возрасте увлекаться рыцарскими романами и чувствовать, что живешь только в них, уже через неделю мне исполнится сорок, доктор, в этом возрасте никаких рыцарей нет; супруга Линда пожаловалась, что ночами смотрит в темноту и ничего не видит, как будто ночью вообще можно что-либо увидеть; фотограф, в аппарат которого заглядывала Анастасия, признался, что пытается найти в ограде какую-нибудь дыру, чтобы ненадолго выбраться отсюда и переписать на диск хотя бы фотографии с рецитала, потому что если идти через ворота открыто, всегда кто-нибудь его остановит, ведь снимки, доктор, пропадают, они исчезают, может быть, не все дороги так уж непроходимы, Ханна устала гулять с Шубертом в лабиринте влаги, навсегда, доктор, навсегда; супруг Линды прямо сообщал, что терпеть не может свою жену, все мы одиноки, и как только меня занесло сюда, доктор, какой там отдых, какое лечение? а потом он постучал в дверь Ады, и она ему открыла; этой ночью один господин постучал в мою дверь, я впустила его, он пробыл у меня два часа, и мы говорили вовсе не об искусстве, на обратной стороне ее листа красовалось странное животное с двумя головами и восемью конечностями, перечеркнутое толстыми линиями в виде решетки, но все равно хорошо различимое за ней, я здесь, чтобы нарисовать руку ангела, писала Ада…

… на этом сестра Евдокия прервала чтение, все было, как обычно, в порядке вещей, веселье начиналось за дверями комнат, внутри же — всё тот же полумрак и смутные тени… рука, сжимавшая ручку, забытую доктором при отъезде, вспотела, словно сестра Евдокия сама намеревалась писать, она протерла ее салфеткой, потом рассмотрела ее и свою руку, на которой от напряжения проступили красноватые рубцы, и тщательно сложила все листы в картотеку, буква за буквой. Последние листы писались в четверг вечером, но касались главным образом событий среды, а четверг в этот ночной час уже исчерпался, предусмотрительно уйдя в себя… людям просто надоело. Время отсчитали до шести, вполне достойно вытерпели его и пережили … И в стиле общего духа во время ужина господин с золотым набалдашником и француженка подошли к столу, где сидят сестры, похлопали в ладоши, чтобы привлечь внимание, и объявили от имени всех присутствующих, что завтра, в пятницу, никто ничего писать не будет. Время вышло, исчерпало себя, его сосчитали почти до семи, и доктор вполне сможет обойтись без новостей последнего дня, да и когда ему читать, раз уже вечером он будет здесь?

вечером, не так ли?

спросили они всё же, но сестры молчали, и посланцы продолжали: в этот день, вместо того, чтобы корпеть над листами, высасывая слова из пальцев, пусть лучше все готовятся, это гораздо важнее, пусть подумают, как именно нам всем встретить доктора, так что простите, сестра Евдокия, простите, сестра Лара, с вашего позволения этот день снова будет пустым, и мы не будем выполнять того, что вами предписано, и сообщаем вам это заранее, чтобы не получилось, как в прошлый раз, и чтобы вы не волновались… сестрам не оставалось ничего другого, как согласиться, это было и логично, и, в общем, правильно, хотя сами они не подумали об этом раньше… Но тревога не отпускала… она подступала к сердцу сестры Евдокии и выше — к горлу, хотя всё прошло вроде бы совсем благополучно, так, как нужно…

и никто не разболелся,

и никто не умер,

и никто не впал в оцепенение…

Слава богу, всё позади… почти вслух произнесла сестра Евдокия и покинула кабинет доктора.

… и день действительно оказался пустым, но только в том, что касалось написанных слов, зато он был заполнен разными событиями, случайностями, слухами и суетой, которым был подвластен каждый, сообразно собственным душевным возможностям вытерпеть еще одно, совсем ясное ожидание, которое внезапно наполнилось неясностью. Вопрос вечером, не так ли? оставался висеть в воздухе без ответа, а дождь лил, не переставая, ночью он еще больше усилился и хотя утром почти прекратился, а его капли рассеялись в едва ощутимую влажную морось, мысль о непролазных дорогах и непредсказуемых атаках дождя, как заноза, проникла в сознание каждого, разъедая его. Но никто, даже усомнившись, не посмел высказаться напрямую, страх перед объективной невозможностью перешел в тревогу, трансформировавшуюся в беспорядочные действия и бесцельные перемещения в пространстве. Состояние обитателей санатория можно было бы назвать блужданием, во всяком случае, таким его воспринимала сестра Евдокия, но ее взгляд был пристрастным, и, наверное, поэтому ей мерещились проблемы даже там, где их не было. Ну какая проблема и какое блуждание, например, заключались в желании мисс Веры перекрасить волосы в черный цвет? а ошибка при разведении краски была чистой случайностью, в результате которой ее волосы приобрели яркий оранжевый цвет, и вдобавок, к несчастью, их почти сожгли. Подобные случаи бывают и в приличных парикмахерских салонах, но за них выплачивают совсем незначительную сумму возмещения убытка, ведь волосы отрастут снова, при таком легком инциденте вмешательство сестры Евдокии совсем не представлялось необходимым, хотя то, что мисс Вера расплакалась, было естественным и понятным. Но сестра Евдокия по своей природе просто не переносила слез. При виде их она отводила глаза, ее лицо, и так бледное, становилось почти призрачным. Но помимо всего прочего, сожженные волосы она восприняла как плохой знак для начала дня, словно не мисс Вера, а сам этот день уже изначально был ошибкой. Когда мисс Вера, всхлипывая, объявила, что не пойдет ни на обед, ни на ужин, что ее не интересует, в котором часу и как вернется доктор, потому что ее жизнь кончена и абсолютно ей безразлична, сестра Евдокия почувствовала, что у нее уже просто нет сил, и ушла из комнаты, махнув рукой, с очень странными в ее устах словами — капризы, мисс Вера, капризы, словно это она сама запуталась и себя вообще не слышит. Ей казалось, что нет ничего хуже, чем провести этот день в блуждании, а оно мерещилось ей везде — в том числе, например, в решении ряда пациентов включиться в попытку рабочих из обслуги очистить от грязи клумбы и мощеную дорожку, по ней доктор обязательно должен пройти, заявили господа и потребовали выдать им лопаты. Но, как она и предполагала, это в общем-то похвальное намерение закончилось скандалом между отдыхающими и рабочими, все-таки одни тут просто развлекались, чистя аллеи и укладывая камни, а другие выполняли порученную им работу, что уже само по себе было противоречием… но, наверное, было бы слишком предвзятым и неточным назвать «блужданием» сломанную лопату и вывих одной неосторожной руки — неприятность, которую рабочие объяснили неловкостью господ пациентов, а те в ответ обвинили их в грубости, хотя обе стороны знали, что причиной стал росток бегонии, выросший в корневище. Нет, ничего общего с блужданием не было во всем этом, заблудилась в корневище только бегония. Но зато Бони вписался совсем реально в этот образ блуждания, возникший у сестры Евдокии, и сам это признал. Пользуясь неразберихой, он прошмыгнул в широко открытые по случаю уборки территории ворота и направился со своим фотоаппаратом в поселок в надежде перенести свои снимки на диск, но его отсутствие осталось незамеченным и даже не успело вызвать беспокойство, так быстро он вернулся, убедившись в нереальности своего начинания. Однако для него самого это все-таки было событием — убежать и чуть не утонуть в грязи, его непременно должны были заметить, — чтобы оно не прошло бесследно на фоне общей суматохи, поэтому он прилюдно извинился перед сестрой Евдокией, высказав свою озабоченность широко открытой возможностью, которой каждый мог бы воспользоваться, простите, сестра Евдокия, я только попробовал, но совсем заблудился, не вышло, везде такая грязь, я в ней чуть не утонул, сейчас я всё сотру в памяти аппарата, чтобы снимать прибытие доктора, а вы не беспокойтесь, ни у кого бы не вышло… но сестра Евдокия и не думала беспокоиться, ей и в голову не могло прийти, что в день возвращения доктора кто-нибудь повторит давнюю попытку Анастасии сбежать, это было бы нелепо, но пока Бони говорил, она заметила грязные следы, которые оставили его ботинки на мраморных плитах холла, они расстроили ее больше, чем его объяснения, ей даже не удалось скрыть свой осуждающий взгляд, он смутился, это просто следы, сестра Евдокия, просто следы… стал оправдываться, по цвету они напоминали ему лечебную грязь, которой в лучшие времена мазались пациенты санатория, оставляя в морской воде зеленовато-кофейные разводы. Фотоглаз Бони сразу подметил это сходство, но следы не могли исчезнуть сами по себе, как грязные ручейки в воде, и в этом сестра Евдокия узрела угрожающую пациентам двойную опасность — простудиться и испачкаться. Этим утром все вышли на улицу и не только, чтобы чистить дорожки, намерение, изначально бессмысленное, учитывая непрекращающийся дождь и ветер, но по каким-то личным, непонятным причинам они разбрелись по саду, главным образом вдоль ограды, где земля за пределами дорожек совсем размокла. Сестра Евдокия видела, что мужчины и женщины хлюпают носом, сморкаясь в платки, из-за буквально липнущей к их одежде и волосам влаги, и это серьезно беспокоило ее, блуждание может быть не только в голове, но и в теле, когда оно разболеется, думала она, не имея возможности остановить их, желание каждого первым увидеть доктора и возвестить об этом, естественно, вызывало душевное волнение, вплетенное в клубок невозможностей, ведь никто не знал точно, когда и как приедет доктор, чтобы присутствовать на ужине, но предполагалось, что это случится пораньше. Нужно же ему переодеться, обсохнуть, если он промокнет, твердила Линда, она стряхивала капли дождя с шали, покрывавшей ее голову, а муж иронизировал над ее дурацкой логикой… естественно, доктор не придет пешком, его машина остановится прямо перед входом, значит, самое разумное — встречать его там, у ворот, и, наверное, ему предложат зонт. Никто не знал, и на какой машине он подъедет, потому что никто не видел, на какой машине он уехал, лучше всего джип, рассуждали некоторые, учитывая опасность машины с низкой посадкой застрять, и сами бродили по саду, пробуя, в каком месте мягкая почва еще держит подметки, а где уже ползет вверх, доходя до щиколоток, смотрели, что там — совсем болото или еще можно пройти? потом поднимали с земли случайный мусор, занесенный ветром, чтобы оправдать свое вторжение в клумбы, счищали, насколько возможно, липкую грязь, время от времени заходили посидеть в беседку, где всегда находился кто-нибудь, готовый поделиться своими предложениями или просто поболтать. И так все утро, люди входили, выходили, входили в холл, в сад, в столовую, снова в сад. Поднимались по лестницам до самого верха, на террасу, которая стала настоящим наблюдательным пунктом… Совсем бесцельное на первый взгляд, но, в сущности, осмысленное, это движение действительно напоминало сестре Евдокии «блуждание», если принять, что у любого блуждания есть цель, которую нелегко уловить, и время таким образом заполняется хаотичным передвижением от одной точки к другой, кружением и словами, вброшенными в пространство с единственной целью — утешить. При этом, совсем невинном передвижении, однако, пачкалась обувь, оставляя повсюду в здании следы от зеленоватой грязи, а может быть, это подпочвенные воды вытолкнули на поверхность нашу грязь? спросил кто-то из любопытных, заметивший, как и Бони, сходство, но нет, вряд ли, залив слишком далеко отсюда, да нет, просто похожа, отвечал другой… и никому не приходила в голову мысль хорошенько вытирать ноги при входе в здание, из-за чего горничные без устали терли полы тряпками, чистили дорожки на этажах — бессмысленная работа, переливание из пустого в порожнее, похожая, из-за постоянного передвижения входящих и выходящих, на работу в саду. От грязных следов грязным стал холл, зеленый этаж, желтый этаж, красный, столовая, в которой кто-то пытался развесить гирлянды, засыпая пол разным мусором и бумажками, так что всё утро отовсюду слышалось завывание пылесосов. Для вовлеченных в этот шум это было не так уж страшно, всего лишь часть общей суматохи, но это завывание стало невыносимым для ушей Ханны, навязчивое, оно вызывало не просто боль в висках, но и другие неприятные симптомы, уже через час после неслыханного оживления в санатории, снаружи и внутри, у нее началось головокружение, подступила тошнота, она запуталась в совсем уж несообразных мыслях, кто-то пытается высосать жизнь, засело у нее в голове, и, чтобы защититься, она не просто заперлась в своей комнате, но уже с раннего утра запустила свои записи — нет, не Шуберта, Шуберт для засыпания, зазвучало нечто дерзкое, оглушительное, на полную громкость, чтобы заглушить вой и скрежет мыслей, и таким образом музыка заполнила весь этаж, проникая сквозь стены — это Шостакович, сразу догадалась Анастасия, которая тоже разумно сидела в своей комнате и вместо того чтобы всматриваться в разбитую и раскисшую дорогу, следила взглядом за играми теней на море и в облаках: серая вода, матово-зеленая вода, желтоватая вода, едва уловимые синие блики в пене волн. Ее тело с обостренными из-за непереносимости любого ожидания ощущениями реагировало, как натянутая струна, на суматоху в санатории, на шаги, хлопанье дверей, голоса людей, хаотичное движение заразно, вот и ее тело поддается ему, даже когда оно просто неподвижно, и пока ей удавалось думать, она боролась и с болезнью, и с музыкой Ханны, которая до предела обострила ощущение отсутствия какого-либо порядка, потому что Шостакович, только начавшись, вдруг остановился, полилась другая мелодия, совсем другого времени, и музыка то умолкала, то шла дальше, обрываясь посреди фразы, в неразрешившихся аккордах, которые, словно назло, зависали дополнительным диссонансом среди шума, царящего в здании, Брамс… Гендель… Хиндемит… и ничто не доходило до своего конца, ничто не заканчивалось, каждое целое было разорвано в клочья, Господи, ну зачем ей это нужно?.. после одиннадцати, обычного времени их совместного кофепития, которое в этот день не состоялось, чтобы подогреть еще сильнее градус ожидания ужина, через стену приглушенно зазвучали божественные звуки Моцарта, взмыл вверх высокий женский голос и остался там, наверху, насыщая пространство соловьиными трелями, Анастасия с болезненным напряжением стала ждать, когда же порвутся голосовые связки и вместе с каплями дождя вниз полетят перья… Папагена — Папагено… ну зачем она это делает?.. Папагена… голос всё продолжал, продолжал звучать, Ханна устало оставила его дозвучать до конца на своих высотах, волшебно сливаясь с флейтой, и музыка победила, она проникла куда-то в подреберье Анастасии, проложила себе путь внутри ее тела, пробив душу, которая в этот момент пребывала именно там, под грудью, как комок боли, растопила этот комок, разлилась в животе, заставив сердце сжаться, а ее — расплакаться, вплелась в вой пылесосов… и Анастасия безвозвратно погрузилась в хаос…

О, сказала она,

ей захотелось найти сестру Евдокию и попросить, чтобы она прекратила всё это,

но что именно?

блуждание.

Не в силах выдерживать всё это дальше, она обулась, набросила куртку с капюшоном и решительно оставила комнату, прошла по коридору, ни на кого и ни на что не глядя, сбежала по лестнице вниз, но вместо выхода к парку через сад вышла через ворота, ведущие к морю. Анастасия не стала бродить по саду в поисках сестры Евдокии, она просто решила сбежать от всего и от всех, вопреки вполне логичной мысли о том, что именно в этот день возвращения никто бы не… Дремлющий в ней инстинкт, тяга к бегству, проснулся под вой пылесосов и мешанину не разрешившихся в себе звуков, потому что Анастасия совершенно не умеет ждать, ожидание для нее невыносимо, и в такой критический момент это сыграло с ней злую шутку, терпеть не могу ждать, терпеть не могу, когда ждут меня, когда-то она сказала так Аде, и я не буду ждать, решила она сейчас, она не обманывает себя, реализуя без промедления все свои ожидания, и потому, наверное, должна была бы утонуть в грязи, как Бони, а потом бесславно вернуться, но, выходя из центрального входа, вдруг заметила нечто необычное, совсем неожиданное: калитка в ограде со стороны моря была открыта настежь, а замок висел в своем кольце и даже покачивался на ветру, наверное, кто-то из рабочих выносил здесь мусор и забыл закрыть за собой этот опасный выход, ведущий прямо к скалам, откуда человек с тренированными, гибкими мускулами, был бы в состоянии преодолеть крутизну и спуститься прямо к берегу, но если их нет… и она пошла туда. Пройдя через узкую калитку, Анастасия облегченно вздохнула, суматоха за спиной наконец-то выпустила ее из своих объятий, туда-туда-туда и туда… принялась она считать свои шаги и через несколько минут уже сидела на камне, обломке скалы, таком любимом, когда они сидели здесь вместе с Ханной, и таком холодном, мокром и скользком сейчас, напоминающем, скорее, набросок на желтом листе, сделанный рукой Ады. Всё, хватит… и стала глядеть на море, тоже запутавшееся в смешении свалившихся на него облаков, смахнула с лица капли дождя и прислушалась, рев волн заглушал все другие звуки, рев волн заглушает мой собственный пульс, рев волн заглушает мою собственную кровь, рев волн заглушает мою собственную мысль, рев волн… произнесла про себя Анастасия и не закончила… естественно, это была даже не мысль, просто попытка озвучить рев волн в их собственном ритме… она совсем озябла в своей легкой куртке, почувствовав, как холод проникает сквозь камень, сквозь ткань одежды — к ее коже, а сквозь повязку — к ее ране, меняя свое качество и превращаясь в ощущение оцепенелого одиночества… одиночество сожрет меня, подумала она, и, как бы подтверждая или опровергая эту мысль, из тумана, со стороны тропинки на краю скалы — она увидела это боковым зрением — в нескольких метрах от нее возникло какое-то четвероногое существо, Анастасия вздрогнула, повернула голову… овца? но в следующий миг поняла, что это собака, надо же… спутать собаку с овцой можно только в состоянии полнейшего оцепенения, оцепенело смотрела на нее и собака, и для нее Анастасия возникла из тумана, как статуя на постаменте, выбитая в камне, а интересно, какой она видит ее своими остекленевшими глазами? как-то отстраненно подумала Анастасия и позвала ее, чтобы заглушить подступающий страх:

— собачка!

собака не шелохнулась, продолжая смотреть на нее издали.

— собачка!

повторила Анастасия, та не отозвалась, только подняла голову и завыла — в небо, в облака, в дождь… и этот вой окончательно закрепил в ней ощущение хаоса, превратив его в тревогу, из которой ей уже никогда не выбраться… не выбраться, ей вдруг ужасно захотелось встать, вернуться обратно, найти сестру Евдокию и сказать ей: хаос — куда более достойная причина для слез по сравнению с пережженными волосами, так почему же вы не плачете?.. но при чем здесь пережженные волосы? сестра Евдокия приняла бы ее всерьез, она ведь не понимает метафор, не разбирается в подтекстах и тут же расплачется, но ее нет, а значит, она не сможет ее понять, мне нужна помощь, сказала бы ей Анастасия, в общем-то, это правда, всё остальное — выдумки, а если метафора сомнительная, то нет сил пошевелиться… она окончательно почувствовала себя брошенной и непонятой — до слез, которые мешались с дождем…

… вполне понятно, однако, и другое, сестра Евдокия вообще не виновата в этом своем недостатке, вызвавшем слезы, которые она просто не переносит. Доктор не мог бы вернуться в здание, утонувшее в грязи, и даже если бы Анастасия преодолела свое временное оцепенение, вряд ли сестра Евдокия смогла бы уделить ей внимание в такой момент, в этом она абсолютно уверена. Пока Анастасия пребывала в собственных невозможностях и, как последняя эгоистка, пряталась в своем внутреннем мраке, сестре Евдокии предстояло выполнить ряд других, куда более важных дел, потому что хождение взад-вперед из санатория в сад и обратно не прекращалось, вопреки ее постоянным просьбам, прошу вас, возвращайтесь к себе в комнаты, доктор приедет, а вы все уже завтра разболеетесь, не подводите его, у вас же нет плащей… об испачканной одежде она даже не упоминала, это казалось ей такой мелочью, а дождя, пусть и довольно слабого в этот день, вполне хватало и на простуды, и на покрасневшие глаза, и на ломоту в костях, и на «О» Анастасии, в санатории ощущался запах влажной одежды, сохнущей по комнатам. Но никто ее не слушал, пациенты даже посмеивались над ней, потому что сама сестра Евдокия все время выходила в сад, и ее волосы тоже обвисли от влажного воздуха, ничего не осталось и от ее обычно аккуратной прически жесты становились всё тревожнее, она вмешалась даже в спор о бегоний, которую одни хотели спасти, а другие — выбросить в мусор вместе с корневищем, что было совсем непохоже на нее, ведь раньше она всегда предоставляла спорящим возможность самим разобраться в своей проблеме, видели также, как она машинально подбирает с земли мусор, мечется между двумя воротами, на восток и на запад, а под конец даже подошла к самой северной части ограды, где вообще ничего нет, ну там-то что делать? Так все пришли к выводу, что сестра Евдокия просто не в себе: проявляя заботу обо всех, совсем неправомерно навязывала им свои опасения и страхи… в конце концов, они же взрослые люди, могут и сами о себе позаботиться, и эта видимая ее слабость, граничащая с неадекватностью, вызывала скептические ухмылки в ответ на ее тревожные замечания. Ее взгляд, как и взгляды пациентов санатория, часто обращался туда, где вдоль морского берега, по скалам, куда только глаз хватало, вилась щебенчатая дорога, правда, уже без щебенки, потому что камешки давно смешались с влажной землей, за дорогой вообще никто не следил, очевидно, щебенку смыло в море во время сильного дождя, и земля, как холодная лава, сползла со скал вниз, ко всем чертям или в еще более далекую и воображаемую видимость, а значит — невидимость… дорога обрывалась здесь, ее просто не существовало, она слилась с пейзажем… человек может предположить всякое, коль скоро его предположения начинаются там, где кончается горизонт его взгляда…

… предполагать можно было что угодно, можно было и продолжать тем же путаным способом весь день до самого вечера — права была сестра Евдокия, говоря о блуждании, она ощущала его и в своей душе… только всё оказалось совсем не так.

