И.Ф. Плотников

ПРАВДА ИСТОРИИ

ГИБЕЛЬ ЦАРСКОЙ СЕМЬИ

Иван Федорович Плотников — заслуженный деятель науки РСФСР, академик АГН, доктор исторических наук, профессор, лауреат премий В. Н. Татищева и В. Г. Геннина. Многие годы был членом научного совета «Истории революции в России» Академии наук СССР (РАН). Иван Федорович — участник Великой Отечественной войны. Семнадцатилетним юношей он ушел добровольцем на фронт и с боями дошел до Румынии; имеет множество боевых наград.

И. Ф. Плотников — гвардии полковник в отставке, как историк особенно интересовался военной тематикой, в частности, событиями гражданской войны. Он посвятил ей многие годы кропотливой исследовательской работы, изучил документы, хранящиеся более чем в шестидесяти различных архивах страны. В Государственном архиве Свердловской области даже сформирован личный фонд из собранных им документов. И. Ф. Плотников — автор научных статей, помещенных в ряде энциклопедий, Плотников кроме того, им издано более 900 научных работ (из них 32 монографии). Его исследования отличаются обстоятельностью, исторической точностью и новизной.

При работе в архивах Иван Федорович часто находил документы, связанные с гибелью Царской Семьи. Эта тема привлекла его внимание задолго до того, как стала предметом всеобщего интереса. Он тщательно систематизировал все материалы, которые ему становились известными. Сформировать свою позицию уральскому ученому помогли беседы с некоторыми непосредственными участниками екатеринбургских трагических событий, а также с их доверенными лицами (П. 3. Ермаковым. А. И. Парамоновым, Р. Я. Юровской, А. И. Медведевым. С. С. Постни, Е. Л. Мельтцер. В. А. Зубовым и др.). Данное издание подводит итог многосторонних изысканий уральского профессионала-исследователя о гибели Царской Семьи. Автор с полным основанием выносит в название своей книги слово «Правда».

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

В последнее десятилетие вопрос о жизни и смерти Государя императора Николая II и членов его Семьи, без преувеличения, можно назвать одним из наиболее обсуждаемых в отечественной исторической науке, а также в церковной и светской публицистике.

Случайным назвать это невозможно. Интерес к прошлому, на протяжении десятилетий фальсифицировавшемуся, стоит рассматривать как своего рода восстановление «исторической памяти» народа. Однако это восстановление сопряжено со многими трудностями морально-психологического характера; потомки часто воспринимают прошлое, как сказку, где «земная правда» всегда дороже метафизической истины. Так складываются новые мифы, рождается «то. чего не было». Сложные вопросы получают однозначные ответы, историческая реконструкция заменяется внеисторическим (или псевдоисторическим) сказом.

История предреволюционной России ныне для многих —история волшебной страны, которая была уничтожена злыми силами. Увы, это расплата за другой миф миф о «диком самодержавии», о «тюрьме народов», о «крайней реакции» правительства Николая II (хотя реакция — это всегда ответ на вызов). Действие. как видим, адекватно противодействию, — на многочисленные «contra» ищутся саои «pro». Все это творится только потому, что эпоха императора Николая II для многих наших соотечественников сегодня воспринимается сугубо через призму эпохи советской. Старая ложь рождает новое недоверие, — вместо того, чтобы с духовной трезвостью разобраться в многочисленных «почему», проще поменять оценочные знаки. Советская власть в итоге породила в обществе недоверие к власти как таковой, недоверие, которое за прошедшее десятилетие не только не ослабло, но и укрепилось. Все, что так или иначе связано с официальными заявлениями и констатациями, изначально подвергается сомнению. Подобное недоверие в некоторых случая становится подлинной преградой на пути прояснения не только актуальных политических вопросов дня сегодняшнего, но и трезвого взгляда на день прошедший, без излишней политизации и декларативных призывов. Яркий пример тому — долгая и, увы, еще не оконченная история обретения и идентификации так называемых «екатеринбургских останков», 17 июля 1998 г. погребенных в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. Для многих это — подлинные останки императора Николая II, и его Семьи и слуг, но существует и многочисленная группа тех, кто не считает найденное недалеко от столицы Урала захоронение — могилой Государя и его близких.

Вопрос этот сложен прежде всего потому, что переубедить убежденных — психологически невозможно. Человек, как правило, ищет аргументы в защиту тех представлений (о чем-либо), в которые однажды поверил. И все же считать безнадежным делом разрешение вопроса о «екатеринбургских останках» не стоит. Не случайно Священный Синод Русской Православной Церкви в своем Определении от 26 февраля 1998 года выразил надежду на то, что со временем будут сняты все сомнения относительно этих останков, и исчезнут основания для смущения и противостояния в обществе. Тогда, полагали иерархи, и нужно будет вернуться к окончательному решению вопроса о месте их (останков) захоронения. Последнее обстоятельство светская власть не учла, точнее сказать, по-своему интерпретировала: чтобы были захоронены в Екатерининском приделе Петропавловского собора, т.е. не в той части собора, где покоятся бывшие властители Российской империи.

Итак, вера в возможность рано или поздно разрешить этот вопрос Священным Синодом была выражена. Церковь едва ли не больше, чем власть светская, всегда была заинтересована в том, чтобы Россия воспринималась как страна, где прошлое не довлеет над настоящим. а помогает избегать ошибок в будущем — ведь политический максимализм приводит к историческому нигилизму...

Как мне кажется, книга Ивана Федоровича Плотникова «Правда истории. Гибель Царской Семьи» является попыткой противодействовать историческому нигилизму. Издаваемая а авторской редакции, монография ценна прежде всего тем. что ее автор, — большой знаток Урала, много и плодотворно работавший в местнык краевых и областных архивах. Изучая важную для понимания глобальных проблем отечественной истории тему. Иван Федорович неизменно остается исследователем, умело учитывающим «уральскую специфику» царского «дела». Он помогает читателю правильно понять, очистив от домыслов и мифов, работы таких, например, деятелей, расследовавших убийство Семьи Императора и его слуг, как М. К. Дитерихс. Иван Федорович рассматривает в книге исследования практически всех отечественных ученых и публицистов, писавших о екатеринбургском убийстве, в том числе и тех, кто является противниками признания идентичности найденных останков Николаю II и его близким (в частности Ю. А. Буранова). Историографический анализ исследований историка Ю. А. Буранова, данный автором в примечаниях. можно считать вполне убедительным. Конечно. Иван Федорович не беспристрастен. Его книга — исключительно полемична по форме. В этом ее достоинство, но это является и ее основным недостатком. Автор стремится не только доказать участие в убийстве большевистских вождей во главе с В. И. Лениным, но и показать насколько аморально было это участие. Этические оценки в научных работах часто воспринимаются читателями как свидетельство некоторой профессиональной неуверенности. Об этом забывать не стоит, хотя в данном случае ни о какой профессиональной неуверенности не может быть и речи. Обеспокоенный тем. что в последние годы вопрос об убийстве Царской Семьи стал исследоваться недостаточно компетентно, а то и вовсе искажаться. Иван Федорович с удивительной и подкупающей искренностью взял на себя труд реконструкции всего процесса подготовки и осуществления большевиками убийства последнего русского самодержца. Им были детально рассмотрены политические, идеологические, нравственные (если это слово в данном контексте употребимо) причины, выдвигавшиеся «рабоче-крестьянской» властью, при подготовке и осуществлении преступления 17 июля 1918 г. Автор показывает, что попыток убить бывшего Императора было несколько, что Екатеринбургская голгофа в тех условиях была для Николая II и его Семьи неминуемой. Иван Федорович собрал документы и материалы, показывающие не только руководителей, но и исполнителей убийства, восстановив список как непосредственных участников расстрела. так и тех. кто охранял Дом Особого Назначения.

Собственно работа состоит из семи глав, в которых исследуются вопросы непосредственной подготовки убийства и сокрытия тел убитых, а также проблема изъятия и разграбления царских драгоценностей. Иван Федорович полагает, что еще во времена нахождения Семьи в Тобольске вопрос о внесудебной расправе над Императором стал для большевиков актуальным, следовательно, екатеринбургский этап — можно рассматривать как продолжение подготовки ранее задуманного преступления. Его спланированность не вызывает у Ивана Федоровича сомнений, в этом он хочет убедить и своих читателей Стремясь доказать и показать. как большевики шли к окончательной «развязке» царского «дела», автор восстанавливает механизм подготовки убийства, скрупулезно собирая и сопоставляя все возможные материалы — и давно известные, и найденные им в архивах впервые. Проводя эту непростую, «техническую» работу, он сумел показать не только то. что контакты с центром (т.е. московским руководством) будущих убийц Семьи являлись постоянными, но и то, что большевистские вожди, в лице своих уполномоченных, осуществляли постоянный контроль за действиями уральских руководителей, приставленных к Дому Особого Назначения. Разумеется, некоторые вопросы, поднятые в этой связи Иваном Федоровичем, очевидно требуют дополнительной проработки (например, о легендарном А. Е. Лисицине, историчность которого, по моему мнению, еще рано считать доказанной). Однако само обращение к теме контроля центра за действиями уральцев уже может восприниматься вполне позитивно.

Отдельно следует отметить заключительные главы, где поднимается вопрос о расстреле и сокрытии тел убиенных. Об этом писали многократно. существует целая литература (в том числе и «апокрифическая», в которой можно встретить информацию о «трех заспиртованных головах», о полном уничтожении тел Императора. его близких и слуг, о спасении некоторых узников. — Великой княжны Анастасии или Великого Князя Алексея, и еще много о чем). Но тем более важным представляется мне обращение к этой теме именно исследователя-уральца. историка, прекрасно знакомого с Екатеринбургом и его окрестностями, знающего местные предания, связанные с Царской Семьей, собиравшего материалы в том числе и с тех. кто был непосредственно причастен к цареубийству. Иван Федорович, как мне представляется. — вполне аргументированно доказывает, почему в окрестностях Екатеринбурга были захоронены (а потом, много десятилетий спустя. — и обнаружены) останки лишь 9 расстрелянных, хотя в ночь на 17 июля 1918 г. в бывшем доме инженера Ипатьева погибло 11 человек. Автор предлагает свою помощь в деле обнаружения второго захоронения, которое, по его убеждению, находится недалеко от первого, исследованного. В современных условиях, когда мифы о спасении кого-либо из екатеринбургских узников вновь получают распространение (достаточно назвать книгу Г. Б. Егорова.. И. В. Лысенко и В. В. Петрова «Спасение цесаревича Алексея. Историко-криминологическая реконструкция расстрела Царской Семьи», вышедшую в Петербурге накануне погребения «екатеринбургских останков» 17 июля 1998 г.). к версии Ивана Федоровича стоит отнестись с большей серьезностью и вниманием, чем были проявлены до того.

Отдельная заслуга автора — исключительно богатый подбор фотографий, позволяющих познакомиться с екатеринбургской трагедией «в лицах». Кстати сказать, подобному изучению весьма способствуют и помещенные в конце книги биографические справки. Некоторые из них, правда, излишне информативны (это касается тех. в которых содержится материал об известных политических деятелях Советской России), но многие позволяют узнать биографические данные о мало или совершенно неизвестных ныне деятелях Урала, прямо или косвенно причастных к убийству Царской Семьи.

Не будет преувеличением сказать, что эта тема — исключительно важна для православных, почитающих страстатерпческий подвиг императора Николая II. императрицы Александры Федоровны, их детей и слуг. Восстановление исторической справедливости, конечно же. дело необходимое, но для православного сознания несомненно важнее другое: обретение уверенности в том. что останки убиенных 17 июля 1918 г. действительно обрели упокоение в Петербурге, что это не обман и не политическая игра. Книга И. Ф. Плотникова позволяет об этом задуматься вновь и всерьез — и данное обстоятельство, пожалуй, самое важное Не будем категоричны в оценках, постараемся спокойно (насколько это возможно) разобраться в произошедшей почти 85 лет назад трагедии. Книга И. Ф. Плотникова несомненно нам в этом поможет.

...И последнее. В 1896 г. монахиня Ново-Тихвинского женского монастыря Емельяна, по фотографии, нарисовала парадный портрет императора Николая II — в мундире лейб-гвардии гусарского полка. Портрет создавался специально к коронационным торжествам и в дальнейшем находился в царских покоях Зимнего Дворца. В октябре 1917 г., во время штурма дворца, портрет, созданный монахиней Емельяной, был изрезан штыками революционных солдат и матросов. В течение долгих лет он хранился в Музее Октябрьской революции, в Ленинграде. К 70-летию Октября портрет реставрировали, ныне он в экспозиции.»

Кто бы мог подумать, что история сложится так, что именно насельницы Ново-Тихвинского монастыря в страшном 1918 году будут помогать екатеринбургским узникам. — молитвой и продуктами?!? Прошли десятилетия и монастырь, поруганный в советские времена, сейчас возрождается.

...Книга И. Ф. Плотникова «Правда истории. Гибель Царской Семьи», без сомнения, не будет воспринята однозначно. Многие, к сожалению, уже сформировали свое окончательное представление о «екатеринбургских останках». Переубеждать их — дело бесперспективное, но исторической правде «бесперспективность» не страшна. Ошибку и заблуждение всегда можно исправить, была бы только добрая воля — на нее надеемся и уповаем!

Сергей Фирсов, доктор исторических наук, профессор Санкт-Петербургского Государственного университета.

ВВЕДЕНИЕ

Могущественному Императорскому дому Романовых, просуществовавшему более трехсот лет и потому казавшемуся незыблемым, в начале XX в. пришел конец. Несмотря на добровольное отречение от престола в дни Февральской революции 1917 г. последнего монарха Николая II,[1] он и его Семья сразу же были арестованы, позднее были арестованы другие члены Дома Романовых, не успевшие эмигрировать в 1918-1919 гг. Из 18 человек, включая князя В. П. Палея — сына великого князя Павла Александровича от морганатического брака, 14 человек были тайно, без суда, убиты на Урале: в Екатеринбурге, Перми и Алапаевске.

Восшествие на Российский престол рода Романовых началось из Ипатьевского монастыря в Костроме и закончилось расстрелом последнего Государя с Семьей в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. в Ипатьевском доме, названном так по имени его владельца. Таково историческое стечение обстоятельств.

Трагедия Царской Семьи развивалась поэтапно. Начало — арест и заключение под стражу 8 (21) марта 1917 г. — в резиденции — Александровском дворце в Царском Селе. По настоянию Петроградского совета и постановлению Временного правительства были арестованы супруги Романовы — Николай Александрович и Александра Федоровна*, под арестом также оказались — сначала фактически и лишь потом официально — их дети: Ольга*, Татьяна*, Мария*, Анастасия* и Алексей*. По справедливой оценке бывшего члена Временного правительства, видного кадета В. Д. Набокова*, пактом о лишении свободы (Николая II. — И. П.) завязан был узел», который был «в Екатеринбурге разрублен»1. Многостраничную трагедию открыли либералы и демократы, а завершали ее экстремисты-большевики. В предлагаемой книге речь пойдет о судьбе Царской Семьи, гибель которой в ряду других событий является наиболее значимой, а ее обстоятельства — предельно сложными, запутанными и до сих пор составляющими объект для серьезнейшего исторического исследования. Еще не до конца выяснен вопрос об обстоятельствах этой гибели, о захоронении останков, а также кажущийся многим ясным вопрос о ценностях Царской Семьи и проблеме доступа к ним, о тайне их сокрытия и хранения.

В 1918 г. Николаю II исполнилось 50 лет. Полувековой юбилей застал бывшего Императора в Ипатьевском доме, в заключении. В этот день вместе с ним были лишь жена и дочь Мария, остальные дети находились в пути из Тобольска в Екатеринбург. В дневниковой записи читаем: «Дожил до 50 лет, даже самому страшно! Погода стояла чудесная, как на заказ. В 11 1/2 тот же батюшка с диаконом отслужили молебен, что было очень хорошо. Прогулялся с Марией до обеда. Днем посидели час с четвертью в саду, грелись на теплом солнце. Не получаем никаких известий от детей и начинаем сомневаться, выехали ли они из Тобольска?»2 Вот и все! Порадовали бывшего Императора богослужение в самом доме да солнечная весенняя погода — «как на заказ». Запись помечена датой 6 мая 1918 г. (по старому стилю).

Родился Николай Александрович Романов в 1868 г. в Царском Селе. Старший сын императора Александра III, он был законным наследником престола. Получил лучшее по тем временам домашнее образование. Проходил военную стажировку в гвардейских полках и заслужил звание полковника.

Вступил на престол 21 октября (2 ноября) 1894 года в 26 лет. Той же осенью женился по любви на принцессе Гессенской и Рейнской, Аписе-Виктории-Елене-Луизе-Беатрисе, дочери великого герцога Гессен-Дармштадтского Людвига IV, после принятия Православия получившей имя Александра Федоровна. Она была моложе супруга на 4 года, родилась 25 мая (06.06) 1872 г. Воспитывалась преимущественно в Англии, при дворе бабушки — королевы Виктории, последней из Ганноверской династии.

В Семье вначале рождались дочери: Ольга (04 (16).11.1895), Татьяна (31.05 (11.06)1897), Мария (15 (27).06.1899), Анастасия (05 (18).06.1901). В 1904 г. появился долгожданный сын — Алексей (30.07 (12.08)), унаследовавший, как оказалось, по материнской линии редкую и неизлечимую болезнь — гемофилию (недостаточная свертываемость крови).

Несмотря на высшее социальное положение образ жизни Семьи отличался сравнительной простотой. Дети воспитывались в духе российского патриотизма: в годы мировой войны и Царица, и Великие Княжны как сестры милосердия (две старшие официально числились таковыми) служили раненым в госпиталях Царского Села. В месяцы заключения такое воспитание и образ жизни помогали им приспособиться к невзгодам, стойко переносить бытовые неудобства.

На царствование Николая II выпали события, потрясшие Россию. В июле 1914 г. Николай II сильно колебался по поводу вступления России в войну, и все-таки, при явной неготовности страны к глобальной войне, он принял решение в пользу милитаристски настроенных сил. Тем не менее следует отметить, что обвинения в антипатриотизме и даже тайных действиях в пользу Германии и ее союзников были ложными: следственная работа, проведенная после Февральской революции Временным правительством, убедительно это показала. Но невиновность Александры Федоровны, как и Государя, в шпионаже, выявилась позднее, а в то время к арестованной Царской Семье не благоволили даже многие из либералов. Осложнили положение Семьи и не доведенные до благоприятного исхода переговоры о предоставлении ей убежища в союзной Великобритании, правительство которой сперва дало на это согласие, а потом уклонилось от обсуждения вопроса. Отказано было Семье в переселении в Крым, в Ливадийский дворец.

31 июля 1917 г. Царская Семья со штатом придворных и слуг под охраной специально сформированного Отряда особого назначения из гвардейцев под командованием полковника Е. С. Кобылинского* была отправлена в древнюю сибирскую столицу — Тобольск. Отправка поездов (одного — с Романовыми и окружением, под охраной, второго — с отрядом Кобылинского и лицами сопровождения) была обставлена секретностью, они шли под японским флагом. Отправкой руководил А. Ф. Керенский*, к тому времени — председатель правительства. Но и до того он, как министр юстиции, являлся ответственным от правительства за содержание под арестом Семьи Николая II и за следственное дело вообще. Керенский вспоминал: «...поездка в Крым, связанная с путешествием через крайне неспокойные и нестабильные районы страны, представлялась в то время неразумной. Вместо этого я предложил сибирский город Тобольск, с которым не было железнодорожной связи. Я знал, что резиденция губернатора в Тобольске вполне комфортабельна для проживания императорской семьи.

Приготовления к отъезду велись в обстановке полной секретности. После определения даты отъезда я объяснил Николаю II создавшееся положение и сказал, чтобы он готовился к длительному путешествию. Я не сообщил, куда ему предстоит ехать, и лишь посоветовал, чтобы он и его семья взяли с собой как можно больше теплой одежды...

Подъехали к поезду, проверили списки отъезжающих. Последние слова прощания, и поезд медленно отошел от станции. Они уехали навсегда и ни у кого не мелькнуло и подозрения, какой их ожидал конец»3.

Главным мотивом отправки Семьи из неспокойного Петрограда Керенский считал предупреждение попыток освобождения Романовых. И действовал он тогда втайне от руководителей Советов: требовал от сопровождающих — уполномоченных Временного правительства, охраны — достойного, уважительного отношения к бывшему Императору и членам его Семьи. Но в Зауралье, в Тобольск, где уже в 1917 г. было сильно влияние уральских большевиков, Царскую Семью — во спасение ли, в наказание ли — сослал все же он, Керенский. Конечно же, А. Ф. Керенский не хотел гибели членов бывшей Царской Семьи, но оказался не в состоянии отправить ее за границу, что еще в свое время, до наступления лета 1917 г., вероятно, было возможно. Заметим, что, как тайный масон, он действовал в русле политики своих российских и иноземных «братьев», в том числе американских и английских. Нельзя не обратить внимания на данные в свое время для печати сведения русского эмигранта князя А. П. Щербатова, умершего в Нью-Йорке, тесно общавшегося с дипломатами, политиками, в том числе с Керенским. Со слов бывшего посла США в Англии Дэвиса, Щербатов сообщал, что масоны, влиятельные американские финансисты, оказывали давление на английское правительство Д. Ллойд-Джорджа и короля Георга V, до того изъявлявшего желание принять Семью своего родственника, после чего Д. Ллойд-Джордж направил Керенскому шифрованную телеграмму об отказе. Официально отказ мотивировался тем, что «общественное мнение» в стране — против приезда в Англию бывшего Российского монарха с семьей. Об отправке Царской Семьи в нейтральную Испанию или во Францию Керенский не помышлял, Щербатову же заявлял, что доставить ее к морю было невозможно, но это не было правдой (см.: Комсомольская правда. 2001, 24 июля).

1 августа уже в Петрограде (в путь отправились из Царского Села накануне этого дня другим поездом), Николай Александрович отметил в дневнике: «Поместились всей семьей в хорошем спальном вагоне междунар[одного] о[бщест]ва. Залег в 7.45 и поспал до 9.15 час. Было очень душно и пыльно — в вагоне 26°Р (Температура указана по шкале Реомюра; по Цельсию 32°. — И. П.). Гуляли днем с нашими стрелками, собирали цветы и ягоды. Едим в ресторане, кормит очень вкусно кухня Вост.-Китайской ж.д.»4. Длительные остановки делались между станциями, в поле — одна из таких остановок и была отмечена в дневнике 1 августа. В Тюмень прибыли 4 августа, в полдвенадцатого ночи. Царская Семья пересела на пароход «Русь», а прислуга с багажом и часть охраны — на «Кормилец» и «Тюмень», плыли по рекам Туре, Тоболу, Иртышу и прибыли в Тобольск днем 19 августа. Губернаторский дом, переименованный в Дом Свободы, не был готов к приему новых жильцов. До 26 августа они оставались на «Руси» и лишь затем переселились в этот просторный двухэтажный дом. Начался тобольский этап заключения Царской Семьи, продолжавшийся почти 8 месяцев для одних и на месяц больше — для остальных (большинства детей Николая II и обслуживающего персонала). Тобольск — предпоследнее местопребывание Царской Семьи. В книге отчасти пойдет речь и об этом, но главным образом о последнем — екатеринбургском этапе: перемещении в Екатеринбург, недолгом пребывании там и гибели.

О последнем российском Императоре и его Семье и особенно об их трагическом конце написано много. Большое место в публикациях об этом событии занимает мемуарная литература. Воспоминания близких к Царской Семье людей, появившиеся на Западе, изданы в последние годы и в России. Стали выходить в свет воспоминания охранников, конвоиров, 14 составленные в разное время и хранившиеся в специальных фондах советских архивохранилищ. Особое значение имеют документы, сборники документов материалов следствия белых властей 1918 г. и последующих лет.

Между тем пока нет специальных историографических и источниковедческих работ, в которых бы все издания были подвергнуты обобщению и анализу или хотя бы классификации по отдельным их видам и группам. Однако некоторые авторы анализируют те или иные книги, статьи, документы в свете затрагиваемых ими вопросов и выдвигаемых положений и версий. Среди них отметим вводный раздел книги документов и материалов В. В. Алексеева «Версии и факты». В нем дан обзор высказывающихся в литературе версий об обстоятельствах гибели Царской Семьи и некоторых документальных источников^5. К сожалению, на уровень научного анализа и обобщения, исторического исследования, «выяснения истины» по проблемным вопросам автор не выходит. В общем же историографическая и источниковедческая проблема по истории гибели Царской Семьи, членов Дома Романовых ждет квалифицированного решения.

Наше изложение начнем с библиографического обзора тематических публикаций как исторического, так и источникового плана. Конкретные же вопросы, поднимаемые различными авторами и требующие анализа, сопоставления, будут подробно рассмотрены далее на документально-источниковой базе.

Первыми специальными исследованиями по этой теме стали: за рубежом — работы М. К. Дитерихса* «Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале»6 (составлено отчасти в Китае, впервые издано еще во Владивостоке), Н. А. Соколова* «Убийство Царской Семьи»7, а также Р. Вильтона* «Последние дни Романовых»8; в РСФСР и СССР — статья П. М. Быкова* «Последние дни последнего царя» и его книга «Последние дни Романовых»9. Книги Дитерихса, Соколова и Вильтона почти полностью основаны на материалах следствия по делу гибели Царской Семьи на Урале. Все трое участвовали в этом следствии. Дитерихс осуществлял общее руководство, помогал следователям, Соколов с февраля 1919 г. — непосредственно возглавлял следствие, а Вильтон — был заведующим фотолабораторией. Ценность работ этих авторов неимоверно высока и непреходяща, тем более для России, поскольку отдельно материалы следствия до сих пор не изданы, как не переизданы и зарубежные сборники. Особо выделим книгу Соколова. Его выводы находят подтверждение и в других источниках, в частности в решении руководством (конкретно — Я. М. Свердловым*) вопроса об убийстве Царской Семьи. Отметим поднятый этими тремя авторами вопрос о национальности коммунистов из партийного руководства в целом и уральской организации в частности. Выяснению роли евреев в убийстве Романовых авторы придали особое значение и предложили весьма оригинальную трактовку этому факту. Так, Дитерихс и Вильтон склонны были считать, что убийство совершено по национально-мистическим, чуть ли не ритуальным мотивам^10. Из-за подобного подхода книги этих авторов подвергаются критике, а материалы следствия. возглавленного Соколовым, в лучшем случае —сомнению. Но есть и другие примеры: книга М. Хейфеца «Цареубийство в 1918 году»11 практически целиком посвящена доказательству непричастности к убийству или второстепенной роли в трагедии большевиков-евреев и о неправильном, предвзятом ведении следствия Н. А Соколовым (русским) и, напротив, квалифицированном, достойном — его предшественником И. А. Сергеевым (сыном принявшего Православие еврея). И так далее, вплоть до утверждений, будто Соколов «не поехал на место, где затонул грузовик в логу»12 и где оказалось настоящее захоронение трупов, тогда как все было совершенно наоборот.

Отдельно стоит книга В. А Кашица «Кровь и золото царя» (Киев, 1998), где отрицается значение непосредственных документальных источников, особенно материалов следствия H.A. Соколова, и муссируются специально подобранные слухи и домыслы о спасении всей или отдельных членов Семьи Николая II. Лейтмотивом проходит мысль о будто бы целенаправленном стремлении белых во главе с самим А. В. Колчаком* «фальсифицировать», подогнать его под разоблачение большевиков и евреев. Чуть ли не главным аргументом, призванным доказать спасение Романовых, являются встречи и разговоры автора с отысканной им в Крыму, в Ялте, «дочерью Анастасии» — А. Ф. Карпенко (в девичестве), с попытками и автора, и этой очередной самозванки доказать свое якобы августейшее происхождение.

Следственные материалы и другие документы свидетельствуют о том. что в убийстве участвовали и русские, и евреи^13. Нужны конкретные подходы к выяснению роли тех или иных лиц в деле. В связи с этим привлекают внимание высказывания современных авторов Г. 3. Иоффе и Э. С. Радзинского о том, что большевики-евреи служили делу революции, были интернационалистами. И собственно это ставило их в один ряд с представителями иных национальностей. Радзинский, например, по этому поводу пишет: «Юровский* и Голощекин* с юности отринули свое еврейство. И служили они совсем другому народу. Народ этот жил по всему миру — всемирный пролетариат»14. Конечно, это — важное положение, многое объясняющее^15.

Возвращаясь к книгам Соколова, Дитерихса и Вильтона по данному поводу, следовало бы признать, что в них уделяется много внимания еврейству, наблюдаются попытки чуть ли не полностью приписать вину его представителям, умалить роль, скажем, русского А. Г. Белобородова* в трагедии. Это отчасти можно объяснить как реакцию на отрицание или затушевывание прежним следствием роли местных большевиков-евреев в трагической судьбе Романовых, прямой причастности к этому центра. Вскрылось даже, что тогдашний министр юстиции Омского правительства С. С. Старынкевич, в прошлом социалист-революционер, ссыльный, был не заинтересован в ведении следствия, тормозил его, мешал властям в Екатеринбурге и формировал мнение о том, что убит лишь сам Николай II, не его Семья, а другая и т.д. Лишь когда в январе 1919 г.. игнорируя мнение Старынкевича, власти А. В. Колчака потребовали объективной информации о результатах следствия, Сергеев в докладе сообщил об обратном: гибели всех членов Семьи, участии в убийстве евреев и т.д.16 Новое следствие под началом Соколова, используя прежние материалы и выявляя новые детали, стало обосновывать реальную версию, с особым нажимом на данные о явной причастности к убийству Ш. И. Голощекина, Я. X. Юровского и др. Автор данных строк, отмечая все это, рассматривает в книге вопросы о соответствующей роли участников событий, организаторов и исполнителей акции убийства, безотносительно к их национальной принадлежности.

П. М. Быков, в то время член Уралобкома РКП(б) и исполкома облсовета, в своей статье чуть ли не впервые в советской печати сказал о расстреле всех членов Семьи, дал понять, что вопрос о них в принципе решался не в Екатеринбурге, а в Москве, при поездках туда Голощекина. Не случайно его публикации были надолго засекречены. Между тем современное состояние источников, результаты исследований позволяют определенно указать на факт решения вопроса в Москве.

В зарубежной литературе на русском языке вопрос о гибели Царской Семьи рассматривался в книгах С. П. Мельгунова^17, П. Н. Пагануцци^18, М. Ферро^19, М. Д. Дзулиани^20 и др. Посвящена этой теме глава в монографии Р. Пайпса «Русская революция», тома которой в разное время вышли в свет и в России.21 Следует отметить, что последний из авторов широко пользовался источниками, находящимися не только за рубежом, но и в России и, с точки зрения автора данных строк, осветил вопрос наиболее обстоятельно и достоверно.

С 1970-х годов вопрос о судьбе Царской Семьи стал объектом специального изучения 16 и освещения и в СССР. Историк М. К. Касвинов опубликовал монографию «Двадцать три ступени вниз» в 1972-1973 гг. по частям в журнале «Звезда», а затем, в 1978 г. отдельной книгой^22. Но даже с учетом тогдашних условий коммунистической нормированности, жесткой цензуры это авторское издание не может быть оценено положительно. И не за умолчание тех или иных аспектов темы, а за фальсификацию событий, игнорирование уже известных к тому времени документов и т.д. Ее содержание — всемерное оправдание с позиций классовой борьбы цареубийства, героизация убийц. Удивление вызывает факт многочисленных переизданий книги вплоть до настоящего времени^23. К сожалению, книги М. К. Касаинова и В. А. Кашица не являются единичными казусами. Примеров сознательного и целенаправленного искажения событий по делу Царской Семьи не только в прошлом, но и в наши дни в литературе предостаточно. Это и принадлежащее перу А. Грянника «Завещание Николая II» (Рига. Б/г., ч.1-2), где, как и в книге Кашица, утверждается, будто все члены Царской Семьи оставались в живых, причем проживали в СССР. Об этом же повествовали многочисленные газетные статьи, и просто публичные высказывания (в интервью по телевидению, на конференциях и т.д.). Стоит особо выделить многолетние и упорные попытки убедить общественность в том, будто члены Царской Семьи не были убиты в июле 1918 г. в Екатеринбурге, а найденные близ этого города останки им не принадлежат. Поразительны измышления екатеринбуржца В. А. Винера — не только по причине полного игнорирования исторических документов, но и вследствие вымысла в пользу своей идеи. В свое время Винер мистифицировал общественность заявлениями о «найденном им» дневнике одного из расстрельщиков Царской Семьи — С. П. Ваганова*, который будто бы подтверждает его точку зрения. Этот «дневник», несмотря на неоднократные просьбы общественности и требования Генеральной прокуратуры, Винер так никому и не представил, поскольку малограмотный матрос Ваганов дневника никогда не вел. Винер утверждал и утверждает, будто вместо Романовых была расстреляна и закопана в Поросенковом логу екатеринбуржская купеческая семья Филатовых. Но, во-первых, об этом не существует никаких исторических источников, во-вторых, купеческой семьи под такой фамилией в Екатеринбурге вообще не было. Совсем недавно Винер опубликовал в печати материал о том, будто бы лейб-медик Е. С. Боткин* в своем дневнике писал, что Николай II «в свое время ломал ногу», однако, заявил автор статьи: «на костях ни одного из скелетов не обнаружено характерных для таких травм последствий» (АИФ-Урал. 2001, № 32, август). Это — новый вымысел, ибо никаких сведений о ведении Боткиным дневника, не говоря уже о его наличии в семье, у близких или среди бумаг, находившихся в доме Н. Н. Ипатьева*, нет, а в дневниках самого Императора и его жены Александры Федоровны, в свидетельствах приближенных к Государю людей нет и намека на такое немаловажное событие в его жизни!

Из отечественных историков основательно этой темой занялся Г. 3. Иоффе, в 1987 и 1992 г. опубликовавший монографии: «Великий Октябрь и эпилог царизма» и «Революция и судьба Романовых»24. В работах содержится много новых материалов, впервые вводимых в научный оборот источников. Но если первая из них написана, в общем, еще в традиционном советском историографическом плане, то вторая — в современном, она во многом объективно отражает события. Правда, нельзя обойти вниманием то, что автор не смог полностью выйти за рамки прежнего представления о том, кто сыграл роковую роль в судьбе Царской Семьи — центр или уральские большевистские лидеры. Иоффе уже не отрицает определенной причастности В. И. Ленина* и Я. М. Свердлова к этому делу, но по-прежнему полагает, что решение исходило от уральцев в силу их «сепаратизма» и самовольства. Во всяком случае, вопрос о решающей роли Кремля ставит под большое сомнение. Он полагает: «Последнее слово, видимо, все же оставалось за уральцами: они лучше знали реальную ситуацию...»25.

В 1990-е годы появился еще ряд книг российских историков, в частности, О. А. Платонова «Убийство царской семьи»26, Ю. А. Буранова и В. М. Хрусталева «Гибель императорского дома»27. Авторы этих работ, обратившиеся прежде всего к ранее закрытым фондам архивохранилищ, раскрывают тему как никогда прежде основательно. Впервые приводятся некоторые документы, свидетельствующие о сговоре вождей большевистской партии с местными функционерами. И тем не менее авторы не решились утверждать, что принципиальное решение исходило из центра. Как и в некоторых ранее упомянутых изданиях, в данных книгах достаточно подробно освещены обстоятельства убийства великих князей Романовых в Перми и Апапаевске. Вместе с тем эти авторы настойчиво пытаются убедить читателя в том, что документы, воспоминания Я. X. Юровского и других, содержащие указания о месте захоронения их жертв, являются фальсификацией.

Следует указать и на монографии Д. А. Волкогонова «Ленин» и «Семь вождей»28, в которых также получила освещение тема цареубийства и сделаны совершенно определенные выводы касательно решения вопроса об уничтожении Романовых именно Лениным. Волкогонов затрагивает тему роли Ленина в деле Романовых, но делает вывод, диаметрально противоположный выводу А. Г. Латышева («Ленин не давал санкции на расстрел царской семьи»)29, предложенному им в книге «Рассекреченный Ленин». В связи с освещением жизненного пути В. В. Яковлева (К. А. Мячина*) затрагивается эта тема и в книге А. Н. Авдонина «В жерновах революции»30. Наконец, укажем на уже упоминавшуюся известную книгу писателя Э. С. Радзинского, в которой содержится ряд документов и материалов, впервые выявленных этим автором^31. Положительно оценивая книгу в целом, укажем лишь на то, что ее автор не смог достоверно раскрыть вопросы о принятии решения об убийстве в Екатеринбурге (считает текст расклеивавшейся большевиками листовки идентичным постановлению о расстреле Царской Семьи), сомневается в том, все ли члены Семьи были казнены (речь идет о вероятном спасении Алексея, Анастасии) и т.д. В переиздании книги последний вопрос дан уже совершенно проблематичным, как версия.

Не так давно вышла в свет оригинальная книга медицинского эксперта В. Л. Попова «Судебная медицина: компетенция, нравственность»32. Речь идет преимущественно об экспертизе, идентификации останков, найденных под Екатеринбургом. Рассматривается и событийно-исторический аспект. Приводятся наиболее значительные итоги работы отечественных и зарубежных медэкспертов и центров по идентификации, признаются большие заслуги российских ученых; к сожалению, заметна тенденция принизить результаты американских и английских исследователей. Автор, не решаясь на выводы о полной идентификации, делает вывод весьма обтекаемый: останкам — «свыше 40-60 лет». Подоплека ясна: автор подгоняет давность захоронения под известный слух о каком-то «захоронении в районе Коптяков службами НКВД в... 1946 году»33. Что касается историко-фактического аспекта, то В. Л. Попов, судя по тексту его книги, не учитывает многие новейшие результаты исследований (скажем, нет даже упоминания монографий и других трудов Ю. А. Буранова и В. М. Хрусталева). Он возвращает читателей к многочисленным версиям о судьбе Царской Семьи (убиты — не убиты, все — не все, доставлены ли головы в Кремль и т.п. и т.д.), многие из которых учеными уже давно аргументировано опровергнуты.

Также в недавнее время опубликована книга Л. М. Сонина «Покер на костях, или Как скрывают правду о судьбе Николая II»34. Лейтмотивом проходит утверждение о том, что казни бывшего Императора и его Семьи не было, они были благополучно вывезены из Екатеринбурга еще до 16 июля 1918 г. в Пермь, а оттуда куда-то еще и проживали в разных местах до конца своих дней. В подтверждение этого вновь извлекаются на свет имена самозванцев, в том числе, естественно, и «Анастасии» — Анны Андерсен (настоящее имя — Франциска Шанцковска), с заверением, вопреки фактам, будто ни суд, ни экспертиза ДНК не доказали несоответствия. Аргументами о спасении Царской Семьи взяты, с одной стороны, признание всех документов, связанных с доказательствами ее гибели (следственных материалов Н. А. Соколова — М. К. Дитерихса, свидетельств всех участников расстрела и захоронения, факта извлечения и идентификации останков девяти человек под Екатеринбургом, трудов современных историков, и пр.), сфабрикованными, ангажированными и фальсифицированными по заданиям свыше; а с другой — признания истинным всего обратного, давно уже научно обоснованно отвергнутого. Концептуальной нитью ему служит якобы решительный курс В. И. Ленина, большевистских вождей на непременное сохранение жизни Николаю II и его Семье для урегулирования отношений с Германией, вызванное как будто бы их морально-этическими соображениями. Здесь и последующая цепь «доказательств» полной непричастности к смерти Семьи Николая II уральских большевистских руководителей — Ш. И. Голощекина, А. Г. Белобородова и даже Я. X. Юровского, будто бы вообще в доме Н. Н. Ипатьева не находившегося! Подобные публикации в прошлые десятилетия объяснимы. Появление же таковых в наши дни необъяснимо совершенно. Остается, пользуясь терминологией автора рассматриваемой книги, тоже объяснять его действия какой-то «заангажированностью», во всяком случае глубокими заблуждениями, беспомощностью в подходах к историческим источникам.

На протяжении десятилетий с момента трагедии за рубежом и в нашей стране, особенно в последний период, опубликовано множество статей и очерков в сборниках, журналах и газетах. Многие из них будут рассмотрены в связи с различными вопросами темы в соответствующих разделах, указаны в библиографическом приложении. Здесь же упомянем лишь отдельные публикации, содержание которых не было затем использовано в монографиях^35. Большое число статей и очерков опубликовано и автором.36

В целом в исторических исследованиях и публицистических работах, особенно последнего времени, широко освещена тема Царской Семьи, особенно ее жизнь в Тобольске, переезд в Екатеринбург, содержание в заключении в этом городе, некоторые контакты руководителей центральной и местной власти, моменты казни, последнее место захоронения тел, их поиск, вскрытие и ход экспертизы. Однако из-за недостаточного количества источников, использования лишь тех или иных из них, порой — тенденциозности, многие вопросы остались нерешенными или освещаются односторонне. Это относится и к раскрытию роли центра, времени и характера контактов его с уральскими руководителями, обстоятельств принятия в Екатеринбурге постановления об уничтожении Царской Семьи и ее близких, состава охраны и команды исполнителей, некоторых моментов захоронений, поисков ценностей в Тобольске и его районе и т.д. Эти и другие вопросы предстоит еще решить. Относительно источников приходится констатировать, что существуют документы, обращение к которым позволило бы осветить тему почти с исчерпывающей полнотой. Но особенно значительные документы долго хранились в спецфондах архивохранилищ. Теперь, после извлечения оттуда некоторых из них, ранее неведомых, исследователям открываются весьма широкие возможности.

Как уже отмечалось в книгах Н. А. Соколова и М. К. Дитерихса содержится значительная часть документов из материалов следствия. Они ценны и как своеобразные источниковые издания. Но наиболее ценным, пока что уникальным, является специальный обширный зарубежный сборник «Гибель Царской Семьи», который содержит большой массив следственных материалов по делу цареубийства.37 В сборнике приводится много дополнительных материалов к тем, что помещены в книгах Соколова и Дитерихса, или даны те же, но в более полном, цельном виде. Немалое значение имеют «Введение» составителя и комментарии. Правда, не все в них бесспорно, в частности, перепутаны Ш. И. Голощекин и П. 3. Ермаков*, их значение в судьбе Романовых, в их уничтожении; преуменьшена роль первого и неимоверно раздута второго, и это уже как бесспорная истина воспринято некоторыми авторами, в том числе М. Хейфецем в его названной книге. Остается надеяться, во-первых, на переиздание сборника в России, во-вторых, на опубликование всего свода следственных материалов, еще сохранившихся на Западе, один экземпляр которых недавно приобретен Россией.

Весьма ценным является сборник документов и материалов «Последние дни Романовых»,38 который вышел в свет в нашей стране. В нем помимо ряда воспоминаний участников событий, о которых будет сказано, помещены некоторые документальные материалы, хранящиеся в Центре документации общественных организаций Свердловской области. В частности, в сборнике впервые представлены фрагменты застенографированного доклада Я. X. Юровского на собрании старых большевиков Свердловска 1 февраля 1934 г., а также в перепечатке из «Огонька» (1990, № 21) «Записка» Юровского (М. Н. Покровскому*) от 1920 г. В названном сборнике «Гибель царской семьи: мифы и реальность», составленном В. В. Алексеевым, даны другие фрагменты того же доклада Юровского и много иных документальных материалов о Романовых и их сокровищах, в том числе из фондов архивов Федеральной службы безопасности Российской Федерации.

Группа документов, связанных в основном с выявлением спецорганами СССР царских сокровищ в Тобольске, содержится в книге И. Л. Бунича «Быль беспредела, или Синдром Николая II».39 Представляют научный и исторический интерес и документы Православной Церкви по проблеме канонизации членов Семьи и их слуг, например доклад митрополита Ювеналия.40 В числе других документальных изданий следует назвать «Дневники Императора Николая II»,41 «Письма Царской Семьи из заточения».42 В последнем издании содержатся и некоторые документы, в частности переданные составителю вероятным свидетелем событий в роковую июльскую ночь 1918 г. в Екатеринбурге и захоронения останков членов Царской Семьи. Отдельные документальные источники имеются и в других изданиях, главным образом в книгах и статьях по проблемам, которые будут названы или рассмотрены далее.

Стоит особо указать лишь на документы Юровского, коменданта Ипатьевского дома, руководившего расстрелом Царской Семьи. Уже было сказано о его записке Покровскому и докладе на заседании старых большевиков. Первая из них датируется годом передачи историку М. Н. Покровскому, т.е. достаточно условно 1920 г., второй —точно, по стенограмме — 1 февраля 1934 г. Записка не могла быть составлена ранее 1920 г. Полагаем, что при поездке в июле 1918 г. в Москву, встрече с Я. М. Свердловым, Ф. Э. Дзержинским* и, возможно, В. И. Лениным, Юровский составил какой-то письменный доклад для них. Его сподвижники по работе в Уральской облчека предполагали, что таковой мог быть им составлен. Например, бывший член коллегии облчека И. И. Родзинский* во время беседы в 1964 г. получил такой вопрос и ответил на него соответственно: «Исаи Ильич, Вы может быть слышали о том, что разговаривал ли Юровский потом с Лениным. Писал ли он ему какую-нибудь докладную записку?»... «На счет Юровского так было дело. После расстрела коменданта Дома особого назначения вызвали в Москву. Это я знаю. Сейчас я не могу сказать: по вызову ли Ленина он поехал, или по вызову Дзержинского. Но это, собственно, не важно. Факт тот, что с докладом вызывали... Но я не сомневаюсь, что когда он был в Москве, он здесь остался в Москве, потом был членом президиума ВЧК. После этого, здесь ясно совершенно, что дело устным докладом, конечно, не ограничилось. Где-то должен быть документ за его подписью, с его 20 изложением всех обстоятельств, иначе быть не могло. Я не представляю себе, чтобы от него не потребовали [доклада], где все это, я не знаю». Достаточно прозрачно писал об этом Юровский и сам: «На следующий день утром и по поручению Исполнительного Комитета уехал в Москву с докладом Председателю Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета товарищу Я. М. Свердлову» (имеется ввиду утро 20 июля 1918 г.; как будет показано далее, выехал он в Москву в ночь на 20-е июля. — И. П.).43 Если документ-доклад есть, то он пока что не выявлен.

В связи с «Запиской» Я. X. Юровского отметим следующее: Ю. А. Буранов в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) выявил ее текст, написанный рукой М. Н. Покровского. Он сличил документ с машинописным оттиском, хранившимся з семье Юровского, скопированным драматургом Г. Т. Рябовым, только без приписки в конце машинописного текста рукой М. Н. Покровского о месте захоронения расстрелянных узников Ипатьевского дома. Последний в отличие от Ю. А. Буранова и Г. Т. Рябова скопировал документ а третьем месте хранения — Музее Революции. Имеется он и в Партийном архиве Свердловского обкома КПСС (ныне — Центр документации общественных организаций Свердловской области), куда в виде машинописной копии в 1958 г. был прислан А. Я. Юровским, им же вскоре передан и в Москву, в ЦПА (или в виде копии с копии получен из Свердловска).44

С нашей точки зрения, мы имеем дело, в сущности, с одним и тем же документом, с теми лишь нюансами, что некоторые машинописные копии (или одна, что хранилась у сына Юровского) имеют рукописное добавление М. Н. Покровского в конце о месте захоронения, получении из Перми в Екатеринбурге не «телеграммы», а «телефонограммы», да приписки последнего и развертывание сокращений в тексте («ком.» — «комендант» и т.п.). На наш взгляд, выявление Ю. А. Бурановым текста «Записки», написанного рукой М. Н. Покровского, и им сделанной приписки под машинописным текстом, тем более хранение документа Юровским и его семьей, лишь доказывает факт совместной работы над ним не столь грамотного участника событий и маститого историка. Ю. А. Буранов же, принимавший в ранних публикациях «Записку» за подлинный документ, ныне постепенно меняет позицию и в итоге приходит к совершенно противоположному выводу: о полной сфапьсифицированности этого документа по заданию свыше. И не только. Он фактически утверждает, будто документы, воспоминания всех других участников трагических событий также сфальсифицированы. Его позиция наиболее полно отражена в вышедшем недавно под его редакцией сборнике «Правда о екатеринбургской трагедии» (М., 1998). Теперь многие авторы, причем не только публицисты, но и историки, часть которых представлена в том же сборнике, принимают точку зрения Буранова о сфальсифицированности и «Записки» Юровского — Покровского, и других документов Юровского и прочих участников расстрела и захоронения. Не нарушая стройности изложения, мы подробно рассмотрим позицию Ю. А. Буранова в примечании,45 здесь же, во Введении, скажем лишь об основных аспектах темы с материалами Я. X. Юровского.

Безусловно, находившийся в семье Юровских машинописный текст отпечатан с рукописного документа, написанного Покровским. Мы считаем, что Покровский лишь обработал представленный Юровским текст, нуждавшийся в доработке из-за малограмотности последнего. Очевидно, имеется и, надо надеяться, где-то хранится существующий исходный материал, составленный Юровским после приезда в Москву во второй половине июля 1918 г. с документами и драгоценностями расстрелянной Царской Семьи, скорей всего в виде доклада, либо позднее в 1919-1920 гг., в более конкретизированном варианте. Вполне вероятно, что Покровский использовал не только текст Юровского, но и его устные дополнения и разъяснения. В силу того, что текст «Записки» дооформлялся Покровским, в ней о событиях и говорится не от первого, а от третьего лица («ком.» — «комендант», «он» и т.д.). Появившиеся в связи с новыми обстоятельствами публикации об отсутствии документа, составлявшегося Юровским, и недостоверности, тем более фальсифицированности текста «Записки», безосновательны. В подлинности «Записки», текстуально дооформленной Покровским, но исходящей именно от Юровского, очевидно его доклада Свердлову и устных дополнений, сомневаться не приходится, также, как и в докладе 1934 г. Следует указать на наличие третьего документа, исходящего от Юровского. Это — автобиография, где цареубийство описано как наиболее значимое и достойное дело всей жизни. Назван документ: «Свидетельствую: слишком все было ясно для народа». В нем три раздела: «Детство», «Николай нашел свое место» и «Как меня искали». Центральным и наиболее объемным из них является именно второй. Этот документ подписан Юровским и датирован: «Апрель-май 1922 г. Москва». Следует сказать о его содержании чуть подробнее, поскольку он не только не анализировался, но, собственно, почти никем из исследователей не введен в научный оборот и имеет, по нашему мнению, наибольшую ценность из всех трех, по крайней мере более обстоятельно и откровенно освещает и убийство с его подготовкой, прямым указанием на решающую роль во всем центра, и более чем двухсуточный процесс захоронения с последующим выездом в Москву для доклада Я. М. Свердлову. Юровский полнее описывает бытовые подробности, подготовку и само убийство, но особенно — процесс захоронений и перезахоронений, вплоть до их детализации. Называется более широкий круг лиц, задействованных в казни и захоронении. Даны ориентиры и первого, и второго мест захоронения. В воспоминаниях излагается и определенная «идеология» убийц и убийства — как большого блага не просто, по дежурному, для «революции», но и для людей вообще, похоже и для самих жертв. Так, мы читаем: «И, однако, какая красота: восставшие[2] для раскрепощения человечества, даже в отношении своих злейших врагов являют безпримерное великодушие, не оскорбляя, не унижая человеческого достоинства, не заставляя страдать напрасно людей, которые должны умереть потому, что того требует историческая обстановка. Люди строго выполняют тяжелый революционный долг, расстреливаемые узнают о своей судьбе буквально за две минуты до смерти». Не оскорбили, не унизили! Но как возмущается Юровский в последнем разделе документа — «Как меня искали» производившимися белогвардейцами арестами и допросами его родственников — матери, двух братьев и других! Они предпринимались в связи с широко распространившимися слухами о том, что Юровский оказался в тылу белых и где-то скрывается, возможно, у кого-то из многочисленных родственников. Между прочим, ни один из этих родственников не был расстрелян, все остались в живых.

Документ — «Свидетельство» Юровского во всех основных аспектах совпадает с двумя другими. А если существует, будет выявлен и опубликован письменный доклад его Свердлову в июле 1918 г., то, вне всякого сомнения, совпадение мы будем наблюдать и тогда. И главное: ныне сверхизвестная «Записка», видимо, 1920 г., скорей не составленная, а для текстуального улучшения переписанная Покровским с оригинала — доклада Юровского, подтверждается содержанием «Свидетельства» 1922 г. с автографом Юровского и докладом «живьем» в 1934 г., с авторской правкой и подписью на расшифровке стенограммы. Из текста особенно явственно видно, что текстуально использовались и «Записка», и «Свидетельство».46 Споры о подлинности или не подлинности всех трех документов, освещении событий теперь просто беспредметны. И все эти документы составлялись для закрытого, сверхсекретного хранения, несли в себе правду с оговоркой лишь в том, давать ли ее всю, а именно: о процессе принятия решения в верхах, действиях их представителей и о том, что Юровскому лично о себе, своих ошибках как исполнителя (в частности, в выборе первого места захоронения) было невыгодно писать. И, наконец, что-то выпало из памяти. Остается только пожелать исследователям обратиться еще к «Свидетельству», пристально вникнуть в его содержание и использовать при воссоздании картины тех трагических событий.

Необходимо изучать все три документа Юровского в комплексе, и будет явственно видно, что первый из них фиксирует также рассказ Юровского. А суть и подавляющая часть деталей полностью или в основном подтверждаются всей совокупностью воспоминаний других участников событий. Предметнее речь обо всем этом, в том числе о «Записке», пойдет далее, в соответствующих разделах книги.

Чрезвычайно обширен круг мемуаров о последнем русском императоре Николае II и его Семье. Многие российские эмигранты писали о своей службе при Дворе, в Русской армии, повседневном или кратковременном общении с Царствующими Особами, издавали свои воспоминания в виде отдельных книг, брошюр или помещали их в различных сборниках и журналах. Некоторые мемуаристы, не будучи свидетелями заключения Царской Семьи в Сибири и на Урале, все же останавливались на этом со слов лиц из поспеднего ее окружения, по материалам следствия и просто по слухам. Но потомкам остались и свидетельства о Семье Николая II некоторых из близких к ней по тобольскому, а отчасти и екатеринбургскому этапам жизни. Среди них мемуары П. А. Жильяра*,47 А. А. Волкова*,48 Т. Е. Мельник-Боткиной*.49 Воспоминания Жильяра, человека особо близкого к Семье в последний период, весьма достоверны, базируются на дневниковых записях, которые он вел. Волков, перенесший не только тобольское, но и екатеринбургское и пермское заключения и бежавший из-под расстрела, дает ряд неоценимых сведений, однако к 1928 г. он допустил смещения во времени, неточности в описании действий отдельных лиц, о чем, в частности, свидетельствуют его же показания следствию в 1918 и 1919 гг., по свежим следам пережитых им событий. Много ценного и в воспоминаниях Т. Е. Мельник, изредка общавшейся в Тобольске с членами Царской Семьи, получавшей информацию от отца —доктора Е. С. Боткина. О раннем этапе пребывания Царской Семьи в Тобольске рассказано комиссаром Временного правительства В. С. Панкратовым*,50 офицером С. В. Марковым,51 побывавшим в Тобольске, а также П. М. Матвеевым*, находившимся в составе охранного Отряда особого назначения Е. С. Кобылинского от начала до конца.52 К. А. Мячин (он же В. В. Яковлев, К. А. Стоянович) рассказал о получении чрезвычайного задания от Я. М. Свердлова на перемещение Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург и о сложности выполнения этого задания.53

Особую группу составляют воспоминания руководителей Урала, организаторов, охранников, участников и свидетелей убийства Царской Семьи: А. Г. Белобородова, В. А. Воробьева*, М. А Медведева (Кудрина)*, Г. П. Никулина*, И. И. Родзинского, П. Е. Ермакова, А. Д. Авдеева*, А. Г. Кабанова*, А. А. Стрекотина*,54 В. Н. Нетребина* и, в определенной мере, И. П. Мейера*. Все они, как и документы-воспоминания Юровского, представляют особый интерес. В воспоминаниях трех первых авторов помимо прочего речь идет о связях уральских лидеров с центром, о его задействованности в убийстве, а в остальных — о положении Романовых в екатеринбургском заключении и об их смерти. В деле выяснения обстоятельств убийства они поистине — первоисточники. Необходимо лишь заметить, что почти все воспоминания названных участников и свидетелей убийства Романовых опубликованы лишь частично и автору пришлось обращаться в архивы, к их оригиналам. Ко всем приведенным и многим другим источникам автор прибегает в ходе исследования. Используются и не опубликованные еще документы и материалы: Российского государственного архива социально-политической истории (в дальнейшем — РГАСПИ), Государственного архива Российской Федерации (в дальнейшем — ГАРФ), Российского Государственного военного архива (в дальнейшем — РГВА), Центрального архива Федеральной службы безопасности Российской Федерации (в дальнейшем — ЦАФСБ), Центрального Военно-исторического архива (в дальнейшем — ЦВИА), Центра документации общественных организаций Свердловской области (в дальнейшем — ЦДООСО), Государственного архива Свердловской области (в дальнейшем — ГАСО), Центрального государственного исторического архива Республики Башкортостан (в дальнейшем — ЦГИАРБ), Центрального государственного архива общественных объединений Республики Башкортостан (в дальнейшем — ЦГАООРБ), Архива Свердловского управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации (в дальнейшем — АСУФСБ), Государственного архива Новосибирской области (в дальнейшем — ГАНО), Государственного архива Оренбургской области (в дальнейшем — ГАОО), Государственного архива Томской области (в дальнейшем — ГАТО), Центра документации новейшей истории Челябинской области (в дальнейшем — ЦДНИЧО), личного архива дочери К. А. Мячина — Л. К. Карповой (в дальнейшем — ЛАК), а также материалы периодической печати, в том числе времен гражданской войны. Документы цитируются с полным соблюдением орфографических и пунктуационных особенностей оригиналов. В ряде случаев это дает яркое представление об уровне образования тех, кто участвовал в решении судьбы Царской Семьи.

Автор не стремился к полному освещению всех вопросов. Некоторые аспекты темы, основательно освещенные в литературе и не вызывающие особых возражений, лишь затрагиваются. Главное же внимание сосредоточено на вопросах, не подвергавшихся специальному исследованию или, сточки зрения автора, решенных неполно, неудачно, а то и вовсе ошибочно, часто с элементами заведомых искажений и фальсификации. Собственно говоря, последние обстоятельства и побудили автора обобщить давно уже собранные материалы, наброски по теме и представить вниманию читателя свой труд.

Предлагаемая книга была написана много лет назад, однако из-за отсутствия спонсоров автору не удавалось издать ее, в то время как выходило в свет немало книг сомнительного с научно-исторической точки зрения содержания. Перед данной публикацией автор обновил историографическую и археографическую части текста, дополнил иллюстративный материал. Для удобства читателя книга снабжена подробными примечаниями и ссылками на источники, даны приложения, где представлена широкая библиография по данной теме, приводятся биографические справки, а также алфавитные указатели имен и географических наименований, встречающихся в данном издании. Автор выражает глубокую признательность сотрудникам архивов, в свое время помогавшим в выявлении документов, судмедэксперту Н. И. Неволину, сотруднику издательства Ю. В. Смирнову, всем тем, кто приложил усилия к выходу этой книги, которая, как надеется автор, послужит делу установления истины и исторической справедливости.

ГЛАВА 1

БЕЗ СУДА И СЛЕДСТВИЯ. ПЕРВАЯ ПОПЫТКА УБИЙСТВА

1 «Отрубить головы по меньшей мере сотне Романовых»

В Тобольске, в «Доме Свободы», название которого вступило в парадоксальное противоречие с его новым предназначением, Царскую Семью застал Октябрьский большевистский переворот. Его отзвуки все явственнее доносятся и до заключенных в губернаторском доме, и до его охраны. И если Временное правительство, отправляя Семью в далекий город, стремилось прежде всего предупредить эксцессы в столице, сохранив жизнь Царю и его близким, тем более что проведенное официальное следствие не нашло состава преступления в действиях бывших Царя и Царицы, то теперь все изменилось. Местной власти, находившейся пока что в руках умеренных социалистов, суждено было уйти. Большевизм надвигался и на Тобольск. Перед членами Царской Семьи все явственнее маячила гибель, но, не чувствуя за собой вины перед Россией, они надеялись на сохранение жизни.

К весне 1918 г. отношение широких слоев населения к власти большевиков в Тобольской губернии, как и во многих других районах, становилось все нетерпимее. Но одновременно озлоблялись против всего «старого» экстремистские, большевизирующиеся слои населения Урала и Сибири. Происходили стычки крестьян с красногвардейцами, представителями властей, особенно в связи с организацией ими нескончаемых реквизиций. Надвигался ледоход на Тоболе и Иртыше, пора бездорожья. Власти в центре, и на Урале, и в Сибири опасались освобождения Царской Семьи антибольшевистскими силами. Эти опасения, раздуваемые большевиками, все же имели под собой некоторые, самые минимальные основания. Хотя небольшой город был заполнен красногвардейскими отрадами, прибывавшими из Екатеринбурга, Тюмени и Омска, их боевые качества были низкими. Об этом свидетельствует прежде всего то, что, имея чуть ли не десятикратное превосходство в силах, красногвардейцы не отважились на решающую боевую операцию против Отряда особого назначения, сформированного для охраны Царской Семьи еще Временным правительством. А между тем главной задачей, поставленной руководством Уралоблсовета и Запсибсовета, был именно захват Царской Семьи во что бы то ни стало.

Несмотря на определенную лояльность личного состава отрада к советской власти, он без специального распоряжения центральной власти, то есть теперь уже ВЦИКа и Совнаркома, передавать Царскую Семью кому-либо категорически отказывался и бдительно нес охрану. Собственно, побег Царской Семьи мог быть организован только при участии всего этого отряда (или большей его части), но он не желал этого делать.

Отряд особого назначения, как и прибывший позже в Тобольск уфимский отряд и его руководитель К. А. Мячин (В. В. Яковлев), сыграл важную роль в судьбе Царской Семьи до завершающего трагического этапа, связанного уже с пребыванием ее в Екатеринбурге. История Отрада особого назначения в основных чертах освещена в исторической и мемуарной литературе. Однако некоторые аспекты, в частности состояние отряда, изменения его состава и подробности действий в решающий момент, в апреле — мае 1918 г., при передаче членов Царской Семьи красногвардейцам остаются невыясненными. Генерал М. К. Дитерихс, по поручению Верховного правителя России адмирала А. В. Колчака на протяжении многих месяцев руководивший расследованием обстоятельств убийства Царской Семьи и ее родственников на Урале в целом, осветивший и деятельность Отряда особого назначения, выразил сожаление, что ему не удалось выяснить ряд вопросов, в том числе, о личном составе отряда на различных этапах^1. Автору этих строк удалось выявить новые документы, в частности «Приказ по Отряду особого назначения» от 27 апреля 1918 г. за № 37, позволяющие восполнить некоторые пробелы.

Отряд особого назначения был сформирован в июле 1917 г. в Царском Селе из сводных рот 1-го, 2-го и 4-го гвардейских стрелковых полков. В нем было 330 солдат, включая унтер-офицеров, процент которых в подразделениях был очень высоким. Все солдаты были участниками сражений, в большинстве своем ранеными, выписавшимися из госпиталя, награжденными за подвиги Георгиевскими крестами и медалями, людьми честными. Офицеров в отряде было менее 10. Начальником отряда и комендантом охраны был назначенный Временным правительством гвардейский полковник Е. С. Кобылинский. Его помощником, адъютантом отряда был немолодой уже чиновник (действительный статский советник) прапорщик Н. А. Мундель*. начальником хозяйственной части — капитан Ф. А. Аксюта. Командирами рот (в порядке нумерации) были: прапорщики И. Т. Зима, Н. Т. Пыжов, подпоручик А. Ф. Каршин, а полуротными соответственно — прапорщики А. В. Меснянкин, П. Семенов и поручик А. В. Малышев. Всего 9 офицеров. В штате состояли делопроизводитель Н. Грельков и врач В. Н. Деревенко* (зачислен позднее). Отряд, отправившийся в Тобольск 31 июля, с начала 1918 г. претерпевал значительные изменения в штате прежде всего в силу демобилизации солдат старших возрастов и замены их более молодыми, прибывшими из Петрограда, при общем постепенном уменьшении состава. На 25 октября 1917 г. в отряде было около 350 солдат, на конец апреля 1918 г. — около 250. На 12 мая в отряде оставалось 208 человек. Из офицеров оставалось лишь трое: Кобылинский, Набоков и Матвеев". Остальные выбыли. До последнего момента изменения в офицерском составе были небольшими. В начале 1918 г. в штат 1-й роты был включен в качестве второю полуротного прапорщик П. Набоков. Из последней роты выбыл поручик А. В. Малышев, никем не замененный. Во 2-й роте, как и в 1-й, появился второй полуротный прапорщик П. М. Матвеев, произведенный в офицерское звание уже при советской власти (17 ноября 1917 г.). Но на этой должности он числился формально, вначале будучи заместителем (товарищем) председателя, а с апреля 1918 г. — председателем отрядного комитета. Прежний председатель — унтер-офицер И. Киреев — стал его заместителем^2.

Следовательно, вначале в отряде насчитывалось около 340 человек, а перед расформированием, в мае 1918 г., — 212. В начале существования отряда офицеров было 9, в конце — В, при 1 военном чиновнике и 1 враче на протяжении всего времени существования. Отсюда можно заключить, сколь несостоятельны бытовавшие в прошлом, встречающиеся в литературе и ныне утверждения, что Отряд особого назначения состоял наполовину или даже в большинстве своем из офицеров. Хотя пополнение, поступавшее из Питера, проходило через большевистское сито и многие из солдат оказывались левацки настроенными (особенно это относилось ко 2-й роте, уже и ранее революционизировавшейся), все же в отряде до конца преобладал дух порядочности и служения долгу. Офицеры, роль которых понизилась до предела (Кобылинский намеревался было сложить с себя обязанности командира), отрядный комитет, солдаты выполняли задачу, поставленную перед ними еще Временным правительством: охранять под арестом Семью бывшего Царя и вместе с тем обеспечивать ее личную безопасность до решения ее судьбы Учредительным собранием. Формально эта задача не была отменена и с приходом к власти большевиков, разогнавших в январе 1918 г. Учредительное собрание. Командование и комитет отряда переходят в подчинение новой центральной власти и, как и прежде, отказываются от подчинения местным властям.

Положение отряда, как и Семьи Николая Романова и обслуживавшего ее персонала, ухудшалось изо дня в день. Не поступали средства, за многие месяцы не выплачивалось жалованье офицерам и солдатам, но они продолжали выполнять свою задачу. Отряд посылал своих представителей в центр — Петроград и Москву, контактировал с Совнаркомом и ВЦИКом. Последним приезжал в Москву солдат-большевик П. Лукин в конце марта — начале апреля 1918 г. Через него было доставлено сообщение, что в Тобольск должен прибыть чрезвычайный комиссар, в непосредственное подчинение которому отряд и перейдет, им будут решены и денежные проблемы. Это стало известно и местным властям, но они не прекращали попыток захватить Царскую Семью, устранить, разгромить охранявший ее отряд или хотя бы подчинить его себе. Отряд особого назначения, насчитывавший весной 1918 г. две с половиной сотни бойцов против почти двух тысяч красногвардейцев, прибывших из Екатеринбурга, Омска и Тюмени, держался стойко. Большевистские же уральско-сибирские руководители, их эмиссары в Тобольске, нагнетая обстановку, сеяли самые различные слухи, сообщали в центр, будто бы отряд Кобылинского разбегается, Семья Николая II остается без охраны, чуть ли не на грани похищения. Так обстояло дело с охраной Семьи Романовых, с августа 1917 г. содержавшейся в бывшем губернаторском доме, близ древнего кремля прежней сибирской столицы — Тобольска. Забегая вперед, скажем, что после расформирования отряда и захвата белыми Сибири и Урала некоторые его офицеры и бойцы, в частности Е. С. Кобылинский и Н. А. Мундель, служили в белогвардейских войсках, но им предъявлялись претензии в том, что они не организовали побега Царской Семьи и спасения ее от большевиков, и карьеры им сделать не довелось. Многие солдаты отряда и свежепроизведенный офицер П. М. Матвеев служили красным, но также не приобрели известности. Обе сражающиеся стороны к бывшим караульным Романовых большого доверия не испытывали^3.

Какими же были планы и практические действия советского руководства в отношении бывшей Царской Семьи? Из литературы известно, что оно намеревалось предать бывшего императора России Николая II суду, организовав открытый процесс. Приводятся сведения о его подготовке. Действительно, ряд руководящих деятелей высказывался в этом духе, говорили о продолжении начатого при Временном правительстве сбора обвинительного материала. Нарком юстиции левый эсер И. 3. Штейнберг* в январе 1918 г. в одном интервью сказал: «Как известно, сначала предполагалось, что судить бывшего царя будет Учредительное собрание, но теперь выяснилось, что решит судьбу Романова Совет народных комиссаров»4. С самого начала вопрос о Романовых был связан с прямым участием В. И. Ленина и находился под его неусыпным контролем. В его «Биохронике» за 29 января (11 февраля) 1918 г. (уже после данного Штейнбергом интервью) сказано, что Ленин председательствовал на заседании Совнаркома, где обсуждался вопрос «О передаче Николая Романова в Петроград для предания его суду» и было принято решение: «Поручить Н. Алексееву представить в Совет народных комиссаров к среде все резолюции Крестьянского съезда по этому вопросу»5. 20 февраля (5 марта) СНК под председательством Ленина вновь обсудил этот вопрос, заслушал выступления левого эсера, замнаркома земледелия Н. Н. Алексеева и М. С. Урицкого*, председателя Петроградской ЧК (в Петропавловской крепости под ее контролем томились великие князья Романовы, она же занималась и делом бывшей Царской Семьи). Принимается постановление: «Поручить комиссариату юстиции и двум представителям крестьянского съезда подготовить следственный материал по делу Николая Романова. Вопрос о переводе Николая Романова отложить до пересмотра этого вопроса в Совете народных комиссаров. Место суда не предуказывать пока».6 Казалось бы, решение более развернутое, с указанием на органы подготовки суда, точнее — материалов к нему, но вместе с тем оно менее определенно в отношении места и времени самого его проведения и перемещения бывшего Царя. Это было симптомом неопределенности в подходе к идее самого суда. После выхода из правительства левых эсеров делались сходные заявления, была назначена специальная комиссия. Председатель «Главной следственной комиссии» большевик Н. В. Крыленко заявил даже, в чем будет обвинен Николай II (нарушение изданного им 17 октября 1905 г. «Манифеста», сделавшего Россию конституционной монархией)7. Но потом появилось сообщение, что Крыленко отрицает намерение власти судить Николая Романова таким образом и правительство намерено судить его как «провокатора»8. Такое сообщение было ближе к истине. Говорилось и о Л. Д. Троцком* как главном обвинителе на предстоящем процессе. Однако шли неделя за неделей, месяц за месяцем, а процесс не начинался, срок его не определялся и подготовки к нему на деле не велось. Позднее бывший нарком И. 3. Штейнберг отмечал, что «наркомат юстиции никогда не получал «задания» подготовить документы»9. И это не было случайным. На наш взгляд, отказ от проведения суда решительно никакими обстоятельствами исторического момента не обуславливался и объясненным в таком духе быть не может.

Над Николаем II, да и вообще над Романовыми, могла быть учинена внесудебная расправа, она определенно провоцировалась с зимы 1918 г.. тщательно готовилась и была неизбежна. Этот исход предопределялся главой большевистской партии и правительства В. И. Лениным, продолжавшим после Октябрьского переворота набирать силу и действовавшим авторитарно. Что бы ни говорил эсер Штейнберг и другие, временно входившие в правительство и не входившие в него, не от них и их пожеланий зависела судьба Романовых. Изучение совокупности источников той эпохи, большевизма, деятельности Ленина позволяет уверенно утверждать, что с Романовыми должны были поступить так, как хотел ОН — Ленин, и не иначе. К тому же наиболее близкая к нему большевистская верхушка, особенно Я. М. Свердлов, Л. Д. Троцкий, была также экстремистски настроена и никогда не находилась в согласии с нравственностью.

Ленин издавна был полон ненависти к Царской Семье по идейно-классовым и лично-семейным побуждениям. Задолго до революции он охотно говорит об «отрубании» голов «Романовым», причем не так, как это делалось когда-то на Западе — одному монарху (иногда и супруге), а «сотне». «Либеральные дурачки, — говорил он, — болтают о конституционной монархии вроде Англии. Да если в такой культурной стране. как Англия, не знавшей никогда ни монгольского ига, ни гнета бюрократии, ни разгула военщины. — если в такой стране понадобилось отрубить голову одному коронованному разбойнику; то в России надо отрубить головы по меньшей мере сотне Романовых, чтобы отучить их преемников от организации черносотенных убийств и еврейских погромов»10. И это не метафора, не полемический прием, не просто слова.

Это жизненная и политическая установка вождя, ставшая с 1917 г. и государственной. Придя к власти с лозунгом «немедленный созыв Учредительного собрания» и добившись его разгона, несмотря на первоначальную полную изоляцию по этому вопросу в руководстве собственной партии, он логически должен был вслед за этим расправиться и с Николаем II, отрекшимся от престола, и с родственниками бывшего Царя, и с любыми потенциальными претендентами на престол вообще. Все «романовское» с завидным упорством, последовательностью и безжалостностью стало срезаться под корень «создателем Советского государства», чтобы сжечь мосты, исключить какую бы то ни было альтернативу большевистской диктатуре. Троцкий, оценивая действия Ленина по организации убийства бывшей Царской Семьи, высказался прямо и недвусмысленно: «По существу; решение быть не только целесообразным, но и необходимым. Суровость расправы показывала всем, что мы будем вести борьбу беспощадно, не останавливаясь ни перед чем. Казнь царской семьи нужна была не просто для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет, что впереди полная победа или полная гибель. Возможно, что у Ленина, помимо соображения о времени («не успеем» довести большой процесс до конца, решающие события на фронте могут наступить раньше), было и другое соображение, касающееся царской семьи. В судебном порядке расправа над семьей была бы, конечно, невозможна. Царская семья была жертвой того принципа, который составляет ось монархии: династической наследственности^11. Очень профессионально-аналитично рассуждал Троцкий, да и знал он, конечно, всю подноготную. Понимая и домысливая Ленина, он говорил и от себя. Хотелось бы обратить внимание на заключительную часть его тирады: необходимость, и значит — неизбежность внесудебной расправы. И еще: «не успеем», слетим, так хоть больше напакостим России, окровавим ее.

Ленин так и действовал. Не очень спеша, но и не откладывая в долгий ящик, вершил задуманное. Как и в других щекотливых случаях, действовал он чрезвычайно скрытно, стремясь не оставить следов личного участия в кровавом преступлении. Он, как указывал упомянутый Штейнберг, в начале 1918 г. говорил, что время для суда и даже формального юридического следствия еще не настало, но все же поручил начать сбор материала^12. То же Ленин продолжал говорить другим лицам и дальше, вплоть до лета 1918 г. Троцкий отмечал: «В один из коротких наездов в Москву — думаю, что за несколько недель до казни Романовых, — я мимоходом заметил в Политбюро, что ввиду плохого положения на Урале следовало бы ускорить процесс царя. Я предлагал открытый судебный процесс, который должен был развернуть картину всего царствования (крестьян[ская] политика, рабочая, национальная, культурная, две войны и пр.); по радио (?) ход процесса должен был передаваться по всей стране; в волостях отчеты о процессе должны были читаться и комментироваться каждый день. Ленин откликнулся в том смысле, что это было бы очень хорошо, если б было осуществимо. Но... времени может не хватить... Прений никаких не вышло, так [как] я на своем предложении не настаивал, поглощенный другими делами. Да и в Политбюро нас было трое-четверо: Ленин, я, Свердлов...»13

Мы не во всем можем доверять Троцкому, даже его дневниковым записям. В частности, трудно представить, что Ленин и Свердлов не советовались с Троцким, являвшимся по существу вторым лицом в большевистско-советской иерархии, или не ставили его в известность о готовящейся расправе над Романовыми. Тем более что он также отличался кровожадностью и присутствовал на заседании Совнаркома 18 июля 1918 г., когда официально обсуждался вопрос о бывшем Царе, факте его убийства в Екатеринбурге (судя по документам, в последний раз)14. Описанный им разговор с Лениным на Политбюро он датирует «за несколько недель до казни Романовых». Это конец июня — начало июля. В то время Ленин, очевидно, уже решил вопрос об убийстве и, действуя через Свердлова, посвящая его во все и вся, вряд ли мог обойти Троцкого. Но в данном случае нас больше интересует характер ленинской мотивировки отказа от судебного процесса над бывшим Царем, даже подготовки к нему уже летом 1918 г. Позиция Ленина не изменилась от начала до середины 1918 г. — и при «триумфальном шествии советской властиотносительной стабильности ее положения, и при разгорающейся гражданской войне.

Что мог дать суд над Николаем II, если бы его организаторы руководствовались юридическими нормами и действовали открыто? Ничего! Смертный приговор вынести бы не удалось. А если бы удалось — ему одному, — то как следовало бы поступить с его Семьей, «сотней» голов Романовых, десятками великих князей и князей романовской крови, среди которых были офицеры, ученые, поэты, с их детьми? Нет, тут и «успеем — не успеем» было ни при чем. Нужна была, по терминологии Троцкого, расправа, по возможности производимая на местах, под предлогом опасности похищений, освобождения арестованных, «сложности обстановки»; для этого очень подходили провокаторские методы, в которых большевистская власть и ЧК весьма поднаторели. И вообще, давно пора исследователям, изучающим советский период истории России, искать ключ к разгадкам крупнейших антинародных, преступных деяний не в местном материале, фактах низового порядка, а в верхах, правящих структурах, лучше всего — в воспаленном, жутком мозгу «вождя мировой революции». История последних месяцев жизни Романовых, их заключения, попытки красногвардейцев «отвоевать» Царскую Семью в Тобольске, подготовка перемещения и его обстоятельства, последующее содержание Романовых в Екатеринбурге вопиют о предопределенности этой трагедии. Попытки прикрыть некоторые явные или вполне поддающиеся выяснению и освещению страницы истории, чтобы подвести часть неискушенных читателей к выводу о случайности гибели Романовых, вынужденности шагов их врагов и убийц, о том, что все могло быть и иначе, не просто наивны, а и нечестны. Писать так до сих пор — значит закрывать глаза на практически полное истребление Романовых, где бы они ни попадали в лапы руководимых сверху экстремистов, на то, что ни одного следственного дела по фактам убийств, ни одного суда или какого-либо наказания палачей не последовало. Наоборот, палачи шли в гору, благоденствовали. Нити, которые необходимо еще распутывать и распутывать, обычно ведут в верхний эшелон — кремлевское гнездо большевизма, лично к Ленину. В этом суть всех первопричин и перипетий, связанных со злоключениями и гибелью членов Дома Романовых.

К данным о фактически заведомом отказе от процесса по делу Николая II, об ориентации на внесудебную расправу примыкает факт отказа от перевода его в центр (как в «неблагоприятной», так и в «благоприятной» обстановке). Даже в апреле 1918 г., когда бывший Царь находился под охраной в пути, а дорога на Москву была совершенно свободна, повсеместно и жестко контролировалась властью, его оставили на Урале, часть которого, в отличие от центра, была охвачена войной. Президиум ВЦИКа в постановлении от 1 апреля записал, что охрану бывшего Царя в Тобольске следует усилить за счет отряда из центра «и в случае возможности немедленно перевести всех арестованных в Москвуя^15. Но спустя несколько дней в дополнение к названному принимается решение «О переводе всех арестованных на Урал»16. Спустя еще три дня председатель ВЦИКа, говоря о необходимости перевода Николая II на Урал, высказывает и сообщает местным руководителям: «Наше мнение, пока поселите его в Екатеринбурге»17. Речь идет определенно об Урале и предпочтительном пункте его — административно-политическом центре области — Екатеринбурге^18. О Москве речи уже не ведется. Так Семья Николая II оказалась в заключении на Урале, в Екатеринбурге. И это решение было отнюдь не случайным и не обусловленным близостью Уральской области и ее центра к Тобольску. За ним стояли особые соображения и особые отношения к уральцам председателя ВЦИКа и секретаря ЦК РКП(б), руководителя его аппарата Свердлова — особо доверенного лица Ленина, непосредственно курировавшего дело Романовых.

Ставка Я. М. Свердлова на Урал, местное советско-партийное руководство была обусловлена и его давними связями с уральскими большевиками. В 1905-1906 и 1907 гг., в другое время, Свердлов был одним из уральских лидеров, многих знал лично, а Ш. И. Голощекин (Филипп) — фактический лидер уральских большевиков — еще с 1913 г. был его большим личным другом, придерживавшимся крайне экстремистских устремлений. Вероятно, как-то сказывался и национальный фактор в общепартийном и местном уральском руководстве в лице В. И. Ленина, Я. М. Свердлова, Ш. И. Голощекина, П. Л. Войкова*, Я. X. Юровского и других, питавших особо острую ненависть к царизму и Романовым. В специально созданную «тройку» по делу Семьи Романовых включили Ш. И. Голощекина, П. Л. Войкова и Б. В. Дидковского*.

Решение о перемещении Семьи бывшего Царя в Екатеринбург созревало и определялось вначале встречными действиями центральной и уральской властей, особым доверием первой ко второй. В феврале 1918 г. на Урал, в Пермь, доставляют брата Царя, Михаила (а позднее — и других Великих Князей и их ближайших родственников в Екатеринбург, и после чего — в Алапаевск). У уральских руководителей нарастает острое желание заполучить и Царскую Семью. Сначала, возможно по своей инициативе, они предпринимают шаги по подготовке акции ее захвата, которые выразились прежде всего в стремлении захватить власть в Тобольске, хотя этот, тогда еще губернский, город и не входил в Уральскую область. Они вступают в противоборство с «законной» западносибирской большевистской властью с центром в Омске. В Тобольск, с одной стороны, из Екатеринбурга, а с другой — из Омска, а также Тюмени, о чем уже говорилось, направляются красногвардейские отряды. Более решительно и с опережением действуют уральцы. В это же время для достижения своих целей они через Свердлова вступают в контакт с руководством страны. Ключевую роль от начала до конца в этом играет Ш. И. Голощекин, который, часто приезжая в центр в качестве члена ВЦИКа, делегата советских и партийных съездов, останавливался на квартире Я. М. Свердлова. Такая интимная и в то же время рабочая встреча состоялась в первой половине марта 1918 г. в связи с VII съездом РКП(б) и IV Чрезвычайным Всероссийским съездом Советов. Вне всякого сомнения, Свердлов и Голощекин наряду с другими вопросами обсуждали и вопрос о Царской Семье. Тогда же Голощекин, как зафиксировано в документах, встречался и с Лениным. Вряд ли и при их встрече был обойден этот вопрос^19. Об этом свидетельствует хотя бы то, что Голощекин по возвращении в Екатеринбург развертывает бурную деятельность по захвату контроля над Тобольском и Царской Семьей. Затем он вновь срочно выезжает в Москву специально по данному вопросу и выступает на заседании ВЦИКа. Вероятно, он имел разговор и с Лениным. Об этих делах, о своем участии в подготовке и осуществлении цареубийства, обо всей «кухне» многомесячных переговоров со Свердловым и Лениным Голощекин, охотно повествовавший в анкетах и автобиографических очерках о революционной работе, умолчал. Но на этот счет есть другие источники. П. М. Быков — в 1917-1918 гт. председатель Екатеринбургского совета, затем (с апреля 1918 г.) один из руководителей Уралсовета — в воспоминаниях, составленных с элементами исследования, писал:«Вопрос о положении Романовых в Тобольске и возможности их побега начал ставиться в частных совещаниях партийных организаций и областного Совета с февраля 1918 г. ...В начале марта президиум областного совета постановил обратиться в ВЦИК с предложением о переводе Романовых в Екатеринбург. Не дожидаясь ответа центра, им было решено послать в Тобольск экспедицию, которая выяснила бы на месте положение и приняла предварительные меры к увозу царской семьи»20.