Оказалось не так, потому что кое-что случилось, если можно назвать «случаем» то изменение, то событие, в результате которого погода снова перевернула время, и это можно было бы назвать возвращением.

В обед, еще до удара гонга, когда общее блуждание было уже неудержимым, а Анастасия проливала слезы на скале, дождь внезапно и бесповоротно прекратился, облака, как это часто бывает на море, куда-то уплыли, унесенные ветром… и на совершенно синем небосводе засияло солнце. Из своего окна Ханна увидела, как чья-то рука буквально смывает серую пелену с воздуха, как тают капли, меняются цвета, и пейзаж до самого горизонта светлеет так неожиданно, что она прикрыла глаза, а когда открыла, солнце блеснуло в отвыкшие от света зрачки, сузив их, и ресницы еще долго продолжали мигать, пока зрение не приспособилось к волнам света, отражавшегося, как сотни гейзеров, на поверхности моря.

это невозможно, вздохнула Ханна,

невозможно,

вздохнула в этот же миг и Анастасия на своем камне, удивленно поднимаясь с него, но всё было возможно в этот несвоевременный восход в середине дня, когда свет победил даже шум моря, и одновременно со вздохом, который, в сущности, отрицал невозможность, она услышала и хрустальную тишину, в которую погрузилось всё вокруг — скалы, нависшие над морем, птицы, застывшие в полете, санаторий за ее спиной, наверное, и он, вздохнув, замер в теплых лучах. В этот короткий миг, когда время застыло без движения, чтобы каждый прочувствовал до конца это неожиданное пришествие света, даже собака, оборвав свой вой, подошла к ней и в порыве доверия неподвижно застыла у ее ног,

время как будто сдвинулось,

подумала Анастасия и положила свою перевязанную руку ей на голову, прилив доверия обратился в прилив нежности и желание прикоснуться к живому существу, взгляд Анастасии погрузился в панораму моря и слился с ним до самого дна, а через глаза и душа ее стала светлеть, напрочь забыв то холодное одиночество, которое совсем недавно выползало к ней со стороны камня… Но и это было еще не всё, перед удивленным взглядом Анастасии, а значит, и перед удивленным взглядом Ханны, которая сразу же вышла на террасу, а почему бы и не перед удивленным взглядом этой собаки, случайно возникшей в нашем пейзаже? — от одного края горизонта до другого появилась огромная радуга, она обняла весь залив, засыпав пену волн разноцветными бликами…

о, да, о, да,

зашептала Анастасия, ее внутренний мрак стал светлее, отмывшись, как облака на небе, и сменился такой же неизвестно откуда прихлынувшей радостью,

о, да, это та радуга, о которой мне говорила Ханна,

о, да…

а потом, естественно, тишина взорвалась, хрустальная сфера, обнявшая в одно мгновенье всё пространство, разбилась, и погода соединилась с временем. Ханна и Анастасия не слышали этого коллективного возгласа, он возник где-то сзади, со стороны сада, из холла, с террасы, где все и каждый, оказавшийся там в этот миг, издали радостный крик, совсем короткий, но, как написала Ада в своих тайных записках, не оставшихся тайной, радость, пока она длится, вечна. В сущности, и мисс Вере не удалось испытать эту всеобщую радость, вызванную внезапно появившимся солнцем, но человек и не может испытать всё — она целое утро не покидала комнаты, оплакивая свои волосы весьма обильно, потому и не заметила смены картины над морем. Однако, когда солнце взошло и сквозь спущенные шторы проник свет, прекратились и ее слезы, а волосы в новом освещении вспыхнули огнем. Все остановились. Француженка чуть не упала в столовой с лестницы, на которую взобралась, чтобы повесить гирлянду, она пошатнулась, но оперлась на солнечный луч и вернулась на свое место, на ступеньку, или ей это всё показалось? потому что в тот миг она осознала, что солнце в своем полном блеске осветило небо, а с ним — и землю, а с ней — и столовую через ее огромные витражи. Бони засмеялся от радости, стоя у кипариса и поглощенный его вечнозеленой красотой, он уже поднял свой фотоаппарат с только что очищенной картой памяти, чтобы снимать… но снимать солнце невозможно, его бы даже следовало избегать, и это знает любой фотограф,

и господин с опущенным вниз взглядом, сидевший в беседке, поднял свои глаза,

и Линда,

и господин с золотым набалдашником,

и Ада на террасе с сигаретой в руке,

и девушка, и подброшенный кверху мяч, который неприлично долго задержался там, наверху, в небе,

и все,

и каждый,

даже сестра Евдокия,

даже сестра Лара.

В этот момент прозвучал гонг, призывающий всех на обед, автоматически, по привычке, и чтобы пресечь переполненное голосами и возгласами радостное мгновение, шар обнуленного времени лопнул, и время снова и уже окончательно двинулось вперед… сестра Евдокия и сестра Лара появились на ступеньках под аркой перед входом, оглядели заполненный людьми сад, помахали им руками, вдохнули полной грудью свежий осенний воздух, прохладный и насыщенный запахом влажной земли.

ну вот, я же говорила, не может всё и всегда оставаться одинаковым.

Да, не может… погода в конце концов победила время, и сейчас все тайные сомнения отпали. Верно, что дороги оставались непроезжими, ничто ведь не может исправиться просто так, вдруг, только облака бегут быстро — туда, куда их сдувает по небу ветер, они такие легкие, в отличие от земной почвы, в которой время протекает мучительно долго, а его течение разъедает. В ярком свете стал виден и жалкий вид фасада, штукатурка покрылась чешуйками, осыпаясь, стены пошли мокрыми пятнами от протечек, когда было жарко, никто, кроме рабочих, этого не замечал, но сейчас не осталось ничего скрытого от взглядов даже тех, у кого не было привычки вглядываться. Сам сад, оставшийся без своих аллей и цветов, заваленный осенней листвой, грустно смотрел на единственную уцелевшую бегонию в корневище…

… но на таком теплом солнце земля подсохнет быстро, за несколько часов, высохнет и грязь, покрывшись коркой, как морщинистая старая кожа, машины смогут передвигаться, ноги людей уже не будут проваливаться в грязь и пыль будет подниматься им вслед, из города приедут бригады ремонтников, они подправят дорогу, засыпят ее щебенкой, раскопают те места в земле, где телефонный кабель намок и оборвался, электричество вернется в телефонные трубки, морской берег окрепнет, вновь пригодный для осенних прогулок, да и солнце могло бы подарить еще несколько теплых дней утешения для тел и нервов в заливе с грязью, море успокоится, и его волны станут совсем кроткими, а в саду кто-нибудь снова посадит цветы, да они и сами могут вырасти, вызванные к жизни теплом и светом… вероятно, всё это и вобрал в себя этот радостный крик, и дело вовсе не в неожиданности, всё гораздо проще… как написала когда-то Ханна в другой своей тайной записке, тоже ставшей явной, по крайней мере, для сестры Евдокии,

доктор, всё дело — в свете,

… и доктор в любой момент может вернуться. Уже не было в этом ни капли сомнения, именно поэтому после радостного возгласа все поспешили выразить свои сомнения. Правда, в прошедшем времени, что делало их вполне терпимыми, ведь небо действительно было синим-пресиним, ветер — смирным, и кто-то вдруг сообразил, что часы снова бегут очень быстро, устремившись вперед, вот уже и гонг созывает всех на обед, но его-то можно пропустить ради ужина, к которому нужно ведь подготовиться, отдохнуть, а доктор приедет, раз уж он в пути, и без них… и поэтому приглашения прогуляться в итоге были отклонены…

— мы так давно не гуляли,

— две недели мы здесь, как заключенные,

— как рыбы в нашем собственном соку,

— но песок еще не высох,

— море еще шумит, и отсюда слышно,

оно бы и не могло успокоиться так быстро, волны, вероятно, еще несколько дней будут гоняться сами за собой, оно затихло только в голове Анастасии, поэтому

— нет, спасибо, я не пойду гулять,

— еще успеем, впереди так много дней,

— сколько дней,

— пойду готовиться,

— надо бы и отдохнуть перед ужином…

… и очень быстро сад опустел. Остались лишь рабочие с лопатами и граблями, и, освободившись от навязчивого присутствия отдыхающих, они продолжали ритмичными движениями разравнивать камни на дорожках и собирать осенние листья.

Последней в здание вернулась Анастасия, от волнения она даже не заметила, что собака шла за ней, но, не решившись пойти дальше, осталась за оградой, глядя ей вслед…

… так волнение переместилось внутрь здания, где ему и место. Внутрь вернулась и радость, которая, к сожалению, слишком легко выпадает в осадок, все мысли и все действия сконцентрировались на определенном часе — предстоящем, а потому и неизвестном… Ну почему же неизвестном? Напротив, ясном, как дважды два, обещанном. Доктор вернется, как и уехал, точно во время пятничного ужина, вне всякого сомнения, и поэтому еда в обеденных тарелках остыла, официантки убрали ее со столов и выбросили — курам и поросятам в подсобном хозяйстве… уж они-то знают, что делать с таким большим количеством еды, а отдыхающие санатория обошлись осенними фруктами и, сидя по своим комнатам, готовились к ужину.

УЖИН IV

… тридцать три костюма песочно-желтого цвета, пустынный мираж, далекий запах верблюжьей шерсти, точно в восемь, когда их всех собрал гонг.

Никто не изменил подарку, тела, в объятиях теплой ткани, вписались в свои имена, вышитые на лацканах, никто не опоздал, никто не удивился этой мило подчеркнутой одинаковости, последовательно раскрываемой с появлением каждого… друг за другом, друг за другом… нельзя, ни в коем случае нельзя выказать пренебрежение к подарку в этот вечер возвращения, это ведь просто выражение самой обычной благодарности, признательности за заботу, и каждый почувствовал желание сказать благодарю.

Так это увидела и так подумала сестра Евдокия, все они словно нанизались на одну нить, друг за другом. В иной подобный вечер теплые костюмы были бы лишними. В подобный вечер голые спины и декольте у дам даже не вздрагивали бы от прохладного воздуха, особенно если учесть и фактор суетности. Но вечерние туалеты остались в шкафах, мужские костюмы и разноцветные рубашки — тоже, явно не это оказалось сейчас самым важным, хотя воздух всего за несколько часов вобрал в себя тепло лучей, песок почти высох, шум моря затих… Верно, что солнце в этот час уже зашло за горизонт, его лучи погасли и везде царит предвечерний сумрак со своей влажной прохладой, корона звезд набухла, как почки на ветке, поэтому

— тепло такой мягкой ткани все-таки не будет лишним, не так ли?

особенно когда двери на веранду открыты настежь и граница между залом и садом едва различима, невидима, чтобы легкие свободно дышали воздухом с запахом водорослей, в изобилии появившихся на берегу в последние дни непогоды,

— воздух снаружи все еще прохладен.

Это тоже могло бы послужить объяснением всеобщего однообразия в одежде, когда все входящие в столовую были похожи на школьников в форме или, а почему бы и нет? на солдат… вот только солдаты не носят юбок… Нет, если бы кто-нибудь посмотрел так, это было бы единственным оправданием смущения от утраченной индивидуальности, хотя бы внешней, от отсутствия собственного запаха, отказа от характерного цвета… Но об этом никто не подумал в этот вечер, значит, никто и не смотрит так — решила про себя сестра Евдокия: нет, уже вовсе не холодно, нет и пробирающей до костей сырости, и все же, вопреки этому, вместо вечерних туалетов — тридцать три шерстяных костюма песочного цвета… причина этой одинаковости в другом, она скрывается в слове, которое каждый сказал про себя,

благодарю,

— благодарю вас, говорила сестра Евдокия каждому, встречая у дверей.

Только мисс Вера отличалась от других, но ее отличительный знак был объяснимо необходим — ее голова была увенчана цветным тюрбаном, слишком высоко, по ее желанию, накрученным в три ряда, просто надо же было чем-то прикрыть сожженные волосы, прекрасный тюрбан, мисс Вера, прекрасный тюрбан, ну вот, видите, выход всегда найдется, и кому нужны были эти слезы, тюрбан соорудила Ханна. Она умеет скручивать шелковую ткань ровными лентами, вплетая их одну в другую, как в косу, перекидывая и завязывая их потом сзади, и тюрбан может величаво возвышаться на чьей-нибудь голове, на этот раз — на голове мисс Веры, а когда-то раньше, больше месяца назад по календарному времени, когда Анастасия впервые увидела ее в коридоре, тюрбан был на ее голове, естественно другой, не тот же самый, а более деликатный… когда я впервые увидела тебя и мы стали соседками, стена к стене, ты была с тюрбаном на голове, таким цветным, и с серьгами, помнишь, Ханна? Почему бы тебе не сделать такой же для мисс Веры, она так оплакивает свои волосы и утверждает, что даже не спустится на ужин в столовую…

Эти слова произнесла Анастасия, это была ее идея, высказанная в полдень, и вот — проблема полностью решена, мисс Вера выглядит величественно, она справилась со своими слезами, а когда увидела себя в зеркале, даже улыбнулась и забыла все свои угрозы и прочие житейские соблазны,

— благодарю, — сказала она,

и на ужине гордо подошла к столу, где уже были выставлены различные закуски, при входе в зал все могли почувствовать ароматные запахи еды и приправ, боже, какая закуска, нам предстоит пиршество, раздались восклицания, когда отдыхающие увидали столы, а на них — артишоки с грибами, гусиный паштет, раки на листьях салата, заливной язык, маринованные кружочки сельдерея, а отдельно для каждого на тарелочке — соте из устриц и, разумеется, вино, в этот вечер не забыли ни о вине, ни о хрустальных бокалах, об этом специально распорядилась сестра Евдокия… и столы, изысканно сервированные серебряными приборами, завернутыми в салфетки…

— в этот вечер еда выглядит как украшение, не правда ли? — сказал кто-то, и сестра Евдокия покраснела от удовольствия, ведь от попыток украсить зал осталась лишь одна гирлянда, которую француженка подвесила к люстре, прежде чем потерять равновесие и успеть схватиться за солнечный луч, во что она сама не поверила по причине невероятности этого факта. Гирлянда, эти неаккуратно склеенные друг с другом цветные бумажки и цепочка из фольги, нелепо висит над столом, за который сядет доктор, при входе в столовую взгляд каждого упирается в нее, потом поднимается и, покачавшись, опускается от люстры вниз, обратно к столу… и я смотрю так же, подумала сестра Евдокия, и зачем только ее оставили, ведь всё убрали — и бумажки, и грязные следы… нет, всё в порядке, всё в порядке, вот только гирлянда…

Но может быть, она понравилась уборщицам, решила Анастасия, когда и она, войдя в зал, увидела костюмы, тюрбан, гирлянду… и неожиданно вспомнила, как когда-то, в уже ушедшее из ее жизни время, она сама вклеивала подобные цветные кружочки один в другой, делая гирлянды и всякую бумажную чепуху,

когда-то…

ей захотелось рассказать об этом невинном воспоминании, и поскольку первой, кто здесь всех встречал, была сестра Евдокия, она сказала ей,

— знаете, когда я была маленькой…

но сестра Евдокия не дослушала, именно в этот момент ее из холла знаками позвала сестра Лара, и она с совсем ей не свойственной скоростью кинулась туда. Так что Анастасия ничего не успела рассказать и направилась прямо к столу, где Ада уже что-то рисовала на листе бумаги, мисс Вера алчно разглядывала содержимое тарелок, а Ханна… Ханна дышала. Ничего больше сестра Евдокия в этот вечер не увидела, ведь ее куда-то позвали.

Для всех прочих вечер, естественно, продолжался, по крайней мере, еще некоторое время. Анастасия, сев на место, сказала,

— вы знаете, когда я была маленькой… только эти гирлянды делают на Рождество, а Рождество будет еще не скоро или уже давно прошло,

и она в замешательстве остановилась, снова так и не сумев закончить фразу. Никто не захотел ее выслушать, никого не заинтересовал ее рассказ, он был только ее, личный, так что воспоминание осталось неразделенным… ее взгляд остановился на рисунке Ады, где тоже вилась гирлянда, забытая под люстрой, кружок в кружке, бесцветно округленные линией карандаша,

— а я не любила их клеить, после них не могла отмыть руки от клея, но нарисовать хотя бы одну могу,

оправдалась Ада, хотя и так ясно, что и она когда-то делала эти гирлянды, очень давно, точно такие же, как эта, которую подвесила француженка, потому что и та, в свою очередь, делала такие гирлянды… когда-то… и Анастасия испытала удовлетворение от сходства тех ушедших дней, даже вопреки нежеланию выслушать ее рассказ,

— эти самые обыкновенные вещи у всех свои, но одинаковые и безвременно одновременные,

наверное, ее не поняли, а может быть, никто и не услышал, каждый был занят своим — дыханием, созерцанием тарелок или своего карандаша, но она сказала это, скорее, самой себе, потому что тридцать три души в своих одинаковых костюмах оказались вплетены в своеобразную гирлянду вокруг круглых столов в зале… и все они клеили гирлянды… когда-то… но сейчас есть лишь одна, случайно сохранившаяся.

— Ну вот, все здесь,

громко сказал какой-то господин с соседнего стола, как бы дав команду каждому заняться своей тарелкой, отпить глоток из бокала, но приглашение прозвучало как-то нелепо, неприлично,

— не все, — возразила Анастасия, — нет сестры Евдокии и сестры Лары.

Да, сестра Евдокия вышла на улицу, Анастасия сама видела, как сестра Лара, которая даже и не заходила в столовую, подавала ей какие-то знаки… а это, может, что-нибудь да значит, ведь так? — может быть, машина остановилась у ворот, и ее фары осветили мощеные дорожки, с которых смыли грязные следы и смели листья… может быть, в любой момент… и никто даже не подумал взять в руки вилку и нож. Послышалось лишь едва уловимое бульканье наливаемого вина, потому что вино, уж оно-то никак не может остаться нетронутым, слишком уж он откровенный, этот звон хрустальных бокалов… А потом один удар маятника в холле отметил час, разделенный пополам, динь или, может быть, дон прозвенели часы, но это лишь знак — делить всё пополам и новый порыв времени — бежать вперед, большая стрелка на миг остановилась, иллюзия отмеченного мгновения, а потом сдвинулась с места и вновь побежала дальше, завершая полный круг. Ничтожное время прошло, как ничтожно любое прошлое… какие-то полчаса, но мисс Вера не выдержала,

— умираю, хочу есть,

и съела одну маслинку.

А потом покатился второй час, и в его середине, когда динь или дон разбудил шепчущую тишину столовой, каждый сделал что-то согласно своему темпераменту и способу, с помощью которого умел перетерпеть времена, подлежащие подсчету.

Ада вышла на большую террасу, просто пересекла невидимую черту порога, разделяющего «снаружи» и «внутри», и там увидала луну, повисшую над морем, полоску берега, вьющуюся в углублениях и выступах скал, фьорд, продолбивший себе путь через сушу… когда-то она уже видела эту картину, рельефно нарисованную солнечными лучами, затем приглушенную туманом дождливых рассветов, а сейчас едва заметную в лунном свете… она и сама рисовала ее в собственном воображении… и, войдя в зал, сказала,

— а лодка вернулась, море выбросило ее обратно во фьорд,

— откуда ты знаешь, — спросила Анастасия, — ведь темно…

— у меня хорошее зрение, я вижу даже тени… она там, — подтвердила Ада.

Ханна сделала свой первый глоток вина и вздохнула, Анастасия заметила, что ее дыхание полностью успокоилось, на губах заиграла улыбка, и сейчас ей вполне хватало воздуха. Ей захотелось спросить, как это ей удалось справиться с подсчетом минут, превращая их в сердечные удары, но не решилась.

Мисс Вера промокнула салфеткой пот со лба, в тюрбане ей было слишком жарко, но снять его она не хотела — из суетности. Не выдержав, съела на этот раз одну устрицу и таким образом заполнила минуты ожидания исследованием своими рецепторами ее безвкусно-соленого вкуса, перекатывая во рту между зубами застрявшую там песчинку.

Господин с золотым набалдашником встал с бокалом в руке и, равномерно постукивая тростью, пошел между столами, чокаясь со всеми — несправедливо одинокими показались ему эти одинаковые тела, застывшие в скорлупках своей одежды, и он решил как-то расшевелить их, но ничего не вышло, зато при этом каждый бокал, один за другим, отозвался своим собственным тоном, и в пространстве возникла мечта о возможной музыке. Когда он прошел за спиной Ады и наклонился к ней, Анастасия прочитала его имя,

— будьте здоровы, Михаил, — так она пополнила свою коллекцию имен, которая дала ей право прямо обращаться к их обладателям, но на этот раз она ошиблась, не разглядев как следует монограмму, и он ее поправил,

— Михаэль, мадам Анастасия, мои родители при крещении назвали меня Михаэлем… всего одна буква, но она важна, одна буква может изменить мир,

бокалом он прикоснулся к ее бокалу, почему-то смутившись, она ответила,

— ваш бокал — это «си бемоль», Михаэль, а мой — «ми»,

сказала, словно извинившись за ошибку. Сегодня горит только большая люстра, и на ней к тому же висит гирлянда, так что видно не очень хорошо, но зато столько вещей можно услышать, и Михаэль поблагодарил ее, ведь так важно знать точный тон твоего бокала, почти так же, как и точную букву,

— завидую вашему слуху, Анастасия.

Господин Дени заглянул в столовую, вызвав волнение, возможно, он хотел что-нибудь сообщить, но его взгляд с полным безразличием обежал столы, лица и спины, — зато все увидели, что он жует, взял к себе за стойку тарелку с едой и ест, не соблюдая правила, принятого только что по негласной договоренности; начал есть сам, отдельно, пока все они сидят и терпеливо ждут, но господин Дени не мог знать это очень уж домашнее правило. То, что он увидел, возможно, удовлетворило его, и он скрылся, но в этот короткий миг никто не посмел спросить, не видел ли он через большой стеклянный витраж в холле свет от фар, который осветил мощеную дорожку.

Линда закурила сигарету, прямо в столовой, а это запрещено, тем самым подчеркнув, что сестры Евдокии и сестры Лары нет с ними, а может быть, это был ее вариант протеста против их необъяснимого отсутствия, месть за то, что всех их бросили…

Муж Линды попытался сделать ей замечание, но в глухой тишине его шепот разнесся по всей столовой, и он замолчал, потом демонстративно встал из-за стола и, поскольку тоже был курильщиком, перешел невидимый порог между «снаружи» и «внутри» и вышел на веранду, огонек его зажигалки на миг осветил парапет, а потом перебежал на кончик сигареты… но его раздражение могло быть лишь поводом, ширмой, за которой он прошел мимо стула Ады и взглядом позвал ее за собой. Но Ада не шевельнулась, она вообще вряд ли заметила его, ведь она увидала лодку во фьорде, и сейчас ей этого вполне хватало.

Француженка сняла свой жакет и осталась в тонкой шелковой блузке. И таким образом отделила себя от остальных, прошептав своей приятельнице,

— если всё будет идти так же, я пойду переодеться. Мне жарко.

Бони использовал время наиболее рационально, он установил свой штатив и закрепил аппарат так, чтобы одним нажатием кнопки снимать каждого, кто входит в дверь. Примерился взглядом, подсчитал шаги, приладил бленду точно против света и сделал пробный снимок стеклянной двери. Улыбнулся, вполне довольный собой, и, как и мисс Вера, тайком вознаградил себя маслинкой. Еще трое фотографов последовали его примеру, что вызвало известное оживление, а один мужчина даже пошутил, что раз уж фотоаппараты готовы, заряжены, и вспышки в любой момент способны встретить врага, то непременно кто-нибудь да появится, ну хотя бы сестра Евдокия или сестра Лара, и они в любой момент нас осведомят, но шутка не прошла, никто не засмеялся…

и никто их не осведомил…

Так прошел второй час. Часы в холле безжалостно собрали в десять навязчивых ударов все прошедшие минуты, давая ход всё новым и новым, которые будут накапливаться и дальше, всё такие же ровные-ровные…

… и тогда под звон часов по гирлянде пробежал свистящий разряд тока, какой появляется на проводах между столбами электропередачи, когда очень влажными ночами в них проскакивают искры. Нарастающий звук, сдерживаемый в груди, в голосовых связках, в стиснутых зубах, со свистом предупредил о том, что в любой миг может вспыхнуть волнение, даже без видимого повода, просто потому, что скопилось слишком много пустых мгновений, к тому же сопровождаемых абсолютно ненужным голоданием, которое совершенно добровольно было принято всеми и никто не догадался его прекратить… если бы они поели, чтобы успокоить свои души запахами закусок и приправ, перешедшими во вкус, возможно, ничего бы не случилось, но напряжение дало разряд в самом неожиданном месте цепи, и в вибрирующей тишине всё началось из-за господина с вечно опущенными глазами, самого кроткого, от кого никто ничего не ожидал.

Он вдруг встал, схватил свою тарелку с едой, поднял ее над головой и без малейшего колебания швырнул на пол. Осколки брызнули по натертому паркету, разлетелись грибки, кружочки сельдерея, соте из устриц, раки оставили свои гнезда, паштет плюхнулся на пол, как собачье дерьмо, одна маслина, отскочив от пола, попала в тарелку господина с соседнего стола, другая покатилась по полу, уткнувшись в ногу мисс Веры, устрица угодила прямо в декольте какой-то дамы и та закричала от ужаса, клешня рака воткнулась в пол… так безвозвратно была нарушена тишина, и кажущееся спокойствие начало кровоточить. Кто-то от соседнего стола бросился к мужчине, имя которого Анастасия так и не сумела прочитать, попытавшись схватить его, ведь мало ли до чего может дойти человек, когда его вдруг переклинит, но тот оказался неожиданно сильным и остановил его… нет, не совсем силой, к нападавшему он и не прикоснулся, мужчина просто поднял руку, и тот отступил,

— что вы делаете?

— меня зовут Мэтью, — ответил он неожиданно высоким голосом, так что его услышала и Анастасия с другого конца зала, прибавив новое имя в свой список имен, который тайно вела,

— ладно, Мэтью, но что вы делаете?

спросил вмешавшийся в ситуацию небрежно спокойным тоном, но ответа не получил. Мэтью сел на свой залитый соусом стул, но сигнал был подан, и многие стали подниматься, чтобы уйти, слова вдруг взорвались, вцепившись друг в друга и, как нарастающая лавина, перешли в мощное бормотание, в какой-то спор, в котором каждый слышал только себя, но зато мог свободно высказать всё, что теснило грудь, засело в горле, между зубами, звук взорвался в ушах Анастасии, разлетевшись на мелкие кусочки, и она инстинктивно положила больную руку на руку Ханны. Ее сознание попало в катастрофу, в тиски нелепой, навязчивой мысли — Боже, сейчас они будут дистиллировать светлячков, словно распавшись на отдельные фразы…

знаете, если договор не будет соблюдаться

серьезное основание для пребывания

несправедливость и неприкрытая ложь

любой смысл

но все-таки нельзя так

морской воздух

даже и грязь

воздержитесь, прошу вас

дамы и господа, двери всегда открыты

кроме как. Тогда почему?

без тока я бы отдала под суд за права

какие права?

выброшены на берег вместе с устрицами

а еда совсем неплохая

поосторожней

Бог призывает прошлое назад

ради бога, какой бог, забудьте метафоры

что…

чихать я хотел

на реальность

губы за зубами, или зубы за губами всё так невозвратимо и такой холод

если не замолчите, то что?

здесь кто-то будет бить…

господин Бони, перестаньте фотографировать эту дверь

вы всё здесь превратите в винегрет

это метафора, лучше…

нет, я покончу с собой

что с вами?

так грязно, что и конца не видно

конца не будет

я имею в виду дождь

всё кончено, закопали

только заложники

а вино, а мир?

к чертям мир, абсолютная неуверенность

нервы?

господин, у меня больное сердце, уберите свои руки

для таких есть клиники

ну ладно, сядьте и ешьте свои устрицы

а на улице темень

перестаньте топать ногой

да ладно, жизнь и бассейн подходят для секса

я предлагаю вам партию в бридж и ухожу к себе

демагогию я не понимаю

официант, а что — прибрать здесь некому?

потому что я никогда не узнаю почему

не помогает, ради бога

глупости

я спою песенку сестре Евдокии

боже мой, почему он меня оставил, мадам?

что-то у вас не так, нужно сосредоточиться

замолчите замолчите замолчите…

И так продолжалось, пока какой-то бессловесный звук не вмешался, прекратив эту словесную мешанину, это Михаэль начал стучать, как сумасшедший, своей тростью об пол и этими ударами дал направление суматохе и злости, прервав их ритмом,

— замолчите замолчите замолчите

… и в зал, полный искромсанных слов, снова стали пробираться частички разбитой тишины, рожденной стрессом, а может быть — страхом?

— ну ладно, нас бросили… и что из этого? подумайте.

И правда, что из того, в самом деле?

Просто всё лопнуло, как воздушный шар.

На столах, тем не менее, всё так же полно еды, которая, правда, немножко заветрилась и остыла, но по-прежнему соблазнительно пахнет, в бокалах искрится вино…

— нас бросили, но поесть-то мы можем?

И после этого разумного предложения нервы, хотя бы внешне, успокоились, люди сели на свои места, заработали ножи и вилки, в глотки потекла жидкость…

Анастасия продолжала прижимать своей больной рукой руку Ханны, безвольно лежащую на столе, пока относительная тишина, перешедшая в стук приборов, не вернула ей способность связно мыслить, и сказала, глядя ей в глаза:

— доктор не вернулся.

— глупости,

ответила Ханна, отняла руку и, взяв вилку, положила в рот кружочек сельдерея.

И тогда, под всеобщий перестук приборов, в столовой наконец-то появились сестра Евдокия и сестра Лара, тихо, почти незаметно, потому что каждый смотрел только в свою тарелку, и даже Бони не успел заснять, как они переступают порог столовой. Но когда, наконец, все увидели, что они здесь и стоят вместе у стола доктора под нелепо болтающейся гирляндой, никто не прореагировал. Их встретило презрительное молчание или, скорее, обида, только стук приборов смолк, и после нескольких тихих звуков глотания наступила тишина, все ждали,

— простите, — сказала сестра Евдокия, — я не могла знать… и сестра Лара не знала.

Анастасия никогда не видела ее такой растерянной. Ее взгляд блуждал высоко над головами людей, нигде не задерживаясь. Надо бы помочь ей, но она не знала, как, она почувствовала злость и к сестре Ларе, с отсутствующим видом стоявшей рядом, могла бы хоть кивком головы подтвердить ее слова, захотелось крикнуть, повторив вопрос, ну ладно, нас бросили, и что из того? сомнительно было, однако, утешит ли ее именно этот вопрос, как он успокоил людей в столовой, вообще всё было сомнительно, а когда это так, лучше не говорить, а молчать… сестра Евдокия, однако, должна была сказать что-нибудь еще, ну не так же, необходимо было продолжить, потому что иначе…

— вы ведь знаете, дороги размыты, сегодняшнего солнца недостаточно, но завтра…

Глупо. Почувствовав это, она остановилась, ее глаза, наконец, опустились вниз, она оглядела зал и не заметила в лицах никакого света, только сомнение, сомнительное оправдание, сомнительное оправдание, ничего другого она не прочла в них, и тогда сестра Евдокия заплакала. Совсем недопустимо, но она уронила слезу, и это смутило ее еще больше, она подняла руку к лицу, чтобы не дать слезе упасть на пол, вытерла ее, а потом той же рукой невольно ухватилась за гирлянду над головой… Дернула. Цепочка из фольги порвалась как раз посередине, кусок гирлянды остался висеть, другой оказался в ее руке. В столовой засмеялись. И тогда со своего места поднялась Ханна, она подошла к сестре Евдокии и обняла ее за плечи. Наклонившись к уху, что-то прошептала. Сестра Евдокия ответила ей тоже на ухо, потом их взгляды встретились. Она пришла в себя. Анастасия увидела, как расправилась ее спина, шея выпрямилась, напряженные черты лица расслабились… в их шепот наконец-то вмешалась и сестра Лара, но никто ничего не услышал. Наверное, они пришли к какому-то решению, потому что в столовой прозвучал голос Ханны,

— друзья, дамы и господа, уже поздно… пора спать,

кто-то вернулся к своим тарелкам, доедать.

другие, уже сытые, прислушались к совету Ханны.

только Михаэль попытался что-то сказать, но его оборвали,

— завтра увидим.

Официанты пошли по залу, убирая со столов. Ушли сестра Евдокия и сестра Лара. Столовая постепенно опустела. Появилась уборщица. Посмотрела на осколки фарфора на полу, пятна от белого соуса, который уже разнесли на ногах по залу, подтолкнула ногой застрявшую в паркете клешню рака… да, работы здесь хватит. Подняла метлу с длинной ручкой и ею первым делом отцепила от люстры оставшийся кусок гирлянды.

СОН III

Сон неожиданно быстро вобрал в себя санаторий, и окна погасли одно за другим. В полночь и последнее окно слилось с темнотой, и только звездные блики подтверждали наличие стекол в плотно закрытых окнах. Слабый свет горел лишь в кабинете доктора, куда забилась сестра Евдокия со своим горем, но этот свет ночной лампы на письменном столе был совсем внутренним, не видным из-за жалюзи на окнах, которые не пропускали его наружу. И потому, что уже не нужно было читать исписанные листы, и потому еще, что в полной тишине она быстро почувствовала, что сознание ее пациентов плавно угасло, глаза у сестры Евдокии тоже начали закрываться, она прилегла на кушетку и неожиданно для себя уснула.

Однако сон коварен, он сам может вертеть сном, как погода меняет время, и внезапно заполняться лабиринтами, открывающими круговорот цветного ничто, беспамятных звуков, дурманящих запахов, так почему бы и не запаха калл? их девственно чистый аромат неуловим для человеческого обоняния, тем более что они нарисованные, и в их пустоте возникают миражи…

И когда сестра Евдокия влилась в поток всеобщего сна, ожил сон Анастасии, ее веки затрепетали, глазные яблоки под ними описали круг, и зрачки стали смотреть в обратном направлении, в сторону скользких лабиринтов, где нет «внутри» и «снаружи», «здесь» и «там», «сейчас» и «потом», а лишь беззвучный зной, рожденный тенями. Она увидела, как движется кровь в ее венах, выталкиваемая сердцем, как сокращаются мускулы, сжимаются и расслабляются легкие, как булькают соки в клетках, с помощью тока лимфы она добралась до брюшной полости, до своей пустой утробы, ощутила приятное покалывание, и слова проснулись, НАДО-ЖЕ, они толкнулись в выпуклости и углубления труб, ее матка сократилась и расслабилась в едва уловимой судороге, неожиданно для себя она испытала наслаждение, и когда смогла выбраться наружу через отверстие влагалища, по ее губам пробежала улыбка, грудь глубоко вдохнула в себя воздух, но она не задохнулась, хотя за стеклом воздух уже был зеленым и подвижным, но всё это уже знакомо до боли, и она стала ждать, приняв приближение, отдаление, рассеивание, посветление, всё как всегда и как будто навсегда, когда зеленое становится прозрачным видением зеленого… исчезновение… появление… шум в листьях деревьев, всё так же зеленых, ОНИ-НЕ-МОГУТ-БЫТЬ-ЗЕЛЕНЫМИ-ОБМАН, заиграли в голове слова-пузырьки, ведь слова знали, что листья осенние, желтые, опавшие, и пузырьки стали лопаться, зеленый воздух залил стекло, даже прогнувшись в своем напористом желании проникнуть внутрь, НЕ-ПОЛУЧИТСЯ-ОНО-ЗАКРЫТО, и она снова улыбнулась пузырькам, они — всего лишь обманные слова в воздухе, воздух в словах и воздух в воздухе, ДАЖЕ-ШУБЕРТ-НЕ-МОЖЕТ-ВОЙТИ, сообщила Анастасия кому-то где-то, довольная собственной недоступностью, и вдруг почувствовала — кто-то рядом с ней…

кто-то рядом со мной

кто-то около-я-меня-и-ее…

глазные яблоки проделали свой обратный путь под веками, перевернулись, и она совсем ясно увидела…

кто-то есть…

— Анастасия,

— О…

— Анастасия,

— Это невозможно, доктор, вы обманываете меня, этого не может быть, вы… сон мой давнишний, тогда я вас не знала…

— Анастасия.

СЕЙЧАС-Я-ЗАКОНЧУ-КАРТИНУ.

Она открыла глаза.

В слабом свете возникли очертания рамы, белые каллы, кисть на столе, ее зеленый кончик, фосфоресцирующий в лунном свете, в глубине — фигура неопределенной формы, женщина… нет, мужчина… нет, иллюзия.

Я не сплю. Доктора нет, и его нет, и ее нет… просто сон…

Она снова закрыла глаза, услышала шаги в саду, но окна закрыты, наверное, мне это снится. Шаги удалились в сторону моря, туда-туда-туда и затихли… сейчас они вернутся обратно, подумала она, но ничего уже не может быть наверняка… и Анастасия снова уснула.

СТРОФА

Погода, окончательно освободившаяся от ожидания, может совсем запутаться. Она может для вида замереть в зените своего сезона, ведь еще не один день будет длиться осень, а потом, гонимая ветром, — неожиданно броситься в круговой вихрь, будто это не погода, а пыль на дороге; а может, как мрак, затаившийся по углам, заглядывать в комнаты и коридоры или вдруг замереть удлиненными тенями от кустов и деревьев, скованных скорбью по тлению еще совсем недавно сочных зеленых листьев, которые гниют сейчас в земле у своих корней. Погода может совсем запутаться и, лишенная конечной точки, оправдывающей ее движение вперед, совпасть с произволом времени или с ритмом заката в море, глотающем солнце, или восхода, выплевывающего его из моря, с навязчивым порядком, при котором хаос предрешен, обретая приют в часах времени, чтобы перенестись поуютнее в часы в холле, в равномерно отсчитываемых секундах которых даже не слышно гонга, созывающего всех в столовую. Гонг не звучит в коридорах, он не проникает через стены комнат и не будит спящих, сонных, забывчивых, запутавшихся, сытых и голодных, поглощенных разговором, скучающих, читающих книги, отчаявшихся, заколдованных, притихших в созерцании моря или звезд, вдыхающих, выдыхающих, темнота «снаружи» наступает, но гонг не звучит, слух напрягается в часы привычного звука, и его отсутствие вдруг оказывается во всем не безразличным, напротив — превращается в верный признак времен, орошающих землю, как метеоритный дождь, распадом своих мгновений. И когда погода остается единственной тканью времени, недоумение начинает разъедать ткань души.

ЭТИ ВРАТА

Кто затворил море воротами, когда оно исторглось, вышло как бы из чрева?

(Иов, 38:8)

Души растревожены, картина уже другая. Поменялся тон, тональность, о, как бы я описала ее, думает про себя Анастасия, которая уже ничего не может описать или еще ничего не может описать, но произносит про себя и «о» и «бы», словно ей еще предстоит уйти от серо-белесого разочарования, которое проползло в ее душу — невидимое, потому что невидимы сами души. Однако разочарование, даже невидимое, имеет и цвет, и форму, и образ, оно может явиться в виде тени, продолжает думать Анастасия, и ее мысли отражаются в панораме скалистой линии берега, нарисованной изгибами моря — а вот и лодка во фьорде, она хорошо видна на фоне пейзажа, освещенная с самой верхушки неба, а Ада в темноте даже видела ее тень, склонившуюся в сторону залива, тень отбросила свою лодку, крепко вбив ее в скалу, чтобы дать образ разочарованию,

продолжает размышлять Анастасия и в своих мыслях описывать вид, пока идет вдоль ромбовидной ограды с заостренными шипами, сквозь которую картина, расстилающаяся перед ее взглядом, кажется огромной, протянувшейся в своей собственной бесконечности до горизонта и в то же время — рассеченной на ромбы, как и ее мысли — хаотичные, разорванные, частичные, раздробленные на отдельные слова и имена, в одном ромбе — частица спокойного моря, в другом — пена, в третьем — Аглая, Ада, Арсения, в четвертом — лодка, в пятом — опущенные вниз глаза сестры Евдокии, в шестом — тень, желтые листы, разбросанные ветром, Ханна… они перестают звучать, разлетаются, и только образ разочарования, угнездившийся в потоке мыслей, привлекает отдельные детали, разбирает их, нанизывая на свой луч, как солнце, объединяющее раздробленные детали панорамы…

но почему разочарование, какое разочарование,

она идет, поглощенная словом, вбитым в сознание назойливо, как риф, о который разбивается каждая волна,

почему разочарование, как раз наоборот,

наоборот, напротив, раз в ее здоровой руке — документ об освобождении, а он даже бегство превращает в излишество. Время от времени она останавливается, вновь и вновь перелистывает его, придерживая больной рукой, на первой страничке — ее имя, Анастасия, здесь пользуются только именами, на следующей — эпикриз: тяжелое сотрясение мозга, легкая кома, серьезных повреждений нет, сломанные ребра, но рука цела, только потерян мизинец — и куда же он потерялся? — может быть, в вязи непонятных латинских наименований, стилизовавших события до неузнаваемости, а в самом конце — еще один лист, последний, где доктор собственноручно написал одно-единственное слово, непоправимое.

Почему оно непоправимое, причем двойное?