А. Д. Авдеев вспоминал: «Через несколько дней по моему возвращению из Питера со съезда партии меня срочно вызвал к себе... т. Ф. Гтлощекин. Я от него совершенно секретно получил, примерно, следующую информацию и задание: находящийся в Тобольске б. царь Романов собирается удрать из Тобольска за границу. Этому побегу способствует та меньшевистско-эсеровская власть, которая до сих пор существует в Тобольске. По имеющимся в партийном комитете сведениям, побег бывшего царя готовят черносотенцы, съезжающиеся в Тобольск и вокруг Тобольска. Уральский обком партии решил во что бы то ни стало предотвратить побег бывшего царя, организовав в Тобольске подлинно революционный Совет рабочих и солдатских депутатов... поставив к бывшему царю надежную охрану. Для выполнения этой важнейшей и ответственной задачи обком партии командирует ряд товарищей и групп. Для руководства ее выполнения назначаются 3 товарища: 1) т. Павел Хохряков* (большевик, моряк из Балтийского флота, геройски погиб в бою на Восточном фронте в 1918 г.); 2) Семен Заславский*, рабочий, токарь по металлу; член партии с 1905 г., и 3) Александр Авдеев...»21 Цепь последующих событий П. М. Быков отразил так: «Одновременно с посылкой экспедиции в Тобольск Уральский областной исполком начал переговоры с центром о переводе Романовых на Урал. В Москву куда в это время переехало центральное Советское правительство, был командирован член президиума Совета — областной военный комиссар И. Голощекин. На заседании ВЦИК им был сделан доклад о положении дел в Тобольске и о необходимости принятия срочных мер по отношению к царской семье. Президиум ВЦИК согласился на перевод Николая Романова в Екатеринбург, при условии личной ответственности за него Голощекина, старого партийного работника, хорошо известного ЦК партии»22.

Несмотря на определенные противоречия в воспоминаниях, частные неточности, цитируемые и другие авторы в главном едины: уральские руководители предприняли активнейшие действия по захвату Семьи Романовых, затем (или сразу?) контактируя с центром, выполняя его указания, и центральной, связующей и руководящей фигурой в осуществлении акции был Ш. И. Голощекин, друг Я. М. Свердлова, доверенный человек его и В. И. Ленина.

Следует отвести бытующие в некоторых изданиях, особенно в приводившейся книге М. Хейфеца, высказывания, что Голощекин был далек от Ленина, чуть ли не игнорировался им и т.д. Как раз с октябрьских дней и возникла между ними особая близость, доверительное отношение партийного вождя к уральскому лидеру. Голощекин, делегат II Всероссийского съезда Советов, приехал в Питер заранее, был включен в Военно-революционный комитет и принимал активное участие в Октябрьском перевороте. Затем он был задержан Лениным после съезда для выполнения важной работы, как его преданный сторонник-«левак». Голощекин встречал различные делегации, в том числе с фронта, проводил с ними предварительную работу для встречи их с Лениным. Он оказал Ленину существенную помощь в срыве соглашения с умеренными партиями о создании однородного социалистического правительства с заменой председателя Совнаркома, на что ориентировался и ВЦИК, и большинство членов ЦК РСДРП(б). Голощекин сыграл определенную роль в процессе этой борьбы, в смещении с поста первого председателя ВЦИКа Л. Б. Каменева и замене его Я. М. Свердловым. С наказами Ленина, нацеленными на непримиримость к меньшевикам, правым эсерам, борьбу с ними, оттягивание созыва Всероссийского Учредительного собрания или срыв его, Голощекин вернулся на Урал, в Екатеринбург, и стал решительно действовать в этом русле. Уральская большевистская власть становилась все более экстремистской. Близость Голощекина к Ленину была известна его сподвижникам и в обстановке внутрипартийной борьбы вызывала у некоторых из них неприязнь и нарекания. Позднее Я. X. Юровский, характеризуя руководящую роль Голощекина в решении судьбы Семьи Романовых, говорил: «Кстати сказать, все бывшие тогда в Екатеринбурге лидеры относились к Филиппу неприязненно, ругая его «верноподданным» Ленина»23. В дальнейшем Голощекин вновь и вновь встречается с Лениным (как и со Свердловым) и сугубо конфиденциально соучаствует в решении судьбы Царской Семьи.

Нам важно установить, с какой целью стремились захватить Царскую Семью Голощекин и другие, намеревались ли сохранить ей жизнь, допускали ли ее физическое уничтожение или стремились к нему? Они выдавали свои действия за предотвращение освобождения Царской Семьи «монархистами» и бегства ее за границу, однако почти не скрывали, что при выполнении этой задачи церемониться с Романовыми не следует, определенно допускали убийство: только бы последние не оказались на свободе. Об этом было известно всем исполнителям, членам «экспедиции» — посылавшимся в Тобольск группам, отрядам. Об этом без обиняков потом писал Быков: «Новому отряду дано было задание доставить Николая Романова «живым или мертвым»... в случае надобности, открыть военные действия против защитников Романова»24. Член президиума исполкома облсовета левый эсер Н. А. Сакович. добровольно оставшийся в Екатеринбурге при вступлении в него белых, давал следствию показания об известных ему действиях местного руководства. Он свидетельствовал: «Я был очевидцем отвратительных сцен: например, был возбужден вопрос, кем, не упомню, чтобы устроить при переезде бывшего царя крушение», «крушение поезда, или устранить «охрану» от провокационного покушения на крушение, или, наконец, привезти Их в Екатеринбург», что было какое-то «указание из центра»25. Об этом Я. X. Юровский в связи с конфликтом уральского руководства, проводившего в Екатеринбурге областную конференцию коммунистов, говорил с Яковлевым в конце апреля: «Напряженность... охватила всех и, так как... обязанность за сохранность и целость Николая была возложена на Филиппа (Ш. И. Голощекина. — И. П.), то ему стали задаваться в угрожающих тонах вопросы: «А ну-ка, пусть нам расскажет военный комиссар, как это так случилось, что Николая у него из-под носа увезли» и т.д. Наиболее резко и наступательно вели себя товарищи Сафаров, Войков и др.»26. П. М. Быков об этой конференции и настроениях участников писал: «...В частном совещании большинство делегатов с мест высказывалось за необходимость скорейшего расстрела Романовых»27. Как видим, атмосфера среди партийного большевистского актива области была благоприятной для спровоцированного убийства Семьи Николая II.

Работая над проблемами истории гражданской войны с 1950-х годов, автору данных строк довелось разговаривать с десятками ее участников, с видными коммунистами, красными командирами, в частности, с В. А. Зубовым*, командиром батальона, а затем — 1-го Уральского стрелкового полка РККА, сформированного в Екатеринбурге и использовавшегося в апреле 1918 г. в качестве главной вооруженной силы в борьбе за захват Романовых в Тобольске. Именно подразделения этого полка под командованием командира 2-го батальона А. А. Бусяцкого имеет в виду Быков, когда говорит о постановке перед ним задачи «живым или мертвым»... Но в действительности, как вспоминали Зубов, Бусяцкий и другие, установка уральского военного комиссара Голощекина была совершенно однозначной — убить Романова, чтобы его не освободили, пользуясь сложной обстановкой. Спустя некоторое время по окончании гражданской войны об этом прямо скажет А. Г. Белобородов, в январе 1918 г. ставший при поддержке Ш. И. Голощекина тов. председателя облсовета и его исполкома и — по крайней мере в первый период — «его человек». «Мы считали, — писал Белобородов, — что, пожалуй, нет даже необходимости доставлять Николая в Екатеринбург, что если представятся благоприятные условия во время его перевоза, он должен быть расстрелян в дороге»28. Это ответ на вопрос, ставило ли уральское руководство непременную цель убить Николая Александровича Романова по пути в Екатеринбург? Да, ставило. Осуществить намерение помешали лишь непредвиденные обстоятельства, о чем речь пойдет далее.

А теперь спрашивается: могли ли так твердо определиться в своих целях и практических действиях Голощекин с Белобородовым, без указания, санкции, хотя бы в той или иной форме выраженного согласия Свердлова и Ленина на это убийство? Нам представляется, что ни в коем случае! Доказательно прослеживается роль Свердлова как куратора по этому вопросу, его прямые контакты с Голощекиным, предваряющие решительные действия последнего и «иже с ним» по подготовке убийства Романовых. В свою очередь, Свердлов не мог решить этот вопрос помимо, а тем более — вопреки воле Ленина. По скудным источникам также просматривается его пристальное внимание к вопросу о Романовых, хотя полностью уяснить его роль гораздо сложнее, ибо он прилагал максимум усилий к тому, чтобы не оставить следов для истории. Уже сама позиция Ленина и Свердлова возбуждает вопрос: почему из двух соперничающих за власть над Тобольском и Царской Семьей сторон выбор был сделан в пользу уральского, а не западносибирского — «законного» руководства? Официально руководство Западной Сибири в лице В. М. Косарева* поставило вопрос о выдаче своему комиссару в Тобольске А. Ф. Демьянову* полномочий 28 марта. Важно заметить, что ни в это время, ни позднее данные лица, омские красногвардейцы, Западно-Сибирский совет экстремизма по отношению к Семье Николая Романова не проявляли, в дальнейшем Косарев даже протестовал против действий уральских руководителей. Телеграфная просьба сибиряков вообще была оставлена без ответа; видимо, это были не те люди, которые нужны были Кремлю. Уральцы официально обратились с подобным запросом только 13 апреля, когда чрезвычайными полномочиями был уже наделен К. А. Мячин (В. В. Яковлев)29. И чаша весов склонилась к варианту поддержки уральцев, которые к тому времени овладели властью в Тобольске и фактически блокировали действия сибиряков, в том числе Демьянова и его отрядов. С 9 апреля председателем Тобольского совета, перед тем переизбранного, стал П. Д. Хохряков, вооруженные силы уральцев были резко преобладающими. Как отмечалось, Отряд особого назначения Кобыл и некого уже вошел в подчинение Совнаркома и ВЦИКа. Не была ли выгодна центру неопределенность с властью в Тобольске, многослойные противоречия и острое противоборство разнородных сил, среди которых резко преобладали уральские экстремисты, угрожавшее перерасти в вооруженную схватку, в центре которой неизбежно оказалась бы Семья Романовых? Не был ли запоздалым запрос Екатеринбургом официальных полномочий при длительных уже активных действиях по установкам Свердлова — Голощекина, в силу некоторой «строптивости» сибиряков, мешавших достижению террористических целей, желавших лишь замены охраны Царской Семьи и перевода ее в Омск? В телеграмме уральцев за подписью зампредседателя облсовета Б. В. Дидковского от 19 апреля говорилось, что «[В] Тобольске разложение, там омский комиссар Демьянов [с] отрядом отказывается подчиняться местному исполкому»30.

Текст этой телеграммы заставляет предполагать, что уральские руководители не принимали всерьез факт назначения Москвой чрезвычайного комиссара, даже не упоминали об этом и настаивали на своем всевластии в Тобольске. Дело в том, что телеграмма на этот счет была отправлена Я. М. Свердловым в Екатеринбург еще 9 апреля и к 13-му не могла быть там не полученной. Текст этой телеграммы гласил:

«Дорогие товарищи!

Сегодня по прямому проводу предупреждал Вас о поездке к вам [подателя] т. Яковлева Мы поручили ему перевезти Николая [II] на Урал Наше мнение: пока поселите его в Екатеринбурге. Решайте сами, устроить ли его в тюрьме или же приспособить какой-либо особняк. Без нашего прямого указания из Екатеринбурга [Николая II] никуда не увозите. Задача Яковлева — доставить Николая [II] в Екатеринбург живым и сдать Председателю] Белобородову или Голощекину. Яковлеву даны самые точные и подробные инструкции. Если что необходимо, сделайте. Сговоритесь о деталях с Яковлевым. С товарищеским] прив[етом] Я. Свердлов»31.

К содержанию телеграммы мы еще вернемся, но сразу же обратим внимание на то, что, согласно телеграмме, миссия Яковлева сводилась к доставке бывшего Царя в Екатеринбург. На деле задание и полномочия, данные ему в Москве на словах и по мандату, были куда обширней. В такой противоречивости в официальном определении роли уральского руководства, с одной стороны, и уполномоченного кремлевских руководителей Яковлева — с другой, был явный источник возможного конфликта между ними. А это могло привести к вооруженным стычкам, гибели Царской Семьи, и вину за эту гибель можно было возложить на одну из сторон. Скорее всего, виновным признали бы Яковлева, как не сумевшего выполнить поручение — «довезти груз живым».

2 Доставка царской четы и княжны Марии в Екатеринбург

В. В. Яковлев (подлинное имя — К. А. Мячин) был хорошо известен В. И. Ленину и Я. М. Свердлову как один из руководителей уральских боевиков в первой русской революции и участник нашумевших большевистских экспроприаций с убийствами в последующие годы, как активный участник Октябрьского переворота 1917 г., делегат II Всероссийского съезда Советов, заместитель председателя ВЧК. Он постоянно общался со Свердловым, встречался и с Лениным^32.

С начала 1918 г. Мячин работал в Уфимской губернии. В начале апреля 1918 г., будучи в Москве (возвращался из служебной поездки по поручению руководства Уфимской губернии в Петроград), зашел к Свердлову, старому революционному сподвижнику. От него и получил неожиданное задание, связанное с судьбой Семьи Николая Романова. Приведем отрывки из его воспоминаний, написанных в 1930-е годы, имеющие весьма существенное значение для раскрытия рассматриваемой темы:

«Свердлова я встретил в Кремле в его кабинете. После нескольких обычных теплых товарищеских приветствий тов. Свердлов бросил ошеломившую было меня фразу:

— Ну что, Антон^33, много народу перестрелял?

Я сразу понял, что все перипетии нашей бешеной скачки с 40 вагонами хлеба в Москву в недельный срок ему хорошо известны, он знает также наши переделки с нападавшими на поезд отрядами.

— Ну ладно, дело не в этом, — как обычно, твердо и определенно заговорил товарищ Яков. — Я тебя давно ждал. У меня есть с тобой секретный разговор. Сейчас мне некогда. Ты пойди пока на заседание ВЦИКа, там твой земляк Брюханов* делает доклад. А после приходи ко мне в кабинет. Там никто не помешает, и тебе я скажу, в чем дело.

— А может быть, сейчас можно? Я хотел скорее окончить свои дела и уехать обратно, — прервал я было Свердлова.

— Ты и выедешь, и скорее, чем ты думаешь, но вперед ты получишь от меня огромной государственной важности поручение.

Очевидно, мое лицо слишком ясно выразило смесь различных чувств — удивления, восхищения. Свердлов не удержался и улыбнулся:

— Эк, какой ты нетерпеливый. Да, кстати. Ты заветы уральских боевиков не забыл еще? Говорить должно не то, что можно, а то, что нужно, — заграница из тебя еще этого не вытравила? Это я спрашиваю потому что я буду говорить с тобой — знаем ты да я, понял?

— Есть, товарищ Свердлов! — ответил я, почти растроганный таким великим доверием.

— Ну, пока все. Итак, после заседания ВЦИКа приходи прямо ко мне в кабинет. А пока прощай. — Ион ушел.

После я узнал, что в это время у него происходило совещание по предстоящему мне поручению с тов. Лениным.

...Через час, но, однако, вовремя, пришел Яков.

— Ну дело вот в чем, — прямо и решительно приступил к делу Свердлов. — Совет Народных Комиссаров постановил вывезти Романовых из Тобольска пока на Урал. Я весь вспыхнул огнем — заговорила старая уральская боевая закваска.

— Исполню в точности, товарищ Свердлов, — ответил я. — Каковы будут мои полномочия?

— Полная инициатива... с правами до расстрела, кто не исполнит твоих распоряжений. Только... — здесь Свердлов остановился, посмотрел на меня испытующим взглядом. Я напряженно молчал и ждал. — Там теперь несколько отрядов, и может произойти кровопролитие...

— А разве охрана отказалась выдать Романовых? — спросил я.

— Ида, и нет, — сказал Свердлов. — Там, во всяком случае, положение очень серьезное. Верить охране нельзя. Большинство из офицерского состава. ...Действуй быстро и энергично, иначе опоздаешь. Чтобы окончательно убедиться в правильности понятых мною инструкций, я спросил:

— Груз должен быть доставлен живым?

Тов. Свердлов взял мою руку, крепко пожал ее и резко отчеканил:

— Живым»34.

Читатель сразу заметит, насколько оригинальным был разговор, как и определение задания. Свердлов отмечал буйное террористическое прошлое Мячина, ориентировал не просто на конспиративность, но и вообще на «перевернутую мораль» («Говорить должно не то, что можно, а то, что нужно»), связывал это со сложностью обстановки в Тобольске, возможным кровопролитием. Не были ли это достаточно прозрачные намеки на то, что крови бояться не следует, Семью бывшего Царя до Екатеринбурга можно и не довозить? Не случайно из двух довольно длительных бесед Мячин так и не понял главного, чего же от него хотят Свердлов с Лениным. Уже перед уходом он решил все же уточнить задание: живым ли Царя привозить или не бояться крови? Выданный Мячину мандат на имя В. В. Яковлева за подписями председателя Совета Народных Комиссаров Ленина и председателя ВЦИК Республики Свердлова гласил, что он назначен их чрезвычайным комиссаром для выполнения специального поручения и все обязаны беспрекословно выполнять его распоряжения. За невыполнение таковых ему разрешалось применять силу, вплоть до расстрела. Мандат с предельными полномочиями военного времени за подписями высших должностных лиц Советского государства. Но вернемся к тексту телеграммы Свердлова Урал совету от 9 апреля. Как мы уже отмечали, в ней говорится о Мячине только как о сопровождающем Николая II, нет и намека на то, что он назначен чрезвычайным комиссаром при «полной инициативе» и наделен соответствующими полномочиями. Зато говорится о возможностях проявления «инициативы» «дорогими товарищами» — уральскими деятелями: «наше мнение», «решайте сами», «все, что необходимо, сделайте», «сговоритесь о деталях с Яковлевым». Это относилось не только к содержанию Романовых в Екатеринбурге (впрочем, и это выполнять не обязательно, это лишь — «наше мнение»), но и к осуществлению акции в целом. То есть упорядоченности в тобольские дела этой телеграммой явно не привносилось. В глазах уральцев полномочия Мячина должны были выглядеть узкими, в сущности не перекрывающими их собственных, кажущихся более широкими полномочий. Мячин не знал об этой трансформации, урезании, на деле даже некоем дезавуировании его полномочий. Это не могло не привнести осложнений в его взаимоотношения с уральским руководством в целом и его представителями в Тобольске в частности. Так и случилось. Как мы видели, в телеграмме Дидковского игнорировался сам факт назначения Мячина. При появлении Мячина в Екатеринбурге его стали наставлять, как ему надлежит действовать, а при его отказе подчиниться тот же Дидковский занял враждебную к нему позицию. Случайно ли все это произошло или было сделано Свердловым намеренно, с целью еще большего осложнения ситуации в Тобольске, возможного усиления конфронтации, провоцирования прямых столкновений и кровопролития — судить трудно. Но вопрос не снимается. И не следует ли искать скрытый смысл также в словах (в телеграмме), что Мячину поручено привезти Николая живым (как будто при нормальном выполнении прямого правительственного задания можно было действовать иначе)? Может быть, это было подчеркнуто с учетом прежних установок, или в связи, скажем, с тем, что Свердлову стало известно о намерениях уральцев убить Романова, а в Кремле это исключалось, или, наконец, при сознательно провокационном подходе уральцы должны были при реализации учитывать ситуацию, задание Мячину и действовать за его спиной? Не было сделано Свердловым и предупреждения, что Мячин может действовать по обстановке, вносить в план действий коррективы, согласуя их с ним по телеграфу, о чем в Москве Мячину было сказано совершенно определенно.

Еще один документ-загадка, связанный опять же с именем Дидковского, в апреле замещавшего Бапобородова в связи с его командировкой в Вятку.

24 апреля он по прямому проводу передал сообщение для Свердлова, будто в Тобольске «все в руках офицеров» и просил о следующем: «распорядитесь немедленно подчинению начальнику охраны тобольскому исполкому до прибытия вашего Яковлева, который сегодня днем с отрядом выезжает из Уфы в Екатеринбург. Ждать нельзя, так как они приедут в Тобольск только через 6 дней. Почему Вы не торопитесь. дайте полномочия председателю исполкома. Удостоверяется наличность присутствия всех арестованных. Сделайте это телеграфно. Настроение кругом Тобольска и самом городе плохое. Газеты не наши. Две закрыты за их агитацию. Надо установить «настоящую советскую власть»35.

Сообщение Дидковского и стоявших за ним лиц было пропитано ложью. Он преувеличивал остроту положения. Отряд особого назначения, в котором офицеров была горстка, даже меньше, чем прежде, уже ждал направленного центром представителя с отрядом, готовый ему подчиниться. 16 апреля за подписью командира отряда Кобылинского и председателя комитета Матвеева была направлена во ВЦИК и получена телеграмма: «Сообщите о посылке подкрепления нам. Телеграфируйте, вышел ли отряд, где он находится, когда будет [в] Тобольске». 19 апреля в Тобольск ушло сообщение: «Подкрепление выслано десятого апреля»36. Но главное: Мячин с первой группой своего отряда прибыл в Тобольск 22 апреля, то есть два дня как уже был на месте, а до того находился в Екатеринбурге, встречался с Дидковским (и Голощекиным) и именно с ним главным образом вел переговоры и пытался договориться о координации действий. Но тот был нетерпим, пытался навязать Мячину свой план действий. Мячин так воспроизводил разговор с Дидковским: «За то, что «груз» привезу и притом привезу живым, я ручаюсь своей головой. И как это будет сделано, об этом я извещу центр по возвращении в Москву... Мой ответ очень не понравился Дидковскому»37. Значит, уральские большевистские лидеры, давая заведомо ложную информацию, пытались обманным путем перехватить инициативу у Мячина, уже находившегося в Тобольске, убедившись, что он решительно против убийства Царя (от Заславского и Хохрякова они имели информацию, что и на месте Мячин проявляет непреклонность и мешает реализовать кровавый план). Такой вывод и напрашивается при условии, если в документ — телеграфную ленту не вкралась ошибка: скажем, телеграмма передана 14 апреля, а проставлено 24 апреля.

К. А. Мячин прибыл в Тобольск, как было сказано, через Екатеринбург-Тюмень 22 апреля. У омских представителей, красногвардейцев он встретил понимание, в соответствии с полученной ими из Москвы телеграммой они изъявили готовность подчиняться и содействовать его миссии. Как он и ожидал, по-иному складывались отношения с екатеринбургскими представителями и командирами отрядов. А. Д. Авдеев, игравший роль «третьей скрипки», по распоряжению Б. В. Дидковского фактически стал «соглядатаем» у Мячина, сопровождая его на всем протяжении пути. П. Д. Хохряков, являвшийся уже председателем местного совета, и С. С. Заславский и не намеревались подчиняться, тем более — содействовать Мячину в его предприятии. Наоборот, вначале они рассчитывали на подключение Мячина к организации провокации и убийства бывшего Царя. Мячина сразу же стали достаточно определенно склонять к этому, чему он вновь решительно воспротивился и дал ясно понять, что не допустит ничего подобного. В итоге Хохряков как будто отказался от задуманного плана, признал мандат Мячина и на время занял полунейтральную позицию. Заславский же был нетерпим, настаивал на своем плане организации убийства и уже тайно от Мячина начал осуществлять этот план. Заметим при этом, что Хохряков и Заславский действовали не по наитию, самостоятельно, на свой страх и риск, а в контакте с Екатеринбургом, переговариваясь по телеграфу.

Мячину пришлось действовать конспиративно и предельно быстро, чтобы вывезти Царскую Семью как можно раньше, срывая план провокаторов и используя силы своего отряда численностью 275 человек под командованием старого товарища-боевика П. В. Гузакова*. Отряд был сформирован в Уфе и Симском округе, группами размещался в Тобольске, Тюмени и в различных селах по тракту между ними. На всем предстоящем пути были подготовлены транспортные средства, многочисленные тройки лошадей с упряжью.

Решение задачи облегчалось тем, что отряд Особого назначения встретил Мячина с доверием, признал его мандат и сам он вел дело от начала до конца умело, тактично и в то же время решительно. Решающими стали дни 23-25 апреля, контакты с Семьей Романовых и подготовка к отъезду. Приведем не публиковавшийся ранее документ — протокольную запись результатов осмотра под руководством К. А. Мячина дома проживания Семьи Романовых:

«Осмотр дома Свободы.

23 апреля 1918 г.

Так тобольцы назвали бывший губернаторский дом, где теперь заключена семья бывшего царя.

Белое вместительное здание, в два этажа на улицу и три во двор, обнесенное кругом высоким дощатым забором, окарауливаемое часовыми. На большом дворе несколько сажень дров, которые обитатели пилят и колют; особенно в этом преуспевает Николай.

Комиссия в составе комиссара Совнаркома Яковлева, его секретаря Галкинал, коменданта дома Кобылинского, председателя комитета охраны Матвеева, представителя Екатеринбургского Исполкома Авдеева и дежурного офицера по наружному входу прошла в первую комнату направо, служащую офицерской дежурной. Просмотрев журнал дежурных, Комиссия направляется осматривать комнаты. Направо и налево от коридора идет ряд комнат, где помещаются: Татищев, Долгоруков, Шнейдер* с двумя приживалками, Гендрикова* с няней, Жильяр, Гис*38 и столовая. Во втором этаже помещаются Романовы. Здесь зал и кабинет былого «самодержца», не лишенный комфорта. Низенькие комнаты вверху заселены прислугой. Коридор заставлен многочисленными сундуками. Николая вместе с тремя дочерями Комиссия встретила в зале.

Тов. Яковлев со всеми поздоровался и спросил Романова:

— Довольны ли Вы охраной? Нет ли претензий? — На что Николай, потирая руки и глупо улыбаясь, ответил:

— Очень доволен, очень доволен.

Комиссар изъявил желание посмотреть Алексея. Николай замялся.

— Алексей Николаевич очень болен.

— Мне необходимо посмотреть его, — упорствовал комиссар.

— Хорошо, только разве вы один, — согласился Романов.

Тов. Яковлев и Николай ушли е комнату Алексея.

Дочери с любопытством разглядывали во время разговора представителя коммунистического правительства.

Алексей действительно оказался сильно больным от кровоподтека наследственной болезни рода Гессенов.

Желтый, испитый мальчик казался уходящим из жизни.

При осмотре Комиссией других помещений...39

Вывшая царица на этот раз не была готова к посещению.

Тов. Яковлев посещал [ее] после один: Александра, выступая по-царски, с величием встретила его, любезно отвечая на вопросы и часто улыбаясь.

Алексея еще раз посетили»40.

Учитывая состояние тяжело больного Алексея, Мячину пришлось вывезти по согласованию с Москвой лишь часть Семьи: Николая Александровича, что было непременным условием задания, его супругу Александру Федоровну и дочь Марию, а также некоторых лиц из обслуживающего персонала. Выехав на рассвете 26 апреля, о чем было объявлено лишь накануне, несмотря на весеннюю распутицу и начавшийся разлив рек, путь до Тюмени примерно в 260 верст удалось преодолеть менее чем за двое суток, с ночевкой в селе Иевлево. Самое худшее — готовившееся нападение екатеринбургских отрядов на поезд с задачей не только убить бывшего Царя, членов его Семьи, но и не щадить при этом Мячина и кого бы то ни было из сопровождения и охраны — предваряющими мерами удалось предотвратить. О его подготовке были получены достоверные дополнительные сведения уже в пути. Спасти жизнь Романовых удалось главным образом за счет скорости езды и тщательной охраны, доверявшейся только уфимским красногвардейцам (боевикам). Но опасность нападения с прибытием вечером 27 апреля в Тюмень не исчезала, а, наоборот, возрастала, ибо из Екатеринбурга по требованию Заславского руководители Урала подготовили к броску навстречу поезду ряд дополнительных подразделений 1-го Уральского полка во главе с его командиром П. П. Браницким*.

Нападение на поезд под провокационным предлогом планировалось на пути к Екатеринбургу. Мячин направил 27 апреля из Иевлева и 28 апреля из Тюмени телеграммы Голощекину и Дидковскому, выражая в них протест против действий их представителей. В Тюмени, вступив в переговоры со Свердловым, в которых принял участие и Ленин, он поставил вопрос о необходимости изменения маршрута. Мячин доносил о подготовке убийства и просил согласия доставить «груз» через Омск -Челябинск в Симский горный округ и охранять там его до последующих распоряжений^41. Свердлов отреагировал на сообщение подозрительно спокойно, поставив его под сомнение и запросив Мячина: «Не слишком ли ты нервничаешь быть может опасения преувеличены и можно сохранить прежний маршрут», но в итоге все же просьбу удовлетворил и поездку через Омск разрешил^42.

Узнав на следующий день, 28 апреля, о выезде литерного поезда № 42 в Омск, уральское руководство объявило Мячина (Яковлева) изменником революции и в разосланной за подписью Белобородова телеграмме, открыто указывая на то, что в его поезде находится бывший царь Николай II, потребовало остановки поезда и принятия «самыхрешительных экстренных мер включительно применения вооруженной силы»43.

В ходе начатых затем переговоров с Лениным и Свердловым уральские власти выяснили, что Мячин действует не самовольно, а с согласия последнего, и добились возвращения поезда в Тюмень для следования в Екатеринбург^44. При этом проявили большую настойчивость, считая, что «гулять Николаю по сибирским дорогам не нужно». Они говорили об обеспечении его безопасности, но лишь в смысле предотвращения его похищения^45. В телеграфном распоряжении об этом Мячину Свердлов указывал: «Уральцами сговорились. Приняли меры — дали гарантии личной ответственностью областников. Передай весь груз [в] Тюмени представителю Уральского областкома. Так необходимо. Поезжай сам вместе [с ними], оказывай содействие представителю»46.

Отдав приказ Мячину, Свердлов сообщил об этом в Екатеринбург. Обращает на себя внимание его запрос: «Будете ли удовлетворены... приказом Яковлеву»47. Получалось, что главное для центра — сговориться во взаимоприемлемой форме с уральскими «областниками», а не обеспечить полную безопасность «груза».

Своим представителем областники назначили не кого иного, как крайнего из крайних экстремистов С. С. Заславского, дав ему установку: принять бывшею царя от Яковлева в Тюмени и доставить в Екатеринбург «целым и невредимым»48. Мячин подчинился приказу Ленина и Свердлова, но при этом сообщил о своей уверенности, что «багаж» у областников будет «всегда в полной опасности»49. С ним солидаризировался и Косарев, имевший свою информацию. Он даже направил в Екатеринбург свой протест.

Мячин вопреки приказу свыше все же отказался сдать «груз» в Тюмени и доставил его в Екатеринбург под неукоснительной охраной своего отряда. Он, отряд Гузакова и команда из 8 человек Отряда особого назначения Кобылинского встречены были крайне враждебно. Последняя была разоружена.

Обращают на себя внимание заявления руководителей Урала, что «ведением всего дела через облсовет можно довести предприятие до успешного конца», и Свердлова — что «сообщит подробности специальным курьером»50. В обширных текстах переговоров ни слова не говорилось о подготовке или возможности предстоящего суда нал Николаям И. Нельзя не обратить внимания и на такой важный факт: до самого последнего момента вопрос о размещении Семьи Романовых в Екатеринбурге не решался, хотя было заведомо известно, что ее доставят туда. Этот вопрос стал спешно решаться лишь 28-29 апреля. За день до прибытия поезда Мячина «в пожарном порядке» был подготовлен особняк Н. Н. Ипатьева, спешно обнесенный забором. Не значит ли это, что был расчет на то, что Семья по дороге обязательно «погибнет», и подготовка к ее приему была вовсе ни к чему до предотвращения готовившегося акта убийства, широкой огласки этого по Уралу и Сибири и требования «гарантий»? Да, Мячин из-за очевидного недопонимания подлинной задачи (при реализации которой он мог оказаться и «козлом отпущения») стремился доставить Семью именно живой и спутал кое-кому карты. От возвращения в Тобольск, доставки остальной части Царской Семьи он отказался и уехал с отрядом в Уфу. Эта задача была выполнена в мае силами команды ВЧК и уральцев. 23 мая в Екатеринбург были доставлены и остальные члены Семьи Романовых. Начатая подготовка уничтожения Царской Семьи уже не в дороге, что, казалось, было проще, а в обстановке статичности продолжалась и весной, и летом. По документальным и косвенным источникам более чем явственно просматривается уже не только «романовоненавистническая», кровавая роль Свердлова, но и роль Ленина. Уральские большевистские руководители и подобранные ими палачи были лишь надежными исполнителями. Ставка на них была сделана не случайно. Гвоздем в подготовке убийства были провокация со сфабрикованными на имя Николая Романова письмами якобы от офицеров-заговорщиков, ссылки на «козни» бывшего Царя, готового вот-вот бежать. Центр (Ленин и Свердлов) и Екатеринбург (Голощекин, Войков, Белобородов, Юровский и другие) действовали «тоньше», более конспиративно, чем прежде, и довели дело до логического конца — страшного кровопролития в Ипатьевском доме в ночь на 17 июля 1918 г.

Раскрытый нами в самых общих чертах вопрос о заведомой подготовке не суда, а убийства Семьи Романовых дополнительно и более обстоятельно, отражается по свежим следам К. А. Мячиным (В. В. Яковлевым) тогда же, в мае 1918 г., в докладе по прибытии в Уфу и в интервью во время пребывания в Москве, с которыми читатель может ознакомиться. Первый из этих документов был опубликован лишь в последние годы в двух местных газетах (см.: «Ленинец» (Уфа), 1988, 1-3 марта; «Волга-Урал» (Уфа), 1992, № 10), но, во-первых, без указания источника, во-вторых, со значительными искажениями, неточностями и неоговоренными сокращениями. Следует заметить, что протокол доклада составлен в стилистическом и смысловом отношениях малограмотно и нуждается в комментариях. Второй документ — интервью — был дан газете ВЦИК «Известия», в ней 16 мая 1918 г. опубликован, а спустя 13 дней перепечатан в екатеринбургской газете «Уральская жизнь» с небольшими сокращениями и дополнением в виде документа. Три года спустя была предпринята новая и своеобразная (во многом фальсифицированная) перепечатка. Недавно документ, к сожалению, тоже с неточностями вновь перепечатан в виде приложения в книге т.е. Мельник «Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции» (М., 1993).

С докладом К. А. Мячин выступил 3 мая на собрании красногвардейцев (дружинников) Уфимской губернии, включая их руководство — губернский совет БОНВ (Боевых организаций народного вооружения) и работников губвоенкомата. К сожалению, доклад Мячина не был застенографирован, но составленный и сохранившийся протокол содержит его суть. Приведем этот протокол полностью, включая запись выступления еще одного участника событий — красноармейца А. И. Неволина*, существенно дополняющего доклад Мячина.

«Протокол № 9 35

собрания 1-й и 2-й дружины 3-го мая нового стиля 1918 года.

Собрание открывает товарищ Полянкин и предлагает выбрать Председателя и Секретаря.

Большинством голосов в председатели выбран товарищ Тараев, секретарем Иевлев.

В порядке дня вопрос о принятии во 2-ю дружину товарища Сулима-Гоандовского и заслушание доклада тов. Яковлева.

Высказывавшиеся по первому вопросу товарищи дают о Сулиме-Грандовском отзыв, как об энергичном и полезном работнике при организации. При поручительстве тов. Докмана и Евпампиева* кандидатура Сулима-Гоандовского принимается единогласно.

Доклад товарища Яковлева:

Расскажу Вам, товарищи, — говорит докладчик, взойдя на трибуну; — как я перевез Николая Романова из Тобольска в Екатеринбург и сделался изменником революции. ЦИК решил перевести Николая Романова из Тобольска, так как не было уверенности, что он оттуда не исчезнет. Местом пребывания Николая Романова ЦИК наметил город Екатеринбург. Задачу перевозки бывшего царя поручили товарищу Яковлеву; захватив отряды боевиков с полномочиями чрезвычайного комиссара, он поехал в Тобольск.

Но прежде чем ЦИК решил перевести в Екатеринбург Николая Романова две организации: Екатеринбургский областной совет и Омский совет пытались по собственному почину взять Николая Романова отвезти в более безопасное место. С этой целью обе организации почти одновременно послали в Тобольск отряды Красной Армии. Николай Романов находился под охраной особого отряда, состоящего из наиболее надежных, опытных в своем деле солдат. Отряд особой охраны имел распоряжение ЦИК не выдавать Николая Романова никому без его разрешения. Кроме того, отряд был научен особой осторожности и осмотрительности провокаторскими попытками некоторых монархических групп. На требование отрядов Красной Армии им выдать Николая Романова отряд особой охраны ответил категорическим отказом. Атмосфера в городе создалась самая напряженная. Отряды Омский и Екатеринбургский оспаривали друг у друга права на бывшего царя и в то же время продолжали вымогательства, пускаясь на всевозможные средства. У отряда особой охраны составилось впечатление, что Николая Романова хотят завоевать, готовились к обороне.

Отряды же Красной Армии жаловались правительству Народных комиссаров на то, что «охранники» не желают подчиняться советской власти.

За последнее время раздоры чуть не дошли до вооруженного столкновения. Узнав, что [в] Тобольск направляется еще какой-то отряд, охрана выслала свою делегацию. Делегация осветила положение вещей в Тобольске^51. Приехав в город, тов. Яковлев предъявил отрядам свои полномочия и потребовал полного подчинения.

Ознакомившись на месте с событиями в городе, тов. Яковлев вынес такое впечатление, что екатвринбуржцы не остановятся перед убийством Николая Романова; подозрение подкрепил разговор с начальником Екатеринбургского отряда Заславским. Узнав о цели приезда тов. Яковлева, он посоветовал ему в пути подальше держаться от Николая Романова, потому что дорогой может случиться несчастье. Намерения екатеринбуржцев противоречили поручениям, возложенным на тов. Яковлева; ясно было, что придется вести борьбу Тов. Яковлев принял все меры, чтобы завоевать доверие охраны, расположить их к себе. Благодаря такому приему сила отряда укрепилась. ЦИК поручил тов. Яковлеву перевести в Екатеринбург всю семью. Сын Алексей оказался настолько больным, что лежал, не поднимаясь с постели.

Началась распутица, реки разлились. Выполнить поручение ЦИК в точности не представлялось возможным, потому тов. Яковлев решил взять с собой только одного Николая Романова и предложил быть готовым к отъезду в определенный срок. Против ожидания вместе с Николаем поехала жена и дочь. Отправляясь, Александра Федоровна сказала по-французски: «Я не могу его отпустить одного, он наделает глупостей». Составилось впечатление, что они все еще на что-то надеются. До ближайшей [станции] железной дороги пришлось ехать на лошадях. Впереди шел отряд Екатеринбургской Красной Армии. За Иртышем товарища Яковлева встретил Гузаков; он рассказал о своей встрече с Гусятсхим^52 и разговоре, который имел место при этом, Гусятский был помощником начальника отряда Красной Армии. Гусятский проболтался Гузакову о намерении убить дорогой Николая Романова. Тогда тов. Яковлев поручил Гусятскому охрану кортежа от Тюмени до Иовлева^53 с предупреждением, что расстреляет весь отряд, если будет произведен хоть один случайный выстрел.

В деревне у реки Тоболки, где останавливался отряд для ночевки^54 тов. Яковлеву пришел один красноармеец екатеринбургского отряда^55 и рассказал о намерении Гусятского напасть на отряд Яковлева и расстрелять его пулеметами вместе с Николаем Романовым. Посадив бывшего царя в поезд, в Омске^56, тов. Яковлев пошел на телеграф и вызвал по прямому проводу Свердлова и рассказал ему обо всем. Свердлов дал приказ ехать на Омск. В Омске же скрылся Заславский. Он прислал тов. Яковлеву записку, в которой объяснил причину своего внезапного отъезда тем, что его потребовали явиться немедленно в Екатеринбург.

После отъезда Заславского не оставалось сомнения в том, что он готовил на дороге засаду или крушение. Товарищ Яковлев запросил по прямому проводу Военного Комиссара области Голощекина, вызывал ли он Заславского. Голощекин ответил, что надобности вызывать Заславского не было.

Желая обмануть екатеринбургских заговорщиков, товарищ Яковлев проехал Тюмень, на ближайшем разъезде остановился и оттуда поехал обратно на Омск. Как только в Екатеринбурге узнали, что поезд с Николаем отправился обратно, дали срочную телеграмму о задержании комиссара Яковлева, якобы пытающегося скрыться с бывшим царем. Комиссар Яковлев объявлялся изменником революции^57.

Получив телеграмму областного совета, омские организации устроили соответствующую встречу: собрали до двух тысяч боевиков с пулеметами и артиллерией; столкновения не произошло благодаря предосторожности тов. Яковлева. В Омске тов. Яковлев снесся по прямому проводу с Свердловым и получил указание ехать с Николаем Романовым в Екатеринбург, чтобы сдать его областному совету. После «торжественной» встречи, устроенной Омском поезду с Николаем Романовым, товарищ Яковлев благополучно прибыл в Екатеринбург^58.

Замыслы екатеринбургских заговорщиков были разоблачены окончательно. Поэтому они не решились выполнить свой преступный замысел, не выдавая себя с головой.

Николая Романова тов. Яковлев сдал при торжественной обстановке под расписку представителю областного Уральского совета Белобородову.

После доклада со свидетельскими показаниями выступил товарищ Неволин, солдат 4-й сотни Красной Армии, организованной Уральским областным советом. Отряд в 119 человек с пулеметами направился в Тобольск. Говоря о цели поездки, помощник начальника отряда Гусятский сказал, что они живыми или мертвыми должны представить в Екатеринбург одного человека.

Встретив Яковлева в Тобольске, отряд присоединился к нему для сопровождения в Екатеринбург. Гусятский созвал свой отряд и сообщил о намерениях Яковлева. По его словам, комиссар Яковлев намеревался увезти Николая Романова в Москву, чтобы оттуда отправить заграницу. Гусятский предлагал отнять Николая Романова у Яковлева, обезоружить его отряд. С этой целью он предлагал поставить у пулеметов своих красноармейцев. Однако красноармейцы сочли подобный поступок для себя неприемлемым. Тогда был предложен другой план: ехать вперед, устроить засаду и перестрелять весь поезд. Красноармейцы в случае расследования происшествия должны сказать, что вышло недоразумение, что они не знают фамилии начальников, не знают, при какой политической организации сконструирован их отряд. Опять отряд не согласился на предложение начальников. Тов. Неволин особенно усиленно указывал на недопустимость этого выступления, на которое склонял отряды Гусятский^59.

В одной из деревень на реке Тоболке^60 поезд остановился для ночевки. Тов. Неволин попал в караул у дома, где поместили Николая Романова. При обходе караула Гусятский посоветовал уйти домой спать. Я понял, что он боится меня, боится, что я могу раскрыть замысел начальнику Яковлеву. Очевидно стало, что Гусятский постарается всеми средствами отделаться навсегда от неприятного и опасного свидетеля.

Тов. Неволин решил из отряда Гусятского бежать. К его счастью в сторону расположения отряда заехал один боевик из окружавших Яковлева^61, с ним он переправился в стан Яковлева. Рассказал тов. Яковлеву о замыслах, объяснил опасность грозящую ему. С этого момента т. Неволин находится при отряде Яковлева. С ним приехал и в Уфу.

Выслушав доклады товарищей Яковлева и Неволина, собрание выразило одобрение их поступкам и благодарность за доклады долгими и громкими аплодисментами.

Председатель: (подпись)

Секретарь: (подпись)»62.

Во время пребывания в Москве для отчета во ВЦИКе и Совнаркоме о переводе первой группы членов бывшей Царской Семьи, К. А. Мячин дал пространное интервью для газеты «Известия», ставшее ценнейшим документом. В связи с ним в литературе возникли коллизии, о которых нельзя не сказать. Опубликованное в «Известиях» 16 мая, интервью через две недели было полностью перепечатано екатеринбургской газетой «Уральская жизнь»63. Спустя несколько лет в сильно искаженном, произвольно дополненном и исправленном виде это интервью появилось в зарубежной печати именно со ссылкой на «Уральскую жизнь», причем как на данное позднее, нежели в мае 1918 г., и в другой обстановке. Это было некритично воспринято исследователями. Так, американский историк Р. Пайпс воспринимает две публикации с интервью — в «Известиях» и «Уральской жизни» как самостоятельные, цитирует тот и другой варианты, в том числе положения, которых Мячин в действительности не высказывал^64. Речь идет об эмигрантском сборнике «Русская летопись» № 1, изданном в 1921 г. в Париже. Редакция «Русской летописи» озаглавила публикацию так: «Рассказ комиссара Яковлева и Ивана Иванова о перевозке Государя и царской семьи из Тобольска в Екатеринбург» и предпослала ей сообщение о том, что графиня 3. С. Толстая*, состоявшая в переписке с Семьей Романовых, «послала своего доверенного человека Ивана Иванова в Екатеринбург, дабы узнать об условиях жизни там» и он «с величайшим затруднением исполнил свое поручение и ознакомился, насколько мог, с грустными и трагическими подробностями страданий Императорской Семьи. Иванов привез с собой газету «Уральская жизнь», в которой помещен рассказ комиссара Яковлева о переезде Государя и его Семьи из Тобольска в Екатеринбург»65. Дело изображается так, словно интервью Мячиным (Яковлевым) давалось после расстрела Романовых, ухода из Екатеринбурга красных. Но в действительности «Уральская жизнь» печатала (перепечатывала) только одно интервью и еще при советской власти, да и Мячин никакого интервью после перехода к белым этой газете не давал. Из публикации видно, что это и есть майское интервью и Иванов привез Толстой номер «Уральской жизни» именно от 29 мая. Искажения в тексте, напечатанном в «Русской летописи», относятся преимущественно к характеристике Николая II и некоторых членов его Семьи, их поведения в пути следования, в уста Мячина вкладываются верноподданнические фразы и т.п.

Публикуя подлинный текст интервью по «Известиям», мы в примечаниях укажем на основные разноречия и ошибки, а также дадим пояснения к тексту.

Вот текст интервью:

«К переезду бывшего царя из Тобольска в Екатеринбург.

Комиссар Яковлев, ныне назначенный главнокомандующим на уральско-оренбургском фронте^66, на которого было возложено выполнение распоряжения Совета Народных Комиссаров о переводе бывшего царя из Тобольска в Екатеринбург, в беседе с нашим сотрудником рассказывает, как он выполнял это ответственное поручение^67.

— Подготовив все для переезда, назначенного мною на 27-е апреля^68, я накануне этого дня, приехал в дом губернатора в Тобольске, где жил Николай Романов с семьей и близкими ему лицами.

Романов был предупрежден о моем приходе, но зная лишь, что я являюсь официальным представителем сов. власти, о цели моего прихода он ничего не знал.

Войдя к бывшему царю, я заявил ему^69;

— Гражданин Романов, Советом Народных Комиссаров мне поручено перевезти вас из Тобольска. Отъезд назначен на завтра, на 4 час. утра. Будьте готовы к этому времени. Романов встрепенулся и тревожно спросил:

— А куда меня переведут?

Я ответил, что мне самому его будущее место пребывания неизвестно, и что я получу соответствующие распоряжения только в дороге. Романов подумал немного и сказал:

— Я не поеду...

В этот момент в комнату вошла Александра Федоровна. Узнав о чем идет речь, она воскликнула:

— Что вы с ним делаете! Вы хотите оторвать его от семьи, разве это можно! У него больной сын... Нет, он не может поехать, он должен остаться с нами!

Я на это ответил, что имею определенное предписание, которое исполню в точности. Ни о какой разлуке в данный момент речи нет, так как вместе с Николаем Романовым будет переведена вся его семья. Однако сейчас переезд сопряжен с известными трудностями, и поэтому решено больного Алексея оставить в Тобольске до весны, когда сойдет лед и можно будет перевезти его от Тобольска до Тюмени на пароходе. Кто из остальных членов семьи Романовых отправится вместе с ним^70, а кто останется до весны с Алексеем^71 — предоставляется решить им самим.

Романов выслушал меня, но как будто не вполне понял и буквально повторил то, что только что сказала Александра Федоровна^72:

— У меня больной сын! Разве можно разлучать меня с семьей? Я не могу поехать.

Я счел излишним входить в какие-нибудь пререкания и, повторив коротко, что отъезд назначен назавтра на 4 часа утра, вышел. Когда я уходил, Александра Федоровна нервно крикнула мне вслед:

— Это слишком жестоко, я не верю, что вы это сделаете!

Я прошел к начальнику охраны бывшего царя в Тобольске Кобылинскому и подтвердил ему, что, так или иначе, мое распоряжение об отъезде в назначенный день и час будет исполнено. Если Николай Романов^73 к этому времени не подготовится к отъезду; ему придется ехать без багажа. Кобылинский счел необходимым пойти к Романову, чтобы передать ему, что никакое противодействие распоряжению об отъезде невозможно.

Романов обсуждал вопрос об отъезде вместе со своей семьей и друзьями часа два с половиной. В течение этого времени этот совместный совет несколько раз менял свое решение: то решали, что поедет Николай со всеми дочерьми и с Татищевым, то, что поедет Александра Федоровна^74, а все дочери останутся и т.д. Наконец Кобылинскому было сообщено, что с Николаем поедут: Александра Федоровна, дочь Мария, князь Долгорукий^75, профессор Боткин, фрейлина Демидова*76, один лакей и один камердинер. Остальные дочери, Алексей, Татищев и прочие — всего человек 40 — останутся в Тобольске до весны.

Меня несколько удивило, что Александра Федоровна решила расстаться с сыном и поехать вместе с мужем из Тобольска. Но Кобылинский рассказал мне, что он услышал случайно фразу, брошенную Александрой Федоровной Татищеву, которая проливает свет на это решение.

Александра Федоровна сказала Татищеву:

— Я боюсь, как бы он один не наделал там глупостей.

Александра Федоровна, по-видимому, не особенно высокого мнения об уме и такте своего мужа^77.

На другой день 27-го апреля ровно к 4 часам утра все было готово, и мы двинулись в путь. От Тобольска до Тюмени приходилось делать 260 верст на лошадях. Первые 30 верст дорога шла по кочкам. Нам пришлось переправиться через 3 реки: Иршан^78, Тобол и Туру. Начинался уже весенний разлив рек, лед треснул и поднялся. По мосту через Иршан приходилось ехать в воде, доходившей до брюха лошадей. Через Тобол было уже рискованно переправляться в экипаже, пришлось выйти и идти по льду. Через Туру также пришлось переезжать в воде.

Благодаря^79 принятым мерам переезд был совершен чрезвычайно быстро. Всех остановок было восемь, везде нас ждали уже запряженные тройки, поставленные в ряд: мы останавливали наши экипажи параллельно этому ряду, благодаря чему пересадка совершалась в какие-нибудь 10 минут. Ночевали в Выявлево^80. На другой день в 9 часов вечера мы были уже в Тюмени.

Отряд, взятый мною, состоял всего из 35 человек, из них 15 конных и 20 пехотинцев. Кроме того, во всех пунктах пересадки были расставлены небольшие патрули.

Этот трудный и быстрый переезд мало утомил Романова. Вообще за последний год он заметно поздоровел. Много работал на воздухе — рубил дрова, чистил снег и т.п. Руки в мозолях, бодр и чувствует себя прекрасно. С положением своим, по-видимому, примирился.

Александра Федоровна утомилась значительно больше, но старалась не показывать этого. Вообще она пыталась держаться гордо и замкнуто.

Наше отношение к ним их сильно озадачило. По-видимому, они опасались вначале грубости, насилий и оскорблений с нашей стороны. Но весь отряд держался по отношению к Романовым вполне корректно, не позволяя ни одного невежливого или оскорбительного слова. И вместе с тем отношение было совершенно простое, такое же, какое могло быть по отношению к каждому другому гражданину.

Александра Федоровна смотрела на нас большими глазами, а Николай быстро освоился и стал держаться также просто.

Из Тюмени мы отправились поездом. Здесь была охрана уже увеличена до 160 человек. Путь от Тюмени до Екатеринбурга был совершен без каких-либо инцидентов.

Романов чувствовал себя в дороге по-прежнему хорошо. По-видимому, его больше всего интересовали три вопроса: семья, погода и еда. Семью свою он действительно любит и очень о ней заботится. О политике мы вовсе не разговаривали. Я, конечно, не считал возможным вести какие-либо разговоры на политические темы с бывшим царем. Но характерно, что сам он, по-видимому, совершенно не интересуется политическими вопросами. Все его мысли вращаются в кругу глубоко обывательских и узко семейных интересов. Только один раз наши разговоры вышли за указанные рамки — семьи, погоды и еды. Мы проезжали мимо какой-то церкви, Романов, очень богомольный, всегда в таких случаях крестится. Когда мы проехали церковь, и он что-то сказал о религии, — и сейчас не помню, что именно, — я ответил, что, не будучи лично религиозным человеком, я признаю по отношению к другим лицам принцип полной свободы совести — пусть каждый верит, как он хочет.

Романов на это воскликнул:

— Представьте, что и я держусь совершенно же такой точки зрения! Я тоже признаю такую свободу совести!

Я посмотрел на него, не понимая — шутит он или хитрит. Но лицо его выражало такое искреннее простодушие, что не оставалось сомнения в отсутствии каких-либо задних мыслей.

Вообще из этого путешествия я вынес вполне определенное впечатление об удивительной, феноменальной ограниченности Николая Романова.

Совсем другое представляет собой Александра Федоровна. Она очень хитра и горда. На мужа своего она имеет сильное влияние. Всю дорогу она держалась замкнуто и по целым дням не выходила из своего купе. От нас она не хотела принимать даже тени одолжения. Это доходило до курьеза. Известно, что коридоры в вагонах очень узкие, и когда в них встречаются два человека, один должен посторониться. Александра Федоровна не желала, чтобы кому-нибудь из нас пришлось пропустить ее. Поэтому она вставала, примерно, в 4-5 утра, чтобы пройти в уборную помыться. Если, выходя из уборной, она видела в коридоре часового, то возвращалась обратно и запиралась там, пока часовой не выходил из коридора.

Дочь Романовых, Мария, молодая девушка, совершенно не развитая для своих лет. О жизни в широком смысле слова не имеет никакого понятия. Находится под сильным влиянием матери.

Ко времени прибытия нашего поезда в Екатеринбург, на вокзале собралась большая толпа. О нашем приезде разгласили, по-видимому, железнодорожники. Толпа была настроена очень возбужденно. Поезд остановился не у самой платформы, а в некотором расстоянии от нее. На всякий случай, еще до прибытия в Екатеринбург, я распорядился плотно закрыть и занавесить все окна в вагонах.

Едва только поезд остановился, как мой отряд вышел из вагонов и оцепил поезд, не допуская к нему толпу. Из толпы неслись крики:

— Покажите нам этого кровопийцу! — и т.д.

Я ответил, что, если толпа не разойдется, я покажу ей пулеметы. Однако это не подействовало. Толпа росла и напирала на расставленные мною патрули. Тогда я распорядился двинуть стоявший на запасном пути товарный поезд и поставить его между платформой и моим поездом. Когда элю было сделано, под прикрытием товарного поезда я увел свой поезд на другую станцию — Екатеринбург 2-й, где уже никого не было. Отсюда я дал знать местному Совету о своем приезде. Приехали: председатель Совета и члены президиума, которым я и сдал Николая Романова под расписку.

В Екатеринбурге Романов с семьей помещен в обыкновенном особняке, огражденном большим досчатым забором. Особняк этот нисколько не напоминает губернаторского дома в Тобольске, походившего по величине своих комнат и зал на загородный дворец.

Охрана Романова в Екатеринбурге усилена, режим введен, по сравнению с Тобольском, более строгий.

А. А-в»81.

Более подробных и достоверных сведений о подготовке и осуществлении перевоза Семьи Романовых из Тобольска в Екатеринбург, чем содержащиеся в двух приведенных документах, исходящих от К. А. Мячина, не существует. В различных мемуарах членов экспедиции, командиров и бойцов Уфимского отряда также используется интервью Мячина, но обычно не полностью, с невольными (или умышленными) искажениями, поскольку он считался предателем. Думается, что документы эти и подтверждают, и существеннейшим образом дополняют приведенные нами выше данные, всю цепь аргументации. Добавим лишь, что Мячин не знал подлинного характера взаимоотношений Ленина и Свердлова с уральскими руководителями, мог лишь о чем-то догадываться, но говорить что-либо по этому поводу, само собой разумеется, не мог. Поэтому в его изложении негативно очерчены лишь действия уральцев, а Свердлов противопоставлен им. Читатель должен все это учитывать.

Таким образом, совокупность источников как известных ранее, так и выявленных в последнее время, включая и впервые рассмотренные автором этих строк, думается, определенно свидетельствует о той или иной степени согласованности действий большевистского руководящего центра в лице Ленина и Свердлова и уральского руководства, о невозможности принятия уральскими властями самостоятельного решения о лишении жизни Семьи Романовых без санкции центра, о том, что истребление членов Царской Семьи, да и всего Дома Романовых, было предопределено Лениным изначально. Возможно, в самом начале ему сопутствовали раздумья над частичным использованием судебно-законной видимости, от чего он потом решительно отказался. И очень рано, отнюдь не летом 1918 г., перед развязанной трагедией.

К. А. Мячин в апреле своими действиями и, возможно, разоблачительным выступлением в печати сорвал чьи бы то ни было планы по уничтожению бывшего императора Николая II и членов его Семьи. До сих пор не сходит со страниц переиздающихся и вновь написанных книг версия о его намерении то ли самостоятельно, то ли по указаниям из-за рубежа похитить и вывезти Романовых в неподконтрольные большевикам пределы. Биография Мячина-Яковлева тесно переплелась с последним этапом жизни, судьбой Царской Семьи, оставившей о нем лестные дневниковые записи. Источники позволяют пролить на жизнь и судьбу Мячина новый свет.

3. Между красными и белыми: одиссея Константина Мячина

Сложности на жизненном пути одного из видных и ярых борцов за победу пролетарской революции, выдвинувшегося было в 1917-1918 гг. в элиту большевистской партии, наполняемого и руководимого ею государственного аппарата, после столкновения с ее уральскими «бонзами» не закончились. Этот эпизод, очевидно, повлиял на всю дальнейшую его судьбу. Впоследствии ему суждено было метаться от большевиков к их противникам, быть под угрозой расстрела и тех, и других, вновь оказаться у первых из них, от них и погибнуть. В последние годы о нем немало написано. Но никто из авторов не смог предметно осветить обстоятельства перехода Яковлева к белым, пребывания в их лагере на Урале и в Сибири и бегства в Маньчжурию. Автор много лет занимался изучением документов антибольшевистских органов власти, коммунистического подполья на Урале, в том числе в Уфе и в Сибири. Удалось выявить и некоторые данные о Яковлеве, которыми следовало бы поделиться. Судьба Яковлева оказалась связанной с судьбой Царской Семьи. И не только в связи с переездом ее членов в Екатеринбург, но и с тем, что Николай II и другие ушли в могилу почти с уверенностью, что Яковлев хотел их спасти, что это «хороший человек». И тут, как думается, была доля истины. Есть основание думать, что начатая ленинским руководством человеческая мясорубка, антинародная, антипатриотическая политика заставила его, революционного романтика, задуматься над смыслом складывавшегося бытия и своим местом и ролью в жизни.

Константин Алексеевич Мячин, он же — В. В. Яковлев, он же — К. А. Стоянович (нелегальные имена, надолго закреплявшиеся за ним) родился в с. Шарлык Михайловской волости Оренбургской губернии 17 (29) августа 1886 г.82. С 13 лет жил у отчима в Уфе. Стал рабочим. Обладал незаурядными данными. Всю жизнь занимался самообразованием. Беззаветно отдался делу революции. В 1905 году вступил в РСДРП. Стал видным партийным работником, фактическим руководителем боевиков Уфимской губернии, опыт которых нашел широкое распространение в партии. С 1909 по 1917 гг. почти все время из-за угрозы ареста и расстрела царским правительством находился в эмиграции, большей частью в Бельгии, работая электротехником. После Февральской революции вернулся на родину^83.

Был активным участником Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде, в качестве одного из заместителей Ф. Э. Дзержинского стоял у истоков формирования ВЧК^84. Широко известно, что он как уполномоченный Совнаркома и ВЦИК в апреле 1918 г. руководил перевозкой из Тобольска в Екатеринбург бывшего царя Николая II и членов его Семьи. Распространившиеся со времени гражданской войны версии, что В. В. Яковлев готовил похищение, освобождение Николая Романова и т.д., абсолютно не состоятельны. Об этом говорили и некоторые его сподвижники, участники акции, но к ним не прислушивались. В июне 1918 г. В. В. Яковлев был назначен Главнокомандующим Урало(Самарско)-Оренбургским фронтом, а затем — командующим формирующейся 2-й армии. Вследствие трений между ними командованием фронта Яковлев освобоедается с поста командующего армией, назначается ее комиссаром. Его преемники на посту командующего армией, ставленники главкома Восточного фронта М. А. Муравьева* — Ф. Е. Махин* и А. И. Харченко* — перебежали к белогвардейцам. Уфа была оставлена частями армии. Ее штаб, руководящие партийные и советские органы губернии эвакуировались. Штаб армии в августе размещался в Сарапуле. Яковлев оказался в нем «на задворках»: в приказе по армии от 23 августа читаем: «Товарищ Яковлев назначается третьим адъютантом при штабе с 22-го сего августа»85. По согласованию с губернским партийным активом (П. В. Гузаковым, П. И. Зенцовым*, В. М. Алексакиным и др.) во время его нахождения в Сарапуле в конце августа или начале сентября 1918 г. он решил перейти линию фронта, заявив, что намерен развернуть партизанское движение. Получил 5 тыс. рублей, лошадь, тарантас и, по некоторым данным, под фамилией Крылов перебрался через фронтовую линию и прибыл в Уфу. Явку дал на дом своего родственника, в прошлом большевика, — В. И. Алексеева, поселился в квартире В. Ф. Горелова, являвшегося в прошлом его соратником по боевой работе.

Осенью 1918 г. Мячин оказался на стороне белых, а в дальнейшем вновь включился в революционную работу. Этот сложный и противоречивый период его жизни, по-настоящему еще не исследованный, и является предметом данного раздела.

Для понимания мотивов и обстоятельств перехода Мячина на сторону белых чрезвычайно важно выяснить, когда в действительности это произошло. В литературе утверждается, будто это случилось 10, даже 20 ноября 1918 г. Авторы, не располагая документами, опираются на публикации в газетах белых о переходе Мячина-Яковлева на их сторону, пересказ его заявления по этому поводу и обращение «К солдатам Красной Армии». Обычно они руководствуются публикацией в «Правительственном Вестнике» (Омск) от 20 ноября под заголовком «Исповедь большевика». Поэтому утверждается, будто переход совершился накануне свержения Директории, прихода к власти А. В. Колчака. Выражается удивление, что Мячин решился на этот шаг в обстановке установления военной диктатуры. Указывается на будто бы тяжелое, чуть ли не безнадежное положение белых тогда и решающие победы большевистских войск. В связи с этим делаются выводы о невозможности действительного перехода Мячина к белым, выражается полная или достаточно определенная уверенность в его намерении нанести белым удар в спину, внедрившись в их правительственно-военную систему.

В действительности дело обстояло так. Мячин через меньшевика, офицера В. И. Алексеева, вхожего в уфимскую власть белых, вступил в контакт с нею на целый месяц раньше, в иной, чем представлялось прежде, ситуации. Управляющий Ведомством иностранных дел Совета управляющих ведомствами в Уфе М. А. Веденяпин писал 23 октября 1918 г. уполномоченному Чехословацкого Национального Совета Власаку: «Препровождая при сем заявление бывшего главнокомандующего Урало-Оренбургским фронтом Яковлева, уведомляю, что Совет Управляющих ведомствами считает желательным удовлетворить просьбу Яковлева, особенно считаясь с тем, что как со стороны командующего генерала Чечека было сделано обращение к большевистским войскам и их начальникам с предложением переходить на нашу сторону, а также и учитывая особую важность использования заявления Яковлева для разложения большевистской армии. Просим не отказать в сообщении Вашего мнения по этому поводу и мнение чехословацкого командования»86. Перед тем, 21 октября, Совет управляющих постановил, а уполномоченный Чехословацкого Национального Совета 25 октября подтвердил, что гражданские и военные власти не имеют ничего против «возвращения Яковлева». Решено было выдать «ему удостоверение личности на имя Константина Александровича (так значится в источнике. — И. П.) Мячина (он же Яковлев)»87. Мячин легализовался. 28 октября он женился на сестре В. И. Алексеева — Ольге Ильиничне. Что касается обстановки в стране и на фронте к тому времени, то она оставалась сложной, но складывалась отнюдь не в пользу красных, и тем более не была критической для белых. На Южном фронте, который становился главным, белые имели явные успехи. На Восточном наступление красных после занятия ими в начале октября Самары, а 16 октября — Бугульмы выдыхалось. В Прикамье продолжалось мощное антибольшевистское Ижевско-Воткинское восстание. Белые теснили красных на Среднем и Северном Урале. В общем же положение на фронте можно оценивать как относительное равновесие сил. В связи с Уфимским совещанием, созданием Директории (Временного Всероссийского правительства) произошла некоторая консолидация сил белого движения. Ожидалось прибытие на фронт крупных контингентов войск стран Антанты. Это широко рекламировалось в печати. Германия, правительство которой поддерживало большевиков, и ее союзники были на грани полного поражения. Не случайно В. И. Ленин 8 ноября говорил: «Никогда наше положение не было так опасно, как теперь»88. Так что сам по себе переход на сторону белых именно в этот момент с точки зрения оценки ситуации не представляет ничего удивительного. Такие явления, особенно среди военных, наблюдались повсеместно. При этом следует учитывать, что власть белых в это время привлекала демократически настроенных лиц, ибо Директория была эсеровско-лево-кадетской, в войсках в Приуралье, в районе Уфы культивировался демократизм, такой же ориентации придерживались чехословацкие части и их командование.

После создания Директории Комитет членов Учредительного собрания (Комуч) был ликвидирован. Его Совет управляющих ведомствами фактически стал выполнять функции губернского центра в Уфе. Однако активно заработал Съезд членов Учредительного собрания. Лозунг Учредительного собрания был на устах у широких слоев населения. Возрождение частнособственнических, рыночных отношений хотя и ущемляло интересы части рабочих, люмпенизированных элементов, тем не менее у других слоев вызывало даже в военной обстановке заинтересованность в восстановлении и развитии промышленного и сельскохозяйственного производства, торговли, оберегало Урал и Сибирь от голода. Иной была картина в «Совдепии». Режим большевиков ужесточался. Террор, ограбление крестьян, голод усиливались. Большевики лишь позднее стали проводить более гибкую линию — сочетания жестокости, террора с лавированием, в частности по отношению к среднему крестьянству. Вот в какой обстановке произошел переход к белым К. А. Мячина.

Обратимся к обнаруженному нами тексту его «Заявления»:

«В Комитет Учред. Собрания или Главнокомандующему чехо-словацкими войсками, или штабу Народной Армии.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Я, бывший Главнокомандующий Урало-Оренбургским фронтом, затем политический комиссар при командующем 11-й армии Харченко, хочу явиться в настоящее время в Уфу и, считая себя и партию, к которой я принадлежал, побежденной, хочу отдать себя в руки властей нового правительства. Народ стремительно сбрасывает советскую власть и властным голосом требует немедленного созыва Учредительного собрания. Я социалист-народник и чувствую эту силу, которая как лавина вдруг хлынула из недр народных с Востока на Запад и которая по России восстанавливает свои права и прекращает гражданскую войну. Неужели я должен идти против и навязывать народу Советскую власть, когда она ему так опостылела. — Нет. Пусть я отдамся в руки новых властей, пусть я погибну как изменник, но идти против народа не могу Я не хочу быть преступником; я не могу больше оставаться в рядах большевиков. Слишком много пришлось пережить за это короткое время экспериментов. Я измучен постоянными угрозами, арестами, расспросами со стороны Центральной советской власти всякому; кто не желает больше оставаться в их рядах. Я не могу больше допускать унижение человеческой личности, когда без твоего ведома, без твоего спроса или желания распоряжаются тобой как пешкой, а потом бросают в тюрьму или приставляют к стенке для расстрела. Нет, я не могу смотреть как развивают среди товарищей кровожадность, мне больно, что такая масса хороших молодых сил гибнет как с той, так и с другой стороны и это в то время, когда бедная истерзанная Россия так нуждается в этих молодых силах, чтоб не быть окончательно порабощенной внешним врагом.

Нет, я не могу больше... (отточие в документе. — И. П.) смотреть на эту кровавую развязку, когда каждому должно быть ясно, что лозунг Учредительного Собрания победит, что бесполезно оказывать какое бы то ни было сопротивление, так как нет более веского доказательства нежелания советской власти, если сами народные массы восстали против этой власти и как ураганом сносят одно здание за другим, построенное большевиками на песчаной почве (разве может быть более доказательства). Что же может быть более убедительным доказательством для народника-социалиста, если он должен прислушиваться, если не к голосу народа? К чьему же голосу он должен прислушиваться, если не к голосу народа? Вот уже несколько месяцев, с тех пор, как оставлена Уфа большевиками, бросил я оружие и покинул лагерь своих бывших соратников. Лучшие месяцы провел я среди этого народа, пока пришел к этому заявлению, которое пишу Вам. Я бродил из конца в конец, от деревни к деревне и ничего нигде не слышал, кроме радости, что освободились от большевиков. Точно от нашествия татарского ига вздыхает теперь свободная деревня. Как могильная плита давили рассказы крестьян о бесчинствах Красной армии. Я чувствовал всю горечь, всю [справедливость] этих рассказов и краска стыда заливала мне лицо. Нет, я не могу больше выносить этих пыток — я, народник, не могу идти против народа. Я приду к Вам после долгих мучительных бессонных ночей, после страшных пережитых мучений, после долгой внутренней борьбы, которая поселилась во мне с момента выступления против Вас — социалистов, чехословаков. Долг и совесть терзала меня; я не выдержал и хочу придти теперь сюда к Вам, к новой власти со спокойной совестью, так как не чувствую за собой никакого преступления, кроме моей бывшей принадлежности к партии большевиков, если это вменять мне за преступление, и отдаться в Ваши руки. Я сдаюсь, я буду в Вашей власти, судите меня, делайте со мной, что хотите, но [я] исстрадался, измучился, я хочу жить таким же свободным гражданином, как и Вы все, если имею на это право, или пусть я погибну как пленник, — иного выхода для меня нет.

Быв. Главнокомандующий Урало-Оренбургским фронтом (Яковлев)»89.

«Заявление» написано не только в остро антибольшевистском духе, но и с пониманием всей сути гражданской войны и разрушительной политики ленинского руководства. Мячин, находясь в Уфе, вероятно, не имея обширной информации, сибирских периодических изданий, ратует за Учредительное собрание, демократизм и не видит, не фиксирует угрозы возможных политических сдвигов вправо, свержения Директории, установления и в стане белых жесткого военного режима. По содержанию близким к этому «Заявлению», по тону еще более резким явилось обращение-листовка Мячина к «Солдатам Красной Армии», опубликованное и в уфимской печати. Сам К. А. Мячин на следствии 1938 г. свое авторство обращения к «Солдатам Красной Армии» отрицал; не исключено, что оно было сфабриковано с использованием текста «Заявления». В последние годы оно перепечатано в двух книгах, изданных на Урале, правда, с отдельными неточностями^90. Даже поверхностное ознакомление с этими документами, разоблачающими большевиков, зовущими к борьбе с ними, да еще при том, что один из документов агитирует красноармейцев, заставляет усомниться в предполагаемой многими авторами их поддельности, игре с властями белых, санкционировании таких действий во имя чего-либо коммунистическими центрами. И здесь логически возникают вопросы, давалось ли Мячину задание внедриться в белогвардейскую систему для борьбы с нею самою (да еще любой ценой); если это так, то почему он был приговорен советскими органами в 1929 г. к расстрелу с заменой этой меры (по давности события) максимальным, 10-летним сроком заключения, а позднее все же за это был расстрелян; если же переход к белым и попытка служения их делу были добровольными, то чем объяснить его последующую работу на Коминтерн и правительство СССР?

Вопросы эти в той или иной форме ставятся и решаются разными авторами. Ранее (особенно после осуждения его в 1929 г. за предательство) в советской литературе эти вопросы решались однозначно: Мячин перешел к белым осенью 1918 г. сам, сознательно. Тенденции к предательству безосновательно усматривались и в предшествующий период его деятельности. В последние же годы оценки стали радикально меняться. В большинстве случаев авторы склоняются к версии о мнимом переходе Мячина к белым с целью борьбы с ними. Наиболее определенно пишет об этом А. П. Моисеев. Более того, он склоняется к мнению, что Мячин выполнял при этом задание ВЧК. В доказательство автор приводит заявление ему уральского чекиста Е. И. Булыкина о якобы сделанном видным чекистом А. X. Фраучи (Артузовым) высказывании, что Мячин «ушел на сторону Колчака с согласия ЧК «на пользу дела», опорочив «свое имя изменой»91.

Нам последнее утверждение представляется более чем сомнительным. Дело в том, что сам Мячин решительно во всех случаях, в том числе в двух заявлениях на «самый верх» — генсеку ВКП(б) И. В. Сталину и руководителям карательных органов В. Р. Менжинскому и Н. И. Ежову, а также В. Р. Менжинскому и прокурору СССР И. А. Акулову* перед арестом, во время следствия и из заключения о задании ВЧК не делает ни малейшего упоминания. Если бы он в действительности получил его, то не преминул бы это сделать. Мячин неизменно указывал, что направился в тыл белых по своей инициативе и в Уфе пришел к мысли сдаться белым властям. Так, в письме Сталину и Менжинскому, наиболее развернутом, говорится: «И вот здесь я совершил роковой для себя шаг, обратившись в Учредиловку с письмом о легализации. Большую также роль в этом моем поступке (который я здесь вовсе не хочу оправдывать, а только пытаюсь объяснить) сыграла личная сторона моей жизни — женитьба. Действительность вскоре показала, что расчеты на сохранение учредиловцами завоеваний революции, основанные на доверии к революционным заслугам этих лидеров Учредиловки, были именно продуктом моего упадочного настроения и не больше, и я вскоре же понял, что совершил непоправимый шаг, которым вычеркнул почти всю свою 15-летнюю революционную деятельность». В таком духе объясняются обстоятельства и мотивы перехода к белым и в других упомянутых письмах Мячина. В последнем из них (от 27 июня 1937 г.) сказано: «...Когда меня судили, я был виноват, то в своем заявлении на имя ОГПУ я признал перед партией и правительством справедливым понесенное мною наказание». В полной мере он признавал это на допросах в 1920-х и 1930-х годах. Лишь ранее, после первого осуждения, в 1931 г., из Соловецких лагерей он предпринимает попытку в глазах бывших товарищей оправдать свои действия, но опять же отнюдь не ссылками на чье-то задание. В его письме мы читаем: «... когда уезжал я из Сарапула в тыл противника, я по-прежнему был уверен, как старый боевик, что имею тот карт-бланш, которым всегда пользовался в борьбе с врагами... Я видел, какучредиловцы сворачивали свои организации и готовились к эвакуации...

Бездействие тяготило меня, отступить при таком положении, чтоб все здание учредиловцев рухнуло, я считал для себя, как боевика, невозможным. И вот в этот момент у меня созрел план удара противнику в тыл, воспользовавшись для этой цели его же аппаратом»92. Представляется, что вопрос о том, по заданию или самостийно перешел Мячин к белым, можно считать выясненным. А теперь коренной вопрос, касающийся личности Мячина: с какой целью он перешел на сторону белых, намеревался ли в действительности ударить по ним, используя их же силы, и таким образом в итоге оправдать свои действия и получить одобрение от красных? Со всей определенностью, как исследователь истории гражданской войны, должен сказать, что такой план ни в коем случае не мог быть реализован по целому ряду причин. Мячина-Яковлева белые не могли выдвинуть не только на крупную, тем более — определяющую, военно-командную, но и на мало-мальски значимую гражданскую должность. И потому, что он не мог вызвать у них полного доверия, и потому, что не имел ни военного образования, ни настоящего военного опыта на фоне имевшегося офицерского корпуса. Как отмечал один из руководителей Комуча, а затем — Совета управляющих ведомствами П. Д. Климушкин, за Мячиным сразу же был установлен негласный надзор. К слову сказать, полного доверия белых не удалось добиться даже полковнику Ф. Е. Махину, видному эсеру, по поручению своей партии после Мячина некоторое время командовавшему той же 2-й армией, оказавшему реальную помощь своим братьям по идее и оружию. Трудно всерьез воспринимать заявление Мячина о том, что он хотел достичь высокого положения, намеченной цели с помощью лишь все того же В. И. Алексеева, бывшего большевика, одного из рядовых офицеров^93. Чехословацкое командование, как отмечал генерал М. К. Дитерихс, просьбу Мячина определить его на военную службу оставило без внимания. Вряд ли он — опытнейший конспиратор — не обнаружил за собой слежку, не смог за многие недели не понять полного провала «плана» и скрыться. Но он продолжал жить легально, не пытаясь связаться с большевистским подпольем. А надобность и возможности для этого были, тем более до перехода к белым.

Автор данных строк, изучая положение на Урале и в Сибири в тылу белых, историю большевистского подполья, получил возможность пролить дополнительный свет на эту важную сторону проблемы, действительные мотивы перехода К. А. Мячина к «учредиловцам». Прежде всего следует поставить под сомнение уверения Мячина о том, что он оказался не в состоянии установить связь с большевистским подпольем и в Уфе, и в Симском горном округе (Симском и Миньярском заводах) якобы из-за отсутствия там такового, его конспиративности или провалов. Во всех указанных пунктах рано сложились подпольные группы и организации из оставленных, скрывающихся там и засылавшихся из-за линии фронта коммунистов. В начале осени 1918 г. произошло объединение их в единые конспиративные организации во главе с комитетами. Уфимский комитет, игравший роль губернского центра, возглавляли хорошо известные Мячину работники: Ф. И. и М. П. Локацковы*, в прошлом его сподвижники, и Ф. И. Карклин. Один из Локацковых приехал в Уфу из района Миньяра, другой — из Сибири, и оба без особого труда установили связь с местными подпольщиками. То же можно сказать о руководителях организаций в Симском округе. Отдельные звенья организаций периодически белыми властями раскрывались, производились аресты, но в целом они и их комитеты продолжали функционировать. Опытнейший подпольщик, лично знавший десятки местных коммунистов, сам лично известный многим из них, Мячин при желании даже без явок вполне мог установить связь. Представляется невероятным, что он мог выехать в тыл противника, не взяв несколько явок, которыми эвакуировавшиеся Уфимский губком РКП(б), губревком и губчека располагали. Почти одновременно с ним в Уфу была направлена коммунистка С. С. Гончарская, которая успешно выполнила задание, пользуясь полученными явками. Неточны сведения о якобы произведенном белыми захвате в Симском округе всего оружия. (По указанию Мячина-Яковлева в бытность его командармом туда было отправлено 2 вагона с оружием и боеприпасами и спрятано в горах.) То же следует сказать и о будто бы полном провале там организации. Основная часть оружия, включая 2 артиллерийских орудия, сотни винтовок, была сохранена, а впоследствии использована партизанами^94.

К. А. Мячин в Симский округ не выезжал, попыток связаться с подпольными организациями вообще не предпринимал. Он самоизолировался, выезжая лишь в села для закупки меда, что можно было расценить и как услугу будущему тестю-медопромышленнику И. П. Алексееву, и как ознакомление с положением крестьянских масс, их настроением, отношением к красным и белым властям. О пребывании Мячина в Уфе и его самоизоляции, контактах с меньшевиком-офицером В. И. Алексеевым стало известно большевистско-подпольному активу. Это скоро вызвало у последнего подозрения. Из-за линии фронта к нему работников также не направляют. И у губернских органов Мячин также оказался на подозрении. В. М. Алекса кии, один из тех, кто санкционировал переход К. А. Мячина в тыл белых в Сарапуле, по прибытии в Уфу отказался встретиться с ним, считая его действия предательскими^95.

Одним словом, при желании Мячин, вне всякого сомнения, мог связаться с подпольем, включиться в его работу и летом, и осенью 1918 г., больше того — помочь его активизации. Имей он задание по внедрению в систему власти белых, в ситуации задержаний, допросов, явно вырисовывавшейся угрозы ареста и расстрела, провала своего плана он еще мог скрыться, прибегнуть к помощи подпольщиков. У автора сложился вполне определенный вывод: Мячин тогда на деле порвал с большевизмом и, перейдя на сторону власти белых, намеревался, если удастся, сыграть в ее системе какую-либо роль, и не в пользу большевиков. Надо полагать, что одной из причин политической переориентации послужило попрание большевиками революционно-демократических принципов, народных интересов, что вызвало предпочтение и воспринятие Мячиным уже умеренных социалистических идей эсеров и меньшевиков. Но важную, если не определяющую, роль могли сыграть в этом личностные качества Мячина и то положение, в котором он оказался летом 1918 г. Его сподвижники, близко знавшие его люди отмечали его незаурядные способности, смелость, решительность, но и обостренное чувство самолюбия, стремление быть на виду, склонность к авантюризму. При всем этом Мячин, сыграв видную роль в Октябрьском большевистском перевороте, заняв даже ведущее положение в формирующейся ВЧК, в центральных партийно-советских органах «не прижился». Назначенный на пост областного военного комиссара, выехал на Урал, но вынужден был довольствоваться сравнительно скромной ролью в Уфимской губернии. Особенно много претерпел Мячин из-за плохих и все ухудшающихся отношений с уральским руководством, особенно Ш. И. Голощекиным, личным другом Я. М. Свердлова, действовавшим экстремистски. Он-то и занял пост облвоенкома и не пожелал уступить его посланцу из центра. В бытность чрезвычайным комиссаром по переводу Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург, Мячин подвергся настоящей травле со стороны областного руководства. Уральские лидеры приложили руку к дискредитации и смещению Мячина с поста командующего фронтом. Будучи смещенным с должностей командующего, затем комиссара 2-й армии, на которых он проявил себя, как и ряд его преемников, не лучшим образом, в июле он оказался просто-напросто не у дел. Надо полагать, положение было для Мячина нестерпимым и унизительным. И все это происходило с ним на фоне летних неудач красных на фронтах, подчиненных, унизительных для патриота отношений большевистского руководства с германским правительством, нежелания объединиться с умеренными революционно-социалистическими силами страны, антинародных действий, попрания собственных лозунгов и клятвенных обещаний перед Октябрем.