Сказано только то, что сказано, до обидного мало, фатально мало… как-то безразлично… и ничего больше. Подпись. Печать в форме ромба. Это — печать на ее жизнь, на ее мысли. Они останавливаются, бьются о риф, и остается лишь картина: пожелтевшие листья деревьев, увядающая трава, помятые цветы на аллеях, а за оградой — натянутая, ровная поверхность моря, а наверху — солнце. Ровно полдень. Теней нет. Миг, когда всё предоставлено себе, всё — такое, как оно есть. У меня нет тени. Глаза блуждают по рельефу скал — вот фьорд, лодка, пристроившаяся между двух камней. Совершенно голая реальность. Стоп-кадр. Она остановилась у калитки, по-прежнему открытой настежь, поэтому и ромбы, расчерчивающие панораму, здесь исчезли, они стилизованы, все до единого, на листе бумаги, но бумага — вещь непрочная, ее можно порвать, смять, сжевать, проглотить, бросить в море…

Анастасия осмотрела заброшенную тропинку, за ней — желтую полоску сухой травы, а за травой — красноватые скалы, по которым, если идти очень осторожными шагами, можно спуститься на пляж. Но почему калитка опять открыта? Почему со вчерашнего дня никто ее не закрыл? Что, уже везде открыто? Эти шаги, даже самые осторожные, опасны, по кручам ходить нельзя, но эта калитка — ее выход, и сейчас она снова прошла через нее, оставив позади ограду, и пошла по дорожке к скалам, повторив вчерашний путь к своему камню и в тишине услышав повторение своих шагов. Дежавю, нужно принимать решение, может быть, оно еще со вчерашнего вечера висит в воздухе, но я это знала, вот только это «дежавю»… что общего у него с необходимостью принять решение? Ночью шаги ведут к морю, а потом возвращаются обратно… это она помнит, помнит дважды, через свои собственные шаги, которые сначала хрустели по щебенке, а потом оставили пыльные следы в засохшей грязи.

— но этой ночью я не слышала, чтобы они возвращались, этой ночью я видела во сне доктора,

ответила кому-то Анастасия вслух, совсем отчетливо, и вздрогнула, испуганная этим выходом из себя в панораму, неосознанным озвучанием, ей показалось, что она стоит где-то в стороне, а горизонт перед ней раскачивается… закружилась голова, и она присела на камень у края скалы, глубоко вдохнула, как Ханна вчера, на том вечере, который словно не хочет заканчиваться, а всё длится и длится, дыхание вернуло ее в настоящее время, в ее кожу, на это место… Внизу, на пляже, она увидела людей, но они прошли туда не через калитку, а обошли здание и спустились по извилистой безопасной дороге, это успокаивает — она не одна, хоть они и далеко, гуляют себе, думают, разговаривают, голоса естественные, это не пугает, потому что они ходят парами или по трое, подходят друг к другу, им тоже предстоит принимать решение. Но решение — нечто окончательное, твердое, оно разбивается на кусочки о разочарование, превращаясь в калейдоскоп невозможных решений…

Но почему разочарование?

Никакого ответа, на этот раз вопрос совсем внутренний, а снаружи, на высоком камне, на который она снова села, свет слепит зрачки, слепит и ее панораму…

Она поднимает руку, чтобы прикрыть глаза, и в этот миг солнце отрывается от зенита, а ее тень сдвигается от нее на еле заметные несколько миллиметров — и этого достаточно, чтобы соединить пространство с временем, «снаружи» и «внутри», и ее мысли вдруг забежали вперед, к раньше-сейчас-и-будет, что является верным признаком освобождения от хаоса.

Ну, а сейчас спокойно и по порядку…

Сначала был гонг, совсем в неурочное время, пугающе неожиданный. В десять, за три часа до обычного сигнала на обед, притом после ночи, которую многие посчитали скандальной, а другие — просто гнусной, не уточняя, впрочем, в чем именно состояла скандальность и что точно было гнусным, в десять, когда шелковичный кокон только-только лопается и утренний кофе с шипением выливается из кофеварки, когда даже солнце еще не поднялось до своего полуденного зенита, а некоторые, те, что поленивее, только-только оставили свои постели… точно в десять горничные пошли по коридорам стучать в двери, это неслыханно, какая беспардонность, и громко объявлять, что сестра Евдокия и сестра Лара просят всех… что за просьба? — просто приказ, на просьбу можно ответить отказом и на звук гонга можно не реагировать, но при подобной форме приглашения в души заползает тревога, в души пробирается страх — как, когда, почему? — но никто ничего не знал, и единственное, что оставалось, — это подчиниться. Анастасия подчинилась. Подчинились все, кроме одного лица, но это станет ясно позже.

Потом — в столовой… минут через пятнадцать после гонга, тоже совсем неожиданно, прозвучали имена. Одно за другим, одно за другим и в то же время — вместе. Их прочитали, произнесли без какой-либо паузы, причем в алфавитном — стерильном, а в сущности, бессмысленном — порядке, когда имена лишаются всего личного, любого присущего им качества — вплоть до абсолютного обнажения, до скелета, до мозга костей… и в ушах Анастасии без остановки звучали знакомые и незнакомые имена. Этим занялась не сестра Евдокия, она, наверное, не способна на подобное уничтожающее слияние, сестра Лара прочитала их своим гнусавым голосом, стоя перед баром, между вазами, в которых давно уже нет никаких цветов. Лист в ее руке — желтый, очень похожий на те, на которых все писали свои записки во время отсутствия доктора, только длиннее, какого-то странного формата, она держала его перед грудью, словно стараясь ее прикрыть, и, наверное, снабженный монограммой в форме ромба. И, конечно, печатью. А в монограмме — имя, но оно совсем отдельно, вне списка, составленного неясно с какой целью, оглашенного сестрой Ларой в каком-то гнусавом сплаве,

Анастасия-Агнесса-Аглая-Ада-Арсения-Бета-Борис-Вера-Вероника-Виктор-Виола-Герман-Дебора-Доминик-Елисавета-Женевьева-Жоржетта-Зара-Зарин-Игнат-Клавдия-Линда-Михаэль-Мэтью-Мария-Павел-Ран-Слав-Слава-Эммануил-Эмин-Ханна,

список закончился. Точка. Анастасия очнулась, надо же, зато теперь я знаю все имена, они врезались в ее сознание, она их запомнила, прибавила к остальным, ставшим ей близкими, подумав при этом, что неплохо бы совместить эти незнакомые имена с лицами их носителей. Она услышала, как сестра Лара спросила, все ли присутствуют, как будто отсутствующие могли сообщить, что их нет, но, по крайней мере на первый взгляд, все были здесь и никто не ответил на этот вопрос, потому что после этого неприличного акта чтения списка все затаили дыхание. Стали ждать. Отступив назад, сестра Лара зашла за стойку бара, где обычно стоял молодой человек, разливающий напитки, ее тело скрылось наполовину, а ее место впереди, точно по центру, заняла сестра Евдокия, наверное, это ей предстояло всё объяснить. Анастасия запомнила ее глаза, их выражение, сохранив это где-то внутри себя, но ее слова прошли мимо нее, она не смогла их воспроизвести, когда позже сидела на краю скалы, потому что час назад просто не пожелала их слушать, куда-то провалилась сразу после первой же фразы: они, говорила сестра Евдокия, приняли решение; я тоже должна принять решение, испуганно и раздраженно подумала Анастасия,

потом сестра Лара вытащила стопку бумаг, это были их медицинские карты, маленькие квадратные книжки, некоторые — толстые, другие — совсем тоненькие, кивнула сестре Евдокии, и та взяла одну из них. Нерешительно повертела в руках, явно собираясь сказать что-то еще, совсем последнее, и это Анастасия услышала и запомнила,

простите, дамы и господа, мы не готовы к сегодняшнему событию и не будем обманывать себя, заблуждаться, заблуждение — всего лишь другое наименование лжи, а мы ее не переносим. Я, как и сестра Лара, ничего не могу объяснить… у меня болит сердце,

и, на миг положив карту обратно на стойку, она прикоснулась рукой к своему сердцу и слегка наклонилась вперед, как бы готовая упасть на колени и просить прощения. Стало ясно — эта боль не какая-то вымышленная метафора, этот жест растрогал всех, ее боль они приняли всем сердцем. По крайней мере, Анастасия отчетливо ощутила резкую боль за грудиной, она там и осталась, а сестра Евдокия вернулась к своим обязанностям. Взяла из стопки карту, раскрыла ее, и снова зазвучали имена:

Виола,

это была та, совсем молоденькая девушка, которая смущала тихие послеобеденные часы стуком своего мяча. Она поднялась со стула, ее лицо соответствовало имени — бледное и усыпанное веснушками, словно мелкими цветочками, и пошла к сестре Евдокии, как она незаметна без стука мяча, эта Виола, а может быть, это она стучала в дверь доктора, тук и снова тук, топ-и-топ… эта история не отпускала ее с первого дня, и вот сейчас девушка молча взяла карту со своим именем… растерянные глаза. Сестра Евдокия отвела от нее взгляд и взяла следующую карту,

Арсения,

нет, не в алфавитном порядке, сестра Евдокия вытаскивала книжки из стопки, словно тянула из колоды карту, никакого порядка, а Анастасия напрягала свое сознание, стараясь всё запомнить, словно именно это сейчас самое важное, напрягала свое сознание и позже, под лучами солнца, чтобы припомнить всё снова, как будто эта связь между именем и лицом продолжала оставаться самой главной, и если всё будет уже связано, то воцарится какой-то добрый порядок… невротическая реакция, подумала она совсем трезво, любая невротическая реакция придает важность самым незначительным вещам, Арсения и пожилая дама со старушечьими, полными слез глазами слились воедино,

Бони

был следующим, обрел собственное имя, в улыбке блеснула золотая коронка и, принимая из рук сестры Евдокии свою карту, он даже слегка поклонился, сознание Анастасии на миг отключилось, устав от усилий связывать воедино тело и звук, плоть и букву, очень короткий — до следующей карты, вытянутой из колоды, и от стола в углу поднялся

Павел,

надо же, это тот господин, который в ночь бала настойчиво советовал ей беречь свое платье, потом

Ада.

Она резко встала с соседнего стула, ее волосы колыхнулись, коснувшись Анастасии, и Ада, абсолютно совпавшая со своим именем, подошла к сестре Евдокии, но карту не взяла. Она встала перед ней и спросила:

— и что мне с ней делать?

— просто возьмите ее, Ада, я же объясняла,

— а я не поняла,

сказала Ада, значит, и она, как и Анастасия, не слышала объяснений из-за собственной растерянности, и сестра Евдокия была вынуждена повторить всё снова, но может быть, не совсем то же самое, просто другими, переставленными словами, человеку никогда не удается одними и теми же словами передать свою мысль, а значит — мысль всегда другая,

— с этой картой вы можете отправиться всюду, куда пожелаете, Ада, вы свободны,

но ее голос прозвучал неубедительно, потому что она была смущена, и это увело и вопрос, и ответ в некое неясное пространство условности,

— вы нас выписываете?

спросила Ада, ставя таким образом вопрос ребром,

— мы не можем никого выписать, это может только доктор,

отрезала сестра Евдокия,

— вы нас выписываете?

снова спросила Ада, явно решив до конца понять хотя бы, насколько слова могут иметь какой-то ясный край, создавая точно определенные обстоятельства,

— мы всего лишь исполнители, Ада, мы не можем лечить, наш дом — это и дом отдыха, и больница,

— значит, выписываете?

— мы не можем вас выписать, только доктор может,

— ну, и?

— мы вас отпускаем, а вы уж сами решайте, это ваша воля, вы свободны,

скороговоркой выпалила сестра Евдокия, а Ада взглянула на карту, которая слегка дрожала в протянутой руке сестры Евдокии,

— похоже на заколдованный круг, — сказала Ада,

— что?

Ада пожала плечами и еще через пару мгновений, решившись, взяла свою карту.

Анастасия вздохнула, словно после взятого препятствия, и ее вздох прошелестел, как ветерок, ей захотелось, чтобы всё это сейчас же прекратилось, надо передохнуть, привести в порядок всё, что она увидела и услышала, но следующее имя буквально ударило в висок, и мисс Вера вздрогнула, на щеках выступили красные пятна, нижняя губа задрожала, заскрипел стул, словно предупреждая о чем-то, но Анастасия уже не следила за ее крупной фигурой, пробирающейся между столами, потому что Ада вернулась на свое место с квадратной картой в руках, внимание Анастасии отвлеклось от звучащих имен, слегка отметив имена Игната и Аглаи и автоматически вместив их в определенные лица по какому-то возникшему перед ее глазами воспоминанию о мужских и женских следах, оставленных на мокром песке пляжа, периферийным зрением отметила возвращение мисс Веры, но ее глаза были прикованы к карте Ады, которую та начала перелистывать, страницу за страницей, их было много, пятнадцать, двадцать, а может, и больше, глянцево-желтоватых, исписанных, подписанных, на первой странице даже были какие-то чертежи, кружочки, в кружочках — слова, стрелки, она неделикатно заглянула,

— это почерк доктора? — спросила, как бы извиняясь за свое любопытство,

— разумеется, только я никогда не смогу его разобрать, — ответила Ада,

— я попробую — в собственной карте, я имею в виду,

и подняла глаза к фигуре, откликнувшейся на имя Дебора, она передвигалась в солнечном луче, и, когда остановилась перед сестрой Евдокией, ее волосы ниже плеч казались совсем медными, сейчас луч растопит их, и они потекут вниз, как молоко и мед, подумала Анастасия неизвестно почему, а Дебора в этот миг уронила свою карту, смутилась, ее ресницы задрожали, она подтолкнула карту ногой, и три листа выпали из нее, разлетевшись в разные стороны,

— поднимите ее, Дебора, — испуганно сказала сестра Евдокия,

— вы считаете, что она мне действительно понадобится? — Но всё же наклонилась, ее волосы плавно опустились вниз, коснувшись пола, молоко и мёд, подняла карту, собрала листки и небрежно засунула их между страниц,

— разложите их по порядку, нельзя же так, — не выдержала сестра Евдокия,

— а на них нет номеров, откуда мне знать, куда именно их засунуть, — ответила Дебора и с безразличным видом ленивой походкой пошла на место, сестра Евдокия молча проводила ее взглядом, пока та не села.

и тогда подошла ее очередь.

О имена! Произнесла Анастасия, это «о» затерялось где-то в голосовых связках, так и не открыв путь голосу, она попыталась представить себя в собственном имени, имя в своем теле, его звучание, звук за звуком, ноги, руки, торс, эти глаза, этот нос, слегка сведенные брови, рот, язык во рту, способный перевернуться в процессе произнесения слова «Анастасия», буква за буквой до полного соединения имени и тела, соединения, которое, однако, в этот момент распалось, но представление оказалось слишком абстрактным, невозможным, а если ошибка, а если это не мое имя, но другого же нет, ошибочно оно или нет, но мое имя — это алиби, это алиби, начала она повторять, пробираясь между столами, позвали меня … это абсолютное алиби моего «я», сейчас каждый понимает, что у меня есть алиби, а я понимаю алиби всех, у нас у всех есть алиби, и поэтому мы здесь, и встала перед сестрой Евдокией, та подала ей карту, совсем тоненькую, самую тоненькую, ужасно тоненькую… Анастасия взяла ее левой рукой, застыв на месте, этого не может быть в самом деле, чтобы она была такой тоненькой, пустой, недостаточной,

— сестра Евдокия, а почему моя карта такая тонкая? Может быть, выпали какие-то листки?

— исключено, — ответила та, — это всё. И пожала плечами, как бы снимая с себя ответственность, а Анастасия положила карту на повязку правой руки, используя ее как подставку, и открыла, на первой странице увидев свое имя. О имена!, на второй эпикриз, это я знаю уже давно, а на третьей — всего одно слово, она прочла его и даже произнесла вслух:

melencolia II,

она растерялась, слово медленно доходило до ее сознания. Сестра Евдокия терпеливо ждала, когда она отойдет, ей явно нечего было сказать, да и не нужны были никакие объяснения, а я, о чем я могла бы ее спросить? И только тогда заметила — это бросилось в глаза,

— здесь ошибка, сестра Евдокия,

— какая ошибка?

— посмотрите, что здесь написано.

Сестра Евдокия склонилась над ее рукой и, заглянув в страничку, прочла про себя, ведь карты конфиденциальны,

— а что вас смущает?

— посмотрите внимательно на слово «меланхолия»,

ей уже было не до конфиденциальности, ведь это касалось только ее, и ей решать, сообщать или не сообщать это всем.

— так не пишут, доктор ошибся.

сестра Евдокия пригляделась повнимательнее,

— да, но доктор не ошибается, — сказала она без колебаний, ей явно нечего было добавить,

— и всё же он ошибся,

настойчиво повторила Анастасия во всеуслышание, словно это было самое важное — одно неправильное слово, одна неправильная буква, которая могла быть причиной того, что ее карта оказалась такой пустой, здесь, конечно, не было никакой связи, и всё же… нужно, чтобы все слышали, ведь и в их картах могут быть ошибки, но они были искажены множеством слов и нуждались в исследовании, а в ее — одноединственное слово, всё заключается в нем, а значит, это намного важнее для нее.

— садитесь, Анастасия, что написано, то написано,

— но я хочу, чтобы это исправили, а вы не можете? я и сама могла бы исправить, но моя рука…

— нет-нет, что вы? это же документ… фальсификация…

— я хочу совершенно официально, никакой фальсификации…

— но я же вам сказала, здесь нет ошибки, это невозможно,

сестра Евдокия начала заламывать руки от невозможности доказать свое, а Анастасия вспомнила, как она заплакала тогда, на ужине, ей вдруг стало стыдно, и от смущения она даже не спросила, при чем тут римская цифра «два» после ее melencolia?..

— простите, — сказала она, — я подожду доктора, он исправит,

и пошла на свое место, услышав уже за спиной следующее имя.

Зара, Анастасия разминулась с невысокой, очень бледной женщиной, которую уже видела в читательском клубе,

какое странное алиби, зара-зарче[12]

светит, словно фонарик

рыба щука,

и села на свое место, поймав взгляд Ханны, в нем промелькнуло сочувствие, или она это себе вообразила, та наклонилась к ней и прошептала с ума сойти, но это можно было принять и за шутку, человек в шутку заявляет, что сойдет с ума, но ведь не сходит…

а в столовой уже раздался стук трости Михаэля, синкопический ритм между длинной ногой, короткой и тростью нарушил тишину и перераспределил ее в кристаллическую решетку, золотой набалдашник поднят высоко вверх, чтобы все поняли — вот сейчас, точно сейчас он возвестит… что возвестит?.. он тоже попытался возражать, с его губ стали срываться слова типа нет, я не позволю себя обмануть, но Анастасия просто перестала его слушать, у него своя проблема, у меня — своя, и все остальное меня не интересует, решила она и открыла свою карту, внимательно вглядываясь в собственное слово, пальцем показала его Ханне, та кивнула, ничего не сказав, показала и Аде, но она лишь прикрыла глаза, явно каждый был занят собой или, возможно, они слушали слова Михаэля, который призывал к какому-то порядку и, кроме всего прочего, категорически возразил, возражает, я возражаю… а что тут можно возразить? она уже поняла, возражение — всего лишь жалоба на неожиданные обстоятельства, на злую судьбу, а значит — бессмысленный плач без последствий, раз даже одну неправильную букву нельзя исправить, и в таком случае лучше всего — замолчать, а не поднимать шум до небес, чтобы потом спускаться обратно вниз в лавине вопросов, у каждого из которых просто нет ответа… голос Михаэля долго гремел, потом сник. Золотой набалдашник опустился вниз, карту свою он всё же взял, и синкопический ритм застучал в обратном направлении, всё это ни к чему, всё это лишнее, решила про себя Анастасия, к тому же и вредное, потому что после Михаэля сестра Лара наклонилась вперед через стойку бара и с каменным лицом что-то прошептала на ухо сестре Евдокии, после чего, отделив от стопки сразу несколько карт, подала их ей. Сестра Евдокия перестала смотреть на стопку карт, как на колоду, из которой произвольно вынимались карты одна за другой — может быть, из-за призыва к порядку, а возможно, она просто рассердилась, если вообще была способна на такое, вероятнее всего, смирилась и почти скороговоркой произнесла несколько имен подряд и все вместе,

Аглая-Агнесса-Бета-Борис-Вероника-Виктор

Шесть человек поднялись в разных концах столовой, и в сознании Анастасии наступил сбой, это должна быть Аглая… нет, Вероника ей больше подходит… а что значит «больше подходит»? может быть, имена перепутали? глупости, я и вправду схожу с ума. Но это уже не может быть алиби… а эта, выходит, Бета, но она вполне может быть и Елизабет, здесь вовсю спекулируют именами, может быть, так ее отличают от Елисаветы, нет, нельзя так, скопом… шестеро выстроились перед сестрой Евдокией, почти очередь, но зато их скопление предотвратило возможность возражений, они безропотно разобрали свои карты и разошлись, каждый в свою сторону, Борис — красный, Виктор — белый, налево, направо, только всё это касается имен, а я не поняла, кто из них кто…

… и дальше всё стало разворачиваться ужасно быстро во времени, прозвучала следующая серия, на это раз имен было пять, столько карт отложила сестра Лара,

Женевьева-Герман-Доминик-Эммануил-Елисавета, воздух в воздухе, серия из пяти тонов, белый квадрат в белом квадрате, зеленый — в зеленом… навязчивый сон неожиданно ожил в сознании Анастасии и смешался с лицами, я знаю, как они глотают свою пищу, но как мне их различать, Доминик? Анастасия уставилась на плоскую фигуру француженки, которую хорошо знала, с которой говорила …бабушка всё же оставила ей своё имя… или дедушка, как-то это двусмысленно, времени на различение лиц и имен не оставалось, исчезло и желание их помнить, к тому же она больше следила сейчас за руками, берущими карты, какие они — толстые? ее карта по-прежнему оставалась самой тонкой, совсем никакой… и следующая группа, на этот раз серия всего лишь из трех имен, уже пробиралась между столами, она сумела их услышать и подтвердить безлично, только в их собственном звуке,

Элин-Жоржетта-Зарин,

Зара-Зарин, какая близняшная случайность, а потом появятся Слав и Слава, но они и телами своими близнецы, и только буква «а» различает зеркально отражающиеся друг в друге имена,

серия прошла, но потом произошла заминка,

Клавдия-Линда-Мэтью-Мария-Ран,

пятеро, у серий тоже должен быть свой ритм, подумала Анастасия, попытавшись его уловить, но не смогла, да и со своих мест поднялись лишь четверо, словно в подтверждение того, что в ритме есть какая-то ошибка и симметрия нарушена. Линда, Мэтью и еще одна дама направились к сестре Евдокии с одной стороны столовой, это Мария, Бони снимал ее в шляпке, а почему бы и нет? тело может быть и снимком, голограммой своего имени, и Ран в клетчатой рубашке присоединился к ней от последнего стола в глубине зала. Линда первая встала перед сестрой Евдокией, ее грудь колыхнулась, Мэтью — за ней, потом Мария и Ран… а где же Клавдия?