Да, основания для раздумий и политической ломки у него были. Но эти аргументы все-таки больше из области умозаключений. Обратимся же к официальным документам, которые фиксируют его измену большевизму, красным и которые позволяют отклонить как малозначащий аргумент о непрерывном его служении большевизму, поскольку, дескать, в 1930-е годы он был освобожден из заключения досрочно, а затем сам был назначен на лагерную должность в НКВД. У большевиков и не то случалось. В данном случае они могли быть уверены, что переориентации у Мячина уже не произойдет, и учесть его многолетнюю полезную для них работу в Китае. Несомненно, возымело действие страстное обращение Мячина к Менжинскому и Акулову с указанием своих многолетних услуг делу революции за исключением «ошибки» 1918 г. — перехода к «учредиловцам», с просьбой об освобождении из лагеря, чтобы получить «возможность вновь принять деятельное участие в строительстве социализма». Мячин отмечал: «Я писал т. Менжинскому.. просил его использовать меня на работе в ОГПУ»96. Вот так его и освободили из лагеря, и поставили на лагерную работу.

Рассмотрим же судебно-следственные материалы по делам К. А. Стояновича (Мячина). У родственников и исследователей их накопилась целая группа. И разобраться в них не так-то просто. Посему и толкования их разными авторами кардинально различаются.

29 августа 1933 г. ОГПУ выдало Мячину-Стояновичу справку об освобождении: «Согласно постановлению Центрального Исполнительного Комитета от 4 августа 1933 г. за самоотверженную работу на строительстве Беломорско-Балтийского канала им. тов. Сталина с Вас снята судимость и Вы восстановлены в гражданских правах.

Основание: Постановление ЦИК Союза СССР от 4 августа 1933 г., пункт 2я.

12 марта 1971 г. Военной коллегией Верховного суда СССР семье Мячина был выдан документ следующего содержания: «Дело по обвинению Стояновича Константина Алексеевича пересмотрено пленумом Верховного суда СССР от 22 ноября 1967 г. Приговор Военной Коллегии Верховного суда СССР от 16 сентября 1938 г. в отношении Стояновича К. А. отменен и дело прекращено в части обвинения в переходе на сторону белых в 1918 г. — на основании п. 9, ст. 5 УПК РСФСР как ранее осужденного по тому же обвинению, а в остальной части — на основании п. 1, ст. 5 УПК РСФСР за отсутствием состава преступления»97.

В связи с последним положением надо сказать, что в 1938 г. Мячину инкриминировали и стандартные обвинения в формировании вредительских, шпионских групп и т.п., чего он не делал. Данные документы стали трактоваться некоторыми лицами как полная отмена приговоров над Мячиным по делам и 1929, и 1938 гг., его оправдание и полная реабилитация. На запрос журналиста А. П. Моисеева на этот счет служба КГБ дала следующий ответ: «Сообщаем, что Стоянович (он же Яковлев, Мячин) Константин Алексеевич... был осужден Коллегией ОГПУ 28 июня 1929 года по ст. 16-58-1З^98 УК РСФСР к 10 годам лишения свободы.

В 1967 году Главная Военная Прокуратура по жалобе родственников Стояновича К. А. проводила проверку обоснованности его осуждения по делу за 1929 год и просьба о реабилитации Стояновича была оставлена без удовлетворения.

16 сентября 1938 года Стоянович... был вторично осужден Военной коллегией Верховного суда СССР. По данному делу он реабилитирован Пленумом Верховного суда СССР 22 ноября 1967 года»99.

Не удовлетворившись реабилитацией по делу 1938 г. и желая такого же решения по делу 1929 г., родственники Мячина направили в Москву новую просьбу. От КГБ последовал ответ с достаточно обстоятельными разъяснениями: «В материалах обоих дел содержится достаточно данных о виновности Стояновича в преступлении, за которое он осужден в 1929 г. Достоверно установлено, что в 1918 г. Стоянович, будучи главнокомандующим Уфимско-Оренбургским (Саратовским) фронтом под фамилией Яковлева, под влиянием временных неудач Красной Армии на Урале и в Поволжье перешел на сторону войск Комитета Учредительного собрания и чехословаков, а также обратился к воинам Красной Армии на Урале с воззванием, в котором оповестил о безнадежном, по его мнению, положении советской власти и призвал их переходить на сторону контрреволюции. После отступления белогвардейских войск и чехословацкого корпуса Стоянович перебрался в Китай, где работал в различных учреждениях, а затем, в 1928 г. возвратился в СССР и был привлечен к уголовной ответственности.

Сам Стоянович виновным себя в этом преступлении признал и в ходе разбирательства по первому и второму делам об обстоятельствах его совершения неоднократно давал подробные, в том числе собственноручные показания.

Его признание объективно подтверждается приобщенными к делам копиями его заявления контрреволюционному командованию о переходе на сторону контрреволюции и воззвания «К солдатам Красной Армии», а также показаниями многих допрошенных по первому делу свидетелей»100.

Таковы мотивировки об отказе в полной реабилитации, то есть снятии обвинения в добровольном переходе к белым. Имеются свидетельские показания и некоторых из тех лиц, к кому он в 1931 г. обращался с разъяснениями и за помощью. В их числе был и П. В. Гузаков.

Если кого-то из авторов имеющиеся источники, особенно приведенные только что документы, не убеждают в факте антибольшевистских действий Мячина осенью 1918 г., то это можно будет расценивать как курьез в исследовательском деле или просто недомыслие. Конечно, в свое время доступ ко всему объему документов о Мячине станет возможным. Но вряд ли в принципе появится надобность переоценки в главном. Мы убеждены, что речь пойдет лишь о дополнительных аргументах в том же направлении, многочисленных дополнительных деталях и нюансах.

В числе авторов, писавших о жизни Мячина, о его переходе к белым в последний период, был и единственный пока сотрудник КГБ Н. И. Яешкин. По изучении закрытых для нас, но доступных ему документов Лешкин расценил «предательство» Мячина в 1918 г. как неоспоримый факт. Лешкин искал лишь объяснение, мотивы этому: «пораженческие настроения, обостренные отношения с Уралсоветом, с Подвойским*, чрезмерно развитое у него честолюбие, дурное влияние В. И. Алексеева» и т.п.101. К оценкам такого осведомленного автора нельзя не прислушаться.

Итак, по рассматриваемому событию осени 1918 г. комвласть признала Мячина виновным. Как видим, и он сам в 1938 г. вновь признал справедливость предъявлявшегося ему в 1928-1929 гг. обвинения, протестовал лишь против вторичного обвинения по одному и тому же поводу, в чем с юридической точки зрения был прав. Но сталинская карательная машина руководствовалась не нормами юриспруденции, которые попирала, а произволом и беззаконием.

И лишь тогда, когда народ покается в своем коммунистическом прошлом, преступные деяния большевиков будут осуждены демократизирующейся Россией, произойдет официальное оправдание действий Мячина осенью 1918 г. как одного из первых, пусть и не последовательных «диссидентов», борцов против утверждавшегося антинародного преступного режима, толкнувшего страну на тупиковый исторический путь. А вот к его «бомбизму», участию в экспроприациях-ограблениях с убийствами ни в чем неповинных людей во имя вымороченных идей отношение будет уже совсем иное.

Теперь логично задаться вопросом, почему Мячин вскоре после 1918 г. снова оказался на службе у коммунистов, правда, вне России — в Китае? Дело, разумеется, в резких изменениях с середины ноября обстановки в стане белых на Урале и в Сибири и положения самого Мячина. 18 ноября там совершился государственный переворот. Директория была свергнута, установилась военная диктатура во главе с адмиралом А. В. Колчаком. Пытавшийся развернуть с ним борьбу Съезд членов Учредительного собрания был разогнан. Подверглись репрессиям и некоторые умеренные, оппозиционирующие социалисты. Этого Мячин, как и многие другие, не ожидал. С новым режимом ему было явно не по пути. К тому же теперь решительно исключалась какая-либо надежда на карьеру и просто-напросто личную безопасность. По телеграфному распоряжению исполняющего обязанности генерал-квартирмейстера штаба Западного фронта полковника, чеха В. В. Клецанды, в конце декабря 1918 г., в момент спешной эвакуации белых из Уфы, Мячин был арестован и отправлен в Челябинск, а оттуда — в Омск. Его было разрешено сопровождать жене — Ольге Ильиничне и родственнице — Екатерине Ильиничне. В записях Мячин зафиксировал эти моменты так: «Арест Колчаковцами. В застенках уфимской контрразведки. Требование денег. Угроза расстрелом... Отправка под усиленным конвоем в Челябинск. Передача чехам. Отправка в Омск к Колчаку. Передача меня в чешский штаб. Чешская контрразведка — кадетский корпус». Еще в пути, а затем в Омске происходит своеобразное «перетягивание канатов» — стремление заполучить Мячина и русской, и чехословацкой контрразведкой. Со службой чехословацкой контрразведки он имел отношения во время допросов в Челябинске при штабе Западного фронта и, вероятно, в штабе чехословацкого корпуса (начальником контрразведки при последнем был Ян Корженек). В итоге в Омске Мячин был препровожден чехословацкими конвоирами, сменившими русских (в Челябинске), в контрразведку не штаба Верховного главнокомандующего полковника Злобина, а Главного штаба, то есть при военном министре, во главе которой стоял бывший австро-венгерский полковник Зайчек, сотрудничавший с чехословацким командованием, а затем перешедший на службу в их корпус. В ней служило немало чехов. Она располагалась в здании кадетского корпуса, и ее имеет в виду Мячин, говоря о «чешской контрразведке». Жена Мячина посещает чехословацкие военные власти в Омске и ходатайствует об освобождении мужа, передаче его ей на поруки. Судьба Мячина оказалась в руках Яна Кошека*, о котором он неоднократно говорит в воспоминаниях.

Выясняется, что Ян Кошек, доктор наук, летом 1918 г. капитан, а осенью — майор, несмотря на скромный военный чин, занимал весьма высокий пост — был политическим представителем Чехословацкого правительства при Директории, а затем — при правительстве Колчака (в дальнейшем — при правительстве атамана Г. М. Семенова). С ним встречаются и решают различные вопросы Главнокомандующий союзными войсками в Сибири французский генерал М. Жанен и Верховный правитель А. В. Колчак. Кошек — высшее должностное лицо многочисленных чехословацких служб в Омске. Возможно, Мячин встречался с Кошеком ранее, еще во время пребывания того на Урале — в Челябинске и Уфе. По указанию Кошека Мячина, вместе с документами на него, чехословацкая служба забирает и в начале 1919 г. освобождает. Он скрывается. Затем человек от Кошека сажает его вместе с женой на отходящий в Харбин поезд и они беспрепятственно оказываются вне опасности, за рубежом. Не исключено, что Кошек оказал услугу за крупную денежную сумму: жена Мячина ею располагала. Как заявлял полковник Зайчек, Яковлев «предлагал за свое освобождение 500 тысяч рублей»102. Взятками чехословацкие офицеры не гнушались. Но не исключено, что обошлось и без взятки, ибо к тому времени руководство чехословаков, придерживавшееся демократической ориентации, действовало в пику правительству Колчака. Мячин, перешедший ранее на сторону Директории и обращавшийся одновременно к чехословацкому командованию, искавший у него покровительства, мог оказаться заметной фигурой в этом противоборстве. Однако Кошек никоим образом не стал бы, очевидно, и за деньги спасать Мячина как большевика. Я. Кошеком все сделано было «чисто». Его имя в документах по выяснению обстоятельств исчезновения К. А. Мячина (Яковлева), как и в документах на нею, не упоминается. Поиски Мячина (Яковлева) были возобновлены в конце весны и летом 1919 г. в связи с просьбой руководителя следствия по делу о гибели Царской Семьи Н. А. Соколова, поверившего в версию о намерении того в апреле 1918 г. ее спасти и нуждавшегося во встрече для допроса^103. Отдел государственной охраны Департамента милиции Министерства внутренних дел 23 июля 1919 г. разослал такой циркуляр всем управляющим губерниями и областями: «Арестованный одно время в Уфе активный большевистский деятель некто Яковлев впоследствии был освобожден и будучи обязан подпиской о невыезде из г. Омска — скрылся. Особый отдел, по приказанию директора Департамента милиции, просит сделать распоряжение о принятии самых энергичных мер к розыску названного Яковлева, приметы коего: выше среднего роста, плотный, цвет волос темно-русый, борода бритая, держится с большим достоинством, интеллигентное продолговатое лицо, лет 36-38, прекрасно одет, и в случае обнаружения его обыскать, арестовать и препроводить в распоряжение начальника контр-разведывательного отдела и Военного контроля Управления 2 генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего»104. Но Мячин был уже вне досягаемости омской власти.

Таким образом, К. А. Мячин в декабре 1918 г. попадает в сложную ситуацию: демократическая Директория пала, на смену ей пришел диктаторский режим с доминирующим влиянием офицерства, частью настроенного монархически. Диктатура реально грозила Мячину смертью. И он включается, как и многие из бывших «учредиловцев»-эсеров, меньшевиков в борьбу с режимом, переходя вновь на сторону большевиков. В Китае сначала под собственным именем, а с 1921 г. под именем Константина Алексеевича Стояновича он вновь включается в революционную деятельность, сотрудничает с представителями РКП(б) — ВКП(б) (в партию он уже не вступал; в анкете, заполненной в июне 1937 г., отмечал, что из нее «сам выбыл по семейным обстоятельствам» в 1918 г.) и служит им уже верой и правдой, питая надежды на то, что «эпизод» 1918 г. будет «забыт» или прощен. Но большевистская система ничего не забывала и ничего не прощала. Способствовавший ее утверждению Мячин (он же К. А. Стоянович) был расстрелян в день вынесения приговора 16 сентября 1938 г. Но мы должны, пожалуй, быть ему благодарны за спасение от смерти Царской Семьи весной 1918 г., за попытку борьбы с большевиками и служение идее демократизации России, спасения ее от тоталитаризма. В жизни и деятельности К. А. Мячина — В. В. Яковлева — К. А. Стояновича были не только служения идее мировой революции, но и борьба за судьбу своей страны, ее народа, поиска рациональных выходов в сложнейшей исторической ситуации.

Таковы обстоятельства содержания в заключении Царской Семьи в Тобольске, перевозки части ее под руководством К. А. Мячина в Екатеринбург, его дальнейшая судьба. Таковы первые попытки уральских большевистских лидеров организовать с помощью своих эмиссаров, красноармейских командиров, цареубийство с тайной санкции или при поощрении их намерений и действий В. И. Лениным и Я. М. Свердловым. Последние определенно исключили любой вариант судебного процесса над Николаем Романовым и его Семьей и взяли курс на беззаконную расправу в обстановке развязанного в стране кровавого террора.

ГЛАВА 2

В ЕКАТЕРИНБУРГСКОМ ЗАКЛЮЧЕНИИ

1. Дом Ипатьева и его иарственные узники

Третьим и последним местом заключения Императорской Семьи (после Александровского дворца в Царском Селе и бывшего губернаторского дома в Тобольске) стал дом Ипатьева в Екатеринбурге,[3] переименованный властями в Дом особого назначения (ДОН).

Этот особняк, находившийся в центре города и получивший название по имени своего владельца Николая Николаевича Ипатьева в дни тяжких потрясений на Урале и во всей стране, вошел в историю в связи с трагедией, происшедшей в нем в ночь с 16 на 17 июля 1918 г., — расстрелом Царской Семьи Романовых. Волей случая название дома созвучно названию Ипатьевского монастыря под Костромой; монастырь являлся вотчиной бояр Романовых (Захарьиных), именно туда в 1613 г. прибыло из Москвы посольство Земского собора и объявило принятое решение — избрать на царство Михаила Федоровича. Начало и конец императорской династии Романовых связаны с Ипатьевским монастырем и Ипатьевским домом. Это созвучие породило ряд легенд.

При большевистском режиме особняк, как и его временные обитатели — Романовы, не уцелел, хотя мог бы стоять еще века; забегая вперед, остановимся подробнее на его истории. Дом был каменный, с полуподвалом, построенный во второй половине XIX века. По описи 1887 г. он числился за статским советником, горным деятелем И. И. Редикорцевым, потом несколько раз переходил из рук в руки. Н. Н. Ипатьев приобрел дом у его предпоследнего владельца М. Г. Шаравьева незадолго до революционных событий^1 (а по другим данным ещё в 1908 г.). Расхожие сведения о «купце Ипатьеве», «купеческом доме Ипатьева» несостоятельны. Николай Николаевич Ипатьев, по образованию горный инженер, служил прежде в армии офицером-строителем, вышел в отставку в чине штабс-капитана. Обосновавшись в Екатеринбурге, Ипатьев стал инженером-подрядчиком, занимался предпринимательством и одновременно активной общественной деятельностью: избирался в гласные городской Думы, входил в различные комиссии. Ипатьев занимал с женой Марией Федоровной (детей у них не было) верхний этаж своего дома. В нижнем, полуподвальном этаже размещались его контора как подрядчика, контора местного агентства по черным металлам^2, хозяйственные службы и складские помещения. Там же еще при Ипатьеве находился цементный склад, где и была убита Царская Семья. К зданию примыкали разросшийся сад, занимавший примерно полдесятины, надворные строения, колодец^3. После вступления в Екатеринбург белых Николай Николаевич Ипатьев заглянул в свой дом, однако жить там не стал, дом пустовал, точнее, был объектом расследования дела об убийстве в нем и действий следственных групп А. П. Наметкина, затем И. А. Сергеева, с участием начальника уголовного розыска А. Ф. Кирсты. Вскоре после прибытия в Екатеринбург в октябре 1918 г. и вступления в должность командующего Екатеринбургской группой Сибирской армии Р. Гайды (Гейдля) верхний этаж дома был обихожен и занят им с частью штабной службы. Лично для себя Р. Гайда выбрал ту комнату, в которой ранее проживали Николай Александрович и Александра Федоровна. В январе 1919 г. Верховный правитель А. В. Колчак принял решение интенсифицировать ход следствия, сделать его более профессиональным и объективным и поручил общее руководство следствием генерал-лейтенанту М. К. Дитерихсу, а непосредственным руководителем назначил следователя по особо важным делам Н. А. Соколова. По требованию Верховного правителя во время пребывания того в феврале в Екатеринбурге Гайда освободил дом Ипатьева и поселился в доме промышленника Ф. А. Злоказова. По предложению М. К. Дитерихса А. В. Колчак принял решение об отчуждении дома у владельца и передаче его в ведение городского управления. В мае Ипатьев сдал дом в аренду в соответствии с заключенным договором за 25 тысяч рублей с получением аванса. Соколов в доме работал, но проживал на железнодорожной станции в специальном вагоне. С возвращением красной армии дом уехавшего во Владивосток, а затем эмигрировавшего в Чехословакию Н. Н. Ипатьева был огосударствлен, и в нем обосновалась штабная служба воинской части. Первые несколько лет он часто менял жильцов. Некоторое время там было общежитие Урало-Сибирского коммунистического университета. В 1927 г., к 10-летию Октября, в доме открылся Музей революции на Урале, была восстановлена и расстрельная комната. Затем вместе с Музеем революции здесь открыли Антирелигиозный музей с Советом безбожников, а с 1934 г. в здании некоторое время размещался и музей Я. М. Свердлова. С 1920-х гг., одновременно с музеями Ипатьевский дом становится архивохранилищем, собранием документов о революционном движении, Октябрьском перевороте и гражданской войне. В 1929 г. к нему присоединяется Партийный архив. В здании обосновался и Институт истории как филиал Института В. И. Ленина (ставшего впоследствии Институтом марксизма-ленинизма) при ЦК ВКП(б). В нем был небольшой штат научных сотрудников, зал для работы исследователей. В 1960 г. институт упразднили, затем архив был переведен в специально построенное здание (ныне Центр документации общественных организаций Свердловской области). В доме много лет находился учебно-консультационный пункт Челябинского института культуры, затем областной отдел культуры (некоторое время они размещались вместе) и управление «Союзпечати». В 1974 г. дом Ипатьева был взят на государственную охрану как историко-революционный памятник. Статус памятника истории усилил внимание к нему: стало больше посетителей в доме и около него, кроме того, возникла возможность взятия его на учет ЮНЕСКО. Интерес горожан и приезжающих гостей к дому к трагедии, которая разыгралась здесь в 1918 г., не угасал. ЦК КПСС, высших партийных боссов и местное начальство такое положение дел никоим образом не устраивало. В 1975 г. ЦК КПСС, точнее его ареопаг — Политбюро и КГБ, возглавлявшийся Ю. Андроповым, решили дом Н. Н. Ипатьева снести. 26 июля 1975 г. КГБ принял документ — мотивированное поручение Свердловскому обкому КПСС «решить вопрос о сносе особняка в порядке плановой реконструкции города». По проекту Андропова было оформлено секретное постановление от имени всего ЦК с «поручением Свердловскому обкому КПСС» снести здание. Свердловское управление КГБ, солидарное с вышестоящим начальством, передало требование в обком партии, возглавлявшийся тогда Я. П. Рябовым, а со следующего, 1976 г. Б. Н. Ельциным. Они были, конечно же, «за», да и как могло быть иначе, если Политбюро, все его присутствовавшие члены, уже 30 июля 1975 г., то есть через четыре дня, высказались за «снос особняка Ипатьева в гор. Свердловске». Дело с исполнением тайного приказа осложнялось лишь по формальным соображениям: дом, как уже отмечалось, имел статус памятника истории. Следовало лишить его этого статуса, то есть действовать через официальную власть — Советы, а предварительно через Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры, начиная с его Свердловского городского отделения, в которое в то время входил и автор этих строк. Представители общественности, узнав о задуманном верхами, сопротивлялись, протестовали, направляли соответствующие письма в Москву. Однако все обращения оказались бесполезными. Тогда в низах еще не было известно, что все идет из Политбюро ЦК. Совет Министров РСФСР 3 августа 1977 г. постановил лишить дом Ипатьева статуса памятника истории республиканского значения. Приближалось 60-летие Октября, местные органы партийно-советской власти спешили с исполнением решения. Снос дома Ипатьева был произведен под общим руководством первого секретаря обкома КПСС Б. Н. Ельцина — будущего первого президента России и председателя облисполкома А. А. Мехренцева. Исполком облсовета 21 сентября 1977 г. постановил снести здание, тогда как оно уже к 19 сентября было полностью в руинах. Разрушался дом с помощью стройбата. К чести Ельцина, в период «перестройки» в книге «Исповедь на заданную тему» об уничтожении исторического памятника он засвидетельствовал: «Я хорошо себе представлял, что рано или поздно нам всем будет стыдно за это варварство». Хотя схемы-чертежи дома сохранились, он так и не был восстановлен. На его месте ныне завершается возведение храма-памятника на крови во имя Всех Святых, в земле Российской просиявших. Такова судьба дома, ставшего свидетелем последних трагических дней Царской Семьи и ее слуг.

Исследователи и публицисты часто допускают ошибки и неточности, говоря о причастности к убийству Романовых тех или иных руководителей области. Делаются выводы о руководящей роли в деле заключения и последующего расстрела Царской Семьи то одного, то другого лица, главным образом Ш. И. Голощекина или А. Г. Белобородова. Доставленных в Екатеринбург Николая Александровича, Александру Федоровну, их дочь Марию и сопровождающих лиц — В. А. Долгорукова. Е. С. Боткина, Т. И. Чемодурова*, И. Д. Седнева и А. С. Демидову — помимо местных работников второго и прочего плана встречали три первоплановых руководителя: председатель облсовета А. Г. Белобородов, его заместитель (товарищ) Б. В. Дидковский и Ш. И. Голощекин, член президиума облисполкома, военный комиссар, фактический руководитель как партийной организации большевиков, так и по ее поручению советских органов. Дидковский и Голощекин наряду с П. Л. Войковым состояли в «тройке», ведавшей делом Романовых на Урале. Будучи избранным к середине марта председателем облсовета, Белобородов также подключился к этому делу и проявлял себя все более активно.

На первых порах Царскую Семью предполагалось даже заключить в одну из екатеринбургских тюрем (1-ю или 2-ю). А. Г. Белобородов об этом писал: «Мне и Хотимскому пришлось ездить и осматривать целый ряд зданий. Одно время даже предлагали поселить Николая в тюрьму. Вместе с т. Голощекиным, кажется, два раза ездили осматривать Екатеринбургскую тюрьму и арестный дом, наметили даже к освобождению один из небольших тюремных корпусов, но потом эту мысль оставили, так как условия охраны оказались неблагоприятными и не давали гарантии к полной изоляции «арестанта». В конце концов, наш выбор остановился на особняке Ипатьева. Жильцы из него были выселены, и все здание было обнесено высоким забором из теса (потом был устроен еще второй забор)»4.

Член обкома РКП(б) и исполкома облсовета, жилищный комиссар А. Н. Жилинский* на собрании старых большевиков 1 февраля 1934 г. в порядке дополнения к докладу Я. X. Юровского о заключении и расстреле Царской Семьи рассказал, как был подобран и превращен в тюремное помещение один из особняков города. За два дня до прибытия из Тобольска членов семьи Николая I! его вызвал Голощекин и потребовал найти «недоступную жилищную площадь», дом, который имел бы хороший сектор обстрела на случай нападения на него, одним словом, наиболее подходящий для содержания под охраной заключенных. Это задание, судя по воспоминаниям Белобородова, было дано Голощекиным Жилинскому, когда отказались от мысли об использовании тюрьмы. Выбор Жилинского вначале остановился на двух домах: либерала-врача К. С. Архипова, близкого к большевикам (в дальнейшем, при отступлении красных из Екатеринбурга, Юровский оставлял на его попечение свою престарелую мать — Э. М. Юровскую, арестовывавшуюся, допрашивавшуюся белыми, но оставленную на свободе)5, и инженера Н. Н. Ипатьева. Первый находился на Васенцовской улице, названной по имени купца Васенцовского (современные публицисты зачастую называют эту улицу неправильно — Васнецовской), а второй — на углу Вознесенского проспекта (ныне — улица К. Либкнехта) и Вознесенского переулка (теперь уже не существующего), в центральных кварталах, близ Американской гостиницы, где размещалась областная ЧК. Ипатьеву предложено было немедля переселиться, что он и вынужден был сделать. Поселился у родственников — Голкондских. Поскольку Голощекин «точно указал, чтобы вся обстановка осталась в доме», это Жилинским было сделано. Между прочим, оставлено было в прихожей отлично выполненное чучело огромного медведя, мимо которого автору этих слов, бывая в доме для работы в помещавшемся в нем до 1960-х годов архиве, приходилось проходить. В целом обстановка, мебель особняка были весьма комфортными.

За короткое время, согнав к дому около 100 рабочих, столько же подвод, подвозивших доски и другие материалы, власти возвели забор вокруг усадьбы: дома, хозяйственных построек, садика. «Я доложил Филиппу, — рассказывал Жилинский, — что все готово... Приехали и осмотрели дом. Филипп, Белобородов, Дидковский, Чуцкаев* нашли подходящим, сдали под охрану...»6. к первоначальному забору был добавлен второй — наружный. Между ними образовался еще один, внешний, двор, в котором стояла полученная комендантом машина. Мало того, в конце мая и начале июня забор наращивался. Александра Федоровна 5 июня записала: «Перед всеми нашими окнами к забору прибивают еще более высокие доски, так что можно видеть не более, чем верхушки деревьев»7. В это же время в основном была налажена электросигнализация в комендантскую комнату с намеченных постов, находящихся внутри и вне дома, на веранде и чердаке. Позднее она была расширена и отлажена. У кнопок сигнализации появились пояснительные надписи сначала на русском, а затем и на других языках.

При выяснении вопроса о встрече Романовых и препровождении их в место заключения следует учесть, что речь должна идти о двух различных пунктах. Предполагалось, что заключенные будут приняты на станции Екатеринбург-1, но в силу обстоятельств пришлось эту акцию перенести, перегнав поезд на станцию Екатеринбург-2 (в дальнейшем, в 1924 г., переименованную в станцию Шарташ) или Екатеринбург-3, товарную, близ нее. Названная тройка руководителей (Белобородов, Дидковский и Голощекин), как и их помощники, в одном из случаев была в неполном составе. Отсюда — обычная путаница. Все три руководителя прибыли на станцию Екатеринбург-1, о чем свидетельствуют все источники. На другой же станции, по всей видимости, были лишь двое первых из них. А. Д. Авдеев, П. М. Матвеев и К. А. Мячин В. В. Яковлев) указывали на присутствие и на следующей станции всех троих^8. Но есть также и другие данные. В известной расписке — приеме Романовых, выданной Яковлеву, содержатся только подписи Белобородова и Дидковского. Хотя вполне возможно, что Голощекин мог не подписаться, сочтя, что двух других подписей достаточно. И все же... Кстати, Авдеев говорит о второй остановке поезда и выгрузке Романовых на станции Екатеринбург-3:

«Поезд наш был остановлен на товарной станции Екатеринбург-З-й, не доезжая 2 верст до главного вокзала»9. Вполне понятная мера предосторожности, тем более что эта товарная станция находилась между двумя первыми, была наиболее малолюдной и ближайшей к дому Ипатьева. Судя по описаниям, автомобили потом проследовали к нему именно от товарной станции. На это обратил внимание и Г. Б. Зайцев^10. Обратимся к данным других источников о том, все ли три руководящих работника были на втором пункте, а если нет, то почему. Белобородов, а также П. М. Быков, один из видных местных руководителей и первых исследователей обстоятельств гибели Царской Семьи, об участии Голощекина во встрече Царской Семьи, его присутствии на этой станции и возвращении с нее в дом Ипатьева не упоминают, хотя о Дидковском говорят^11. Белобородов пишет, что Голощекин «приготовил для конвоирования грузовик с солдатами». Как можно понимать, это могло быть сделано по приказу военного комиссара Голощекина и раньше, не здесь, а еще перед предполагавшейся доставкой арестованных со станции Екатеринбург-1.

Рассмотрим подробнее свидетельства Мячина и Авдеева о встрече и приезде в дом Ипатьева. Мячин вспоминал: «Посланный мною курьер в Совет к Белобородову вернулся и сообщил, что сейчас прибудут автомобили и представители Совета. Минут через 20 прибыли Белобородов, Голощекин и Дидковский. Белобородов вошел ко мне в вагон. Наша встреча была чрезвычайно сухая. Видно, Москва дала им всем хорошую головомойку — это чувствовалось на каждом шагу... Белобородов, как председатель Уральского Совета, написал расписку в получении от меня таких-то лиц»12. Воспоминания Мячина были написаны через много лет. Руководители области были на той и на другой остановках, он же пишет так, будто встретился с ними только на последней, да и то лишь после извещения. Авдеев: «Поезд наш был остановлен на товарной станции Екатеринбург-З-й, не доезжая 2 верст до главного вокзала. Нас уже ожидали тт. Белобородов, Голощекин и Дидковский — руководители Уральского совета»13. Авдеев пишет о присутствии Голощекина и при переезде в дом Ипатьева, то есть о «большем» присутствии, чем сказано у Мячина. О самом пути от станции до дома Ипатьева Авдеев писал: «Передав Яковлеву расписку о принятии им бывш. царя, Белобородов пригласил Николая сесть в один из автомобилей, в который сел с ним сам и рядом усадил меня. На втором же автомобиле ехали Александра Федоровна, дочь Мария, тт. Голощекин и Дидковскийд»14. Это противоречит свидетельству шофера одного из автомобилей П. Т. Самохвалова. Захваченный в дальнейшем белыми, на допросе в ноябре 1919 г. он говорил: «Их (членов Царской Семьи. — И. П.) посадили в мой автомобиль»15. Речь идет о том, что всех троих посадили в один автомобиль. И Николай Александрович в дневнике записал: «Яковлев передал нас здешнему областному комиссару; с кот. мы втроем сели в мотор и поехали пустынными улицами в приготовленный для нас дом — Ипатьева»16. Романовы часто называли всех большевистских деятелей комиссарами. Здесь речь могла идти о любом из трех «комиссаров». Николай Александрович их впервые увидел, по именам и должностям еще не различал. Но, говоря о том, что «втроем сели», Николай II определенно имеет в виду членов своей Семьи. Александра Федоровна так же однозначно в дневнике записала: «Председатель Совета посадил нас троих в... машину, а грузовик с солдатами, вооруженными до зубов, последовал за нами»17. Думается, достовернее источников на этот счет не существует. Ехали вое трое вместе. Зафиксировано это сразу же. И шофер говорит о том же. А что Авдеев? Или запамятовал событие, или, как он и другие нередко делали, прихвастнул для придания своей особе большей значимости. Мы можем привести и воспоминания А. Г. Белобородова, более подробные и точные, составленные раньше авдеевских и других — в начале 1922 г. «Для сдачи арестантов, — писал он, — Яковлев выстроил свою команду цепью около поезда, приказал вывести из вагона Николая, Алису и Марию и, передавая их мне, назвал каждого. Затем мы их всех троих усадили в закрытый автомобиль, в который рядом с шофером сел Дидковский. Рядом с шофером мы с Авдеевым сели во второй автомобиль, дали знать ехать, закрытый пошел первым, наш автомобиль вторым и, при полном ходе машин, без всякого конвоя через весь город мы доставили бывших а царствующих особ» в Ипатьевский особняк. Чтобы отбить их, достаточно было устроить нападение 4-5 человек; вооружены мы были: Дидковский — наганом, Авдеев — маузером, я — браунингом, Голощекин приготовил для конвоирования грузовик с солдатами (красногвардейцами) — но он почему-то остался на станции около поезда. Никогда Николай II, вероятно, так плохо не конвоировался. И приготовления, и встреча, и условия содержания на первых порах а гостей» носили на себе печать той мало-организованности и большой спутанности, которыми отличалось то время»18.

Воспоминания Белобородова подтверждают, что все трое Романовых ехали вместе в закрытом автомобиле, что вполне объяснимо: пассажиры не видны прохожим, толпе. Александра Федоровна пишет, что следом за их машиной шел грузовик с солдатами. Можно усомниться, во-первых, в утверждении Белобородова, что грузовик с красногвардейцами «остался на станции» (видимо, он догнал кортеж), во-вторых, что он с Авдеевым ехал позади автомобиля с Романовыми. Можно считать выясненным, что впереди ехали Белобородов с Авдеевым на открытом (?) автомобиле с шофером Полузадовым, вслед за ними, в середине, — «груз» в машине Самохвалова, где сидел и Дидковский (в данном случае Н. А. Романов под «комиссаром» имеет в виду его: он также вместе с Белобородовым принимал прибывших от Яковлева и поставил подпись, много суетился). Следом, замыкающим, шел грузовик с охраной.

Свидетельство Белобородова не противоречит, следовательно, дневниковым записям Николая Александровича и Александры Федоровны. Они подтверждаются и П. М. Быковым. В ранней работе он писал: «Романовы были посажены в автомобиль, вместе с ними на переднем сиденье с шофером сел Дидковский, а на втором автомобиле поехали Белобородов и Авдеев»19. В более поздней работе Быков воспроизводит это утверждение^20. Об этом приходится так подробно писать потому, что в современную литературу прочно вошла версия Авдеева о разделении членов Семьи Романовых при перевозке в дом Ипатьева, нахождении Николая II в автомобиле вместе с ним и Белобородовым. Как видим, это не соответствует действительности, Семья ехала вместе. Не подтверждается и его утверждение, что в машине сбоку от Дидковского сидел еще и Голощекин. Следовательно, Голощекин к станции Шарташ не ездил или уехал туда отдельно, раньше. Шофер Самохвалов и некоторые другие упоминали его как встречавшего, вышедшего из дома Ипатьева и т.п. Особенно ценными на этот счет являются сведения из воспоминаний А. Н. Жилинского, которые участниками не оспаривались: «...Я с Филиппом остались в охране. Уехали Дидковский, Белобородов, Чуцкаев... При встрече первой машины были Филипп, я, там сидел Дидковский...» Теперь все, кажется, ясно. А посему, кстати, нельзя признать достоверной и известную картину художника В. Н. Пчелина «Передача Романовых Уралсовету», на которой вместе с другими принимающими изображен и Голощекин. Вместо него уместно было бы изобразить С. Е. Чуцкаева, который был тоже величиной — председателем Екатеринбургского городского совета.

Распределение ролей среди главных встречавших мы отчасти знаем. Расписку о приеме подписали Белобородов и Дидковский. Фактическим же распорядителем встречи и размещения был Голощекин. Самохвалов показывал: «Когда мы прибыли на станцию Екатеринбург-1, здесь от народа я услышал, что в Екатеринбург привезли Царя. Голощекин сбегал на станцию и велел нам ехать на Екатеринбург-2... Опять мы поехали к тому самому дому; обнесенному забором, про который я уже говорил. Командовал здесь всем делом Голощекин. Когда мы подъехали к дому; Голощекин сказал Государю: «Гражданин Романов, Вы можете выйти». Государь прошел в дом. Таким же порядком Голощекин пропустил в дом Государыню и Княжну и сколько-то человек прислуги, среди которых, как мне помнится, была одна женщина. В числе прибывших был один генерал. Голощекин спросил его имя и, когда тот себя назвал, он объявил ему, что он будет отправлен в тюрьму (речь идет о князе В. А. Долгорукове. — И. П.). Я не помню, как себя назвал генерал. Тут же в автомобиле Полузадова он и был отправлен... Когда Государь был привезен к дому, около дома стал собираться народ. Я помню, Голощекин кричал тогда: «Чрезвычайка, чего вы смотрите!» Народ был разогнан»21.

О заключении В. А. Долгорукова в тюрьму, пребывании в ней и гибели подробнее будет рассказано далее. Здесь лишь обратим внимание на то, что отвез его туда шофер Полузадов, очевидно, в сопровождении присутствовавшего на встрече поезда с Романовыми С. Е. Чуцкаева. Именно он произвел обыск Долгорукова, изъял у него оружие, 79 тысяч рублей денег, принадлежащих всем заключенным и данных ему на хранение. Чуцкаев выдал Долгорукову в их отобрании расписку^22. Не лишним будет привести здесь один пассаж — рассуждения М. Хейфеца по поводу свидетельских показаний Самохвалова, данных на допросе Соколову: «Из книги Касвинова узнаем, что Белобородов, а не Голощекин и предложил царской чете войти в дом. Естественно: он являлся главным распорядителем на месте. Даже если согласиться с Соколовым, что Белобородов был репрезентативной фигурой (русский, рабочий и пр.), а заправилой в Екатеринбурге работал еврейский гигант Голощекин, то все равно ясно — репрезентативная личность и обязана на публике распоряжаться, за это ей и платят евреи... Соколов несомненно профессионал и понимал такие вещи не хуже автора этой книги, но не хотел неосторожными вопросами сбить свидетеля, желавшего ему про Голощекина немного помочь»23. Хейфец без доказательств отвергнет показания свидетеля Самохвалова: они его не устраивают из-за того, что в них показана ключевая роль в эпизоде Голощекина, а не Белобородова. Как и вообще в деле о судьбе Царской Семьи.

М. Хейфец пытается опровергнуть документальный источник ссылкой на текст книги М. К. Касвинова «Двадцать три ступени вниз», в которой без указания источника сказано: «Белобородов вышел из автомобиля и, подойдя к Николаю. который в этот момент выбирался из другой машины, сказал ему:

— «Гражданин Романов, вы можете войти в дом»24.

Никто, в том числе сам Белобородов, об этом не писал. Доверять следует все же не Касвинову, а свидетелю-шоферу, который привез Романовых и из машины которого их выводили в дом Ипатьева. Книга Касвинова вообще наполнена вымыслом, фактическими ошибками и тенденциозностью. Автору, берущемуся за установление истины, следовало бы обращаться к иным изданиям и документам. Тем более что Хейфец сам уличал Касвинова в беспринципности, ибо тот в первом, журнальном издании работы написал, что «все участники операции (расстрела Семьи Романовых. — И. П.) были русские граждане, в основном рабочие и революционные активисты»25, а во втором, в отдельной книге все же указал, что исполнение приговора было поручено Я. М. Юровскому^26. Следует учитывать, что книга М. К. Касвинова действительно содержит массу явных фальсификаций и ошибок и не является никаким источником. Трудно не согласиться с ее оценкой, данной М. Д. Дзулиани, как «одной из наиболее постыдных книг, когда-либо написанных о гибели Романовых»27. Для выяснения исторической истины следует обращаться к документальным материалам, тем более что в последние годы большое количество их опубликовано и введено в научный оборот. Шофер Самохвалов свидетельствовал о том, что наблюдал. Его показания согласуются с другими, в частности, об особой распорядительной роли Голощекина. Им не игнорируется присутствие при этом и других уральских руководителей.

В воспоминаниях А. Г. Белобородова нет конкретного описания помещения супругов Романовых и их дочери в доме Ипатьева, в основном освещается прибытие остальных членов Семьи во второй половине мая. А. Д. Авдеев пишет о размещении первой группы Семьи в доме Ипатьева подробнее, описывает, как Белобородов объявил Романовым, что они будут находиться под арестом в ведении облсовета, что комендантом назначен Авдеев, и как он и Дидковский по отбытии других встречавших стали обыскивать прибывших. Однако Авдеев ошибается, говоря о размещении прибывших в 5 комнатах, во всем верхнем этаже, кроме комендантской комнаты и кухни. Таким образом заключенные были размещены позднее, после прибытия второй их партии и перевода караульных в нижний этаж. Пока же заключенным отведено было только 3 комнаты. Николай Александрович в дневнике записал: «Долго не могли раскладывать своих вещей, так как комиссар, комендант (имеются в виду Дидковский и Авдеев — И. П.) и караульный офицер все не успевали приступить к осмотру сундуков А осмотр потом был подобный таможенному; такой строгий, вплоть до последнего пузырька походной аптечки Алике. Это меня взорвало и я резко высказал свое мнение комиссару...

Разместились след. образом: Алике. Мария и я втроем в спальне, уборная общая, в столовой — И. Демидова (Анну Демидову Романовы называли «Нютой», отсюда — «Н.» вместо «А.». — И. П.), в зале — Боткин, Чемодуров и Седнев»28.

Так началось пребывание Императорской Семьи в Ипатьевском доме — последнем ее земном пристанище.