— где Клавдия?

спросила сестра Евдокия,

это какая же Клавдия? прислушалась Анастасия, а потом спросила вслух — какая Клавдия? Ханна кивнула на стол в первой линии между баром и дверями, именно там раньше стоял ее стол, и может быть, он и продолжает быть моим столом, но сейчас там сидели двое, они только что получили свои карты, но они не Клавдия, Клавдии нет, сестра Евдокия тоже посмотрела в ту сторону,

— а где Клавдия? почему вы не сказали, что ее нет?

Эммануил и Елисавета издали пожали плечами, они-то сами были за столом, так с какой стати им отвечать за Клавдию, кто она им — всего лишь сотрапезница, с которой можно обсуждать еду, десерты, вино, а наверное — и погоду, если вовсе не желаешь углубляться в разговор? Анастасии смутно вспомнились две косы, губы с бледно-лиловой помадой, а сестра Лара, подтолкнув к сестре Евдокии последние карты, вышла из бара с недовольным видом, пошла за ней, подумали все, пошла ее звать, подумала и Анастасия, испытав некоторое удовлетворение от того, что вот кто-то всё же не подчинился. Клавдия, наверное, осталась в постели или в шезлонге на террасе, вся в обильных солнечных лучах, выпила свой кофе, пренебрегла тревогой, справилась с неизвестностью, причем сделала это так сильно и решительно, что Анастасии захотелось познакомиться с ней лично и спросить ее, Клавдия, как это случилось, что вас позвали в неурочное время, причем звали горничные, лично, даже без гонга, и как же это случилось, что вы не отозвались? Но в этот момент выкликнули имена Слава и Славы, не смешавшихся с другими именами, сестра Евдокия позвала их отдельно, как в одном коконе, из-за неделимости их общего близняшного сплава, и какой дурак крестил их так тавтологично, словно мало ему было тавтологии плоти, отвратительно жирной, по-женски и по-мужски… но она быстро ушла от этих мыслей, даже не заинтересовавшись толщиной их карт, потому что на них список закончился и осталась только Ханна, последняя, совсем одна, все имена закончились, а ее повисло в одиночестве. Завершился и этот час в жизни каждого, после того как часы в холле отсчитали одиннадцать ударов, всего один час прошел, всего один час был нужен, чтобы всех нас выписали… нет, это неточно… лишь отпустили… — а Клавдии всё еще нет,

имя Ханны прозвучало

Ханна,

произнесла сестра Евдокия и тут же повторила — Ханна, словно удвоив его,

… больше никого, если, конечно, не считать Клавдии, — но кто там еще помнил о ней.

Ханна осталась сидеть, как будто не слышала, хотя ее имя произнесли дважды, она даже оперлась подбородком на руку, чтобы тело приобрело дополнительную точку опоры, устойчивость, из которой нет нужды выходить, все взгляды были обращены к ней.

— Ханна?

в третий раз произнесла сестра Евдокия, и ее голос вопросительно повис в воздухе, но Анастасия не удивилась, она всё поняла, хотя никак не смогла бы объяснить, что именно она поняла, но неожиданно вмешалась Ада,

— тебе нечего решать, Ханна, вопрос совершенно технический.

Ханна вздрогнула и шевельнулась. Ее рука опустилась вниз, и тело потеряло дополнительную опору, она поднялась со своего места, медленно-медленно выпрямилась, ее стул заскрипел, отодвинутый назад, и поехал по паркету, а Ханна направилась к сестре Евдокии, сопровождаемая взглядами тех, кто по достоинству оценил ее желтый свитер с теплым воротничком из рыжей лисицы вокруг шеи, ведь солнце, хоть и сильно светит, не греет, его тепло поглощает осеннее трепетание воздуха, а может быть, они оценили что-то другое в этом кратком пути Ханны к сестре Евдокии.

Ханна остановилась там же, где стояли другие. Движением, отработанным более тридцати раз, сестра Евдокия протянула ей карту — среднюю, не очень тонкую и не слишком толстую, что есть — то есть, подумала Анастасия и почувствовала жгучее желание заглянуть внутрь, посмотреть, как описана Ханна в ее никому не известной болезни, совсем мимолетное желание, неожиданно и внезапно растворившееся и перешедшее в озабоченность после слов Ханны:

— я ее не возьму, сестра Евдокия, она мне не нужна, — сказала Ханна,

— вы ошибаетесь, Ханна, куда бы вы ни поехали… — стала отвечать сестра Евдокия, но Ханна прервала ее,

— я никуда не поеду, сестра Евдокия,

— но поймите, мы с сестрой Ларой не можем взять на себя такую ответственность…

— я и не хочу, чтобы вы брали на себя ответственность, я под свою собственную ответственность отказываюсь брать свою карту,

сестра Евдокия явно растерялась, ее глаза опустились вниз и голос дрожал, когда она произнесла,

— в конце концов… вы можете ее выбросить, сжечь… вон море, оно такое большое, оно растворит вашу карту… и ничегошеньки не останется…

— вы не понимаете, сестра Евдокия, я отказываюсь ее брать, это не технический вопрос,

— вы даже не хотите ее посмотреть?

— нет, мне всё равно, я останусь здесь навсегда.

— но вы же знаете, только доктор решает это,

— да, но его нет, чтобы решить.

АГОН II

… его нет, некому решать.

Анастасия повторила это вслух, но на этот раз совсем не удивилась своему голосу, он показался ей вполне к месту, и убрала руку с глаз. Солнце на миг ослепило ее, и горизонт утонул в искрящемся мраке, но потом пейзаж вернулся на свое место, и она увидела, что ее тень отодвинулась на целую пядь от нее и без малейшего сомнения передвигается от раньше-сейчас-и-что-будет медленно, ряд за рядом, увязывая процесс припоминания до одного мгновения, которое она могла бы назвать решающим, а почему решающим? И так панорама прояснилась и вернула свою глубину, даже без ответа: решительный, потому что его нет, чтобы решать. Вот откуда появилось это слово, линия самой прямой связи, производящей из слов слова, корень размножается и пускает побеги, обрастает, а потом по кружному пути спирали добирается куда только возможно, до «нет» и до «да», до о, неразрешимо и через заколдованный круг останавливается в разочаровании, как в черной колее, из которой не выбраться, да, но Ханна решила: сказала и отошла, просто вернулась на свое место,

О Ханна,

может быть, Ханна могла бы сказать ей и объяснить, может быть, нужно сейчас же ее найти, она ее найдет, но в этот момент в тишине наступило изменение.

Туп.

Туп-туп-туп… услышала она за спиной, ее слух пришел в смятение и прервал мысли, это Виола, она тоже нашла этот выход…

обернувшись назад, она увидела ее точно в тот миг, когда она оторвалась от калитки, подбежала к ней и неожиданно кинула ей мячик на грудь,

— посторожите мой мячик, ладно? я хочу спуститься вниз…

сказала и не стала дожидаться ответа, не оставив ей время для выбора,

— здесь нельзя спускаться, Виола, это опасно,

— а я — как козочка, — ответила Виола, и ее голова скрылась за скалой, Анастасия прижала мяч повязкой к груди и поднялась посмотреть, что там внизу, за скалой, ее внимание было приковано к пропасти, пока она не увидела, что девушка легко соскочила с последнего камня на мягкий ковер песка. Тревога отшумела, и ее мысли, чуть более рассеянные, вернулись в прежнее русло, глаза снова измерили длину тени, которую отбрасывало ее выпрямившееся тело, наверное, уже подошло и ушло обычное время обеда, но гонг никого не созывал, а может быть, уже и не будет гонга? Тихо. Только со стороны моря ветер порывами доносил до ее ушей далекие обрывки голосов с пляжа, чем сильнее ветер, тем отчетливее голоса, ну вот, сейчас все решают, а что они там решают? и решают ли? она засмотрелась на миниатюрные фигурки людей, группами собиравшиеся внизу, к ним только что присоединилась Виола, да, все пошли на берег, после того как сестра Евдокия сказала — идите, и пусть каждый решает за себя. Она не может их различить с такого расстояния и опознать тела вместе с их именами, ну, может быть, только розовую кофточку мисс Веры, Бони, а там, похоже, медные волосы Деборы… и Линда с белой косынкой, повязанной вокруг головы … Ханне там делать нечего, ей нечего решать, и Ады там нет, она бы узнала волосы цвета воронова крыла, но ее решения мгновенны и категоричны, она захлопывает за собой дверь и отправляется рисовать руку ангела… когда-нибудь она нарисует и мою руку, она не ангельская, но всё же раненая, чтобы я прозрела какое-то свое неясное будущее… Звуки с пляжа то настигали ее, то отдалялись, она почувствовала, что уже нет сил самой что-то решать, сжимать свою карту в руке, чтобы ее не унесло ветром, а тут еще этот мяч, который подпирает грудь, куда мне деть этот мяч, я могу вернуться к себе, а потом его ей вернуть, и в своем воображении снова увидела Ханну, которая дает ей ответ на то, на что нет ответа. Посмотрела назад, на настежь открытую калитку и снова вспомнила ночные шаги, вперед-вперед-вперед и затухание… когда она будет уходить, то закроет калитку, решила она, ну вот — хотя бы одно решение принято, щелкнет замком, который висит на кольце, чтобы никто не мог пройти через нее, если это, конечно, не коза… в сущности, все решения, как правило, какие-то мелкие. В этот момент порыв ветра пробежал по тоненькой книжице, которую она сжимала в руке, сначала согнул, а потом раскрыл три невзрачных листка и прошелся по ним, он их унесет, унесет мою melencolia, и меня унесет… она прижала карту к груди и повернулась спиной к морю и ветру, увидав, как над дорожкой поднялся столб пыли, как быстро всё высохло, пыль, и ее веки инстинктивно прикрылись, чтобы уберечь глаза от мелких соринок, поднявшихся в воздух, очертания ограды и калитки тут же расплылись в ее прищуренном взгляде, санаторий превратился в белесую пелену, которую ветер тоже может унести, растрепавшиеся под ветром волосы закрыли лицо, и Анастасия инстинктивно подняла правую руку, чтобы убрать их… и в этот миг мяч оторвался от ее груди, стукнулся о камень, туп-туп стремительно помчался к краю скалы, туп-туп-туп, и исчез, и не успела она снова повернуться лицом к морю, как он улетел в пропасть…

она почувствовала себя ужасно виноватой. На глазах выступили слезы, слеза изнутри слилась с пыльной слезой снаружи, черт, черт, я совсем беспомощна, вина смешалась со злостью и перешла в отупляющую муку, в чувство греха, и Анастасия ударила левой рукой свою правую руку, в наказание, чтобы причинить себе боль… но боли не было. Там только зачесалось… и слова стали беспомощно прорастать вместе с этим ощущением, прокладывая себе путь через слипшиеся в своем долгом заключении пальцы,

таинственный угол,

ее большой палец прижался к тугому бинту, словно и он хотел проникнуть внутрь,

безветрие,

указательный палец зашевелился где-то в своем таинственном углу, и через его сустав прошел разряд тока, импульс выстрелил вверх до самого плеча и уже по другому нервному окончанию вернулся обратно, ей показалось, что и другие пальцы зашевелились, а их кончики и ногти дрогнули, но потом всё затихло. Угасло в пустоте мизинца, в его «ничто» стеклись и слова безвременье, беззвучие,

О,

слова для правой руки

нужно быстро, сейчас же…

MelencoliaII.

на меланхолии слова остановились. Она увидела ее под своими веками в виде картинки, впечатавшейся в желтоватую бумагу, и ее образ прояснился: но почему «два» почему не «один»? почему не просто melencolia? Посыпались вопросы, ранее не замеченные, ей захотелось тут же проверить, не обманывает ли ее картинка под веками, и положила тонкую книжку на повязку правой руки, как раньше перед сестрой Евдокией, но ветер не позволил ее раскрыть, а рука зачесалась еще сильнее, словно соринки нашли себе путь сквозь повязку. Разумеется, было именно так, Два, мне не нужно снова это видеть, вот только доктора нет, чтобы решить… что решить?

И она решила.

Подойдя к краю скалы, она заглянула вниз, мяча и след простыл, всмотревшись, она увидела его в море, он метался там красным пятном в пене волн, это она виновата, а его никто не заметил и не спас. Она села на скалу, камнем придавила рядом с собой карту, чтобы и ее не унесло к чертям, и занялась своей повязкой. Сняла эластичный бинт, который сестра Евдокия так любезно сменила две недели назад, это было совсем нетрудно. Под ним рука была похожа на трубу, из которой торчали кончики трех пальцев. Она внимательно осмотрела тонкую марлю, никогда еще она не заглядывала под нее, уже с этой повязкой она и очнулась тогда в своем зеленом сне, нащупала маленький узелок, едва различимый на ровной поверхности ткани. Ею овладело холодное, мрачное, недопустимое любопытство, она полностью забыла и море, и небо, и осеннее солнце в своих глазах, перестала ощущать и ветер, холодящий ее лоб и сливающий все звуки мира в монотонный гул. Она сосредоточилась на узелке. Ногти левой руки смогли отковырнуть его от общей массы, а пальцы забрались под нити марли, она дернула, сильно, ничего не получилось, но и боли не было, тяжелое сотрясение, легкая кома, нужно дернуть посильнее, никакой жалости, раз уж нет ни малейшего шанса этот узел разрезать. Она натянула свернувшуюся трубочкой марлю, нити растянулись, разошлись, и ногтями стала рвать их одну за другой, а ветер уносил их…

… а от Святого Духа оторвалось перо. Была — были — была…

Боже.

— Бог призывает прошлое назад, смотри не развороши его снова…

смотри не развороши его снова.

Вот и последняя нитка разорвана. Слегка озадаченная, Анастасия, словно только сейчас осознав, что она делает, оглянулась вокруг — убедиться, что никаких свидетелей нет, кроме птиц, пролетающих над скалами, и осторожно стала разматывать повязку. Легонько дергала каждый очередной слипшийся пласт, но крови нет, и не было, в сущности, удивительно чисто, после нескольких снятых слоев ощутила под повязкой холод. За последним прозрачным слоем ясно проступила рука, косточки, вены, ну сейчас-mo непременно заболит… и удивилась отсутствию какой-либо боли и полному бесчувствию, наконец, резко дернула, словно отдирая ленту при депиляции, нежные волоски на коже должны были бы при этом хотя бы вызвать неприятные ощущения… ничего. Осмотрела руку. Она показалась ей совсем маленькой, очень белая кожа, синеватая и морщинистая, как у старухи, ссохлась, подумала она бесстрастно, без малейшей жалости к себе, но всё ее внимание обратилось на пустое место, где должен был быть мизинец. И правда, его не было. Боже мой, его нет. Это правда. Его ампутировали полностью, до косточки ладони. Пошевелила остальными пальцами, они согнулись в суставах, мизинец тоже. Потом распрямился вместе с ними, снова согнулся, отошел в сторону, а вдруг заболит? Вполне возможно. Нет, невозможно, его нет, это иллюзия. Его нет, но он есть. В кювете, где ж еще?.. и ее охватило беспричинное веселье, вот сейчас скажу Ханне, скажу Ханне, просто ей покажу, она разволновалась, улыбнулась кому-то, наверное, Ханне, я скажу Ханне, это ведь она говорила — раз повязка тебе мешает, сними ее, я и сняла… если бы я сняла ее раньше, не упустила бы мяч…

Слова для правой руки, увидала, что левой она всё еще сжимает марлю, выпустила ее, проследив взглядом, как ветер уносит ее, словно крыло ангела, куда-то назад, за спину. Уже действительно можно было уходить… Толкнула ногой камень, прижимавший карту, он последовал за мячом, вниз по скалам, взяла карту правой рукой… и почувствовала свое полнейшее бессилие, невозможность удержать даже страницы своей melencolia и ладонью прижала карту к груди. Я могу ее выбросить, и она последует за мячом. Сестра Евдокия сказала — сожги, брось ее в море, оно растворит всё… не смогла, у меня от доктора всего лишь один лист, и я его сохраню, потому что…

Но не закончила мысль, не пояснила ее, потому что услышала какой-то шум со стороны пляжа, ветер намотал ей его на голову, обвил вокруг тела, она увидела хаотично бегущие фигуры вдали, и совсем ясно донесся жуткий, пронзительный крик. Он поднимался снизу, ударяясь о скалы, и разносился над морем, блуждая в пейзаже и настигая ее волнами. Анастасия опасно наклонилась над скалой, вглядываясь туда, откуда шел крик, и увидела, как все бегут к фьорду, где отдыхает лодка, которую держит на якоре ее же собственная тень, о Боже, сказала она, вслушалась, и крик постепенно расчленился, членоразделился на буквы и слова, и ветер донес их…

— Клав — ди — я-а-а…

Клавдия.

Кто она, эта Клавдия? Лиловые косы. Нет. Лиловая помада и косы. Да, так. Сестра Лара, вернувшись, сказала, что Клавдии в номере нет, но вещи на месте, без вещей человек не уйдет, она так сказала. А потом все забыли о Клавдии. Ее карта осталась отдыхать на стойке бара, сестра Евдокия не взяла ее, забыла… Сестра Евдокия ничего не забывает. Этого не может быть. В сущности, ее это не интересует, у нее свое волнение, ее собственное — рука. Но поскольку его нет, чтобы решать, Клавдия решила… к чертям, неужели именно сейчас… я должна думать об этом?

Анастасия повернулась спиной к людям внизу и направилась к калитке в ограде. Пошла по заброшенной дороге и на ходу еще раз подумала, а не спуститься ли ей всё же на пляж, по безопасной дороге, присоединиться… к чему? к чему присоединиться, никакого смысла, просто ее нашли, и пошла дальше к ограде. Вошла на территорию санатория, хлопнув металлической дверцей, замок в кольце звякнул. Поздно… и оставила калитку как есть — незапертой. Она пошла по аллее к входу в санаторий, совсем ясно различая свои шаги в похрустывании булыжника, шаги возвращались обратно, носками к зданию и пятками к морю, туда, сюда, щебенка скрипит иначе. Без вещей человеку не уйти, даже туфли ее оказались на месте, сказала сестра Лара, наверное, ушла во вьетнамках. Но это совсем не обязательно. Бывают и босоногие, подумала Анастасия, уставившись на собственную обувь и собственные ноги. Может быть холодно, острые грани щебенки чувствуются сквозь подошвы, может быть и ветер, и дождь, это могла быть ночь, в которой мрак неразличимо слил небо и море, всё и по-всякому может быть, но есть некоторые, они ходят босиком, и они были всегда. Сняли обувь и пошли, святая Тереза — из них. Босоногих. Она могла уведомить сестру Лару, еще когда та сказала ушла во вьетнамках, могла рассказать, и не только ей, внести сомнение… да и сейчас всё еще не поздно, это могло бы кому-нибудь помочь, ведь все так растеряны с этими картами в руках и возникшей вдруг необходимостью принимать решение, но какое решение, в сущности? никто не знает, они по-прежнему не знают, и она не знает, незнание — время для рассказов… слова для правой руки… но кому это интересно, кому это нужно, да и очень давно она не вспоминала о Терезе, и почему уже давно никто не спрашивает ее — а вы как оказались здесь? оправдываться нет смысла,

просто я здесь

Анастасия вошла в здание, но никого не встретила. Даже господина Дени не было за стойкой в холле, лишь где-то в подвале хлопнула дверь, наверное, от сквозняка…

В сущности, мне некому рассказывать, я просто здесь, и алиби нет, повторило эхо в ней, и она пошла по лестнице наверх, единственное, что имело смысл — показать свою руку, важны лишь отдельные маленькие дела, отдельные слова, сказать Ханне — посмотри, какая она белая, как потрескалась кожа, ссохшаяся, словно и не моя, отделилась от меня, но я буду умащивать ее мазями, поить соками, смотри, какая она маленькая, как будто умерла, а ее косточки усохли,

и она прошла первый этаж с зеленой дорожкой,

… я буду делать ей массаж, сжимать и расслаблять ее, я спасу ее от бессилия, чтобы она держала карандаш, взгляни на эти три пальца, они сгибаются и разгибаются, а их суставы скрипят, как ржавые петли,

и желтая дорожка прошла перед ее глазами, посмотри на мизинец — его нет, а потом она расскажет ей и то, чего нельзя увидеть и нельзя показать, но можно рассказать, потому что отсутствие, по сути, заполнено, и мизинец вообще не потерял своей способности сгибаться и разгибаться, и можно даже подумать, что его возможности неограниченны… она расскажет ей… вон уже и ее дверь… и зачем только постелили здесь эту несносную красную дорожку, чтобы колола в глаза и разводила по комнатам, идешь как будто по кровавым следам перед тобой, оставляя за собой такие же кровавые следы, нет, хорошо всё-таки, что крови не было, наверное, кровь последовала за мизинцем и вытекла в кювет, на марле ни капли, я собственными глазами видела, взгляни и ты, Ханна, в сущности, рука совсем чистая, а я ее даже не помыла…

Анастасия остановилась перед дверью Ханны. Прислушалась, нет ли какого движения, нет, ничего не слышно, но Ханне просто некуда уйти в этом пустом здании; если она не пошла за другими вниз, то наверняка притаилась в своем «навсегда», и Анастасия постучала в дверь левой рукой, правая только будит опасения, тук и тук-тук, совсем легко, потому что в пустом коридоре, несмотря на мягкую красную дорожку, любое «тук» слышно очень ясно, подхваченное гулким эхом,

— Ханна…

никто не ответил, ни одно движение не смутило покоя коридора, лишь какая-то птица села на выступ подоконника снаружи и издала пронзительный крик, но этот звук не считается, он — в естестве тишины,

— о Ханна…

и снова постучала, на этот раз — правой рукой, но уловила лишь пустой звук в суставах да ногти царапнули по дереву. Ничего. Знакомая тревога проползла от груди к желудку, и Анастасия наклонила голову к дверям, приложив ухо, но лишь на миг… это уже было, зачем повторяться, пережито уже, она услышит только себя,

я услышу только себя,

только себя, ответило эхо, на этот раз у нее внутри, и это возникшее эхо исполнилось подозрениями — где же могла быть Ханна, если не в своем «навсегда», которое она так демонстративно провозглашает, не объясняя при этом, что значит «навсегда», что, черт побери, «навсегда», может быть всё, а может быть, это слово скрывает в своей сердцевине простое ничто, дважды отраженное во времени со своей вечностью … и подозрение растеклось в пространстве коридора, тук-тук, тревога протопала вниз по лестнице, тук-и-тук до границы боли, которую она могла вырвать из полированной поверхности двери, здоровая рука быстро устала, больная всё так же была ни на что не годной… и вдруг она осознала, Ханны нет.