Вторая группа членов Царской Семьи и ее близких людей прибыла в Екатеринбург 23 мая. Эта группа была более многочисленной. В ее составе были дети супругов Романовых —Алексей, Ольга, Татьяна, Анастасия, генерал И. Л. Татищев, которому родителями при отъезде была поручена опека над ними, и многие другие. Подробно обо всем составе остававшихся до мая в Тобольске, уехавших затем в Екатеринбург или оставшихся на месте, речь пойдет далее. Здесь же отметим, что большая часть из них властями в Екатеринбурге принята не была, а была отослана обратно. Тех же, кто был принят, подвергли заключению вместе с членами Семьи Романовых в доме Ипатьева или в тюрьме. Поезд был доставлен отрядом ВЧК под командованием ее уполномоченного Я. М. Свикке, действовавшего под именем Родионова*, в сопровождении и под общим руководством П. Д. Хохрякова^29.

О времени и обстоятельствах нового поезда из Тобольска (Тюмени) в Екатеринбург есть довольно много свидетельств в воспоминаниях оставшихся в живых близких к Романовым, в их показаниях следствию. Имеются некоторые данные и с советской стороны. Следует прежде всего обратить внимание на то, что поезд прибыл глубокой ночью на 23 мая и был остановлен, не дойдя до города. О его следовании, выходе из Тюмени, приближении ночью к Екатеринбургу было известно руководству области, комендатуре, охране дома Ипатьева. Возможно, прибытие поезда ожидалось даже до истечения суток 22 мая, ибо дежурный по ДОНу. видимо «авансом», зафиксировал прибытие узников именно этим числом. В книге записи дежурств значится: «22 мая. Прибыли в Дом особого назначения семья Романовых из (4) человек: Ольга Николаевна, Татьяна Николаевна, Анастасия Николаевна, Алексей Николаевич и с ними повар Иван Михайлович Харитонов*, мальчик Леонид Иванович Седнев*»30. Вначале, действительно, в дом Ипатьева впущены были только эти лица, но затем и другие. Следует заметить, что в данном случае, как и в ряде других (например, в книге М. К. Дитерихса^31), отчество поварского ученика Седнева указывается «Иванович». Очевидно, это ошибка и «отчество» образовано от имени его дяди, лакея Ивана Дмитриевича Седнева. Вряд ли два брата в семье носили одно и то же имя. Время прибытия поезда в Екатеринбург наиболее точно зафиксировано в дневнике Николая II. видимо, исходя из бесед со своими детьми и другими лицами после их появления в доме Ипатьева. 10 (23) мая (четверг) он записал: «Утром нам в течение одного часа последовательно объявляли, что дети в нескольких часах от города, затем они приехали на станцию, и, наконец, что они прибыли к дому, хотя их поезд стоял здесь с 2 час. ночи. Огромная радость была увидеть их снова и обнять после четырехнедельной разлуки и неопределенности. Взаимным расспросам и ответам не было конца. Из всех прибывших с ними впустили только повара Харитонова и племянника Седнева». Николай Александрович отмечает, что только вечером 24 мая впустили в дом дядьку Алексея К. Г. Нагорного* и лакея А. Е. Труппа*, заменившего старого и болевшего камердинера Т. И. Чемодурова (автор дневника полагал, что он был освобожден, тогда как на самом деле отправлен в тюрьму, откуда позднее — в тюремную больницу)32. Время прибытия поезда в Екатеринбург именно в 2 часа ночи на 23 мая указал следствию и П. А. Жильяр^33.

Где и в какое время на сей раз был остановлен поезд для разгрузки? Видимо, примерно там же, где и предыдущий. Тот же Жильяр указывал: «Приблизительно часов в 9 утра поезд остановился между вокзалами»34. В другом случае он назвал несколько другое время — «в 8 утра»35. Няня детей А. А. Теглева показывала:«Прибыв ночью в Екатеринбург, мы утром были передвинуты куда-то за город, и детей увезли»36. Итак, и на сей раз окончательным местом, куда был доставлен поезд с членами Царской Семьи, не была ни станция Екатеринбург-1, ни Екатеринбург-2.

Кто встречал новую партию арестованных? Жильяр свидетельствовал, что «для принятия прибывших с поездом на вокзал (?) приехал председатель Екатеринбургского областного совета Белобородов»37. Камердинер А. А. Волков показывал, что Родионов (Я. Свикке) прибыл «с какими-то комиссарами»38, а в дальнейшем, в воспоминаниях, в их числе назвал Белобородова^39. Был ли среди встречавших Белобородов — не вполне ясно. Не находим мы ответа на этот вопрос и в его воспоминаниях. Читаем их: «Перевозка второй партии прибывших была поручена Мрачковскому*, ему же было поручено отсортировать прибывших: часть пропустить жить вместе с царской семьей, часть посадить в тюрьму, а остальную, большую часть просто не пускать в Екатеринбург и предложить им выбирать, куда хотят»40. Никаких подробностей, ни единого намека о своем личном участии во встрече и размещении прибывших по местам заключения. Сдается, что Волков и Жильяр ошибаются и одного из неизвестных им местных комиссаров приняли за Белобородова — председателя облсовета. Белобородов прямо указывает, что выполнение этой работы было поручено С. В. Мрачковскому. Есть основание считать, что именно Мрачковский вместе с Родионовым-Свикке препровождал некоторых придворных в тюрьму: именно этот комиссар там обронил: «По милости царизма я родился в тюрьме»41. Мрачковский, действительно, родился в Курганской тюрьме в семье политического заключенного. Да и тот факт, что Мрачковский формировал новую многочисленную команду охраны дома Ипатьева, командовал одним из двух отрядов гарнизона, выполнявших охранные функции власти, определенно подтверждает слова Белобородова.

Скупы сведения о прибытии и встрече новой группы из Тобольска и в воспоминаниях А. Д. Авдеева, к тому времени коменданта ДОНа. Он даже время этого события помнил весьма неопределенно. «В начале мая, — писал Авдеев, — прибыли дочери Татьяна, Ольга и Анастасия и сын Алексей, с ними же пришел и «необходимый ручной багаж», составлявший битком набитых два американских вагона. Эту часть семьи сопровождал тов. Хохряков, который оставался в Тобольске после нашего отъезда.

Вместе с указанными членами семьи в дом были допущены повар Харитонов, его помощник, мальчик-поваренок, слуги Седнев* и Трупп и на несколько дней матрос Нагорный (дядька Алексея)»42. Запись в дневнике Николая Александровича, что Нагорный и Трупп были впущены в дом только вечером 24 мая, подтверждается записью в книге комендатуры. И именно в этот же день выбыл в тюрьму Чемодуров, замененный Труппом^43.

Сам Авдеев, очевидно, к поезду не приходил, встречал прибывших в ДОНе. Его заключенные по пребыванию в Тобольске знали хорошо и назвали бы. П. Д. Хохряков по прибытии в Екатеринбург занялся иными делами. Но Я. М. Свикке со своими чекистами-латышами занимался размещением Романовых и 23, и 24 мая. К этому был подключен С. С. Заславский, известный заключенным по его прежнему пребыванию в Тобольске. Помощница А. А. Теглевой Е. Н. Эрсберг показывала: «Когда мы были в Екатеринбурге, в наш вагон (я была с детьми) явились двое: один был Заславский, другого я не знаю... Они потребовали от детей, чтобы они выходили. Были поданы извозчики. На одном из них с Ольгой Николаевной и сел Заславский». По возвращении от ДОНа С. С. Заславский и другой комиссар увезли в другой группе Харитонова, А. Е. Труппа, Леню Седнева, A. A. Волкова, а вслед за ними — И. Л. Татищева, А. В. Гендрикову и Е. А. Шнейдер. Последние, будучи уже в Тобольске арестованными, после неожиданного присоединения к ним у ДОНа Волкова были увезены в тюрьму. Доставили их туда С. В. Мрачковский и Я. М. Свикке^44. А. А. Волков на следствии показывал, что привезший их в тюрьму второй комиссар (не Родионов-Свикке) сказал, что родился в тюрьме, а позднее заходивший в тюрьму комиссар юстиции М. X. Поляков в ответ на вопрос, кто был тот человек, сказал: «Юровский»45. Надо полагать, что Волков со временем мог перепутать созвучные фамилии. Мог неправильно ответить и Поляков, хотя вряд ли. Очевидность ошибки Волкова подтверждается и тем, что он, описывая внешность этого комиссара, отмечал, что он «без бороды»46, тогда как Юровский в то время носил усы и бородку. Не раз встречавшийся с ним, находившийся рядом врач В. Н. Деревенко тогда же описывал его внешность так: «субъект» «в черной тужурке, с бородой клинчиком, черной, черные усы и волнистые черные, особенно длинные, зачесанные назад волосы, черными глазами, полным скуластым лицом...»47. Мрачковский же выглядел иначе и бороды действительно не носил.

Поднимаем этот вопрос в связи с тем, что следователь Н. А. Соколов^48, а затем многие авторы эти непроверенные данные ввели в научный оборот и вместо Мрачковского, руководившего размещением второй партии заключенных из Тобольска, называют Юровского. Не исключено, что Я. X. Юровский, как один из руководителей облчека, товарищ комиссара юстиции, мог участвовать в деле размещения второй группы Романовых и придворных, но в имеющихся источниках этого не отмечено, в тюрьму заключенных он не отвозил. Другие большевистские деятели так же, как Белобородов и Голощекин, не замедлили осмотреть дом Ипатьева, новых заключенных в нем. Александра Федоровна 25 мая записала: «Вл[адимир] Ник[олаевич] (речь о В. Н. Деревенко, враче Алексея. — И П.) пришел с Авд[еевым] икоменд[антом]. 4 человека из комитета позже осматривали внутри. Они осматривали принесенные вещи детей, только необходимые дорожные чемоданы занесены наверх»49. Наверняка среди этих четверых были Голощекин, Белобородов, Войков, Дидковский, а возможно, и Юровский. Его посещение Романовых на следующий день, 26 мая, в дневнике Николая Александровича отмечено так: «...В. Н. Деревенко приходил осматривать Алексея; сегодня его сопровождал черный господин, в кот[ором] мы признали врача»50. Позднее, 4 июля, он отметит: «Сегодня произошла смена комендантов... вместо Авдеева назначается тот, кот[орого] мы принимали за доктора — Юровский»51.

Итак, непосредственное руководство встречей и помещением в места заключения детей Романовых и бывших придворных 23-24 мая осуществлял Сергей Витальевич Мрачковский, входивший в большевистское партийное и советское руководство области, сражавшийся перед тем с дутовцами, в дальнейшем видный военачальник. В деле были также задействованы Я. М. Свикке (Родионов) и С. С. Заславский. Руководители области осуществляли общий контроль над операцией, а 25 мая лично проинспектировали Дом особого назначения, порядок охраны и размещения в нем Царской Семьи.

Следовало бы разобраться с тем, как размещались заключенные в Ипатьевском доме от начала до конца пребывания в нем. Если о размещении Царской Семьи и придворных в бывшем губернаторском доме хорошо известно, то относительно особняка Ипатьева этого не скажешь. По прибытии первой группы Семьи Романовых и придворных в доме Ипатьева расселились, как записано в дневнике Николая II: «Алике, Мария и я втроем в спальне, уборная общая, в столовой — Н. Демидова, в зале — Боткин, Чемодуров и Седнев. Около подъезда комната кар[аульного] офицера. Караул помещался в двух комнатах около столовой»52. Следует заметить, что под «уборной» имелась в виду комната, поскольку Николай Александрович всегда называл туалет ватерклозетом. Сами Романовы разместились в угловой комнате, имевшей четыре окна: по два на Вознесенский проспект и Вознесенский переулок. Вход в нее был из средней комнаты трехкомнатной линии вдоль переулка. Она и являлась общей (уборной). В нее был вход из соединенных между собой аркой гостиной и зала, где разместились Боткин, Чемодуров и Седнев, и столовой, в которой в те дни разместилась Демидова. Положение этой женщины было неудобным, ибо столовая с садовой стороны была соединена еще с двумя комнатами, в которых размещались охранники-мужчины. Одна из них была угловой, другая — примыкающей к кухне, проходной (имелась лестница на первый этаж). Комендатура размещалась в комнате, что была слева от парадного входа, с окнами на Вознесенский проспект, с входом в нее из прихожей. Заключенные, таким образом, фактически заняли 5 комнат (а если считать зал-гостиную одной — 4). 2 мая (19 апреля) Николай II записал: «Вечером все мы, жильцы четырех комнат, собрались в зале»53. Но почти сразу же охранников стали переводить в нижний этаж. 3 мая (20 апреля) в дневнике Николая Александровича значится: «Двое суток почему-то наш караул не сменялся. Теперь его помещение устроено в нижнем этаже, что для нас безусловно удобнее — не приходится проходить перед всеми в W.C. (ватер-клозет. — И. П.) или в ванную и больше не будет пахнуть махоркой в столовой»54. В день 21 (9) мая отмечено: «Авдеев предложил нам осмотреть две комнаты рядом со столовой; караул теперь помещен в подвальном этаже»55. Этот осмотр был произведен за два дня до прибытия детей Романовых — второй группы из Тобольска, хотя комнаты были освобождены значительно раньше. 17 мая Авдеев показал Романовым закрытую комнату, которую супруги предназначили для Алексея. «Она, — как писал Николай II, — оказалась большою и светлее, чем мы полагали, т.к. имеет два окна; наша печка хорошо ее отапливает»56. По всей видимости, речь шла о комнате, освобожденной караульными, угловой с окнами на переулок, примыкавшей к уборной (занятой Княжнами), в которой была упомянута печка, но с входом из столовой. Версия о какой-то другой комнате, предназначенной для Алексея, неприемлема. К комнатам супругов (спальня и уборная) примыкали лишь столовая и гостиная-зал. Но, во-первых, ни одна из них не закрывалась, во-вторых, как мы видели, они уже были заселены заключенными и не могли осматриваться Романовыми впервые. Оставалась только угловая комната с окнами на переулок. В итоге эту комнату заняла Демидова. Александра Федоровна 21 мая отметила: «Нам дали комнату для Бэби»57. 23-24 мая в доме оказались еще 4 члена Семьи Романовых, а также Харитонов, Л. Седнев, Нагорный и Трупп, заменивший Чемодурова. Всего оказалось 12 человек — 7 членов Семьи Романовых и 5 бывших придворных. Супруги остались в прежней комнате. Общую, примыкавшую к ней, заняли четыре дочери. Отдельную, за стенкой, как и намечалось, передали Алексею. Сначала он лежал в комнате родителей, под вечер 25 мая Алексея перенесли в его комнату, но в связи с усилением болей вернули обратно. Еще некоторое время Николай Александрович и Александра Федоровна пытались оставлять Алексея в отдельной комнате, но затем отказались от этой затеи и поместили его с собой. 29 мая бывшая Императрица отметила: «Бэби и я завтракали в его комнате, а затем он пришел в нашу комнату»58. В середине июня речь шла еще о комнате Алексея, об эпизодическом пребывании его в ней, а далее — о его проживании только в комнате родителей^59. Видимо, в это время в комнате и поселилась Демидова, до того продолжавшая ночевать в столовой.

А как расселились другие узники? По всем данным, Боткин и Чемодуров от начала до конца (второй из них до заключения 24 мая в тюрьму) спали в зале-гостиной. Лакей же Седнев с прибытием новой группы или, что вероятнее, несколько ранее переселился в проходную комнату рядом с кухней (она освободилась 3 мая или накануне). После выбытия Чемодурова Боткин остался один в зале. Вновь прибывшие Трупп, Нагорный, Харитонов и мальчик Седнев разместились на кухне и в соседней с ней проходной комнате, где находился Седнев. К Седневу подселился Нагорный, а остальные трое разместились на кухне. 27 мая Седнева и Нагорного увезли в тюрьму под предлогом проведения допроса, комната освободилась, и в распоряжении троих — Труппа, Харитонова и мальчика Седнева — оказалось две комнаты (включая кухню). По обстоятельствам они из кухни переселились в проходную комнату, а затем разделились и расселились в них обеих. Разобраться в этом помогает запись в книге комендатуры за 1 июня. В ней сказано, что «в виду кладки каменщиками новой плиты в комнате, где помещались Харитонов и Трупп, ими была занята рядом стоящая свободная комната», «где помещались раньше гр. Седнев и Нагорный»60. Судя по другим источникам, после установления плиты на кухне туда вернулись Харитонов и поваренок Седнев, о чьем переселении на время в бывшую комнату дяди и Нагорного не упоминалось из-за его малолетства. Трупп же оставался долгое время в соседней проходной комнате. Таким образом, 12 узников, в том числе 7 членов Царской Семьи и 5 лиц, обслуживавших ее, разместились в 7 комнатах, считая кухню и зал-гостиную (зал-гостиную принимая за две комнаты). Некоторое время на ночь занималась Демидовой и 8-я — столовая; после вселения Демидовой в «комнату Алексея» столовая освободилась полностью и являлась общей для заключенных, коменданта и постоянно подсаживавшихся охранников. Незанятой оставалась прихожая — проходная перед залом, между кухней и комендантской. Последняя оставалась единственной, полностью принадлежавшей охране. Туалет и ванная были общими. Следует подчеркнуть, что заключенные большую часть времени, особенно в последние недели, вынуждены были находиться в своих комнатах. Собираться вместе было небезопасно. Комнаты превратились в своеобразные камеры, не запиравшиеся и на ночь, могущие быть подвергнуты осмотру в любое время суток.

В нижнем, полуподвальном этаже три комнаты заняла внутренняя охрана, в одной проживал австриец, обслуживавший коменданта, — Р. Лашер. Остальные, кроме прихожей, были превращены в складские помещения: Н. Н. Ипатьев спешно поместил туда свое имущество и закрыл их. Условия заключения были совершенно иными, чем в Тобольске, и отличались не только стесненностью в жилой площади, а и питанием, главное же — более суровым режимом, в частности: крайним ограничением возможности для прогулок в саду, запретом открывать окна в пору наступления зноя, хамством и хулиганством охранников даже по отношению к девушкам, воровством. Об этом сохранились свидетельства и немало написано.

О заключении Романовых в доме Ипатьева и, очевидно, в какой-то мере об условиях содержания стало известно международной общественности не только из советских источников, газетных заметок, но и от побывавшей в середине мая в Екатеринбурге германской миссии Красного Креста. О пребывании ее в городе, в частности, свидетельствовали бывшие придворные П. А. Жильяр, С. К. Буксгевден* и A. A. Теглева, некоторое время, до возвращения в Тобольскую губернию, находившиеся в Екатеринбурге и бывавшие в общественных местах. Им довелось сидеть в ресторане за столиком рядом с членами этой миссии, мужчиной и женщиной — сестрой милосердия, подслушать их разговор. Члены комиссии говорили на немецком языке о своих делах, целях миссии, плохих условиях содержания Царской Семьи^61. Тем не менее миссию это, видимо, не очень беспокоило. Должно быть, местное руководство заверило, что с Романовыми все будет благополучно, жизнь узникам сохранят, особенно детям и их матери, на чем настаивали немецкие власти, дипломаты; и действительно, потом правительство В. И. Ленина пыталось долго и тщательно скрывать и отрицать смерть Александры Федоровны с детьми; судьбой Николая II немецкая сторона не была озабочена. Жизнь, повседневный быт узников находились в прямой зависимости не только и не столько от помещений, ими занимаемых, сколько от системы охраны, введенного режима содержания.

2. Охрана Дома особого назначения

Первоначально, в спешке, Ш. И. Голощекину и А. Г. Белобородову не удалось сформировать постоянной охраны дома и на дежурство в распоряжение коменданта направлялись различные группы красноармейцев гарнизона. Белобородов, описывая встречу и помещение 30 апреля первой группы Царской Семьи в доме Ипатьева, отмечал, что «в карауле стояли какие-то прапорщики, взятые по мобилизации, которых пришлось через несколько часов сменить»62. Нередко на дежурство туда направлялись люди из тюремной охраны, караульной конвойной команды. Оставшиеся в Екатеринбурге при вступлении в него белых Г. И. Суетин и М. 3. Латыпов на допросах свидетельствовали, что они состояли а указанной команде в начале мая и им на протяжении нескольких суток довелось дежурить в доме Ипатьева, на постах снаружи и внутри двора. В охране оказывались и латыши, вероятнее всего из отряда Я. М. Свикке. и военные. Часовые, раздираемые любопытством к бывшим монаршим особам, вступали с ними в разговоры и относились к ним достаточно корректно^63. Это нашло отражение в дневнике Николая II. 8 мая караул был существенно обновлен за счет команды фронтовиков — русских и латышей — и на некоторое время стабилизировался. Николай Александрович записал: «Сегодня заступил караул, оригинальный и по составу; и по одежде. В составе его было несколько бывших офицеров, и большинство солдат были латыши, одетые в разные куртки, со всевозможными головными уборами. Офицеры стояли на часах с шашками при себе и с винтовками. Когда мы вышли гулять, все свободные солдаты тоже пришли в садик смотреть на нас; они разговаривали по-своему; ходили и возились между собой. До обеда я долго говорил с бывшим офицером, уроженцем Забайкалья; он рассказывал о многом интересном, также и маленький кар[аульный] начальник, стоявший тут же; этот был родом из Риги. Украинцев принес нам первую телеграмму от Ольги перед ужином»64.

Комендант А. Д. Авдеев, помимо привлечения в качестве своего помощника А. М. Мошкина*, на своей Злоказовской фабрике^65 вскоре сформировал команду для несения караульной службы внутри дома. В дальнейшем она, вероятно, пополнялась, ибо вплоть до середины мая разделяла обязанности с командой фронтовиков из русских и латышей. В дальнейшем в ней было 16 человек, не считая шофера С. И. Люханова*66. Один из них, К. И. Украинцев, фигурирует в дневнике Николая Романова уже 3 мая (21 апреля), причем в роли помощника коменданта^67. Вероятно, он использовался Авдеевым в качестве порученца для общения с заключенными или замещал начальника внутренней охраны А. М. Мошкина^68 в его отсутствие. Николай II не раз беседовал с Украинцевым, которого хорошо знал прежде как матроса императорской яхты «Штандарт»: судя по всему, он был более развитым среди охранников и благожелательно настроенным к Романовым, из-за чего был удален и отправлен на фронт.

Так продолжалось до 20 мая. С 8 мая охрана была относительно стабильна, по национальному составу — в основном русско-латышская, состояла из рабочих, солдат и бывших офицеров. В дальнейшем, при появлении во внутренней охране вновь нерусских, их и Николай II именует «латышами». Правильно определить их национальность при ужесточении режима, строжайшем запрете часовым разговаривать с заключенными не представлялось возможным. Как мы далее увидим, наименование всех нерусских охранников «латышами» отчасти явилось следствием общения в середине мая с настоящими представителями этой нации. Документальные источники свидетельствуют и о том, что в рассматриваемое время не было должной упорядоченности и в распределении обязанностей, должностных функций среди руководяще-командного состава охраны. А. Д. Авдеев, назначенный 30 апреля комендантом Дома особого назначения, по большей части занимался общими, преимущественно хозяйственными вопросами. Дело в том, что лица, принимавшие дежурство в доме на сутки или на несколько дней, значились также комендантами. Они сдавали дежурство или следующему коменданту, или Авдееву, которого обычно именовали членом областного совета или просто товарищем Авдеевым, то есть как бы представителем власти при ДОНе. Зафиксированы записи сдачи дежурства от одного «коменданта» другому «в присутствии» Авдеева, а также караульного начальника^69. В числе этих часто сменявшихся «комендантов» значатся имена Сидорова, Бабича и других^70. Относительно второго было и постановление. Председатель облсовета А. Г. Белобородов 11 мая подписал документ, гласивший, что «временно назначен комендантом Дома особого назначения... тов. Бабич Антон Абрамович», а 13 мая — «тов. Сидоров»71. Между прочим, и Авдеев получил ранее назначение как временное. В выданном ему 1 мая облисполкомом удостоверении за подписью Дидковского значилось: «Согласно постановления Обл. Совета от 30 апреля, предъявитель сего член Обл. Комитета тов. Александр Дмитр. Авдеев назначен временным комендантом дома, где помещен бывший царь Николай Ал. Романов и его семья. — Распоряжения тов. Авдеева должны, безусловно выполняться, вне всякой очереди»72. Возможно, Авдеев в течение нескольких дней выполнял иное задание (в те дни он занимался подбором охранников на Злоказовском заводе) или уже тогда предполагалась его замена или освобождение по собственному желанию (в одном из письменных обращений к А. Г. Белобородову речь идет о переходе в его распоряжение). Во всяком случае, руководство не проявляло к нему большого доверия, он постоянно подвергался контролю, охрана подстраховывалась суточными дежурствами членов облисполкома; дом Ипатьева постоянно, особенно часто в первые (а затем и в последние) дни пребывания в нем Семьи Николая II, с инспекторскими и прочими целями посещали члены «тройки», назначенной, как уже отмечалось ранее, для ведения дела Царской Семьи, как и Романовых на Урале в целом. Им — Ш. И. Голощекину, П. Л. Войкову и Б. В. Дидковскому — были выписаны удостоверения от имени президиума облсовета. Так, Войкову такой пропуск за исходящим № 1387 был выдан 6 мая. В нем значилось, что член исполкома Войков «состоит членом Чрезвычайной комиссии из трех лиц, назначенной областным Советом для организации наблюдения и охраны бывшего царя Романова и его семьи». В тот же день ему был выписан постоянный пропуск в Дом особого назначения^73. Эти «комиссары», в частности, находились там 9, 10, 15 мая^74. Дидковский, которого Николай Романов называл «лупоглазым», и после тщательного обыска 30 апреля продолжал требовать, искать и изымать деньги у членов Семьи Романовых и других лиц якобы для хранения в облсовете. Деньги эти никому и никогда возвращены не были, как и 79 тыс. рублей, отнятые у князя В. А. Долгорукова. Иногда членов «тройки» сопровождали целые группы, глазевшие на бывшего Императора и членов его Семьи^75. 15 (2) мая Николай Александрович записывал: «Караульный начальник с нами не заговаривал, т.к. все время кто-нибудь из комиссаров находился в саду и следил за нами, за ним и за часовыми!»76 Запись 22 (9) июня: «Сегодня во время чая вошло 6 человек, вероятно — областного совета»77 и т.д. Больше того, вначале в ДОНе эпизодически дежурили и видные руководители области — коммунисты. Член облисполкома, обкома партии, редактор «Уральского рабочего» В. А. Воробьев вспоминал: «Кроме коменданта первое время в Ипатьевском доме несли дежурство по очереди члены областного исполнительного комитета. В числе других довелось нести таковое дежурство и мне». Это дежурство Воробьев рано утром принял от члена президиума облсовета Н. Г. Толмачева*, принял заключенных, «еще неумытых», «с рук в руки»78. Это произошло, видимо, утром 10 или 11 мая, перед назначением А. А. Бабича^79. Тому и другому 9 мая были выданы за подписью Белобородова удостоверения такого содержания: «Предъявитель сего член областного исполнительного комитета Совета Рабочих, Крестьянских и Армейских Депутатов Урала (имя, отчество, фамилия. — И. П.) назначается комендантом дома особого назначения, где содержится бывший царь Николай Романов и его семья»80. Николай Александрович 11 мая (28 апреля) записал: «Познакомился с новым комендантом № 5»81. Это был день заступления в должность упомянутого Бабича. Брал ли Николай II в расчет высокопоставленных комендантов — неясно. У него идет речь и о комендантах, и о часто посещавших дом «комиссарах».

Судя по всему, примерно с середины мая, после освобождения от обязанностей Бабича, сменные коменданты исчезли. Постоянным и единственным комендантом стал Авдеев. В это время, возможно, доверие областного руководства к нему повысилось. К тому же ожидалось резкое увеличение и укрепление охраны, вызывавшееся прежде всего предстоящим прибытием из Тобольска остальных членов Царской Семьи. Сменились и помощники коменданта, в числе которых были и упомянутый Украинцев, и другие. 10 мая Николай Александрович по этому поводу сделал такую запись: «В 8 1/4 должны были встать и одеться, чтобы принять вчерашнего заместителя коменданта, передавшего нас новому с добрым лицом, напоминающим художника»82. Здесь речь, правда, идет не о «помощнике», а о «заместителе» коменданта. И не исключено, что имелись в виду сдававший дежурство Толмачев и принимавший его Воробьев, которые скорей всего не сообщали о своем высоком положении в области. Правда, Воробьев сказал Николаю Романову, что является редактором газеты «Уральский рабочий», и оформил подписку на нее (бывший Император получал эту газету в доме Ипатьева). Внешность у Воробьева, бывшего студента Технологического института (Петроград), была и впрямь весьма импозантной. Примерно с этого времени в штатные помощники Авдеев и взял А. М. Мошкина — рабочего-большевика с фабрики Злоказовых, где прежде работал и сам. Авдеев не отличался воспитанностью (хватал грязными руками пищу из общей кастрюли, а то и с тарелок членов Семьи Романовых, пил), за что Николай Александрович отпустил в его адрес эпитет «поганец»83, Мошкин же был самым настоящим подонком — пьянчужкой и вором.

Перед прибытием второй группы членов Царской Семьи руководство области решило организовать постоянную, надежную и многочисленную охрану дома Ипатьева. Ш. И. Голощекин поручил формирование охраны, встречу и размещение вновь прибывших С. В. Мрачковскому. Выбор пал на Сысертский завод, где рабочие находились под сильным большевистским влиянием и многие из них в составе красногвардейских отрядов участвовали в борьбе с войсками атамана А. И. Дутова*, лично были известны командовавшему ими Мрачковскому, да и Голощекину как военному комиссару. С прибытием отряда ВЧК Родионова (Я. М. Свикке) для доставки из Тобольска Романовых, Мрачковский выехал в Сысерть. Он приехал туда 9 мая и развернул агитационно-мобилизационную работу по формированию охранного отряда, льстя рабочим словами об особом доверии им и обещая каждому большое жалованье с одновременным сохранением окладов на самом заводе. Формировать отряд Мрачковскому активно помогал член Компартии с 1917 г., участник боев с Дутовым П. С. Медведев*. 19 мая отряд был доставлен в Екатеринбург, временно размещался в Новом Гостином дворе, превращенном в казарму, а 22 мая временно же поселился в комнатах нижнего этажа дома Ипатьева. Его начальником стал Медведев. В начале июня Медведев по распоряжению Голощекина провел на Сысертском заводе вербовку дополнительной группы рабочих в отряд. Всего в Сысертском отряде оказалось 35 человек^84. Сысертцы несли внешнюю охрану. Вскоре руководители решили пополнить охрану, ибо вводились дополнительные посты как внутри дома, так и вне его. Стали жаловаться на изнурительность караульной службы и охранники. В конце мая Голощекин поручил коменданту ДОНа, лидеру рабочих-большевиков Злоказовской фабрики, сформировать новый охранный отряд. В него был включен 21 человек^85. Они так же, как и сысертцы, были определены во внешнюю охрану. Ее общая численность в это время достигла 56, а вместе с внутренней — 72 человек. Всего же, учитывая постоянно находившегося там с машиной (которая была получена позднее) шофера, австрийца-прислугу и коменданта с помощником, — 76. Имена всех этих людей, многих с подробностями (место рождения, возраст, должность, партийность и т.д.), следствием были установлены путем опроса части арестованных охранников, включая бывших начальников отрядов, а главное — по денежным ведомостям и путем осмотра документации предприятий. Списочный состав Сысертской и Злоказовской команд наиболее полно и точно дан в книге Н. А. Соколова, а также в книге М. К. Дитерихса. В последней внутренняя охрана злоказовцев приведена вместе с внешней; допущены также произвольные исключения отдельных лиц. Полный списочный состав имеется и в одном из архивов. Следует только иметь в виду, что в дальнейшем состав охранников несколько менялся из-за недоверия к соблюдению ими должной революционной бдительности. А. Д. Авдеев отмечал: «Того, кто вступил в разговор (с заключенными. — И. П.) снимали и отсылали из охраны на завод»86. В день прибытия заключенных из Тобольска, 23 мая, в соответствии с советским красногвардейско-добровольческим принципом в Сысертском отряде происходит избрание начальствующего состава караульной службы. Команда избрала на должность начальников караула двух человек — П. С. Медведева и А. Н. Никифорова, очевидно, в расчете на их посменные дежурства. Доминировал Медведев, и Никифоров вскоре свою должность утратил. Избрали разводящих — К. С. Добрынина и В. Е. Семенова. В связи со скорым выбытием последнего разводящим стал И. А. Старков. Начальником прибывшей позднее Злоказовской команды был А. А. Якимов. После объединения обеих команд начальником караула, иначе говоря — всей внешней охраны, оставался Медведев, Якимов стал разводящим^87. Внутренняя охрана была оставлена в нижнем этаже дома Ипатьева, а внешнюю разместили в доме В. Е. Попова, напротив по Вознесенскому переулку. Верхний этаж этого дома занимали охранники, а в нижнем продолжали проживать частные лица.

Несмотря на сильное увлечение спиртным, по примеру коменданта и особенно его помощника, самовольные отлучки, в целом охранники справлялись с обязанностями. Горожане (злоказовцы) часто встречались с родными и знакомыми, некоторые из них — с подругами. Приезжали родственники и знакомые и ксысертцам. В частности, многократно приезжала к Медведеву его жена Мария. Для уединенных встреч охранникам, по-видимому, было отведено дополнительное помещение. Начальник караула Медведев обращался к Белобородову по этому поводу с таким заявлением:

«Областной Совет товарищу белобородову прошу вас т. Белобородов скажите мне дело в том что у нас унекоторых придут жена или мат дык возможно ли ним переночеват помечение где мы помещаемся в настоящее время нам ходит нельзя куда-либо сней ути ночеват, а вас т. Белобородов просят нашы товарищи нельзя ли другую квартиру ту котором было бы помещатся и ночеват нашим родным.

Каманда особого назначения

Начальник караула П. Медведев»88.

Такие вот начальники — «красные офицеры», как позднее стали говорить, пришли в советскую командную систему! Приведенный человеческий документ примечателен тем, что его автор П. С. Медведев был не только одним из главных охранников Царской Семьи, других заключенных, в том числе доктора медицины Е. С. Боткина, но затем и их палачом. Резолюция на заявлении отсутствует, но, по некоторым данным, охранники получили дополнительную жилплощадь по соседству. Охранник Ф. П. Проскуряков указывал, что помимо дома Попова им был передан (полностью или частично) и расположенный неподалеку дом Обухова^89. Руководство все же было недовольно состоянием охраны, особенно внутренней, действиями и поведением Авдеева и его помощника Мошкина.

В системе охраны ДОНа, в непосредственном ее руководстве происходят кардинальные изменения. 4 июля комендантом ДОНа был назначен Я. X. Юровский. Это было связано не столько с необходимостью ужесточения режима охраны для предотвращения массового воровства, утечки имущества Семьи Романовых в дома охранников, их родственников и знакомых (тогда как мыслилось организованное присвоение ценностей руководящими органами), сколько именно с подготовкой казни Царской Семьи и других узников. Для выполнения этой задачи требовалась и группа исполнителей — иная внутренняя охрана. Причем этот вопрос в принципе решался даже не в Екатеринбурге, местным большевистским руководством, а в Москве, вождями партии. С этой целью в Москву вновь выехал Ш. И. Голощекин. Оттуда он телеграфно потребовал укрепления внутренней охраны, а значит, в первую очередь смены коменданта и его помощника. О выполнении этого требования А. Г. Белобородов 4 июля сообщил в Москву. В телеграмме подчеркивалось: «Авдеев сменен его помощник Мошкин арестован вместо Авдеева Юровский, внутренний караул весь сменен заменяется другим»90.

Каким же был состав этого внутреннего караула, специально подобранной команды, часть которой потом участвовала в расстреле Царской Семьи? В печати этот вопрос практически безуспешно на протяжении десятилетий решают сотни авторов. Более или менее выяснен лишь количественный и в общих чертах национальный состав. Вопрос о персональном составе только затронут. Большинство авторов при этом допускают домыслы и явные ошибки. В последние годы получила распространение версия о семи бывших военнопленных австро-венгерского происхождения; называются Горват Лаонс, Фишер Анзелм, Эделыитейн Изидор, Факети Эмил, Надь Имре, Гринфелд Виктор, Варгази Андреас. Написание их имен и фамилий авторами варьируется. Эти имена и фамилии авторы перенимают один у другого, не задаваясь целью выяснить происхождение списка и характер источника^91. Впервые в отечественной литературе список дан частично в одной из статей Г. Т. Рябовым и полностью Г. 3. Иоффе^92 с указанием на источник — сб. документов: «Письма Царской Семьи из заточения»93. Но анализу источник не подвергается. В дальнейшем, в разделе об убийстве Царской Семьи мы это сделаем. Здесь заметим лишь, что указанные семь военнопленных в команду внутренней охраны, введенной 4 июля в дом Ипатьева, не входили, возможно лишь, что отдельные из них дополнительно использовались позднее, перед самой казнью заключенных.

В одном из зарубежных изданий членами внутреннего караула названы Кабанов, Ермаков, Партии, Костоусов^94. Это утверждение основано на показаниях захваченного белыми одного из бывших членов внешней охраны А. А. Якимова^95. Как свидетельствуют многочисленные источники, оно верно лишь относительно Кабанова. Следует подчеркнуть, что П. 3. Ермаков, А. Е. Костоусов, Н. С. Партии — жители Верх-Исетска, в то время пригорода Екатеринбурга — входили в большевистский актив этого поселка, состояли в красногвардейской дружине, осуществлявшей карательные функции. Ермаков был военным комиссаром поселка, одновременно тесно контактировал с областной ЧК. Якимов знал, что Ермаков был в числе убийц Царской Семьи и предполагал, что он входил и в состав внутренней охраны. Следствие располагало данными допроса жителя ВИЗа П. В. Кухтенкова, в июле 1918 г. являвшегося завхозом рабочего коммунистического клуба. Он сообщил, что подслушал там обрывки разговоров Ермакова, Костоусова, Партина, а также В. И. Леватных, С. П. Малышкина и А. И. Кривцова о казни и захоронении Царской Семьи. «Из всего мною слышанного, — говорил Кухтенков, — я понял, что Леватных, Партии и Костоусов принимали участие в погребении тел убитого Государя и Членов Его Семьи...»96 Об их участии в самом убийстве речи не шло, да и в целом характер показаний Кухтенкова свидетельствовал о приблизительном знании им обстоятельств гибели Царской Семьи, в частности о 13, а не об 11 казненных и т.д.97. Следствием были добыты фотокарточки некоторых названных Кухтенковым лиц. Они предъявлялись во время допроса Якимову для выяснения состава внутренней охраны ДОНа, имена и фамилии назывались. Очевидно, при этом применялись и меры психологического и физического воздействия. На первом допросе Якимов свидетельствовал о «внутренней охране, в которой состояли пять латышей и пять русских. Из латышей одного звали «Лякс», а остальных по имени и фамилии не знает. Из русских знает только одного Кабанова» (относительно Лякса речь пойдет далее). Следствие вновь возвращается к этому вопросу и показания записывает так: «Из числа лиц, бывших при внутренней охране, принимавших участие в расстреле, был один по фамилии, как он припоминает, Ермаков. Слыхал он также между этими лицами фамилию одного — Костоусов. Фамилий Леватных, Мапышкина и Партина он не помнит. Костоусова он видал, помнит, что ходит он в простых белых очках»98. На более позднем следствии Якимову вновь и вновь задаются вопросы о внутренней охране. Он твердо называет Кабанова и иначе, в вариациях — Ермакова, Партина, Костоусова, в итоге — более определенно: «Хорошо я знаю, что одному из русских фамилия была Кабанов. Это я весьма хорошо помню и положительно это удостоверяю. Что касается остальных четырех из русских, то я не могу указать, которому из них какая принадлежит фамилия. Но только я помню, положительно удостоверяю, что эти русские, кроме Кабанова, носили фамилии Ермакова, Партина и Костоусова. Указать же, который из описанных мною русских носил фамилию Ермакова, Партина и Костоусова я не могу но только, повторяю, они носили эти фамилии. Пятому же фамилию я забыл и не могу сказать, был ли среди них человек с фамилией Леватных. Одного же из описанных мною людей, фамилия которому Кабанов, я запомнил именно по наружности. Эти же фамилии я потому запомнил, что меня, как разводящего, иногда посылали или Юровский или Никулин за кем-нибудь из них: «Позови Ермакова, позови Партина, позови Костоусова»99.

Приходится констатировать, что эти показания были «выколочены» из Якимова или даны им по заблуждению, по ассоциации с многократно называвшимися следователями (в первом случае — агентом уголовного розыска С. И. Алексеевым, во втором — следователем Н. А. Соколовым). Они несостоятельны и не должны подхватываться исследователями и публицистами. Ни самими Ермаковым, Костоусовым, Партиным, отступившими с красными, ни одним из показаний подследственных участников событий данные Якимова не подтверждены. Надо заметить, что Якимов был разводящим во внешней охране, внутренняя же охрана заведомо оберегалась от контактов с внешней и комендант не мог посылать за членами внутренней охраны Якимова, да еще многократно. Не подтверждаются показания Якимова и П. С. Медведевым, куда более сведущим человеком. Более того, Медведев прямо указывал на появление Ермакова в доме Ипатьева с другим незнакомым ему человеком (это был С. П. Ваганов) только вечером 16 июля, перед расстрелом^100. Ермаков, Костоусов, Партии в команде внутренней охраны не состояли. Приходится подробно рассматривать и характеризовать показания Якимова прежде всего потому, что и современными авторами они берутся на веру. Так, М. Хейфец, ссылаясь на показания Якимова, а также вновь на книгу М. К. Касвинова, изобилующую явными ошибками и домыслами, включает в состав новой внутренней охраны П. 3. Ермакова, А. Е. Костоусова, Н. С. Партина и даже В. И. Леватных, правда, в числе участников расстрела его не числит. При этом заявляет, что это «подтвердили свидетели»101. Утверждение несостоятельное. Версия о вхождении во внутреннюю охрану этих людей должна быть решительно отвергнута. Забегая вперед, отметим, что в команду внутренней охраны никого из ВИЗа не брали, указанные лица продолжали состоять в Верхисетском отряде, в распоряжении Ермакова. Люди были взяты лишь в двух местах — в облчека и дружине обкома Компартии^102.

Н. А. Соколов проигнорировал меняющиеся, «поддакивающие» показания А. А. Якимова. Сопоставляя их с другими данными, он указал лишь имя Кабанова. Не воспринял Соколов и названного Якимовым «латыша Лякса». Увы, и это имя поныне повторяется в публикациях, главным образом потому, что повод для этого дал генерал М. К. Дитерихс, осуществлявший общее руководство расследованием и раньше Н. А. Соколова опубликовавший книгу с некоторыми материалами следствия и своими умозаключениями. Следствие путем допросов, изучения платежных ведомостей внешней охраны, осмотра книг Злоказовской фабрики установило: из числа ее рабочих в отряд завербовался «Лякс-Скорожинский». Именно так он значится в материалах следствия, и в частности в книге Н. А. Соколова^103. В некоторых случаях оба слова даются через дефис, то есть как составные части двойной фамилии^104, что скорей всего является правильным. Национальность данного лица — рабочего со Злоказовской фабрики в свое время не была точно установлена. Соколов считал, что он, как и братья Н. и С. Мишкевичи, был, «вероятно, польской национальности»105. Данные о появившихся в период мировой войны на предприятии поляках имеются. Главное же заключалось в том, что Лякс-Скорожинский до самого конца состоял не во внутренней, а во внешней охране, причем был зачислен туда еще в мае, задолго до появления людей Я. X. Юровского. М. К. Дитерихс, не обратив на это внимания, использовал путаные утверждения А. А. Якимова («из латышей одного звали «Лякс»), исключил при публикации Лякса-Скорожинского из списка охранников-злоказовцев^106 и без всяких оговорок стал писать его фамилию как Лякс, именовать его латышом, членом внутренней команды Юровского и даже участником убийства^107. К сожалению, это утверждение получило распространение в литературе.

Не смог до конца разобраться Дитерихс и с личностью Рудольфа Лашера — австрийского военнопленного, тоже причислив его к внутренней охране и убийцам, в то время как Лашер был слугой комендантов при Авдееве, а потом и Юровском, ведал некоторыми хозяйственными вопросами, обслуживал и внутренний караул. Все источники свидетельствуют об этом и о том, что, будучи предупрежденным о предстоящем расстреле, он ушел в свою комнату, расположенную на первом этаже прямо под комендантской, и все слышал, находясь там^108. И Юровский о Лашере говорил это же: «Был один австриец, но в качестве обслуживающего в части хозяйственной»109. В комнате нижнего этажа, расположенной под комендантской, в которой жил Лашер, была обнаружена и скопирована для следствия надпись на немецком языке: «Rudolf Lacher V.T.K. Jager. Trient.». Многие из внешней охраны также знали Лашера, правда, лишь под именем Рудольф (некоторые ошибочно называли его Адольфом), знали выполнявшуюся им работу и к охране вообще, тем более к убийцам, его не относили^110. Все это знал, но проигнорировал Дитерихс. В его книге есть фраза: «Из пяти палачей не русских известны фамилии трех: латыш Лякс, мадьяр Бархат и Рудольф Лашер. Называют еще фамилию латыша Берзина, но утверждать, что 96 таковой был в составе внутренней охране — нельзя»111. Мы убедились, что ни Лякс (Лякс-Скорожинский), ни Р. Лашер во внутренней охране не состояли и к убийству отношения не имели. Теперь рассмотрим вопрос о Бархате и Берзине*.

На террасе Ипатьевского дома, где был пост № 6, сделана надпись: «№ 6. Варгаш карау... 1918.VII/15», а затем — по-венгерски: «Verhas Andras 1918.VII/15 Orsegen»112. В переводе на русский язык, которым часовой владел так плохо, что не смог завершить надпись и перешел на родной, текст означает: «Верхаш Андраш 1918.VII/15 стоял на часах». Это единственное точное свидетельство об одном из участников охраны из числа иностранцев, именовавшихся обычно «латышами», который оказался венгром. Такой человек в охране был: его автограф — прямое доказательство тому. Он стоял накануне расстрела на одном из постов, всегда обслуживавшихся внешней охраной, но в списках внешней охраны не значился. Фамилия этого венгра Дитерихсом воспроизведена неточно (Вархат вместо Верхаш). Тут же возникает множество вопросов: с какого времени Верхаш служил в охране? Входил ли он во внутреннюю команду, но вдруг был назначен на чужой пост? Если он любитель оставлять автографы, то почему не оставил их на постах внутренней охраны? И почему он обозначился только в самый последний момент, 15 июля, если дежурил и раньше? Весьма примечательно и то, что обслуживал он пост внешней охраны, но ни в документах, ни в каких-либо других материалах, ни в воспоминаниях и показаниях допрашиваемых его имя не встречается. Еще раз подчеркну, что пост на веранде, снаружи дома, все время обслуживался внешней охраной и не входил в круг обязанностей охраны внутренней — чекистской^113. К этому вопросу вернемся позднее, в связи с выяснением состава участников расстрела.

Имя Берзина выплыло из материалов допроса С. И. Матикова в январе 1919 г. в Перми, который показывал, будто работник штаба 3-й армии красных некто Г. Н. Бирон сказал ему, что Николая II брался убить «Пашка Берзин»114. И все! Отсюда пошла гулять фамилия Берзина, иногда переносимая и на личность Р. И. Берзина — командарма-3. Никаких других данных в материалах следствия о П. Берзине нет. Вероятно, и был в природе таковой — какой-то красноармеец, который только «собирался убить», да не довелось ему этого сделать.

Обратимся теперь к важнейшим источникам, позволяющим приблизиться к более полному и достоверному выяснению вопроса о составе внутренней охраны. В «Свидетельстве» 1922 г. Я. X. Юровский писал, что набрал «известных мне закаленных товарищей, которых я взял частью из Областной Чрезвычайной Комиссии, где я был членом коллегии, а частью из Отряда Особого Назначения при Екатеринбургском Партийном Комитете. Таким образом, я организовал внутреннюю охрану; назначил новых пулеметчиков, одного из них я особенно помню, товарищ Цальмс (латыш), фамилии остальных латышей в настоящее время не припомню»115. В Екатеринбурге в конце весны и летом находился коммунист, командир небольшого латышского отряда, выполнявшего задания чекистского характера, — Я. М. Цельмс. По утверждению Я. М. Свикке, он и латышская команда выполняли охранные функции в доме Ипатьева, но, видимо, лишь до прихода в качестве коменданта Я. X. Юровского. Об этом специально пойдет речь далее Как руководитель облчека, Юровский мог хорошо знать командира латышей и привел его имя, только в несколько искаженном виде; возможно, он действительно привлекал последнего к охране ДОНа (Я. М. Цельмс с конца лета ведал уже охраной типографии латышской газеты «Вперед»).

Цельмс — фигура значительная, и он не мог быть просто «одним» из «пулеметчиков»; тем более что определенно выясняется личность реального начальника пулеметчиков (А. Г. Кабанов), о котором пойдет речь далее. Хотя Цельмс все же мог быть командиром команды, весьма засекреченной, только не внутри ДОНа, а на колокольне Вознесенского храма. В дальнейшем Юровский уже не приводит имени Цельмса. Выступая 1 февраля 1934 г. в Свердловске на совещании старых большевиков, он сказал: «Когда я туда пришел... я взял с собой в качестве помощника работника ЧК тов. Никулина, когда-то до революции каменщика... Кроме этого я сменил внутреннюю охрану; взял несколько работников из ЧК, например т. Иона. Один молодой товарищ в то время, который был в охране, учится сейчас в сельскохозяйственном институте... Этот парень был у меня во внутренней охране, по фамилии Нетребин Виктор Николаевич*»116. В исправленном и отредактированном варианте стенограммы доклада в ответах на вопросы Юровского значится: «Ряд товарищей я взял также из облЧК, из них несколько латышей, фамилии их я, к сожалению, не помню (было их человек 5 или 6). Несколько товарищей для внутренней охраны я получил, точно не помню, как будто непосредственно из партийного комитета или из ЧОНа»117. В этом варианте Ион опущен, а имя-отчество Нетребина дано как Николай Викторович (в прежнем варианте они были более точными, а в действительности Нетребина звали Виктор Никифорович). Есть и другие погрешности, но многое в докладе Юровского достаточно верно и точно. Другие источники свидетельствуют, что в команду им были взяты лица непосредственно из облчека и партийного комитета 1-го Образцового батальона Уральского областного комитета РКП(б), вначале называвшегося дружиной. Части особого назначения (ЧОН) формировались позднее — лишь в 1919 г. Этот батальон охранял партийные и советские объекты. Руководил дружиной (батальоном) вначале комиссар управления И. Я. Тунтул, позднее командиром был А. Полозников. При отступлении из Екатеринбурга батальон развернули в полк, названный именем погибшего И. М. Малышева*, и он превратился в общевойсковую часть^118. Юровским по памяти была обозначена численность внутренней охраны: «5 или 6 латышей» и еще «несколько товарищей». Нетребин, как увидим из другого источника, действительно был в их числе. А Ион? Рискнем предположить, что речь идет все о том же Цельмсе («Цальмсе»), о котором Юровский писал еще в 1922 г. В докладе Юровский мог назвать его имя — Ян, а стенографистка — неправильно расслышать и неточно записать. Цельмса действительно звали Яном. Имя Яна в 1945 г. в беседе в спецорганах называл и П. 3. Ермаков, подчеркивая, что Ян — заместитель командира латышского красноармейского отряда. Речь идет, вероятно, об одном и том же человеке, действительно латыше. Во всяком случае, игнорировать Иона, Яна, Яна Цельмса не приходится. Юровский говорил, что в ЧК взял латышей. На вопрос о том, кто были по национальному составу охранники кроме русских, Юровский также ответил: «латыши»119.

А что мы находим по этому поводу в опубликованных воспоминаниях помощника коменданта Г. П. Никулина и одного из руководителей чекистов М. А. Медведева (Кудрина), участвовавших в расстреле? У первого об этом не сказано, у второго говорится о внутренней охране как о латышах^120. Обратимся к свидетельствам двух точно входивших во внутреннюю охрану лиц, и отнюдь не латышей — русских: упомянутого Юровским В. Н. Нетребина (сравнительно ранним его воспоминаниям, 1925 г.) и называвшегося бывшими охранниками, в том числе Якимовым как единственного, кого он точно помнил, — А. Г. Кабанова (более поздним воспоминаниям). Нетребин писал: «Однажды занимались вместе с батальоном областного ком[итета] парт[ии]. Я и еще несколько товарищей были взяты с занятий тов. Юровским. Вскоре нам было объяснено, что мы взяты для охраны во внутренний караул б/ц (бывшего Царя. — И. П.) и что возможно нам придется выполнить казнь б/ц, и что мы должны строго держать в тайне все могущее совершиться в доме заключения б/ц. Не без удивления мы вошли в Дом заключения. Мы были помещены в нижнем этаже дома. К моему великому несчастью, я теперь не могу вспомнить фамилии ни одного из тов. бывших во внутреннем карауле, который состоял из 5-ти чел. Помню, что со мной были два латыша, один лет 30-ти, другой лет 22-х, что один из тов. был ученик Уральского училища лет 21»121. Мемуарист отметил, что «старший латыш», в отличие от него самого, дежурившего на посту № 1, был пулеметчиком, дежурил у «Максима» «на крыше»122. Нетребину запомнилось 5 человек, в том числе 2 «латыша» и 1 местный учащийся, очевидно, русский. Быть может, Нетребин имел в виду лишь 5 караульных, проживавших в одной с ним комнате, или просто запамятовал их численность? Невольно обращаешь внимание и на упоминание А. Г. Кабановым «студента горного института», который после расстрела «разбирал драгоценности династии Романовых»123. Скорей всего, и тем и другим имеется в виду одно лицо, ибо новых людей, да еще сразу после убийства, руководители вряд ли стали бы привлекать в дом. Знания же в геологии, петрографии охранником могли быть использованы естественным образом. Да и возраст охранника (21 год) больше подходит не учащемуся горного училища, а студенту института. А. Г. Кабанов, оставивший о событиях обширнейшие воспоминания, о команде в целом пишет следующее: «Тов. Юровский объявил мне, что я назначаюсь начальником пулеметной команды охраны дома особого назначения. Мне была представлена пулеметная команда, состоящая из четырех коренастых латышей, каждому около 35 лет, прослуживших в армии по 12 лет. Эти и еще четыре человека составляли всю команду». Речь идет о девяти человеках, можно подумать, целиком относящихся к его пулеметной команде. Но из последующего текста выясняется, что это не так: четверо его пулеметчиков (и он сам — пятый) были лишь частью внутренней охраны. И еще: «Кроме пулеметной команды, дом особого назначения охранялся батальоном, состоящим, главным образом из рабочих»124. Да, те 9 человек — это не только его, Кабанова, пулеметчики, но и вся охранная команда внутри дома. А внешняя — вот целый «батальон». Считая, очевидно, пулеметчиков особой, определяющей командой на случай нападения, он весь внутренний караул и назвал по прошествии времени «пулеметной командой». Обратим внимание на слова, что ему «была представлена пулеметная команда, состоящая из четырех коренастых латышей». Об остальных «четырех» он говорит уже не как о подчиненных, представленных ему пулеметчиках, а как об охранниках, в сумме с упомянутыми латышами составляющих «всю команду». Скорей всего, так следует понимать слова Кабанова. Еще раз обратим внимание на то, что Кабанов говорит о смешанном составе команды в национальном отношении, русских и «латышах», и на то, что всех их было 9 человек.

Рассмотрим показания бывших охранников П. С. Медведева, А. А. Якимова, а также М. И. Летемина и Ф. П. Проскурякова, оказавшихся под следствием белых властей. Учтем при этом, что двое из них играли руководящую роль, то есть были более информированными, чем остальные. Ими численность команды внутренней охраны определялась в 10 или примерно в 10 человек. Летемин: «Юровский нанял для внутренней охраны 10 человек латышей»125. Проскуряков: «...лишь латыши, коих было человек 15» (при одном допросе), «...их было, по словам Пашки (имеется в виду П. С. Медведев. — И. П.), 10, а не 11 человек» (при повторном допросе)126; Якимов: «Была еще внутренняя охрана, в которой состояли пять латышей и пять русских», «...из числа прибывших пятеро были нерусских, а пятеро русских»127, «...латыши, т.е. те десять человек, которые жили в нижних комнатах и которые были выписаны Юровским из чрезвычайки», «...латыши (всего 10 человек)»128; Медведев: «...семь латышей, а остальные три латыша были тоже внизу, но в особой комнате», «В нижнем этаже дома Ипатьева находились латыши из «латышской команды», поселившиеся тут после вступления Юровского в должность коменданта, было их человек 70»129. Якимов более детально показывал, что Юровский привлек команду: «Их было десять человек. Их имущество привозилось на лошади... всем тогда было известно, что прибыли эти люди из чрезвычайки, из Американской гостиницы»130. Сходные сведения мы находим в воспоминаниях руководителя, участников расстрела, охранников, оказавшихся на советской территории. Юровский в 1934 г. говорил о включении им во внутреннюю охрану и латышей, и русских «5 или 6» и еще «несколько». Ранее, в 1920 г., в записке его и Покровского он отмечал: «отобрано 12 человек (в т.ч. семь (исправлено на «шесть», чернилами. — И. П.) латышей)... 2 из латышей отказались стрелять в девиц»131. Всякий раз он подчеркивал, что помнит об этом плохо. Из доклада М. А. Медведева (Кудрина): «Трое латышей отказались участвовать в расстреле... осталось семь человек латышей»132. У Юровского сначала фигурировали 12 человек, затем он сократил их количество на одного. Таким образом, с достаточной определенностью можно утверждать, что в команде внутренней охраны было около 10 (точнее, от 9 до 11) человек^133. При этом следует иметь в виду, что помощник коменданта Г. П. Никулин, как прежде А. М. Мошкин, был одновременно и начальником команды внутренней охраны^134. Он руководил непосредственно переводом чекистов из Американской гостиницы в дом Ипатьева. В любом случае его следует включать в число этих 10 или примерно 10 человек. Вполне возможно, что Кабанов это учитывал и называл 9 человек, не считая Никулина.

Остановимся на вопросе, с давних пор спорном и до конца не выясненном, — национальном составе команды внутренней охраны. Из приведенных документов и материалов бесспорно выясняется лишь одно, что она состояла примерно наполовину из русских и наполовину из нерусских, обычно именуемых латышами. По иронии революционно-кровавой эпохи в защите и укреплении большевистской власти 100 в России особую роль сыграли латышские стрелки, солдаты-латыши. В подавлении классовых противников и выступлений народных масс большевики часто использовали иностранцев, главным образом из числа военнопленных и граждан отделившихся или отделяющихся стран Прибалтики, Финляндии. Но среди всех отрядов «интернационалистов» особо выделялись латышские. Латышские части старой армии большевики сохранили и использовали в качестве своей главной ударной силы в борьбе за удержание власти, создание и укрепление Восточного фронта, массовых карательных операций на местах, на службе в ВЧК. И в центре, и на местах в карательной системе, как в руководстве ее, так и в личном составе формирований, появилось чрезвычайно много латышей. Латышским стрелкам некуда было податься: Латвия была занята немцами, а большевистская власть при условии ее победы и укрепления обещала стрелкам свободу и национально-государственную самостоятельность. У них создавалось впечатление значительного совпадения их устремлений с целями советской власти, правительства Ленина. Латышские стрелки, действовавшие годами в чисто национальных формированиях, общаясь в боевой и обычной обстановке на родном языке, в большинстве своем плохо знали русский язык или говорили на нем с сильным акцентом. Русский обыватель, красноармеец воспринимал их как иностранцев. Так получилось, что и формирования из бывших военнопленных: венгров, немцев и прочих (кроме разве что китайцев) — получили огульное прозвище латышских. Прецедент, сходный с укоренившимся на Руси при Петре I наименованием в народе всех без разбору иностранцев немцами. Латышские отряды, латыши — так часто называли даже русских и других россиян, входивших в эти формирования. Понятия каратель и латыш стали синонимами. Именно так приключилось и с командой внутренней охраны, созданной Юровским. На совещании старых большевиков в 1934 г., вероятно в силу забывания со временем, на прямой вопрос: «Каков был национальный состав охраны, кроме русских; были латыши?» — он ответил: «Латыши»135. Тем самым он, как бывший комендант и руководитель расстрела, ввел (и до сих пор вводит) в заблуждение исследователей, не подчеркнув, что во внутренней охране были и русские.

Иные данные содержатся в материалах следствия, показаниях других участников событий в доме Ипатьева, охранников. На прямые вопросы: «Вся ли команда состояла из латышей?» — отвечали, что в ней были русские (как мы видели, считали, что их половина — 5); «Действительно ли нерусские в ней были латышами?» — утвердительных ответов не давали, переходили на обозначение «нерусские». Некоторые из допрашиваемых отмечали наличие среди «латышской», то есть нерусской, части команды — мадьяр. А. А. Якимов рассказывал: «Всех этих прибывших из Американской гостиницы (то есть из облчека. — И. П.) людей мы безразлично называли почему-то "латышами". Нерусских мы называли потому "латышами", что они были не русские. Но действительно ли они были латыши, никто из нас этого не знал. Вполне возможно, что они были и не латыши, а, например, мадьяры. Среди нас же все эти десять человек, в том числе и пятеро русских, просто назывались "латышами"136. Встречаются парадоксальные выражения: «русские латыши», «латыш Кабанов» и т.п.137. Есть даже случай полного абсурда. Один из убийц, П. З. Ермаков, в воспоминаниях написал: «...16 июля [в] 8 часов вечера сам прибыл [с] двумя товарищами[:] Медведевым (имеется в виду чекист М. А. Медведев. — И. П.) и другим латышом, который служил в моем отряде, в карательном отделе»138. В действительности он привел с собой своего заместителя, русского С. П. Ваганова, бывшего матроса, отличавшегося чудовищной жестокостью в расправах с населением (был убит потом рабочими). Видимо, поэтому он и ассоциировался в памяти Ермакова с палачами из среды латышей. Нельзя не обратить внимания на его выражение: «прибыл... [с] Медведевым... и другим латышом». Получается, что определение латыш относится и к Медведеву. Чекист, каратель — значит латыш.

Мы приводили данные об одном из охранников неведомой команды — Верхаше, венгре. В саду дома был найден обрывок письма «Терезочке». Экспертиза установила, что текст — также на мадьярском языке, но, по ее мнению, принадлежит перу мадьяризированного немца^139, то есть опять же «латышу», но не Верхашу, а другому охраннику. Однако при этом следует иметь в виду, что письмо могло быть написано не членом внутренней охраны Юровского, а одним из иностранцев, которые в небольшом числе находились там и ранее. Еще одна надпись сохранилась в комнате убийства — цитата из стихотворения немецкого поэта Г. Гейне «Belsаzar» («Валтасар») на немецком языке, как сочла экспертиза, с «намеренно выпущенным словом и искажением»140. Надпись была сделана человеком образованным, видимо не охранником. А вот каких-либо латышских надписей, следов пребывания настоящих латышей в доме найдено не было.

Следствие во главе с Н. А. Соколовым быстро выяснило, что среди команды, как оно сочло, из 10 человек половину составляли русские, а остальные 5 человек — нерусские. Оно выяснило, что Юровский говорил с ними то ли на немецком, то ли на идиш, а возможно, на разных языках с разными лицами. Один работник ВЧК (о нем шла и еще пойдет речь далее), уполномоченный Я. М. Свердлова и Ф. Э. Дзержинского, прибывший в Екатеринбург, бывавший в доме Ипатьева, также отмечал, что Юровский его принял за немца и заговорил с ним «на немецком языке», а с Голощекиным они разговаривали «между собой» «не на немецком языке, а на идиш»141. Юровский в свое время около года прожил в Германии, в эмиграции, и усвоил в какой-то мере немецкий язык. Надо полагать, что латышского языка Юровский не знал. Да и вряд ли понадобилось бы прибегать к нему, если бы команда состояла из латышей, — на разговорном уровне русским они все же все владели. Не знал, конечно, Юровский и венгерского. Но венгры, подданные Австро-Венгерской Габсбургской империи в нескольких поколениях, знали немецкий язык, тем более военнослужащие (он был для них вторым родным). Так что Юровский мог разговаривать и с немцами, и с мадьярами, но только на немецком. Однако, если среди охранников-иностранцев или прибывавших в дом лиц были и евреи, мог также пригодиться идиш, которым Юровский, очевидно, владел лучше. Обращает на себя внимание одно из показаний Якимова: «А один был, который с Юровским говорил не по-русски, но и не так, как говорили между собой «латыши», а как-то по-другому как будто бы по-«жидовски», но точно этого сказать не могу. Утверждаю лишь, что один такой латыш был, который говорил именно с Юровским не так, как говорили между собой латыши. Из себя этот «латыш» был лет 30, низенький, плотный, нос имел длинный, волосы, глаза и брови черные, уши большие, бороду брил, усы черные, средней величины, лицом смуглый. Похож он был на еврея»142. Может быть, речь идет не просто об австрийском немце или мадьяре, а о еврее, которых в Австро-Венгрии было очень много? Возможно, этот человек был вовсе не членом команды, а упомянутым уполномоченным из Москвы. А коль скоро половину команды, то есть 4-5 человек, составляли австро-венгерские военнопленные, о чем явно свидетельствуют рассмотренные нами данные, то возникает вопрос: мог ли быть среди них хотя бы один латыш? Думается, это исключено. Зачем, спрашивается, в такую маленькую группу чекистов включать еще и латыша, усложнять ситуацию, общение?

Из всего сказанного напрашивается вывод, что так называемые «нерусские латыши» были не латышами, а бывшими военнопленными из Австро-Венгрии, скорей всего мадьярами, возможно, с одним «мадьяризированным» евреем. Допускаем, что среди них мог быть (могли быть) и немец, но только австрийский. Вряд ли большевики допустили бы германского немца к решению судьбы Романовых; вспомним, что германское правительство настаивало на сохранении жизни «немецких принцесс» и Ленин потом тщательно скрывал от него их смерть. Итак, австро-венгры, вероятнее всего, только венгры. К сожалению, в персональном отношении мы можем говорить только (и только!) об одном из пятерых — венгре Андраше Верхаше, и то предположительно, а также о безымянном авторе письма к «Терезочке» — «мадьяризированном» австрийском немце (либо австро-венгерском еврее). Все они — из бывших военнопленных.

Что можно сказать о персональном составе русской части команды внутренней охраны? Речь о них так или иначе уже шла. Вернемся к этому вопросу, обращаясь к более широкому кругу источников. Следует говорить прежде всего о номинальном вхождении в нее Г. П. Никулина как начальника. Далее совершенно определенно можно говорить еще о двух конкретных лицах — А. Г. Кабанове и В. Н. Нетребине, а также о третьем — безымянном студенте (или учащемся) Уральского горного института (или училища). Имя Кабанова называл следствию в 1918-1919 гг. охранник-разводящий А. А. Якимов, причем с самого начала до конца подчеркивая, что это он знает и запомнил точно^143. Якимов подробно рассказывал о том, как Николай II, встретив на прогулке Кабанова, узнал его, как бывшего солдата-гвардейца, разговаривал с ним^144, что тогда-то ему, разводящему, стало известно имя этого «латыша». Об этом факте говорили и другие охранники с той лишь разницей, что не знали или не помнили фамилии этого бывшего русского гвардейца. О том же рассказывал и Я. X. Юровский на встрече со старыми большевиками: «Мне известен единственный случай, о котором мне рассказал один товарищ из внутренней охраны, — латыш. На прогулке в саду к нему обратилась, кажется, Ольга: «Вы нас видели, знали раньше?» Он ответил: «Да, я вас видел там-то, на таком-то параде, я служил в таком-то гренадерском полку». Тогда Ольга обратилась к Николаю и крикнула: «Папа, вот это наш гренадер». На этом разговор оборвался. Причину обрыва разговора не помню»145. Непосредственно ли Николай II узнал Кабанова или одна из его дочерей — дело второе. Важно то, что в охране был русский солдат — Кабанов, ибо в гвардейских полках латышей не было. Юровский, излагая данный факт, противоречит своему же заявлению, что во внутренней охране были только латыши. В то же время, как отмечалось, он тут же указывал на В. Н. Нетребина как состоявшего во внутренней охране. А Кабанова как чекиста внутренней охраны неоднократно называл Г. П. Никулин^146. В 1965 г. Никулин официально удостоверял, что Кабанов состоял под его руководством в составе внутренней охраны в качестве начальника пулеметной команды^147. Неоднократно заявлял об этом и сам Кабанов, в частности указывал в автобиографии, в переписке с М. А. Медведевым. Он написал обширные воспоминания, в последние годы с некоторыми сокращениями неоднократно публиковавшиеся в периодической печати^148.

Об участии В. Н. Нетребина во внутренней охране, о встрече с ним после окончания гражданской войны, как отмечалось, сообщал Юровский^149. Признавал участие во внутренней охране и подробно описал его в письме в Уральский Истпарт сам В. Н. Нетребин^150. О студенте (учащемся) горного института (училища) рассказали в воспоминаниях Кабанов и Нетребин. К сожалению, его имя выяснить не удается. Итак, о трех и даже четырех русских во внутренней охране (если считать Никулина и студента) нам достоверно известно. Никулин и Нетребин были уральцами: первый — рабочим, второй — приказчиком. Кабанов —бывший солдат-гвардеец, а до того — крестьянин, заброшенный гражданской войной в Екатеринбург. Четвертый, местный студент, вероятно, был уральцем и по рождению. Нельзя игнорировать заявление Юровского, что, отправляясь исправлять должность коменданта в дом Ипатьева, он взял с собой не только Никулина, но и т. Иона. Он мог взять с собой Яна, то есть Я. М. Цельмса, тем более что в воспоминаниях 1922 г. он прямо говорит о латыше Цальмсе как о пулеметчике охраны, вероятно, на колокольне^151. К вопросу о нем мы еще вернемся. Из нерусских (кроме латыша Цельмса, вхождение которого во внутреннюю охрану — большой вопрос) мы знаем по имени (безотносительно к внутренней охране) лишь Верхаша, кроме того известно о некоем написавшем письмо на родину Терезе («Терезочке») и о том, что среди военнопленных венгров мог быть их земляк-еврей. Одним словом, становится известным хоть что-то конкретное о нерусских охранниках. Сведения о двоих из них, видимо венграх, в словах Нетребина: «два латыша, один лет 30-ти, другой лет 22-х»152 и Кабанова: «четыре коренастых латыша, каждому около 35 лет, прослуживших в армии по 12 лет»153. Здесь, видимо, также речь идет о нерусских, венграх(?). Учтем при этом, что воспоминания первого относятся к 1925 г., а второго — к первой половине 1960-х. Надо полагать, что не все венгры были такого зрелого возраста, как отмечал по прошествии многих десятилетий второй. В принципе точный количественный и персональный состав команды внутренней охраны ДОНа с 4 июля также может быть выяснен, но лишь в будущем, когда документы Уральской облчека и Уральского облисполкома совета будут рассекречены. Юровский в 1934 г. говорил: «...списки зарплаты охраны, как и др[угие] документы, должны были быть отправлены в областной архив, в период эвакуации, где весь архив, мне неизвестно»154. Известно лишь, что архив руководящих органов области при эвакуации увезли в Пермь, затем в Вятку, из него потом мало что было возвращено в Екатеринбург; вероятно, все наиболее важное, секретное отправлено в Москву (а потом и почти все остальное отправлено туда же).

С приходом в ДОН новых начальствующих лиц и команды внутренней охраны, которые все были чекистами, прежняя внутренняя охрана из злоказовцев пополнила внешнюю. Произошло увеличение общей численности охраны до 86 человек. Она стала настолько многочисленной и выглядела еще внушительнее, чем была в действительности, что кое-кто из охранников и военных людей извне говорил о «батальоне» охраны. Данных о дальнейшем ее увеличении нет, а сокращение наружной части по разным причинам на какое-то количество могло быть. Об этом приходится говорить в связи с озадачивающими записями в заведенном Юровским «Журнале входящих бумаг», такими как «просьба отпустить табаку на 47 чел.» (в ту пору «смолили» махорку почти все красноармейцы; вряд ли целых три десятка охранников от нее отказывались); просьба к председателю облсовета «о выдаче денег 21.475 р. жалованья за 1 1/2 м-ца 40 человекам» (речь, конечно, шла лишь о внешней охране, внутренняя, новая, находилась в доме не полтора месяца, а лишь пару недель, да и получала деньги непосредственно в облчека)155. Но в самый последний момент в дом Ипатьева были тайно введены новые люди. Поэтому называть общую численность охраны в 80 или за 80 (86) человек — значит быть близким к истине.

С назначением Юровского на должность коменданта в различные инстанции посыпались дополнительные просьбы о предоставлении ДОНу различных предметов, снаряжения, продовольствия. 10 июля запрашивается автомобиль; он был получен, в последующие дни почти все время находился за забором, у дома, и С. И. Люханов целиком перешел на его обслуживание. Ему была предоставлена и возможность пользоваться лошадью. 16 июля производится замена шины автомобиля. До этого, 5, 8, 9 июля, запрашиваются «разные предметы обмундирования и приборы для вооружения» (по особому списку), «принадлежности для пулеметов и пулемет Максимкобуры для наганов и прочее^156. Нельзя обойти вниманием тот факт, что все это началось задолго до окончательного решения вопроса об убийстве Семьи бывшего Царя, сразу же с приходом в дом чекистов во главе с Юровским и Никулиным. Это также свидетельствует о том, что смена руководства ДОНом, введение в него чекистской команды были продиктованы отнюдь не стремлением к борьбе с процветавшим воровством, а другими соображениями, интенсивной подготовкой к решающей акции. Последовали приказы коменданта по личному составу охраны в целях ее укрепления и придания выборным начальникам более определенного высокого статуса. «Приказ № 3» коменданта дома особого назначения гласил: «Объявляется как наружной, так и внутренней охранам дома особого назначения, что мною назначаются на командные должности следующие товарищи:

Помощником коменданта дома особого назначения Никулин.

Начальником команды всей наружной охраны Якимов. Его помощниками Медведев и Сафонов.

Старший команды внутренней охраны (имени нет. — И. П.), а заместителем его тов. (имени нет. — И. П.).

Комендант дома особого назначения Юровский (подпись).

Печать: «Комендант дома особого назначения. Областной исполнительный комитет Советов Урала»157.

Документом подтверждаются показания А. А. Якимова, что он «был избран» начальником внешней охраны вместо П. С. Медведева, но вскоре за провинность (опоздание из увольнения) смещен и заменен прежним — Медведевым. В. Я. Сафонов как и Медведев, был сысертцем, в составе охраны находился с самого начала, то есть с момента прибытия в ДОН супругов Романовых^158. Из приведенного документа мы узнаем, что в последние дни он был одним из начальствующих лиц. Охранники об этом не говорили. Видимо, заметной роли он не играл. Зато его запомнили как хулигана, испакостившего стены у туалета и в нем самом циничными надписями^159.

Возникает вопрос: с какой стати этого человека, не называвшегося товарищами по имени (Вениамин Яковлевич), а лишь по прозвищу, не избиравшегося даже в разводящие, Юровский назначил в начальники? Чем-то ему потрафил Сафонов, не надписями же?! Может, особыми проявлениями ненависти к Царской Семье? В документе почему-то не обозначены имена начальников внутренней охраны, чекистов, хотя он полностью оформлен, подписан Юровским, под ним поставлена печать. Не указано, что Никулин является не только помощником коменданта, но и начальником внутренней охраны. Возникает мысль, что уже тогда был предельно засекречен состав этой чекистской команды, тем более ее начальников, ибо она предназначалась для выполнения экстраординарной, особо секретной задачи. Кроме Г. П. Никулина — начальника команды, возможно и значившегося официально, по терминологии Юровского, «старшим команды», известно имя начальника пулеметной команды внутренней охраны — А. Г. Кабанова, о котором речь уже шла. Быть может, не вписано также его имя и он был заместителем «старшего команды» (Никулина или кого-то другого)? Тем более что в одном случае Кабанов «пулеметной командой» называет всю внутреннюю охрану. Может быть, он и был помощником Никулина?

Мы не можем сказать что-либо конкретное о «заслугах перед революцией и большевизмом» остальных чекистов кроме того, что только что зачисленный в их ряды восемнадцатилетний В. Н. Нетребин после возвращения с антидутовского фронта «стоял в карауле у обкома партии» и, как он отмечал, «насилу таскал ноги» от «усталости»160, но вот о Никулине и Кабанове есть что сказать. Первый из них уже давно был привлечен к тайной слежке за офицерами, участвовал в тайных расстрелах. Его заметил и рекомендовал в облчека Ш. И. Голощекин. Там он близко сошелся с Я. X. Юровским, который стал его называть сынком, взял в качестве своего помощника в дом Ипатьева. Никулин, 23-летний юноша из рабочих с симпатичным лицом нравился всем! Даже Александра Федоровна при встрече с Никулиным в дневнике 4 июля отметила: «Авдеев сменен и мы получили нового коменданта, который приходил уже однажды смотреть ногу бэби, с молодым помощником, который выглядит очень приятным по сравнению с другими, вульгарными и неприятными»161. Этот молодой человек, выглядевший «очень приятным», был убийцей, который совершенно хладнокровно, без раскаяния до конца жизни, расстреляет бывшую Царицу и всю Семью.

Кабанов же участвовал в тюремно-конвойных делах, причем связанных с представителями Дома Романовых. Он, в частности, выполнял ответственное задание по отправке 19 мая из Екатеринбурга в Алапаевск группы великих князей Романовых, хотя и прибыл в город незадолго до того — 20 апреля. Дело в том, что два его брата, оба носившие имя Михаил (он был средним), стали в Екатеринбурге видными чекистами-тюремщиками: старший — начальником, а младший — комиссаром тюрьмы.

Именно он, А. Г. Кабанов, вынудил князей дать подписку о согласии на отъезд из Екатеринбурга в Алапаевск и быть готовыми к нему утром следующего дня. Документ гласит:

«Нам объявлено и мы нижеподписавшиеся обязуемся быть готовыми к 9 1/2 часам утра для отправки на вокзал в сопровождении члена Уральской областной чрезвычайной комиссии 19 мая 1918 года.

Елизавета Федоровна, настоятельница Марфо-Мариинской обители милосердия Князь Иоанн Константинович Княгиня Елена Петровна Князь Константин Константинович Князь Игорь Константинович Князь Владимир Палей Сергей Михайлович Романов»162.

После возвращения из Алапаевска Кабанов выполнял работу, главным образом связанную с находившимися в тюрьме бывшими придворными Царской Семьи. В охрану ДОНа он был включен самим Юровским и заведомо на командную должность^163.

Относительно охраны стоит добавить, что работа в ней высоко оплачивалась. Рядовые внешней охраны имели жалованье 400, а начальники — 600 рублей (за вычетом «столования» — оплаты питания). Им также сохранили оплату по месту работы как членам фабзавкомов, деловых советов и т.д.164. Оклады внутренней охраны в облчека неизвестны, но, конечно же, были не меньшими. Для сравнения укажу на размеры жалованья в Отряде особого назначения Е. С. Кобылинского в Тобольске — по 200 рублей на солдата, а в 1-м Уральском стрелковом и других полках на Оренбургском фронте летом 1918 г. — по 150 рублей в месяц на красноармейца или командира^165. Уже летом 1918 г. большевистская власть за особые услуги ей, вопреки официальным лозунгам, платила весьма щедро.

Основная масса охранников Ипатьевского дома была вооружена винтовками, некоторая, небольшая часть — револьверами. Кроме этого оружия, трех, затем четырех пулеметов, имелись гранаты, много гранат, в том числе внутри дома, в комендантской. В. Н. Нетребин отмечал: «В комнате т. Юровского... бросались в глаза многочисленность и разнообразие бомб»166.

Так обстояло дело со штатами, состоянием, вооружением охраны Дома особого назначения. Остается сказать о караульных постах, количество и размещение которых несколько изменялось, в общем в сторону увеличения. Охранник Проскуряков дал о них такие сведения: «Караульные посты были следующие: 1) пост наружный у будки около ворот, 2) пост наружный у будки вблизи часовенки, 3) между заборами у окон дома, 4) в переднем дворе у дверей в дом, 5) в заднем дворе, 6) в саду; внутри дома было два поста: 7) у парадной двери в верхнем этаже около комендантской комнаты, 8) около уборной, где находился клозет и ванная комната; кроме того, было еще три пулеметных поста, 9) на чердаке дома у окна, 10) на террасе, выходившей в сад, и 11) в нижнем этаже дома в средней комнате»167. Сведения о количестве и расположении постов, правда менее подробные, давали и другие охранники. Обобщая эти показания, Н. А. Соколов называет 13 постов: «1) в будке у наружного забора на Вознесенском проспекте... 2) в другой будке у того же забора на углу Вознесенского проспекта и Вознесенского переулка... 3) между наружным и внутренним заборами вблизи парадного крыльца, ведущего в нижний этаж дома, 4) в старой будке между стенами дома и внутренним забором, так что охранник всегда видел окна верхнего этажа и со стороны проспекта, и со стороны переулка, 5) в переднем дворе дома у калитки, 6) в саду, 7) на террасе дома, 8) в комнате нижнего этажа... у окна.

Внутренняя стража занимала два поста в верхнем этаже дома:

1) за передней дверью в помещении...

2) в помещении... вблизи уборной.

В первых числах июля число постов было увеличено. Были созданы посты: 1) на заднем дворе, 2) на чердаке и 3) где-то внутри дома...

Из всех перечисленных постов наружный на террасе дома, в комнате нижнего этажа... на чердаке и внутри верхнего этажа были пулеметными.

Достаточно простого взгляда на чертежи ипатьевского дома, чтобы понять, что при такой системе караулов царская семья была в западне, в безвыходном положении»168.

Команда внутренней охраны несла дежурство действительно но на трех постах. Об этом написал Нетребин: «Пост № 1 был у входа в дверь, которая ведет в комнаты, занимаемые заключенными... дверь на парадное крыльцо, которая была под наблюдением этого же поста... дверь [в] комнату ванную и уборную тоже под наблюдением этого же поста. Пост № 2 был предназначен для охраны хода, идущего с верхнего этажа в нижний и из нижнего во двор дома и садик этого дома. Кроме того, был еще пост на крыше, где стоял пулемет системы «Максим»169.

Соколов правильно отметил, что пулеметный пост появился в начале июля — с получением отмеченного нами нового «Максима» по запросу Юровского. Им-то прежде всего и ведал Кабанов. Соколов вслед за Проскуряковым допускает некоторую неточность. Пост № 1 у комендантской позволял контролировать и вход в помещения заключенных, и остальное небольшое пространство: парадную лестницу и входы в ванную и туалет. Второй (но не третий) пост действительно был внутри дома — в проходной комнате с лестницей в нижний этаж, рядом с кухней. Вначале действительно был пост и у туалета, и это запомнилось Проскурякову, отмечалось Т. И. Чемодуровым, но при Юровском оттуда его за ненадобностью сняли^170. Косвенные данные также свидетельствуют о том, что в проходной комнате (рядом с кухней) до того поста не было, там спал лакей А. Е. Трупп. Он, надо полагать, вероятно с приходом Юровского и установлением поста, стал проживать на кухне вместе с И. М. Харитоновым и Л. Седневым^171. Дежурили на постах по 4 часа. Немногочисленной внутренней охране в конце, с появлением поста на чердаке, приходилось, выходит, дежурить дважды в сутки, всего по 8 часов. Следует отметить, что наружной охране приходилось дежурить и в доме (или у дома) Попова, верхний этаж которого был превращен в казарму. Сигнализацией этот дом был связан с комендантской комнатой ДОНа. Соколов не выяснил, что был и четвертый пулеметный пост — на колокольне Вознесенской церкви, развернутый по направлению к площади и дому Ипатьева, сохраняемый в тайне особенно тщательно (не случайно Проскуряков о нем не знал)172. Быть может, там-то, на этом автономном, ни наружной, ни внутренней охране не известном посту, не проходившем по их платежным спискам-ведомостям, и находился с командой (расчетом) латыш Ян Цельмс из отряда Я. М. Свикке? Всего было полтора десятка постов.