о Ханна,

Анастасия сползла вниз на красную дорожку пола, уперлась спиной в дверь, вытянула ноги вперед и замерла, хаос наконец-то окончательно победил, он перелился через край и потек из глаз, заполнив рот мутной жижей из обрывков слов, которые пытались собрать воедино образ тревоги и расчленить его в возгласе о Ханна… где ты, кто же послушает мою руку? слова хотят убедиться, что вот, всё окончилось, и я тоже должна уезжать отсюда, причем так и не поняв смысла «навсегда» Ханны, это у нее лиловые косы? нет, лиловая помада и косы, Боже, и что он думает? что себе воображает? она слышит крик, но не знает, это крик птицы или тот, другой крик, с пляжа, который говорит о чем-то неясном, непонятном, а ведь любой крик, принесенный ветром, нечленоразделен, как же мне дать ему слова и почему так важно, как он пишется?

что как пишется?

море не важно, сочинительство не важно… а что важно… важно, чтобы место Ханны не было пустым,

вот и всё, ничего другого, пустота бесконечна, пустоту нечем смутить…

О, О, О, О, О, О,

да. Это «О» должно быть написано, вспомнила она, улитка, завернувшаяся в себя, из которой, как кровавый след, тянется

пропадание

изумление

боль

погружение

радость

горе

страдание

распятие

любовь

душа

отсутствие

Отсутствие, о Отсутствие,

слова повторяются, всё те же. Слова всегда повторяются, только имена не повторяются, они неповторимы,

О Ханна… и тогда Ханна появилась. Просто возникла перед ней, она не видела, как та входила с лестницы в стеклянную дверь коридора, не видела, как приближается к ней всё с тем же воротничком из рыжей лисицы, ничего не видела, потому что хаос в душе закрывает глаза и делает их незрячими, она увидела ее прямо перед собой и одновременно с этим почувствовала, как она опускается на пол рядом с нею и берет ее руку, ту, которую она так хотела ей показать, и не просто берет, а гладит ее, это как бальзам, как крем, переливая в нее свои собственные силы, и спрашивает:

— что ты тут делаешь, Анастасия? ради бога, что ты сделала?

Ушам трудно не поверить, им веришь даже больше, чем глазам, а самая сильная вера — рука, и что она делает тут, в самом деле? Ханна оперлась спиной на дверь и тоже вытянула ноги вперед, обняв ее за плечи, ну вот, сейчас она ей скажет всё, всё ей расскажет, только вот совсем не знает, что это «всё», может быть, что-то вроде «навсегда»? она понятия не имеет, и, в сущности, ей нечего сказать, нечего, всё, что можно было бы… так ничтожно… кроме спасибо. Спасибо, что ты здесь. Спасибо, что остановила мои слезы. Спасибо, что погладила мою руку.

— но ведь ты сама мне сказала: если повязка тебе мешает, сними ее, вот, я и сняла.

— ты поэтому плачешь?

— нет, не поэтому.

Она не может сказать, почему плачет, слезы немерены, у них нет формы, текут себе и текут, их источник неясен, а слезные канальцы — резервуар, в который они втекают, чтобы найти себе путь наружу, но этот путь — полное бездорожье.

— я плачу, потому что у меня нет алиби, Ханна, я не знаю, зачем я здесь, я думала, что мое алиби — Анастасия, но сейчас я уже совсем не уверена в этом, потому что мы забыли карту Клавдии на стойке бара, я ее почти не знала, только лиловые косы, нет, лиловая помада и косы, а ночью она вышла, я совсем ясно слышала ее шаги туда-туда-и-туда, только я продолжала спать, ожидая, что она вернется в мой сон, но нет, не вернулась… я совершенно не представляю, что случилось, она пошла к лодке, той самой, что вернулась обратно в темноту, удерживаемая своей тенью, Ада правду сказала, Клавдия наверное хотела уплыть, но не смогла, нет крепче якоря, чем тень, поэтому я плачу, она даже не дождалась, чтобы ей вручили ее карту… нет, нет, я тебе лгу, что мне за дело до Клавдии, кто она мне, всего лишь две косы и лиловая помада, я плачу, потому что упустила мячик Виолы, а она мне его доверила, нет, и это не то… что мне какой-то там мячик? Виола простит… я плачу, потому что не могу расшифровать свою карту… это должно быть… всего лишь одно слово, но неправильное, вот, посмотри, посмотри внимательно, melencolia, при этом два, даже не один, двойная ошибка, о Ханна, я плачу, потому что… не знаю, почему я точно здесь, и без этого «точно» не знаю, не знаю, зачем я здесь безо всякой причины, а ведь я придумала себе такое ясное алиби, кристальное, только вот никто уже не спрашивает меня, почему точно я здесь, и я забыла это, пропустила, может быть, если бы я рассказала кому-нибудь о святой Терезе и мне бы поверили, если бы ты мне поверила… как можно верить в такое? и я вспомнила, лишь когда услышала это туда-туда-и-туда без обратного движения, и вот я плачу, потому что убеждена, что Клавдия вышла из дома босая, сейчас никто не ходит босиком… но и сейчас я лгу, лгу тебе, дело не в этом, я плачу, потому что моя рука без сил, посмотри, прикоснись к ней, прошу тебя, погладь ее еще раз, это так приятно, когда я чувствую твою руку на моей руке, я покажу тебе ее, покажу, как двигается каждый палец, только вот и после того, как я сняла эту повязку, я всё равно не смогу рассказать, да и некому, у меня нет алиби, Ханна, нет, больше я лгать не буду… я плачу, потому что…

— ты кому всё это говоришь, Анастасия?

— что?

— кому ты это говоришь?

Она очнулась. Широко открыла глаза, я широко открыла свои глаза, пелена спала, слезы отступили обратно в слезные канальцы, а потом потекли куда-то глубже, туда, откуда они возникли… неизвестно куда… она увидела, что обе они почти лежат на полу на мягкой красной дорожке, их спины упираются в дверь, а Ханна гладит ее руку, увидела и окно в глубине коридора, и на его карнизе за стеклом — птицу.

— я тебе говорю, Ханна, почему ты спрашиваешь?

— я спрашиваю, кому ты говоришь…

— я хотела показать тебе свою руку, стучала-стучала, но тебя не было, и я почувствовала себя такой беспомощной, как ребенок… а где ты была?

— в подвале,

— я слышала, там хлопнула дверь…

— да, получился сквозняк, дверь и хлопнула…

— и что ты там делала?

— убирала комнату, будет всё холоднее, вот я и убиралась там, ведь мы уже не сможем собираться на верхней террасе, мы — те, кто останется… не знаю, как это будет…

— мы — те, кто останется?

— я не знаю, кто останется…

— а что там… я однажды вошла, но ничего не увидела, пусто…

— возможно, но доктор пригласил тебя

— его нет, чтобы решать…

— я тебя приглашаю…

— не понимаю…

— неважно

— хорошо, раз я остаюсь…

Где-то внизу хлопнула дверь, послышались голоса.

— возвращаются, — сказала Ханна.

— у меня заболела спина, — сказала Анастасия.

Они одновременно поднялись, их глаза встретились, и Ханна, протянув руку, вытерла слезы с ее мокрых щек.

— так кому ты всё это говорила, Анастасия?

— я хотела показать тебе мой маленький палец, которого нет, но он двигается.

— да, вижу… только я слышу шаги, глаза у тебя совсем опухли, давай войдем внутрь…

— ко мне или к тебе?

— ко мне, — сказала Ханна.

Она вынула ключ из кармана пуловера и, повернув его в замке, открыла дверь, свет из окна им навстречу на миг ослепил их.

* * *

Когда необходимо иметь какое-то решение, его, помимо того что оно должно быть принято, нужно еще и сообщить. Совершенно необходимо понятие нужно, привязанное к точному часу, вытаскивающему из времени определенную границу, за пределами которой колебания должны рассеяться, а желание — появиться подобающим ясным образом. Но это только желательно, желание может остаться нерешительным, желание вообще размыто и легко может испариться, и только принуждение — абсолютно прозрачно, оно придает завершенность, и сестра Лара сказала

приходите в семь,

осенний предвечерний час, граница между днем и ночью, он подходит и для эпилога и для сообщения. Но эта граница нейтрально космическая, как граница между солнцем и луной, светом и тьмой, а как определить человеческую границу? в ней непременно должна быть отсрочка, задержка без перехода, пока это нужно человеку, в человеческой границе отсрочка вполне вообразима, но только благодаря способности воображения уходить от реальности, размывая ее, подпитывая и колебание, и желание, а на самом деле эта граница отмечена именно неотменяемым нужно, и с ней столкнулись люди, вернувшиеся с пляжа в санаторий, так ничего и не решив, жужжащий улей, забывшие полностью об этом возможном для них нужно, но единые в своем возгласе Клавдия, и как оказалось, что человеческую границу можно не только определить, но и перейти? но им было сказано:

приходите в семь.

Но это не ответ — а Клавдия? какое решение, какие границы, какой там точный час, какая определенность, когда Клавдия… — но о Клавдии есть кому позаботиться, они свое дело сделали, надо было раньше беспокоиться, и в подтверждение — смотрите: трое рабочих уже идут к тому месту, где Клавдия…

а вы приходите в семь,

таким образом эмоциональный всплеск был потушен, перейдя в слова, догадки, сострадание и жужжание,

о Клавдия,

лиловая помада и косы (как сказала бы Анастасия, но она где-то прячется вместе с Ханной в своем собственном уединении, которое должно бы что-то прояснить, но они наверняка и не думают о Клавдии),

кто все-таки она была, эта Клавдия?

… еще до семи, когда свет снаружи почти совсем угас, столовая, как бы в ответ, ярко осветилась, и всё нужно было сделать быстро, в одно предложение. Иногда так бывает. Темп ускоряется, время течет быстрее, в словах нет ничего, чтобы переживать, потому что они сведены до простой информации, а насущные потребности — до бутерброда, завернутого в салфетку. К сандвичу прилагалось извинение, но такова реальность: завтра утром, точно в семь, будет подан транспорт, причем не до поселка, а до города, а это очень далеко, где-то там, и знаете, как это сложно — найти большой автобус? в эту сумасшедшую погоду? и без телефона, потому что телефоны… и он должен взять по возможности всех, весь наш улей, потому что и большая часть персонала… Нет, уже некому убирать, готовить, стирать, а за сандвичи просим извинения.

А сестра Евдокия? Сестра Лара?

Нет, мы — нет.

А мы?

Обессиленный свет снаружи окончательно умер. Граница растворилась в темноте, слилась с ней, и всё снова стало одинаковым, ровным. Ровное черное море, ровное серое небо. Но всё же это ведь можно принять и за отклонение… правда? Согласие с человеческим нужно, вот только неясно, кому принадлежит, решение.

Доброй ночи, сказала сестра Лара.

Доброй ночи, сказала сестра Евдокия.

Завтра в семь.

Слишком он ранний, этот час. И кто будет готов к нему?

* * *

После невыносимо бурного дня сон обрушился, как покрывало, никто не выдержал, и все уснули. Отсрочка оказалась иллюзией, усталость силой предрешенности захлопнула двери для мыслей, она просто посмеялась над ними и сократила время до какого-то ничтожного часа — с шести до семи, когда в едва разгорающийся рассвет ворвался гонг, нет, он просто взорвался в сознании спящих. Это гонг. Анастасия открыла глаза и в еще неустоявшемся свете привычно расставила по углам тени, пятна на потолке, картину на стене, серые отблески в окне, воспоминания вернули ее в реальное время, в часы и минуты, в то, чего еще нет, но будет. Она взглянула на часы, еще нет шести, очень ранний час, но почему ранний, для кого-то, может быть, и поздний, последний, запоздало-бессмысленный час, если они не успели вовремя собрать свой багаж, а они не успели, и сейчас должны лихорадочно это делать, если решили не оставаться, если решили вернуться туда, откуда когда-то приехали, если отказались, если не поверили… Анастасия снова прикрыла глаза, сквозь ресницы свет ужался до нескольких пульсирующих светлячков, свет дистиллируется, мелькнула в голове какая-то фраза… ей по-прежнему невыносимо хотелось спать. Что-то еще осталось там, во сне, что-то недосмотренное осталось среди теней в углу… до ушей дошло жужжание приглушенных голосов и далекие шаги — свидетельство того, что кто-то где-то суетится, кто-то готовится уезжать…

ну а я — остаюсь? — спросила себя и вспомнила: я остаюсь.

Анастасия повернулась лицом к стене и свернулась клубочком, ее одеяло снова превратилось в утробу,

когда я проснусь, скажу, что остаюсь, об этом всё же нужно сообщить…

до чего же хорошо, когда тепло, до чего же хорошо, когда тебе снятся сны…

В общем-то, больше она не уснула. Просто лежала, свернувшись клубком под своим одеялом, пустая, со светящимися точками под веками, ее словно всосало в собственный круг, сферу, «О», в котором круг начинает сворачиваться.

… но сколь ровной, уравновешенной ни была форма этого всасывающего «О», оно выдает известное удивление и вопрос, в круге есть невидимые точки отталкивания и выталкивания, чтобы «О» округлилось сильнее — впрочем, кто они, эти оставшиеся? кто? кто снова соберется в столовой, ведь голод беспрекословен, и они неизбежно станут искать то, что нужно им более всего, чтобы сама их жизнь состоялась? кто все-таки остался? Спросила себя Анастасия, и этот вопрос неожиданно заставил ее испугаться — она осознала нарастающий топот ног в коридоре, стук чемоданов на колесиках по лестницам, голоса людей, пробивающиеся в обрывках слов, и она, уже окончательно проснувшись, стала прислушиваться, пытаясь установить, кто же в этот ранний час… кто согласился, и вот сейчас они опадают, как листья осенью… она напрягла слух, даже села в постели, но ничего не смогла разобрать. Голоса были какие-то чужие, они гулко отдавались в ушной раковине, а потом распадались, превращаясь в несвязный шум, так ничего и не поняв, она встала, завернулась в халат и подошла к окну. Попробовала его открыть, но по коже пробежал ледяной озноб, она увидала плотные дождевые облака, нависшие над морем, и только прилипла носом к стеклу, как снова и внезапно испортилась погода, и рассвет словно еще спит. Она стала смотреть на лестницу слева от колоннады, под этим углом были видны последние ступеньки под аркой центрального входа, и стала ждать. И вот появились первые, в куртках, некоторые даже с капюшонами на головах из-за дождя, они спускались вниз и тащили за собой свой багаж, а потом заворачивали за угол и сразу растворялись, она бы не смогла их узнать в этом последовательном исходе, не смогла и пересчитать. Пока они шли, стекло от ее дыхания запотело, став совсем мутным, на его поверхности возникли какие-то расплывчатые фигуры, мелкие капельки стекали сверху, размывая их… неожиданно увидела себя — маленькая, в коротком платьице и туфельках, она стоит у подоконника и ждет, чтобы кто-нибудь вернулся домой, и своим дыханием рисует картинки на мутном стекле, пальцем придавая им форму, благодаря им мир приобретал формы, успокаивающие ее одиночество… значит, идет дождь, раз есть капли, а влага от земли поднимается в виде тумана, и образ из прошлого исчез, а она снова сосредоточила свой взгляд на лестнице, розовый дождевик, темно-синяя куртка, пепел от розы или роза из пепла… цвета перетекали в испарину окна, как похожи все силуэты, в их очертаниях любой цвет становится серым, и вдруг она забыла об отъезжающих. Подняла руку, чтобы протереть стекло… а где моя повязка? она почувствовала себя голой, неужели такое возможно — забыть самое главное… ведь… да… прошедший день сконцентрировался в образе отсутствующего пальца, им нельзя писать, но остальные-то двигаются, сгибаются, разжимаются, и Анастасия указательным пальцем очертила круг на помутневшем от дыхания стекле, значит, она это сделала, что сделала? Она протерла круг изнутри и заглянула в него — через этот кружочек увидела, как последняя группа растаяла за углом, но так никого и не смогла узнать, всё окончательно стихло. Бесстрастно она наблюдала за каплями, текущими по стеклу, потом вдали послышался рев автобуса и свист его шин, ей показалось даже, что она слышит, как выскакивают из-под его колес камешки, падая обратно на щебенчатую дорогу… или это из воспоминаний… Мы осиротели, сказала она вслух, но никакое это не сиротство, единственно «О», нарисованное на стекле, вызывало этот округленный звук. О, О-сир-О-тели, никакое это не сиротство, сироты — те, кто уехал. Снова подышала на стекло и попыталась написать там что-нибудь на влажном пятне от своего дыхания, но поместилось лишь одно слово, дыхнула снова, но, пока писала второе, первое растаяло на стекле. И тогда, решившись, она подошла к письменному столу, достала с полки большую тетрадь с пустыми белыми листами и открыла ее. Ее взгляд пробежал по отдельным словам, написанным на первой странице в тот день, когда она только приехала, смогла разобрать лишь некоторые из них… попытка писать левой рукой… это как начать ходить… какая бережливость… слова вытесняют реальность, на второй были имена… Ханна, Ханна-Анна… снять повязку… ну вот, я сняла. И что? С третьей страницы, последней из исписанных, На нее смотрело множество «О»,

О-О-О-О, после каждого из них — провал, изумление, боль, погружение, радость, горе, страдание, распятие, любовь, душа, отсутствие…

Отсутствие, о Отсутствие?..

Господи, до чего же я была глупая…

Левой рукой она взяла карандаш и осторожно приладила его между трех пальцев правой руки, он показался ей чем-то совершенно чужим, незнакомым, вчера я совершила большую глупость, что-то совсем непозволительное, подумала она, но грифель уже уткнулся в белую страницу, его кончик отпечатался в виде черной точки, а Анастасия ощутила напряжение, словно в этот миг решалось всё и нужно было преодолеть чье-то яростное сопротивление, хотя бы это сказать… и одним духом, одним движением руки написала несколько слов…

просто ты остаешься ждать — без ничего, без алиби,

написала и остановилась, это вытекло само из ее пальцев, без малейшего усилия — как секрет, этот секрет соткался в тонкую нить, а нить перешла в кривые линии, овалы, крюки,

… в тумане и дыму всё само приходит в порядок,

возник в ее голове какой-то стих, но она не вспомнила, откуда он,

а нить проползла вверх по халату, шмыгнула в ложбинку груди, разделилась на две, и каждая пошла своим путем, одна — к голове, где смешалась с волосами и обмоталась вокруг ушей, другая поползла по животу и вытекла между бедер… Анастасия невольно вздрогнула от этого такого приятного зуда, отозвавшегося во всех точках ее тела,

ну вот, ведь было сказано… слова — секрет, с его помощью я могу сплести траву, прорастающую сквозь каменную плиту и через глазные яблоки небесных сфер, нимфу, надувающую щеки и трубящую в витой рог, лиру, натянувшую струны… это останется нашей тайной, доктор, как две чашки чая тихим утром, тимьян и липа, ломтики лимона и еще что-то от нервов. А что происходит с моими нервами?

— Арахна, — прошептал чей-то голос ей в ухо, теплый и нежный, почти соблазнительный, так что Анастасия не испугалась, напряжение утекло из тонких фибр ее нервов, и ему на смену пришла ясная пустота, она даже улыбнулась и начала махать руками, словно желая освободиться от невидимой сети, которая сдерживала ее, воздух пришел в движение, крыло ангела над окном слегка шевельнулось…

— Нет, доктор, уже нет. Без алиби.

Она услышала себя или лишь подумала об этом, просто в это непроклюнувшееся утро ее мысли были рельефны и звучны, как будто кто-то произносил их вслух. Она закрыла тетрадь, захлопнув, скрыв внутри все слова, потом спрятала и тетрадь среди книг на полке и внезапно осознала — как тихо… тишина такая плотная, что ее можно было бы спутать с одиночеством…

…а сейчас, что мне делать сейчас в такую рань…

прислушалась, повернувшись к стенке Ханны, ничего — тишина. Почувствовала, как холод ползет по полу, ноги замерзли, дождь барабанит по стеклу, и так безнадежно мрачно снаружи, и так спокойно тихо внутри… значит, мне нужно лечь, согреться и поспать еще, и, лишь успев подумать об этом, зевнула. Шмыгнула обратно в постель и снова свернулась калачиком. Не было сил думать — ни о том, что было, ни о том, что будет, ни о словах, спрятанных между обложками тетради, прикрыла глаза… ее клонило ко сну. Под веками снова остались лишь искрящиеся пятнышки…

… как дистиллируют свет?.. а как дистиллируют светлячков?.. подумала Анастасия, но ее уже обнимала мягкая пелена, и этот вопрос растаял в тишине ее сна.

СОН IV

… ночь наконец-то отлепилась от себя и подвинулась. Анастасия заснула сразу, как никогда прежде, где-то далеко, среди злачных полей, влажно-зеленых и душистых, под небом с вышитыми на его плащанице звездами, которые рассказывали свои истории и выгуливали своих больших и малых медведиц, больших и малых гончих псов, овнов, быков, львов, змей и драконов, коней, кентавров и единорогов, скорпионов и всяких прочих гадов по своим небесным лугам; рыбы, леды и лебеди, киты и дельфины плавали по млечным путям; герои, оседлавшие пегасов, преследовали дев и никогда не могли их догнать в прозрачных туманах, потому что к звездам нельзя прикасаться, если коснешься, последует взрыв, катастрофа, о, если бы она знала имена всех созвездий и звезд, если бы могла их назвать, то могла бы побывать везде, наверное, полетела бы за своим взглядом, заскользив по треугольникам, кривым и прямым углам небесной карты, но есть ли у неба углы или они — выдумка несовершенных глаз человека, поэтому-то знание не так уж и нужно, и Анастасия летит совсем без имен и слов, растворив их до простых букв, до альфы и омеги, и в своем сне уже давно не знает, где она — на зеленой лужайке в окружении светлячков или на пульсирующем бриллианте Цефея, и почему она выбрала именно Цефея за точку своего полета, чтобы от нее присвоить себе всё небо (это выбор — не вполне «ее», раз уж сон выбрал ее), Цефей — просто имя, случайно встретившееся на звездной карте, пробудившей в уже забытый час мечту о слиянии с Альфой, а мечта вдруг оказалась не только осуществимой, но и осуществленной, идеальное место без горизонта, с которого ее взгляд расположит все образы на небе, чтобы они проникли до дна, где Персеиды сыпят свои золотые желания… Но кто, в сущности, управляет звездами? Кто заставляет их вращаться вокруг лун и солнц? Кто завязывает и развязывает их канаты? Кто отмеряет их время? Кто дает свет Полярной звезде, которая холодно улыбается где-то над Полярным кругом (но ведь улыбается?), вовлеченная в игру ночных теней, проклюнувшихся в рыхлой почве этого звездного неба и на этой злачной земле, где Анастасия заснула, улыбаясь во сне? Или никакая это не Полярная звезда, а Южный крест, потому что где там юг, а где север, если Земли нет? Глаз летит, а кто-то шепчет на ухо, о, милая Анастасия, сколько людей спрашивали об этом, как и ты, после первого, кто спросил, и сколько людей до тебя видели сны и будут их видеть, и сколько людей бродили там, где бродишь ты, и это так утешительно, так утешительно…

о, как это утешительно…

проговорила во сне Анастасия и полетела по звездной траектории, раскрывшейся, как дорожка в Волосах Вероники, повертелась вокруг Беты Андромеды, о, Андромеда, прикованная к морскому берегу, прозвучал откуда-то голос. Но этот голос — он точно отличается от я-меня-и-ее и всё же в я-меня-и-ее — вбросил поток слов, потому что и в звездных скитаниях человек не может освободиться от них, слова — везде и вовлекают в свои метеоритные потоки даже безымянные безвестные звезды, рассыпаясь неожиданно, но в полном порядке

о щит моего сердца

серна в зарослях дней

пристанище облаков

тайник для кружевных помыслов, о Плеяды

увидавшие свою красоту в ледяных озерах

близнецы в глубоких объятьях

весы, взвесившие каждый волосок на почве моей головы

безбрежные воды, приславшие мне корабль

о Павлин, Хамелеон и Муха, закрывшие Райскую птицу

Лира, озвучивающая путь светлячкам, светящимся на ночных дорожках

о, о, о,

откуда-то, может быть, из источника появившегося голоса, она увидела Землю и узнала ее, и это знание восторгом отозвалось в ее теле, как любовь, как возбуждение, как желание оросить землю влагой, слиться с ее голубизной, ведь Земля действительно голубая, с морским естеством и морскими глубинами, из которых тянутся вверх водоросли, коралловые рифы, зеленые травы, там купается и человеческое тело, а морские чудовища откладывают яйца на ее скалистых берегах… и в этом возникшем желании, в этой неожиданной любви Анастасия полетела снова, с улыбкой, не сходящей с ее губ, и приземлилась в сумраке тенистых деревьев в мягкий мох, в свое теплое одеяло… да, наверное, это был конец ее сна, и в этом конце она вдруг поняла, что осталась.

Осталась.

Зеленое навсегда затаилось в покрывале Земли, а Полярная звезда, которая с этого человеческого угла вообще не видна и совсем спокойно может сойти и за Южный крест, всегда висит себе там, и каждый может ее увидеть… Но остаться — не значит вернуться, ведь возвращаешься всегда куда-то в себя, остаться — это отделение и принятие, взятие и освобождение, сон Анастасии был свободным и перелетным, как у птиц, она пролетела некое расстояние и попала туда, где и осталась: она увидела притихшее белое здание с высокими эркерными окнами, отразившими солнечные лучи, два симметричных входа (или выхода?), зеркально разделенных дорожкой света между их стеклами, симметричные арки с колоннами перед ними, гонг, связанный с неизвестным механизмом, приводимым в движение в определенный час, увидела камень на краю скалы и себя на этом камне, завернувшуюся в мягкую песочного цвета одежду, увидела возвращенный морем мячик Виолы у одного своего колена и четвероногое, примостившееся у ее второго колена, уже совсем спокойное, и снова засомневалась, овца это или собака, а в руках у себя — свою карту, раскрытую на странице со словом melencolia II…

— Ну да, конечно, почему бы и нет, ведь доктор не ошибается.

И тогда тень собаки, похожей на овцу, отделилась от собаки, схватила этот лист и утащила его, а перед ее глазами раскрылась вся необъятная картина, вплоть до горизонта, лист превратился в отлетающее облако, появилось солнце, и на небо взошла бесконечная радуга…

И, развернувшись, тут же сжалась в маленький грецкий орешек, повторив все извилины мягкого вещества, закрытого в ее черепной коробке, проникла в нейрон, чтобы прорасти в рыхлой плазме ее неосознанных мечтаний и сделать их навсегда перелетными и подвластными лишь спокойному плеску моря, наконец-то приходящего в себя вблизи скалистого берега…

Анастасия открыла глаза и вздохнула. На меже между сном и бликами светотени наступившего дня, пробегающими по белым стенам комнаты, блеснула мысль… и осталась…

вот оно, необозримое время, мне снились светлячки…

вот оно, большое время, подумала Анастасия, и весь ее сон сконцентрировался в этом единственном обрывке мысли и проблесках света, хотя она уже не помнила ни Персея, ни Кассиопеи, ни Андромеды, ни Девы, преследуемой по небу Пегасом, ни Волос Вероники, ни звезд Цефея, оно наверное просто слилось с ее полюсом и беспрепятственно пульсировало в ее венах за пределами какой-либо возможности узнавания.

вот оно, большое время… нужно вернуть Виоле ее мяч…

и вместе с мерцающим утром, которое уже отмывало горизонт, а вместе с ним — и поверхность морской плоти, а заодно — и окно перед ее глазами, она начала возвращаться во время, наполненное часами, минутами, секундами…

— вы ведь знаете?

— да, знаю.

… и вернулась. День полностью проснулся, чистейший свет, а под окном в саду поют птицы.

Анастасия встала с постели и закуталась в халат, потом осмотрелась вокруг, удивляясь, что вот вроде бы всё то же самое, но нет… Взглянула на картину, каллы одиноко покачивались в вазе на одиноком столе — может быть, на берегу моря, хотя это вовсе не обязательно, кончик кисти тянется куда-то к гипотетическому горизонту, в который его очевидно окунали в процессе работы над картиной, нет, это не кисть, кисти там нет, вспомнила она, но всё же, может быть… и улыбнулась своим терзаниям… может быть… может быть… Потом шаги отвели ее в холл, по инерции она остановилась перед кофеваркой, но варить кофе передумала и встала перед застекленной дверью на террасу, подняв белую занавеску. На улице никого не было, да и откуда там кому-то быть в этот воскресный день, всё еще ранний и словно раненный отсутствием, ведь неизвестно, кто остался, кто же остался? и всё же кто-то там был — у всё так же распахнутой настежь калитки в сад, у входа, или у выхода, сидела овца, похожая на собаку, или собака, похожая на овцу, застыв перед невидимой чертой порога и не решаясь ее перейти. Анастасия разволновалась. Открыла дверь, вышла на террасу и крикнула:

— Эй, собака!

Ее голос взлетел вверх и распростерся вдаль, собака, похожая на овцу, помахала хвостом и, немного подумав, направилась прямо к входу в здание и села под аркой у лестницы. Анастасия перегнулась через перила и помахала ей рукой, собака, очевидно, поняла смысл этого жеста, потому что снова помахала хвостом в ответ. Ну вот, у меня уже есть собака, я буду гулять с ней, потом буду сидеть на камне, она — у меня в ногах, и вместе мы будем смотреть на радугу… мы свободны. Свобода каким-то образом увязывалась в ее сознании с собакой, а не с картой, которая валялась на письменном столе, скрывая между своими листами ее melencolia, потом она подумала про еду, надо бы ее покормить, но не знала, ни как, ни откуда взять еду, а потом ей стало холодно. Она вошла внутрь, закрыв дверь, с улицы тянуло холодом, хоть дождь и прошел, а ветер словно собрался сдуть отсюда все облака, но перед этим дунул на занавеску, и она колыхалась теперь всеми своими складками.

И что дальше?

Дальнейшее было весьма неясным, но зато совсем спокойно расстилалось впереди, и этой ясности было вполне достаточно.

Надо подождать.

Она понятия не имела, чего именно надо подождать, может быть, чьих-то шагов, стука двери, на худой конец — шума в комнате Ханны, уж она-то наверняка осталась и даже отказалась от свободы,

но ждать не пришлось. Замерший воздух вдруг огласился звуками гонга, кто-то будил спящих, она взглянула на часы, восемь, нас зовут на завтрак, подумала как о чем-то совершенно очевидном, хотя никогда гонг не созывал никого на завтрак, чтобы не смущать желающих поспать, правила изменились, и этот звук наполнил ее радостью, тем более что весь вчерашний день гонг молчал.

Сейчас мне надо одеться, скоро всё будет ясно, совсем ясно,

Анастасия сняла халат, пижаму,

… и как только спущусь, покормлю собаку,

эта мысль ее полностью успокоила.

УТРЕННИЙ ЗАВТРАК

… дух тимьяна, нет, липы,

запах ударил в ноздри уже в холле

и чего-то еще?

она вдохнула

и ломтики лимона.

Она открыла дверь в столовую

О, а стол всего один!

Только один стол, вот он. Длинный, наверное, его составили из трех столов, под общей скатертью, стоит точно в центре зала, под люстрой, на середине — ваза с той самой бегонией, спасенной из корневища. Все остальные столы куда-то вынесли и убрали, всё пространство пустое, его заполняют лишь запахи… За стол еще никто не садится. Все стоят и ждут, только стулья вокруг стола обозначают чьи-то совсем точные места, и перед каждым — чашка. Она не стала их пересчитывать, их должно быть столько, сколько и нас, взгляд чуть отстраненно окинул всю сцену, только подумала, а где она в я-меня-и-ее, где ее место… В свете, льющемся через витраж веранды, фигуры очерчены в стиле контражур, они стоят перед стеклом, как вырезанные, и смотрят туда, где металлическое облако низко повисло над металлическим морем, а над ним из синевы вырывается солнечный луч, разрезая его и впиваясь прямо в его гладь, точно этой картины она не видела — облако, спущенное сверху как покрывало, как плащаница, а над ней небо и луч, словно нарисованный кистью Мурильо…

я тоже внутри этой картины. Мне надо найти свое место в ритме тел.

Анастасия шагнула вперед, закрыв за собой дверь, и ее взгляд расчертил горизонтали и вертикали пространства внутри и снаружи, до самого горизонта, через линию облака, струю света, резко опустившуюся с неба, пейзаж со скалами, камень, блеснувшее стекло веранды, а перед ней в центре — темный силуэт Ханны, в шаге от нее и чуть в стороне — Ада, в одном краю витража, за последней складкой портьеры — силуэт Мэтью, с бородкой, выставленной вперед, и высоко поднятыми глазами, рядом с ним — мисс Вера, она держится за сердце, за ней — Линда, одна, на другом краю витража, у портьеры — Михаэль, на двух ногах, интересно, а куда он дел свою третью ногу, с золотым набалдашником, и неподвижно стоящий Бони, вглядывающийся своими собственными глазами, а не через окуляр аппарата, в воздушный крест света — между лучом и облаком за стеклом.

а они отказались от своего алиби или нет?.. подумала она…

подумала я

и шагнула вперед еще чуть-чуть, присоединяясь к сцене, к картине, к виду, к вырезанным светом фигурам… несколько шагов, и я встала с одной стороны Ханны, Ада — за ее левым плечом, я — за правым, этот треугольный ритм показался мне весьма подходящим, рельефным, а его пульс слился с одной фигурой… и кто нарисовал эту картину?

и нарисовал ли вообще…

это «ли» возникло в ее сознании, но она не поддалась соблазну задавать вопросы, да и о чем спрашивать, когда время подпирает, ведь кто-то непременно подаст завтрак. Сейчас все ждут вместе, без нетерпения, несмотря на всё усиливающееся чувство голода, нет причин для нетерпения, тем более что завтрак вроде бы уже давно здесь — в запахе липы, тимьяна, ломтиков лимона и чего-то еще, чего? Аромат растворяется в воздухе, тайком образуя капельки, тайные капельки, которые вдыхаются из воздуха.

Анастасия вздохнула и совсем притихла, ей только хотелось спросить… я — последняя? пришла позже всех? а они — это все те, кто остался? но кто это может знать? стала ждать и она. Мигом позже ответ был получен, дверь открылась, и Анастасия повернула голову, значит, я не последняя, все тоже обернулись, чтобы увидеть, как входит Доминик, Доминик? Ей это показалось странным, почему Доминик? словно по каким-то причинам Доминик непременно должна была уехать, спуститься по лестницам, последовать за своей приятельницей, завернуть за угол, а значит, Анастасия подозревала, неосознанно предполагала… ну неужели кто-нибудь мог предполагать… и наклонилась к Ханне,

— одного солнечного луча достаточно, чтобы человек остался?

— явно да, раз она оперлась на него… прошептала Ханна, шепот слился с воздухом, воздух разнес его дальше, и, услышав его, Ада улыбнулась,

Ада мне улыбнулась. Уголки ее губ поднялись вверх в совсем видимую дугу и не опустились обратно, невероятно, уголки губ… про Аду никто бы не спросил, почему она осталась, она не уедет, пока не нарисует руку ангела, достаточно на нее взглянуть, чтобы это понять, но она наклонилась к моему уху и прямо в ушную раковину, потому что вокруг так тихо, что слышно, как образовавшиеся капельки носятся в воздухе, прошептала

— а ты?

— я не знаю, — ответила я, — не понимаю, но в этом непонимании нахожу удовольствие.

И это правда. Я узрела ее в своих словах, она возникла точно так же, как возникали в воздухе тайные капельки, и ничего, что я снова ничего не поняла. Ада кивнула, словно именно это и ждала от меня услышать, а я почувствовала, что должна и ее спросить, чтобы и она увидела собственные слова, возникшие среди капелек в воздухе, разве можно исключать колебание, и в свою очередь я приблизила свои губы к ее уху

— а ты?

— я бы не хотела вернуться туда, где любовь лечат антибиотиками,

— а я думала — из-за ангела,

— это одно и то же,

— а значит ли это, что все мы здесь влюбленные?

Ада не ответила ей, в этот момент открылась дверь из кухни, и все повернулись туда, вошла сестра Евдокия с серебряным подносом в руках, на подносе — чайник… как хорошо, что сестра Евдокия в своем обычном костюме, с волосами, собранными в обычный пучок, что в ее ухе поблескивает обычная сережка и ее блеск перекликается с серебряным ответом подноса, как же это хорошо…

От аромата, поднимающегося вверх из носика чайника, воздух стал таким густым, словно тайно образовавшиеся капельки начали сливаться друг с другом, и в сознании Анастасии проснулось воспоминание о пузырьках, которые лопались в некоем зеленом сне, уже давно исчезнувшем за рамками зеленой картины.

запутать человека легче легкого

подумала Анастасия, но эта мысль осталась незавершенной, потому что сестра Евдокия сказала

— прошу садиться.

Ее голос никак не нарушил тишину, а из дверей кухни появилась сестра Лара с еще одним подносом. А на нем — что-то теплое и дымящееся, завернутое в полотенце, но возникший было вопрос а это что такое исчез раньше, чем был задан, аромат тимьяна и липы поддержал запах только что испеченного хлеба, горячей буханки… ароматы слились…

а вот и еще кое-что

— садитесь, прошу вас, — подтвердила приглашение сестра Лара, и обе они поставили поднос с чайником и поднос с завернутым в полотенце хлебом на середину стола, по обе стороны от вазы.

Шаги всех присутствующих сошлись в общем потоке, вперед-и-вперед…

— а где мое место? — спросил Мэтью, и его глаза, широко открытые, без смущения обошли все пространство, обращаясь ко всем, у Мэтью серые глаза,

— это неважно, мы ведь все сидим за одним столом, — и каждый сел там, куда привели его шаги, а обе сестры — на торцах стола, без сомнения, так им полагалось. Одно свободное место осталось напротив, с края, по левую руку от сестры Евдокии, другое — слева от меня, на этот стул никто не сел, и я коснулась руки Ханны, лежавшей на скатерти, спросив глазами, но она лишь пожала плечами, сестра Лара, наклонившись, взяла в руки чайник и стала разливать чай по чашкам, не обошла и чашку рядом со мной и ту, что напротив, и действительно, дверь открылась еще раз точно в тот момент, когда сестра Лара наливала чай в последнюю чашку. Вошла Виола, разумеется, и она. Она удивленно остановилась на пороге, любой бы удивился, увидав в столовой всего один стол, даже смутилась, совсем еще ребенок, не уверена в себе, но вместо того чтобы вернуться, начала, бедная, говорить,

— я не могу вставать рано, — сказала она, — поэтому и осталась, если бы отъезд был назначен на другое время, я… может быть…

бедняжка, дети не нуждаются в оправдании, а она оправдывается, не знает, что здесь уже никто не спрашивает — а ты почему здесь? почему остался? И сейчас она сядет на стул рядом со мной, вот для кого это место. Виола сядет, а я ей скажу, извини, Виола, за мячик…

Виола села рядом с ней,

— Виола, вчера я упустила твой мячик, я была расстроена из-за повязки, и ветер…

я призналась сразу, такие вещи нельзя откладывать, и в доказательство показала ей свою руку, а она, увидав, какая он маленькая и сморщенная, без пальца, наверное, пожалела меня, потому что наклонилась, слегка коснувшись меня,

— не волнуйтесь, — сказала она, — ни в коем случае не беспокойтесь, морю некуда его унести, оно вернет его обратно, ведь весь залив на виду, а волны всегда бегут к берегу, вот ведь и лодку оно вернуло…

а я совсем забыла об этом,

— спасибо, что не сердишься, — сказала Анастасия,

— не сержусь, все выбрасывается обратно на берег. Мне только неловко… — она прижалась ко мне, словно ища защиты, — неловко, что я осталась просто так…

— здесь ни у кого нет алиби, Виола,

прошептала я, но она, наверное, не поняла, хотя и успокоилась, маленькая еще, ее легко успокоить. Когда-нибудь позже, время здесь необозримое, я расскажу ей, какая была глупая, утверждая, что я здесь из-за святой Терезы, но это оказалось лишь оправданием, и о Терезе ей расскажу, хотя о ней я вспоминаю, лишь когда смотрю на решетку сада или вижу кого-нибудь босым… или когда сама хожу босиком… а потом я скажу ей то, что сказала мне Ханна — ты это себе вообразила, не беспокойся об этом, — и она поймет, как поняла это я. Здесь время большое, его хватит, чтобы всё понять. А потом я расскажу ей, как я думала, что я здесь из-за Ханны, потому что у нее никого нет, но это не так… Ханна может без меня, но есть кое-что, без чего не могу я… потом расскажу ей о большом времени, человек может решить, что он здесь из-за него, но оно — само по себе и не может быть ни поводом, ни следствием, оно существует лишь для того, чтобы я рассказала это Виоле…

я думала… воображала себе…

а смешнее всего была повязка…

… но мысли, которые возникали у Анастасии и кружились в воздухе среди тайных капель, снова не пришли к своему концу, время для них еще не наступило, как и для голоса, который прозвучал в столовой и прервал их, очевидно, смущенный тишиной, но намеревающийся приземлить ее в естестве слов,

— сестра Евдокия, сестра Лара, а потом, что потом? Мы же должны решить, как…

сквозь пелену мыслей это проникло ей в уши, что как? Но сестра Евдокия остановила и голос, и вопрос,

— давайте подождем, всё отложим на потом, я, разумеется, всё вам скажу, но не сейчас,

и сняла полотенце с хлеба. И вот уже все смотрят на ее руки, как легко она ломает его, нажимает сверху одним пальцем, и он погружается внутрь, а снизу подпирает его мизинцем, легкое движение — и кусок отделяется, и ни одной крошки… вряд ли она могла бы так разламывать хлеб, без мизинца, и тайком пошевелила им, но кто знает, может, он и на месте…

… и забыла о нем. Тишина проглотила его из-за отсутствия времени, но слова «нет времени» сродни словам «всему свое время», когда-нибудь она объяснит Виоле всё, чего и сама не понимает, но сейчас всё сосредоточено в руках сестры Евдокии, где-то там, между ее пальцами течет время, потому что они — мягкие, как мякоть хлеба, разламывают его поровну, и каждый ждет свой кусок, сливаясь с ним, глаза превращаются в руки… Ада могла бы нарисовать их, все эти руки, ее руку, Ада может нарисовать и мою руку, ничего, что она не ангельская, зато раненая, она тоже смотрит со своего места, с другой стороны от Ханны и, наверное, уже их рисует, вон как подрагивает ее рука, прикасаясь к руке Ханны…

но вот отломили и последний кусок… а точно ли их посчитала сестра Евдокия?

вдруг она вспомнила о собаке,

как я могла забыть про собаку?.. один кусок, два куска, три… и когда она наклонилась над моим плечом и протянула мне мой хлеб, я спросила

— сестра Евдокия, там на улице сидит собака, она странная, больше похожа на овцу… но думаю, она здесь из-за меня, можно я ее потом покормлю? Найдется что-нибудь для нее?

— найдется, — ответила сестра Евдокия.

Свой кусок я взяла правой рукой,

всё дело — в непонимании,

подумала она. Но сестра Евдокия осталась стоять рядом, даже наклонилась еще ниже, словно для нее было очень важно, чтобы никто посторонний ее не услышал,

— я рада за вашу руку, Анастасия, потом подойдите ко мне в лабораторию, я ее смажу, у меня есть специальная мазь,

— значит, я не сделала ничего плохого?

— нет, разумеется, раз доктор разрешил…

и отошла, чтобы отдать хлеб Ханне, Аде, Мэтью…

сестра Евдокия сделала полный круг и вернулась на место, а все молча начали есть. Оголодавшие чувства приняли тепло хлеба, смешав его с ароматом липы, тимьяна… глоток… терпкий вкус лимона,

ничего не может быть лучше,

но так подумали все, не только Анастасия, и не только Ханна, и не только Ада, и не только мисс Вера, и не только Михаэль, и не только…

ничего другого и не нужно.

И в момент, когда все они положили в рот свой последний кусок, ручка двери опустилась и дверь стала открываться, кто-то явно толкал ее локтем, значит, и на последнее свободное место есть человек, но остался ли еще и кусок хлеба?

А когда дверь открылась полностью, в столовую вошел господин Дени, маленький, с огромной миской в руках, с которой свисали гроздья винограда. Солнечный, золотистый… и вместе с виноградом возник еще один аромат, он прибавился к тайным каплям, плавающим в воздухе, а господин Дени подошел к столу… лицо, похожее на череп, светящаяся улыбка… и все, еще не прожевав, наперебой заговорили,

— как это чудесно, господин Дени,

— виноград,

— этот завтрак превратился в настоящий пир, просим вас, господин Дени, садитесь,

— присоединяйтесь к нам,

господин Дени поставил миску на стол, поклонился, дернув одной рукой пуговицу своего вечного костюма,

— благодарю вас, дамы и господа, благодарю, но я не сяду, кто-то ведь должен встречать у входа, не отнимайте у меня эту честь…

Тяжело опираясь на стол, со своего места поднялся Михаэль, лишенный дополнительной опоры и предоставленный самому себе, без своего золотого набалдашника, учтиво поклонившись, он повернулся к Дени

— но, господин Дени, мы так рады, что вы здесь, все-таки… ведь здесь есть место, оставленное для именно вас…

— для меня?

— да, разумеется, оно пустует,

— нет, это не для меня, мое место у входа… а это место для Клавдии,

сестра Лара вмешалась, постучав своей ложечкой по столу,

— господин Дени встал сегодня ни свет ни заря, дамы и господа, нашел транспорт, чтобы добраться до села, специально за виноградом… а сейчас вернулся пешком с виноградом. Поблагодарите его,

сказала она, и благодарность растеклась в воздухе, смешавшись с цветами липы, расцветающими и отцветшими в раннюю осень, слилась с тимьяном, обильно напоенным росой в поле и озаренным светлячками в ночном мраке, соединилась с запахом свежевыпеченного хлеба, замешанного в сумраке утра, и вылилась в капли, летающие по воздуху…

а господин Дени снова поклонился, человек никогда не забывает о своих артистических привычках, никогда не отказывается от них, повернулся на каблуках и, положив руку на сердце, словно в ожидании аплодисментов, еще раз повернулся и пошел к дверям. Но перед тем как выйти, на миг остановился и пробарабанил пальцами отрывок какой-то мелодии на поверхности стекла, и в столовой среди запахов пробежало воспоминание о музыке…

— ему бы еще жабо,

совсем тихо сказала Ада, и господин Дени вышел. Закрыл за собой дверь, но явно не удержался, и все увидели, как на матовой поверхности стекла появляется тень его руки, а пальцы поднимаются и опускаются друг за другом…

тра-та-та-та-а — деревянная притолока слегка задрожала, издавая звуки, и пространство обозначило себя мелодией в ритме его пальцев…

— What a wonderful world, да? — спросила Ханна.

Протянув руку, Анастасия отщипнула сочную виноградину. Слегка сжала зубами, тонкая кожица лопнула, и сок вылился в рот. Проглотила… и лишь тогда ответила Ханне.

— Да. What a wonderful world…

ТРИЛОГ

Господи, хорошо нам здесь быть…

Матфей, 17:4

… с большой террасы на крыше в час заката мы смотрим на море. Этот час — самый подходящий, неотменяемый, потому что уже холодно, хотя зима еще не пришла, и воздух собирает последние остатки тепла, прежде чем разбросать их окончательно, когда светило опустится за горизонт. Наши взгляды прикованы к туманной дали, они обходят береговую линию, скользят по скалам, останавливаясь там, где гнездятся бакланы, и если птица вылетит из гнезда, следят за ней в ее низком полете, прежде чем она нырнет в воду, чтобы поймать ороговевшим клювом-когтем свою добычу. Мы ждем, когда она появится снова, подстерегаем ее точно в том месте, откуда она вынырнет, а это иногда бывает очень далеко, и тогда тот, кто ее заметит, показывает рукой и говорит — смотрите, вон она, Большая дьяволица, Phalacrocorax carbo, подтверждает другой имя все той же птицы, и каждый может выбрать, как ему ее называть. Потом мы делаем глоток вина из бокалов, которые держим в своих озябших пальцах, и жидкость тоненькой струйкой втекает в пищевод, разливается в желудке, согревая нас изнутри, равно как верблюжья шерсть цвета песка, обнимающая наши тела, согревает нас снаружи, пока оба эти тепла не сольются в нашей плоти. Теплая одежда, ценное приобретение, новой нет и не будет, каждый из нас кутается в нее, когда мы выходим на большую террасу, чтобы созерцать море и ждать заката.

Пока мы смотрим на море, мы не только ждем заката и не только наблюдаем за большими дьяволицами с кривым ороговевшим клювом, взгляд каждого скользит по пейзажу, находя там и другие виды, проверяет, по-прежнему ли лодка во фьорде неподвижно стоит, удерживаемая своей тенью, затем поднимается по скалам до каменистой дороги, входит в сад через закрытую на замок калитку, идет по аллеям, пока не остановится в одной точке правой части сада, где кованая решетка незримо собирает все свои зубцы за стволом большого дуба, сливаясь с его голыми ветвями, проросшими в поднимающейся вверх кроне. Под ним, даже с этого расстояния мы видим крест, а под крестом — Клавдию.

Мы каждый день вместе смотрим в эту точку, которая есть Клавдия, и Клавдия делает нас нами. Может быть, это похоже на молитву, наверное, это и есть молитва, облеченная в слова, которые кто-то бросает к горизонту чего-то неизвестного, другой поднимает их, и снова, снова, пока круг между всеми нами не замкнется, может быть, это даже похоже на песню, которую мы не можем спеть из-за отсутствия талантов. Иногда мы говорим о ней, хотя никто не может окончательно и с уверенностью собрать воедино образ Клавдии, но общими усилиями что-то всё же вырисовывается, ведь у каждого есть своя деталь — вроде лиловой помады и кос у Анастасии, а это я — совсем без алиби, или лакированного ногтя на мизинце, о котором вспомнила Ада, но она опять-таки может быть и мною, ведь у нее нет алиби, или изгиба ее губ, без потерявшегося фрагмента, который добавляет Ханна, или родинки на левом плече, ее увидел в своем объективе Бони в какой-то солнечный день, о Бони, зачем ты стер Клавдию, но, в сущности, мы его и не спрашиваем, ведь каждый снимок рано или поздно сотрут, да это и не важно, раз мы верим деталям, представленным каждым из нас, и общими усилиями образ достоверно соединяется в одно целое. Кто она, Клавдия? Недоумение объединяет нас, и в звуках наших голосов становится светлее, мы видим, как наши глаза вместе становятся более зрячими и находят Клавдию, мы видим, потому что — это мы в той мере, в какой каждый из нас с каждым днем всё сильнее отрывается от себя. Иногда мне кажется, что когда я ненадолго выхожу из нашего «мы», если выхожу, и остаюсь одна в своей собственной комнате, то могу описать Клавдию, полностью собранную в свой образ, но подобный выход труден, да и, в общем-то, не нужен, «собственная комната» осталась в каком-то другом измерении, и только вместе мы можем связать едва различимые следы своих воспоминаний. Мы не хотим этого от меня, потому что это бесполезно. Когда желание оказывается достаточно сильным, я всё же пытаюсь частично ее описать, я рисую ее буквы, Ада — ее лоб, косы, родинку, но все мы знаем, что у Клавдии нет алиби и она спокойно обойдется без него. Мы не помним, кто она, Клавдия,

… во времена вроде сегодняшних уже ни у кого нет алиби, нет смысла и обсуждать его, мы все это поняли. Уже известное уничтожает наши слова, и они стекают в туман неизвестного, где силуэты неясных очертаний мечтают встретить их, им слова нужны. Но мы не говорим об известных вещах, это так скучно, мы просто смотрим, и наши слова любят бакланов, любят золотые нити… последние лучи солнца вышивают ими свой рисунок на клубящемся облаке у нас над головами, превращая его в золотой город, а когда он растает, тают и слова… Но мы не знаем, почему мы остались, потому что вышли из света на этих скалах, как маленькие бакланы, вылупившиеся в своих гнездах. Это — источник наших слов, мы не знаем, и разговор имеет смысл лишь в границах колебания. Слова неустойчивы, и мы ищем их в своем молчании. Так мы узнаем свои собственные воспоминания, оставшиеся в зрачках других, в цветных отблесках радужных оболочек, в пальцах рук, в изгибе губ, в шагах, накладывающихся друг на друга и, еще глубже, в клетках тел, где воспоминания определяют горизонт наших действий. Мы чувствуем их. Там — картина нашей памяти, которая уже стала общей, там — следы иллюзий о временах, которые нас оставили…

… мы тоже могли уехать, вместо того чтобы так неожиданно для самих себя снять с себя ткань нашей жизни и всматриваться в полет дьяволиц, в море, в закат, одетые в мягкую верблюжью ткань, подаренную доктором. И мы могли спуститься по ступенькам и оказаться среди исчезнувших за углом, потерявшихся из вида — двадцати, двадцати одного, двадцати двух… тридцати — кто сосчитает их в тот ранний час, когда окно запотевает от собственного дыхания, а все чувства притупляются. Они потянулись друг за другом, вереницей, уехали, исчезли где-то, растаяли, некому было даже их пересчитать. Они оставили нас в ожидании, и после их отъезда оно вернулось, вывернулось, изогнулось, округлилось, вцепившись в собственный хвост… и уже никто не говорит об этом. Наше молчание так насыщенно, так вопросительно, потому что мы, в сущности, вообще не знаем, где оно, хотя слышали свист шин и шорох разлетевшихся камешков под ними. Значит, они действительно уехали, транспорт был им обеспечен, и они просто не захотели смотреть на закат и бакланов, на отблески света каждой волны, на молнии на горизонте, все чаще с приближением осени вспарывающие облака, и это так невероятно, что мы отказываемся в это верить… поэтому и молчим…

… мы молчим о них, потому что то, что было, лишь прорезь в сумраке прошлого… молчим и о себе, ведь мы и сами не знаем — почему мы остались? И может ли быть единственной причиной для этого солнечный луч, на который кто-то обопрется однажды? И хватит ли этого одного-единственного луча человеку, чтобы он решил остаться?

— хватит, раз мы ждем…

— а чего мы ждем?

… мы ждем первого снега… мы видим, как он приближается, притаившись в каждом облаке, как нависает над горизонтом и ползет к нам… но облако остается на небе, выворачиваясь над морем, оно давит его, давит нас, а потом раскрывается, наполняя воздух всего лишь холодной влагой — следами наших надежд… Снега нет. Наше ожидание — ошибка, мы, как дети, хотим порадоваться снежинке, севшей на кончик носа и потом превратившейся в каплю… но дети не ждут, они не видели снега, снег ждет их…

… нет, мы не ждем снега, мы ждем цветения яблонь. Оно наступит, когда стает снег. Мы будем ждать этого, когда облако, вместо того чтобы давить нам на головы и потом уйти, оставляя лишь влагу, лопнет в бессчетных снежинках, а воздух над морем побелеет, станет рыхлым, словно напудренный белым порошком, тогда и наше ожидание станет рыхлым и растает, соприкоснувшись с водой, нырнет на дно — туда, куда уходит свет, и мы скажем: нет, мы не ждем этого снега, мы ошиблись, мы ждем другого, мы ждем белизну яблочного цвета…

… нет, мы не ждем цветения яблонь. Это время уже прошло, оно было, мы помним его, и нам незачем ждать того, что мы и так помним. Цветы осыпались вниз и земля стала белой, шелковая шаль накрыла ее в пять утра, когда иней от нежной леденящей влаги превратился в капли и набух, а цветы опустили свои лепестки на тычинки, осыпаясь… я помню точно всё, что случилось… потом подул ветер и разметал всё в разные стороны, шаль прорвалась, и к вечеру лепестки исчезли… нет, мы не ждем цветения яблонь. Его уже нет, оно было, мы не ждем прошлого, прошлое — грех. Мы ждем горлицу… чтобы прилетела и проворковала наши имена, когда она назовет наши имена, мы их не узнаем…

… мы не ждем горлицу, мы ждем Клавдию. Не молчите о ней, она осталась, мы ее оставили…

… мы молчим, потому что наше молчание наполнено. Мы всматриваемся вдаль, в виды вокруг и иногда не знаем, где наши глаза, они в нас или там, вдали. Эти виды невинны. Они не превращаются в прошлое, не рассказывают о себе, потому-то мы и приходим сюда каждый день в точно определенное время. Мы смотрим на фьорд, волны разбиваются о его скалы, и их пена заливает лодку, которую держит на якоре ее тень, трещины в скалах блестят перламутром, белый туман источается из них и тает. Конец. Это — сейчас. А прошлое — лишь слова, воспоминания — слова, прошлое — грех…

… прошлое — грех, но посмотрите, как вид очищает его и через наше молчание заполняет словами… Сначала мы рассказываем о них про себя, слова в словах, ведь мы не перестаем ждать. И снега, и цветения яблонь, и горлицу… мы не можем остановиться, пока в своих словах не превратимся в Клавдию, пока не превратим Клавдию в слова, чтобы напомнить о ней. Молчание — уравнение тишины и отсутствия, ответ задачи, которую мы постоянно и безо всяких причин выговариваем, ностальгия, которую мы скрываем от себя, потому что ностальгия — чувство, самое сильное на свете, в который мы не хотим возвращаться…

… ностальгия исполнена нашими видами, словами отсутствия, и всё оголено из-за поздней осени, которая поглотила свои листья. Эта нагота противоречива…

— а может быть, это и есть melencolia? волнение от невинности видов? но тогда, если можно точно в этот миг поймать свет, найти его слова и перенести его в них, то слова тоже станут невинными, волна не стечет с листа, рыба, выброшенная волной на камни, не перестанет биться, лодка никогда не сможет отделиться от своей тени… и где-то там мы встретим Клавдию…

— нет она не melencolia… ведь melencolia,

отразившаяся в панораме и удвоившаяся в ней, уже — радость, а в радости слова могут быть и произнесены вслух…

— о, да… в радости и лучи заката — слова, и облако, нарисовавшееся на небе над нами, и баклан с ороговевшим клювом-когтем, и горлица, которая воркует наши имена, чтобы поделиться с нами…

а радость вечна, пока она длится…

… и вот сейчас наши взгляды ловят вдали что-то, где-то там, за фьордом, наши друзья, они идут к нам. Скоро они будут здесь и, наверное, уже видят нас, а мы им помашем, могли бы помахать шарфами, если бы они у нас были… что может быть радостнее этого?

… Виола со своими каштановыми косами, которые ветер не может расплести,

… мисс Вера, она придерживает шляпу рукой,

… юбка Доминик закручивается вокруг ее ног, она такая худенькая, бедняжка…

… Бони и Мэтью вместе тащат сумку, в ней мука, из которой мы замесим наш хлеб…

… Михаэль хромает за ними, и его трость, на которую он опирается, тонет в песке, но он не упадет, Линда поддерживает его рукой.

… их путь был долгим,

… но они возвращаются к нам вовремя, потому что погода…

… они обгоняют дождь,

… они поднимутся наверх, чтобы увидеть за облаками последний луч, и мы вместе проводим его в море.

… вот они,

… наши друзья, с которыми мы сидим за одним столом,

… вот и они.

Примечания

1

Душка — важная часть корпуса скрипки, которая служит для передачи вибрации от верхней деки к нижней и от места установки которой (а оно подбирается эмпирически) зависит качество звучания скрипки и ее собственный, индивидуальный тембр. Некоторые исполнители душку наделяют мистическими качествами, считая ее душой скрипки.

2

Переводы фрагментов из книги святой Терезы Авильской выполнены Ю. П. Зарецким специально для данного издания.

3

Имеется в виду картина Густава Климта «Поцелуй».

4

Речь идет о знаменитой картине Эдварда Мунка «Крик».

5

Порывистый, теплый ветер, дующий с гор.

6

Здесь — написанный от конца к началу католический гимн Иоанну Крестителю. Первые слоги каждой строки служили названиями ступеней звукоряда (нот).

7

Фортепианный концерт № 2 в ре мажор для левой руки.

8

Здесь речь идет о картине Хусепе де Риберы «Св. Тереза».

9

На холстах Караваджо исследователями обнаружены флуорисцирующие элементы — предположительно, субстанция из высушенных и истолченных светлячков.

10

Один из последних известных фактов жизни Франсуа Вийона: в 1462 г. он был приговорен к казни через повешение, замененной изгнанием из Парижа.

11

Франсуа Вийон. «Двойная баллада о любви» (из цикла «Большое завещание»). Перевод Ф. Мендельсона.

12

Здесь — игра слов: женское имя Зара (уменьшительно — Зарче) и название игральной косточки имеют в болгарском языке одинаковое звучание.

Content

Эмилия Дворянова
ДИЛОГИЯ
Концерт для слова
(музыкально-эротические опыты)
У входа в море
Перевод Зои Карцевой

РОМАННОЕ ИСКУССТВО ЭМИЛИИ ДВОРЯНОВОЙ

КОНЦЕРТ ДЛЯ СЛОВА (музыкально-эротические опыты)

КОНЦЕРТ ДЛЯ СЛОВА № 1

КОНЦЕРТ ДЛЯ СЛОВА № 2

КОНЦЕРТ ДЛЯ СЛОВА № 3

ЧАКОНА (тема с вариациями)

КОНЦЕРТ ДЛЯ СЛОВА № 4

КОНЦЕРТ ДЛЯ СЛОВА № 5

CODA

У ВХОДА В МОРЕ

ЗЛАК

ВСТРЕЧА

ЭПИЗОДЫ

УЖИН I

ЭПИЗОДЫ

УЖИН II

СТРОФА

ДНИ

УЖИН III

УЖИН IV

СТРОФА

ЭТИ ВРАТА

УТРЕННИЙ ЗАВТРАК

ТРИЛОГ

Примечания