Между прочим, сигнализацией заставили пользоваться и заключенных, членов Царской Семьи. Перед выходом из своих комнат через прихожую по надобностям каждый из них обязан был предупредить, караульного, нажав кнопку звонка. Этому требованию следовали все, кроме Александры Федоровны, постоянно выражавшей в разных формах протест против насилия. В этой связи не лишним будет привести свидетельство В. Н. Нетребина, все последние дни, с 4 по 16 июля, стоявшего как раз на центральном посту (№ 1), при входе в помещения узников. Речь идет о членах Семьи Николая II, их положении и поведении. «Жена Николая, — писал Нетребин, — была очень упряма и почти каждый раз приходилось вставать ей на дорогу когда она выходила из своих комнат, так как не хотела придерживаться заведенного правила: давать предварительный звонок часовому. Она выглядела очень худой, с густой проседью волос. Всегда серьезная. Николай был довольно полный, с красной шеей; держался не скучно, иногда разговаривал; когда и насчет правил военной службы. Звонок давал каждый раз. Бывшие княгини держали себя весело, иногда разговаривали. Но чаще говорили на французском и немецком языках. Они иногда были очень заискивающими. Пройдя мимо часового, поворачивались к нему лицом. продолжая пятиться и улыбаться. Старшая из них была худая до отвращения: на ней были только кожа да кости. Держала себя наподобие матери. Алешка совершенно не ходил, так как у него болели ноги. Его приходилось видеть два раза в день: утром, когда приходилось выходить в садик на прогулки, и вечером. Николай всегда выносил его на руках до места, где стояла коляска. Гулявшие в саду [члены Семьи] б/ц [бывшего царя] были очень экономны по отношению к своему времени, которое давалось им на прогулку. Они с младшей дочерью ни на минуту не останавливались, все время прохаживались по аллейке садика. Бывало, сядем на окно во время их прогулки, откроем и запоем «Марсельезу» или «Интернационал»173.

Это — последнее свидетельство о бытовых подробностях жизни Царской Семьи. Постовые № 1, в том числе Нетребин, были последними, кто видел и запомнил это.

Так обстояло дело со встречами, размещением членов Царской Семьи и их слуг в доме Ипатьева, его охраны, ужесточением режима их существования. Объект — ДОН был превращен в настоящую крепость с возможностью мгновенно «поднять в ружье» весь караул чуть ли не в сотню бойцов.

ГЛАВА 3

НАКАНУНЕ ТРАГЕДИИ

1. В Ипатьевском доме. Подобие заговора. Провокация

С момента ареста Царской Семьи в Царском Селе, во время пребывания ее в Тобольске и Екатеринбурге в определенных политических и военных кругах возникал и обсуждался вопрос о ее освобождении, вывозе за границу и т.д. Об этом, главным образом относительно тобольского этапа, существует значительная литература. Мы же сосредоточимся почти целиком на заключительном, екатеринбургском этапе. О предшествующем, тобольском этапе можно лишь сказать, что некоторые шансы для успешного побега, возможно, были, но только до установления там власти большевиков, присылки их отрядов из Тюмени, Омска и Екатеринбурга, разложения и демобилизации части Отряда особого назначения полковника Е. С. Кобылинского. О такой возможности говорил в дальнейшем сам этот гвардейский полковник, миссия которого была весьма сложной: исполнять распоряжения официальных властей, охранять Семью Николая II в бывшем губернаторском доме от возможной попытки ее освобождения и в то же время от провокации, нападения и убийства со стороны внешних сил. Освобождение могло быть произведено только отрядом Кобылинского или с его активным участием. А между тем доверие Николая II к полковнику возникло не так скоро. Что касается екатеринбургского этапа, то здесь все было гораздо сложнее, хотя переведенная в Екатеринбург Военная академия — бывшая Николаевская Академия Генерального штаба давала дополнительные шансы. Приведем одно из современных высказываний на этот счет, а именно М. Хейфеца: «Имелась ли у белых физическая возможность для создания особой группы в тылу противника? По случайности в эти дни в Екатеринбурге находилась эвакуированная туда от немцев Академия Генерального штаба. Направленный из Петрограда подпольной организацией гвардейский капитан Малиновский сумел завербовать пятерых ее слушателей-офицеров, потом еще семерых. Поставленной ему от генерала Шульгина задачей являлся сбор информации и подготовка, по его выражению, «увоза» семьи. Малиновский наладил контакты с кем-то в охране, отправлял информацию в столицу; но ни разу не получил ответа, и ни копейки никто не отправил в помощь его группе. «Что же можно было сделать без денег? — показывал он потом Соколову — Стали мы делать, что могли. Уделяли из своих порций сахар... кулич испекла моя прислуга из хорошей муки, которую удалось достать... Все эти вещи дошли до назначения... Так ничего и не вышло с нашими планами, за отсутствием денег, и помощь Августейшей семье, кроме посылки кулича и сахара, ни в чем другом не выразилась».

За два дня до падения города он с 37 коллегами ушел навстречу чехам. Между тем 38 опытных офицеров гвардии могло вполне хватить, чтобы справиться с охраной ДОНа: все ее смены, вместе взятые, насчитывали 75 человек, которых стрелять научили в процессе прохождения караульной службы в тюрьме»1.

Приведенные Хейфецем отрывки из показаний капитана Д. А. Малиновского, как и ряда других допрошенных офицеров, свидетельствуют о том, что в Екатеринбурге нелегальная организация, которая бы всерьез занималась вопросом подготовки освобождения Царской Семьи, не возникла. Дальше разговоров дело, как правило, не шло. А вот кулич действительно был доставлен в дом Ипатьева. Николай II в дневнике 22 апреля (5 мая), в Светлое Христово воскресенье записал: «Утром похристосовались между собой; и за чаем ели кулич и красные яйца, пасхи не могли достать»2.

Утверждение о том, что освобождение офицерами узников было несложным, рассмотрим далее. В основном действия людей, приезжавших в город из других, в том числе занятых белыми районов, сводились к ознакомлению с обстановкой в городе, попыткам помочь Семье Романовых материально, продуктами питания. О посылке людей в Екатеринбург из Киева писал бывший посланник России в Румынии А. А. Мосолов. Он описал также попытку договориться о совместных действиях по освобождению Царской Семьи с помощью немецкой стороны, но из этого ничего не вышло, как и из замысла «зафрахтовать два парохода и послать с доверенными офицерами вверх по Волге и Каме», образовать базу верстах в 60 от Екатеринбурга и действовать «по обстоятельствам»3.

Начиная с 1918 г. много пишут о появлении, видимо в мае, в Екатеринбурге Ивана Ивановича Сидорова и действиях его как участника и даже руководителя заговора. В показаниях и воспоминаниях его именуют то полковником, то даже генералом или генерал-адъютантом. Врач В. Н. Деревенко, оставшийся в Советской России и то арестовывавшийся, то освобождавшийся, встречался с Сидоровым, выполнявшим весной 1918 г. его просьбу, и в 1933 г. дал письменное показание, что знал, что тот «не деревенский обыватель, а генерал»4. Сидоров, прибывший в город в крестьянской одежде, действительно не был крестьянином. Будучи уже за рубежом, следователь Н. А. Соколов выяснил и в своей книге указал, что И. И. Сидоров был доверенным человеком семьи 3. С. и П. С. Толстых, близких к супругам Романовым и их дочерям^5. 3. С. Толстая вела с ними в бытность тех в тобольском заключении переписку^6. Толстая хотела знать о положении Царской Семьи в Екатеринбурге и, по возможности, помочь ей материально, питанием; Сидоров это выполнил, действуя через монахинь женского монастыря и врача Деревенко. Об этом писал и Соколов. В эмигрантском журнале «Русская летопись» в 1921 г. появилась публикация загадочного человека, по имени Иван Иванов. Содержание ее отражает именно действия в Екатеринбурге И. И. Сидорова. К тому же во вступлении к воспоминаниям говорится, что 3. С. Толстая «послала своего доверенного человека Ивана Иванова, в Екатеринбург, дабы узнать об условиях жизни Государя там»7. Иванов подчеркнуто назван «простым русским человеком», да и стиль воспоминаний свидетельствует о том же. Соколов почему-то не связывал имена Сидорова и Иванова воедино, возможно, он не был знаком с данной публикацией. Сейчас трудно установить, которая из фамилий у посланца Толстых была подлинной. Скорей всего — Иванов, и, видимо, никаким генералом, посланным для руководства заговором, он не являлся. Кстати, о нем было известно и чекистам, не нашедшим в его действиях чего-либо опасного. В отличие от Н. А. Соколова, генерал М. К. Дитерихс высказал предположение, не приводя каких-либо конкретных фактов, что Сидоров приезжал не только для организации продовольственной помощи Романовым, но и для более серьезных, широких целей. Дитерихс называет его флигель-адъютантом, имевшим связь с германскими и опосредованно — даже с большевистскими властями. Это высказывание и используется в качестве доказательства особой миссии Сидорова^8. Но это было, как видим, не так. Дитерихс довольно скептически отнесся к заявлениям офицеров о тайной подготовке ими освобождения Царской Семьи: «Быть может, в действительности ми в какие организации они не входили и никаких организаций у них не было, а существовали они только у них на словах. Эти офицеры отличались бахвальством и чванством; шумели о своей деятель-ности, где только могли; кричали чуть ли не на всех перекрестках, входя во все откровенности с первыми встречными и не смущаясь того, что могли быть услышаны советскими агентами и властями. Последние, однако, как ни странно, совершенно игнорировали деятельность подобных типов, не преследовали крикливых заговорщиков, а иногда были даже в явных с ними сношениях»9. Хотя Дитерихс и недалек от истины в характеристике степени действенности офицерского подполья, действительно мало что сделавшего в отношении Царской Семьи, но он все же принимает во внимание его общую значимость, антибольшевистские действия.

Теперь несколько более обстоятельно о женском монастыре и Военной академии, деятельность которых весной и летом 1918 г. тесно переплелась с жизнью узников Ипатьевского дома.

Екатеринбургский Горно-Уральский Ново-Тихвинский женский монастырь ведет начало с 1796 г., сперва как богадельня при Успенской церкви. В 1799 г. она была преобразована в женскую общину и принята под покровительство духовного начальства. В 1809 г. Синод утвердил ее как Ново-Тихвинский женский монастырь 3-го класса. С 1822 г. он преобразован в первоклассный Горно-Уральский Ново-Тихвинский девичий монастырь, процветавший из года в год. К 1917 г. число живущих в нем достигло 911. Славился храмами, свечным, ризничным, золотошвейным, иконописным, рукодельным, портняжным и прочими ремеслами; часть сестер в пригородах была занята земледелием. При монастыре действовали детский приют и богадельня. В училище монастыря обучалось несколько сот детей. В годы Первой мировой войны при монастыре функционировал госпиталь для раненых. Большая сила духа и трудолюбие монахинь и послушниц сделали монастырь не только одним из самых крупных, но и одним из самых богатых^10. Последней его настоятельницей была схиигумения Магдалина (в миру Пелагея Степановна Досманова), в 1918 г. ее стала замещать монахиня Хиония (Д. Ф. Беляева), которая и при власти большевиков пыталась отстаивать интересы монастыря. Но в 1919 г. монастырь был закрыт и разорен. 80-летняя Хиония в 1930 г. после многократных арестов была сослана на три года в Казахстан и умерла в ссылке. Восстановлен монастырь лишь в 1994 г. (1 монахиня и 21 послушница). Ныне он вновь успешно развивается. Сейчас, в 2002 г., в нем более 100 насельниц. Действуют иконописная и швейная мастерские, издательство, благотворительная столовая на 2000 человек, детский приют. Обитель по силам старается воссоздать былое благолепие Уральской земли, ею восстановлены часовня в дендропарке г. Екатеринбурга и ряд памятников в Верхотурском уезде (где основаны 2 монастырских подворья): храм и значительная часть зданий архитектурного комплекса села Меркушино, храм в селе Костылево.

Весной 1918 г. притесняемый монастырь еще действовал. Монахини остро переживали за судьбу заключенных в доме Ипатьева членов Семьи Романовых. Они могли бы помочь им продуктами, но путей разрешения проблемы не находили. Доступ не только в дом Ипатьева, но и к нему им был закрыт. Но потом вопрос неожиданно решился: через доктора В. И. Деревенко и вступившего с доктором в контакт того самого И. И. Сидорова, прибывшего в мае 1918 г. в Екатеринбург для выяснения положения Царской Семьи и возможностей оказания ей какой-либо помощи. До этого сестрам монастыря удавалось оказывать помощь заключенным духовного звания в Екатеринбургской тюрьме, в частности епископу Тобольскому и Сибирскому Гермогену*. Об этом было известно епископу Екатеринбургскому и Ирбитскому (в дальнейшем — митрополиту) Григорию (Г. Ю. Яцковскому), безуспешно добивавшемуся освобождения епископа Гермогена. К епископу Григорию и обратился прибывший из-за линии фронта под именем Сидорова И. И. Иванов. В июле 1919 г. следователь Н. А. Соколов брал у Григория на этот счет показания. Тот свидетельствовал: «Летом прошлого года (точно время указать не могу) во время приема пришел ко мне какой-то господин, довольно невзрачного вида (видимо, имелась в виду крестьянская одежда, «затрапезный» вид посетителя. — И. П.): лет 40, роста среднего, худощавый брюнет. Имел он, кажется, небольшие черные усы и такую же бородку. Черты лица тонкие, довольно правильные. Он мне, с первых же слов, сказал: «Я вам, владыка, привез поклон от митрополита Одесского Платона». После дальнейших расспросов пришедший сказал: «Мне необходимо установить связь с Царем. Вы, можете мне помочь в этом?» Владыка сам действовать отказался, но подсказал, что в Екатеринбургской тюрьме содержится епископ Гермоген, с которым установлена связь через посылку ему провизии из местного женского монастыря, что таким же образом можно попытаться установить связь с Царем. Незнакомец назвался Иваном Ивановичем Сидоровым. Он был в Ново-Тихвинском женском монастыре вместе с доктором В. И. Деревенко*.

Эти данные из материалов следствия Н. А. Соколова приводятся в книге Г. Б. Зайцева «Романовы в Екатеринбурге. 78 дней». (Увы, автор приходит к заключению, будто «все это кажется шитым белыми нитками чрезвычайки». Но духовные лица, монастырь и Сидоров (Иванов) к действиям чекистов никак не причастны. Облчека потом лишь использовала факт появления в Екатеринбурге посланца Толстых, действия его и монахинь по оказанию возможной помощи заключенным в доме Ипатьева для вкрапления в сфабрикованное дело «улик» будто бы готовившегося на ДОН нападения.)

Деревенко, еще имевший доступ в ДОН для лечения Алексея, добился у коменданта А. Д. Авдеева разрешения на доставку в дом продуктов питания. Приносились яйца, сметана, молоко, масло, овощи и иногда мясо. Все это передавалось через охрану заключенным почти месяц. Часть продуктов съедали сами охранники, но часть их попадала и к столу узников. Продукты доставляли послушницы Антонина и Мария. В первый раз принесли их 18 июня, в последний — 16 июля, перед расстрелом. Но с 4 июля — момента вступления в должность коменданта Я. X. Юровского — разрешалось носить лишь некоторые продукты, в основном молоко. У этого человека хватило совести потребовать от послушниц принести 16 июля корзину яиц и больше ничего. Монахини недоумевали по поводу этого заказа, но выполнили его. Вареными яйцами палачи питались ночью и утром в лесу у трупов своих жертв^11.

Спустя год на допросе послушница Мария картину приношений продуктов обрисовывала так: «Так и носили мы провизию до 22 июня (по старому стилю, по новому — 4 июля. — И. П.). 22 числа приносим. Какой-то, кажется, солдат взял у нас провизию, но какое-то смущение у них было, и что такое непонятное говорили: «Брать или не брать?» Взяли. Дорогой нас солдаты с винтовками догнали и назад вернули. Мы пришли. К нам вышел новый комендант Юровский по фамилии, и говорит строго нам: «Кто вам носить дозволил?» Мы отвечаем: «Авдеев приказал по распоряжению доктора Деревенко!» Видать, что он тут доктора Деревенко с Авдеевым в одном повинил: что оба они царской семье облегчение делали. А потом нас и спрашивает: «А откуда носите?» Ну, мы знали, что известно было Авдееву, кто мы такие и откуда молоко носим. А тут скрываться хуже, пожалуй, будет, мы и говорим: «С фермы носим». — «Да с какой фермы?» Мы и сказали: «С монастырской фермы». Юровский тут же наши имена записал. Ничего больше он нам не сказал. Запрещения не было носить, и на другой день снесли провизию и на третий день (24 июня по старому стилю. — И. П.) понесли. Тут нас Юровский спрашивает, на каком основании мы сливки носим. Мы говорим, что молоко носим, а не сливки (в отдельной бутылке), а что не было запрещения носить кроме четверти еще и бутылку. Он сказал, чтобы мы носили только одну четверть молока, а больше бы не смели носить. Мы стали носить одно молоко»12.[4]

Автор остановился на характеристике Ново-Тихвинского женского монастыря, продуктовой помощи, которую его насельницы оказывали Царской Семье, не просто для фиксации этого достаточно известного факта. Это важно, во-первых, потому что из приведенных материалов видна определенная разница в отношениях Авдеева и Юровского к заключенным в доме Ипатьева, определенная «вольность» первого из них, разрешившего на свой страх и риск доставку провизии и, вероятно, визиты Деревенко к Алексею; во-вторых — в связи с запретом Юровского 24 июня (6 июля) носить молоко в бутылке, разглядыванием ее; в-третьих — в связи с личностью Сидорова. В июне Николаю II в пробке бутылки было передано три письма на французском языке от имени «русского офицера», сфабрикованных П. Л. Войковым с помощью чекиста И. И. Родзинского. Последний впоследствии не раз признавался в этом. К операции с письмами имел отношение и А. Г. Белобородов. В 1964 г. И. И. Родзинский в ответ на вопрос, имели ли отношение к этому Белобородов и Войков, ответил утвердительно^13. Об участии Белобородова в фабрикации фальшивок и провокациях тогда же стало известно членам ЦК. В октябре 1921 г. Белобородов был назначен заместителем наркома внутренних дел, и когда развернулась борьба большинства ЦК партии во главе с В. И. Лениным против «рабочей оппозиции», Белобородов включился в нее с использованием своего прежнего опыта провокаций и фальсификаций. Им были состряпаны «нужные документы» для обвинений оппозиции в антипартийной деятельности и расправы с ее вождями. Но комиссия ЦК установила факт фабрикации. Г. Я. Сокольников тогда указывал: «Это, по-видимому, новые махинации Белобородова, который в отсутствии Дзержинского пробует вести себя как в Екатеринбурге»14. С июля 1918 г. Белобородов в Екатеринбурге больше уже не работал, и, конечно же, имелось в виду его соучастие с Войковым и Родзинским в фабрикации «писем офицера».

Было подготовлено и четвертое письмо, и как раз в дни смены внутренней охраны и вступления Я. X. Юровского в должность коменданта. Оно так и не было передано Николаю Романову, так как молоко в бутылке перестало поступать в дом. Возможно, между этими фактами имеется связь. Быть может, Войков решил не посвящать Юровского в происхождение писем, запретил Родзинскому сообщать об этом своему начальнику, чтобы тот поверил в истинное существование в городе подпольной офицерской организации, готовящей освобождение узников, был более настороженным со своей охраной и т.п.? Позднее Юровский в качестве одной из своих комендантских заслуг отмечал именно то, что он «навел порядок, ужесточив режим». В 1934 г. Юровский говорил о распущенности охраны до него «в условиях наличия организации, пытавшейся освободить бывшего царя и семью»15. И еще: «Они много получали всяких продуктов из женского монастыря, это последнее, надо полагать, им было разрешено в целях обнаружения связи с организациями, принимавшими меры к их освобождению, что и подтвердилось впоследствии»16. Если он был искренним, то, выходит, действительно не знал, что письма Николаю II были сфабрикованы под руководством Войкова, верил в существование активно действовавшей офицерской организации, готовящей нападение на Ипатьевский дом. Во всяком случае, с приходом Юровского возникла ситуация, когда четвертое письмо Николаю Александровичу передано не было, хотя тот до конца верил в подлинность писем и потому мог бы написать ответ, тем самым дав еще один повод для обвинений. Могло быть и иначе: Юровский знал о сфабрикованности писем, их предназначении и запретил доставлять молоко в бутылке по указанию, скажем, Войкова по каким-то соображениям (надобность в «игре» могла отпасть, например потому, что уже стало известно о наличии в багаже Семьи дневников и переписки, столь необходимых властям и ими впоследствии изъятых).

Говоря о роли И. И. Сидорова (Иванова), следует еще раз отметить, что именно по его инициативе был решен вопрос с доставкой в дом Ипатьева качественных продуктов из монастыря. Особенно большим подспорьем они явились для больного Алексея. Потом Сидоров (Иванов) писал о Царской Семье и о себе: «Пасха прошла грустно, часто императрица плакала. Красноармейцы пьянствовали вокруг них. Народ в Екатеринбурге глубоко сочувствовал Царской Семье... Пищу, как для Царской Семьи, так и для лиц, находящихся с ними, доставляли из общего котла советской кухни, часто несвоевременно и один раз в день. Были случаи, что приносили только то, что оставалось от комиссаров и солдат. Сахару давали 1/2 фунта в месяц на человека». Из Екатеринбурга Иванов уехал еще до трагедии в доме Ипатьева, поскольку, как он объяснял, «долго оставаться было... опасно». В журнальной публикации о его поездке сказано: «Там (в Екатеринбурге. — И. П.) с величайшим затруднением исполнил свое поручение и ознакомился, насколько мог, с грустными и трагическими подробностями страданий Императорской Семьи. Иванов привез с собой газету «Уральская жизнь», в которой помещен рассказ комиссара Яковлева о переезде Государя и его Семьи из Тобольска в Екатеринбург. Очень трогательно и интересно также небольшое личное впечатление этого простого русского человека, ходившего в Сибирь и на Урал, чтобы узнать о том, как живет Царская Семья»17.

И вот об этом-то человеке писали и пишут как об особо опасном, высокопоставленном, близком в свое время к Царской Семье офицере или генерале, участнике или даже руководителе заговора в Екатеринбурге! Предпринимаются даже попытки приписать «письма офицера», сфабрикованные Войковым, Сидорову. М. К. Касвинов написал: «Доктор Деревенько (правильно — Деревенко. — И. П.) злоупотребил предоставленным ему правом входа в особняк в любое время (такого преимущества не имел никто, кроме членов Исполкома) — стал агентом местных подпольных групп. Когда же в середине июня тайно прибыл в Екатеринбург белогвардейский полковник И. И. Сидоров со специальной миссией — скоординировать подготовку нападения на дом Ипатьева, Деревенько взял на себя выполнение и его поручений.

Час освобождения приближается, пишет Сидоров Николаю... Ваши друзья не спят...

Встречная почта (через того же Деревенько) выносит на волю одно из собственноручных писем Николая...

Не видя иного выхода из сложившегося положения, Исполнительный комитет Уральского Совета к концу того же заседания 12 июля принял решение: предать Романовых казни, не дожидаясь суда»18.

Как видим, этот автор вообще напрямую связывает убийство семьи Романовых с Сидоровым и письмами Войкова — Родзинского. А между тем Родзинский уже давно признался в провокации — соучастии в составлении писем, подробно рассказывал об этом в воспоминаниях. И они были известны Касвинову: во вступительной части книги он в числе других благодарит Родзинского «за предоставленные... сведения и материалы»19. Эти материалы хранились и в архиве, над фондами которого работал Касвинов. В дополнение к сказанному следует указать на его выдумку, что В. Н. Деревенко был вовлечен в подпольную организацию, имел отношение к передаче писем и вообще беспрепятственную возможность посещения дома Ипатьева (в действительности он был в нем всего несколько раз по особому разрешению и осматривал больного Алексея в присутствии коменданта при строжайшем запрете вести разговор с заключенными, что-либо передавать им), а также, что Сидоров прибыл в Екатеринбург в июне (время его пребывания там смещено, чтобы приписать ему авторство писем, которые были сфабрикованы уже в его отсутствие).

Существовал ли все же «заговор» офицеров, ставивших целью освобождение Царской Семьи из дома Ипатьева? В общем и целом можно ответить утвердительно, но с той оговоркой, что сплоченной организации, определенно сориентированной на это, имеющей реальный план, решительно настроенной и готовой к его реализации, не было. Некоторые слушатели Академии, перешедшие к белым, показывали следствию, что организация была, указанная цель ставилась, но, как ее члены считали, практически она была нереализуема. Пожалуй, наиболее оптимистично и подробно рассказывал о заговоре, о 37 завербованных им офицерах капитан Д. А. Малиновский, что и было использовано авторами. Еще более «весомо» о такой организации написала в эмиграции жена одного из офицеров, слушателей Академии, Е. Семчевская^20, что было некритично воспринято П. М. Быковым, а затем другими авторами. «По ее словам, — писал Быков, — на устраиваемых «интимных вечерах» с участием великих князей быстро удалось создать активную группу из 37 офицеров, «готовых на все» для спасения династии»21. Семчевская в общем воспроизвела рассказанное Малиновским. Во всем этом просматриваются явные преувеличения, отзвуки пустого хвастовства некоторых слушателей, вполне естественного в условиях установления в городе и на Урале антибольшевистской власти и бросаемых им обвинений в бездействии при большевиках.

Не только за Великими Князьями, находившимися в Екатеринбурге кратковременно, старавшимися избегать контактов со своими знакомыми, которых среди офицеров было немало, но и за всеми подозрительными в городе был установлен гласный и негласный надзор. В Академию властями был назначен «политическим комиссаром» видный чекист В. П. Матвеев (о нем пойдет речь и далее). Велась повседневная слежка за офицерами и через внутреннюю агентуру в самой их среде, и со стороны новых слушателей, в число которых, в частности, был зачислен и чекист, позднее назначенный помощником коменданта ДОНа, Г. П. Никулин. Об агентуре, слежке в Академии было хорошо известно. Например, полковнику, в дальнейшем генералу Леонову один из советских деятелей то ли в знак доверия, то ли по болтливости говорил, что происходящее в стенах Академии, равно как и жизнь ее служащих на частных квартирах и все их поведение, прекрасно известны большевистским властям. Происходили частые вызовы офицеров в ЧК после их встреч и каких-либо разговоров с местными жителями, особенно если это было связано с именами Великих Князей. После контакта с ними следовали предупреждения об аресте за контрреволюционность, либо сам арест. Тот же результат имели попытки связаться с членами Царской Семьи, даже в официальном порядке. Один из слушателей Академии, А. Г. Слефогт, решил было встретиться с Александрой Федоровной и поздравить ее с Пасхой. Он заранее обратился за разрешением в ЧК. Естественно, разрешения не получил, но зато подвергся допросу. Читаем документ.

«Протокол.

1918 года, мая 2-го дня, я Александр Густавович Слефогт, русский подданный, гражданин г. Петрограда, живу в г. Екатеринбурге полтора месяца, по Щепной площади, здание Епархиального училища, холост, 30 лет. Слушатель Военной академии. Сегодня я явился в Чрезвычайную комиссию для того, чтобы попросить пропуск для получения свидания с бывшей Императрицей Александрой Федоровной, которая была сестрой милосердия в Царскосельском госпитале № 3 и ухаживала за мной, когда я лежал там с августа 1915 года по август 1916 года на излечении. Целью моего предполагаемого посещения бывшей Императрицы было исключительно принесение поздравления с праздником в Первый день Пасхи.

Ни в какую переписку с бывшей Императрицей я не входил и входить не намерен.

Протокол мне прочитан, добавить более ничего не могу.

Александр Густавович Слефогт»22.

Протокол заставили писать самого же допрашиваемого, и он, не кривя душой, об А. Ф. Романовой пишет почтительно, с большой буквы обозначает утраченный ею титул Императрицы. Судьба Слефогта неизвестна. В. П. Матвеев отмечал, что тогда он был заключен под стражу. В лучшем случае бывший офицер получил от ЧК жесткое предупреждение и был отпущен. Так что ни о каком участии Великих Князей в тайных собраниях, да еще с обсуждением вопроса об освобождении Царской Семьи, не могло быть и речи.

В оценке этого дела, действий слушателей и преподавательского состава Академии можно положиться на воспоминания ее профессора генерала М. А. Иностранцева. Вот некоторые извлечения из них: «...многие... после освобождения Академии от большевиков... выбросили по ее адресу несправедливые и незаслуженные обвинения в том, что она, состоя из многих десятков военных людей и находясь в одном городе с заключенными царскими узниками, не только не пыталась освободить их от рук злодеев, но не помешала их варварскому убиению...

Действительно, личный состав служащих и слушателей (конечно, лишь старшего класса, т.к. о красных слушателях едва ли можно говорить) составлял несколько десятков человек, приблизительно около 70-80. Но, во-первых, все мы были обезоружены, т.к. скрытого Андогским оружия могло хватить лишь на 25-30 человек. Следовательно, мы были с голыми руками. Но даже если бы состав Академии и был вооружен, то едва ли бы он мог от большевиков Царскую семью освободить, т.к. гарнизон Екатеринбурга составляло несколько тысяч красноармейцев, которых, несомненно, поддерживали бы еще несколько тысяч рабочих Верхне-Исетского завода и железнодорожных.

Саму охрану дома Ипатьева составляла едва ли не целая рота чрезвычайки и, притом вооруженная, как говорится, «до зубов» и, следовательно, Академия не имела сил справиться даже с одной этой охраной»23.

Это писал человек, знающий дела в Академии наилучшим образом. Сходные данные мы находим в воспоминаниях британского консула в Екатеринбурге Т. Г. Престона: «Мы часами обсуждали способы спасения царской семьи. При наличии десятитысячного гарнизона, состоявшего из красноармейцев, в условиях, когда красные шпики прятались за каждым углом, в каждом доме, предпринять попытку спасти Императора и его близких было бы безумием, чреватым самыми ужасными последствиями для самой семьи... Никаких организованных действий, направленных на спасение императорской семьи из Екатеринбургского плена, предпринято не было»24.

Облчека определенно знала, что серьезной угрозы захвата дома Ипатьева, вообще достаточно сильной организации у противников, в Академии Генштаба, не было. Один из руководителей облчека И. И. Родзинский впоследствии отмечал: «Надо сказать, что никакого похищения не готовилось, видимо, соответствующие круги были бы очень рады, если бы эти оказались среди них. Но, видимо, занимались другим, не столько теми поисками царской фамилии, сколько организацией контрреволюции»25. Облчека предпринимала усилия к созданию впечатления о существовании такого заговора, подведения под сфабрикованные письма от «офицера» чего-то похожего на реально существующую и действующую подпольную организацию, готовящую освобождение Царской Семьи. Э. С. Радзинский привел материал, свидетельствующий о попытках чекистов Москвы найти и арестовать театрального критика С. Потресова, публиковавшегося под псевдонимом С. Яблоновского, только проездом, с лекцией, посетившего Екатеринбург и обвиненного местной ЧК после его отъезда в участии в заговоре с целью освобождения Николая II. В действительности Потресов ни в каком заговоре не участвовал: типичный пример работы ЧК!26

Из-за сильной охраны ДОНа, наличия у караула нескольких пулеметов, разветвленной сигнализации попытка нападения на него, взламывание двух заборов, дверей или зарешеченных окон привели бы к немедленному уничтожению внутренней охраной всех узников. Нападение незамедлительно было бы использовано в качестве повода для убийства Романовых и его оправдания. И это следовало учитывать. Совершенно несостоятельными являются утверждения, будто бойцы охраны не были обучены военному делу, не умели стрелять и т.д. Подавляющее большинство из них участвовало в составе красногвардейских отрядов в борьбе с казаками атамана А. И. Дутова или с чехословаками, а некоторые в составе Русской армии воевали на фронтах мировой войны. При формировании подразделений внешней и внутренней охраны учитывались не только принадлежность к партии большевиков или проверенная преданность ей, но и боевой опыт и владение оружием. В случае освобождения Романовых увоз их из города был бы невозможен: прифронтовой город, в котором размещались ревсовет, штаб и управление фронта (армии), имел большой гарнизон. Недалеко помещалась облчека с находящейся при ней сильной командой. Совсем рядом, в одном из зданий Общественного собрания, размещались подразделения батальона (дружины) обкома РКП(б). Наконец, Академия, ее слушатели все время находились под бдительным наблюдением ЧК. Поэтому вряд ли можно воспринимать всерьез заявления типа: «Между тем 38 опытных офицеров гвардии могло вполне хватить, чтобы справиться с охраной ДОНа: все ее смены, вместе взятые, насчитывали 75 человек, которых стрелять научили в процессе прохождения караульной службы в тюрьме»27. Автору приводимого утверждения, видимо, неизвестно, что почти вся команда внешней охраны, свободные от дежурства бойцы которой размещались в доме Попова, буквально рядом, имела достаточный военный опыт, не говоря уже о внутренней охране. А офицеры-слушатели Академии и ее преподаватели не были даже вооружены. Небольшое количество оружия, сохраненное руководством, основательно запрятаное, было известно лишь нескольким лицам, и его даже незаметное извлечение явилось бы проблематичным.

Расскажем для ясности об Академии Генерального штаба, о которой в период пребывания ее в Екатеринбурге, да и вообще после Октября мало что известно. Ее нахождение в этом городе по времени почти полностью совпало с пребыванием там семьи Романовых, ее гибелью; судьба Академии, как мы видели, соприкасалась с этой трагедией. Некоторое время она называлась просто «Военной академией», обычно же, особенно при белых, — Академией Генерального штаба. Академия Генерального штаба, носившая наименование «Николаевской» (по имени Николая I), была лучшим, наиболее прославленным военным учебным заведением. Созданная в 1832 г. как Военная, в 1855 г. переименованная и реорганизованная в Академию Генштаба, она дала Русской армии плеяду выдающихся военачальников и ученых. В феврале 1918 г., когда старая армия была уже официально демобилизована, ее части доживали последние дни и начала формироваться Рабоче-Крестьянская Красная армия, поднимается вопрос о судьбе Академии, находившейся в Петрограде. Главное управление высшими учебными заведениями РККА 9 марта принимает решение о ее ликвидации или реорганизации в гражданское учебное заведение. Но советские вожди — В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий решили сохранить ее в соответствии с профилем и на другой же день распоряжением председателя Совнаркома отменили решение ГУВУЗ РККА. Разумеется, предусматривалась реорганизация Академии по советскому образцу и подобию, о чем нарком по военным и морским делам Троцкий 3 мая отдал соответствующий приказ. С 1 июля она официально стала именоваться Военной Академией Рабочей и Крестьянской Красной армии^28.

Большевистская партия, партия гражданской войны, понимала важность сохранения центра по подготовке командных кадров и военных высшей квалификации для штабной системы. Замысел членов «конференции» (руководящий орган) Академии, ее начальника, генерал-майора профессора А. И. Андогского, об эвакуации на российский юг, где разворачивалось антибольшевистское движение, был пресечен. По распоряжению Троцкого из Петрограда, который большевики опасались утратить, Академия в марте же Приступила к эвакуации на Урал, предположительно в Екатеринбург. Этот процесс занял около двух месяцев (с середины марта по середину мая). Эвакуация же основного имущества (библиотеки, музея, типографии и прочего) завершилась лишь к 1 июля 1918 г.29. 21 марта, еще в пути следования, Андогский получил телеграмму о том, что в Уральском областном центре, Екатеринбурге, под Академию отведено одно из крупных зданий (было построено для епархиального училища, ныне — один из корпусов Уральской горно-геологической академии) почти в центре города^30. Туда она и прибыла. Как основной состав, так и слушатели академии оказались в сложнейшем положении. Нет, не только и не столько в связи с эвакуацией, а вследствие того, что они оказались поставлены на службу большевистскому режиму, порвавшему с союзниками России, вступившему в открытый и тайный сговор с Германией и воюющему с собственным народом. Вопреки сложившемуся советскому стереотипу о «золотопогонниках» — офицерах и генералах, они в России не были высокооплачиваемыми (по сравнению с их коллегами в западных странах), в большинстве своем были семейными. Жили на жалованье. Гражданской специальности, других доходов не имели. Это привязывало их к военному ведомству. И поэтому, и в связи с усиленным контролем властей большинство вынуиедено было оставаться в Академии и готовиться к эвакуации. Но и в этой ситуации некоторые преподаватели и слушатели под разными предлогами уклонились от нее. Из профессоров старшего поколения в Екатеринбург с первым эшелоном выехал лишь генерал А. И. Медведев. Ряд других (А. К. Баиов, Б. М. Колюбакин, В. Ф. Новицкий, Н. Ф. Филатьев, Г. Г. Христиани и др.), ссылаясь на семейные и другие обстоятельства, заявили, что приедут к месту назначения позднее, самостоятельно. Но некоторые из них вообще не выехали. В конце мая 1918 г. руководство Академии просило местный совет предоставить квартиры на 89 человек. В «Списке лиц учебно-административного состава» были названы и эти люди. Но, судя по другим данным, на месте назначения оказались не все 89 человек. В списке названо 22 ординарных и экстраординарных профессора, 11 руководителей (заведующих) службами, включая начальника Академии и его помощника. Все они были генералами и старшими офицерами^31. Академия была подчинена местным советским военным органам и их руководителям — областному военному комиссариату Урала и только что сформированному Уральскому военному округу, то есть Ш. И. Голощекину. Непосредственно же Академией больше занимался его фактический помощник — второй военком С. А. Анучин* (в прошлом подпоручик), а позднее, по прибытии в Екатеринбург, — и командующий Северо-Урало-Сибирским фронтом Р. Я. Берзин* (Берзиньш)32. Поскольку Академия была направлена в Екатеринбург Троцким, находилась под общей его опекой, местные большевистские лидеры не решались на крутые меры против нее, на расправу с «контрреволюционным гнездом». Голощекин и Анучин лишь бомбардировали ведомство Троцкого телеграммами с требованиями убрать Академию, реорганизовать ее, принимать в число слушателей только лиц, стоящих на советской платформе и т.д.33. Часть этих требований Академия приняла.

А. И. Андогскому приходилось вести себя чрезвычайно осторожно по отношению к власти, ориентировать на то же и весь состав учебного заведения. Не давая себя спровоцировать, Андогский и его коллеги «тихой сапой» все же саботировали распоряжения властей. В Москву выезжал один из преподавателей для связи с французской миссией. Ловили вести об антибольшевистском движении на юге Урала, в других районах, особенно следили за восстанием чехословацкого корпуса, интенсивно развивавшимися с этого момента военными событиями. Как могли затягивали распаковку прибывавшего оборудования, библиотеки, утаивали хоть какое-то количество оружия (на 25-30 человек), откладывали активный процесс обучения.

Как отмечал в августе 1918 г. в «Памятной записке» генерал-лейтенант, профессор Христиани, заменивший на посту начальника Академии Андогского, «частичные занятия в Академии начались с прибытием первого эшелона, начавшись в полной мере лишь с 1-го июля и прекратились за несколько дней до занятия города чехословаками»34. Сама по себе учебная программа была емкой и разносторонней: от курсов по стратегии, общей тактике, военной философии, психологии — до политической экономии и вопросов мирового хозяйства, логики и методов научного исследования и 8 иностранных языков. Но она осиливалась теперь далеко не в полном объеме, особенно с новыми, малограмотными слушателями-краткосрочниками. Данные о количестве прежних, то есть прибывших из Петрограда, слушателей в источниках расходятся. Выяснить вопрос тем более сложно, что происходила большая подвижка: часть слушателей с расширением масштаба военных действий направлялась в красную армию. Андогский называл численность слушателей на момент Октября 1917 г. и далее — «свыше 300 кадровых офицеров». Очевидно, он включает в их число и вновь принятых слушателей в Москве, также из бывших кадровых офицеров. На старший курс к июню прибыло в соответствии с приказом наркомвоенмора 58 слушателей и столько же окончивших подготовительные курсы. Кроме того, на ускоренный курс (вместе с опоздавшими) — 115 человек, но тоже офицеров. Еще более 100 слушателей на ускоренные курсы было направлено на самом Урале. Это были люди, имевшие опыт военной службы в армии не менее 3-х месяцев, знания в объеме четырехклассного училища, стоящие на советской платформе. Всего на 1 июля оказалось 329 слушателей^35. Среди слушателей ускоренного курса также преобладали бывшие офицеры, только военного времени. Были и комиссары. Более 100 слушателей уже в те летние дни направилось в красную армию^36.

К 20 июля к Екатеринбургу прорвались чехословацкие и казачьи отряды. Последовал приказ о спешной эвакуации Академии в Казань. Оборудование эвакуировать оказалось уже невозможно, да и все дело саботировалось. По сведениям Андогского и других участников событий, до половины слушателей, подавляющая часть из ранее состоявших в Академии и зачисленных в нее в Москве, остались в Екатеринбурге и его районе и вместе с направленными в красноармейские части сотоварищами перешли к белым. Лишь 33 слушателя старшего курса и 93 — ускоренного прибыли в Казань, а там вместе с прибывшей частью преподавателей и обслуживающего персонала, перейдя на нелегальное положение, дождались антибольшевистских сил. В большинстве своем они отправились в Екатеринбург. Нужда белых в офицерских кадрах, особенно для штабной работы, оказалась настолько велика, что большинство слушателей были направлены в их войска. Занятия прекратились надолго. Подавляющая часть «ускоренников», которые были подобраны комиссарами в те дни и недели, наоборот, ушла в красную армию, в то время как из других основных категорий в ней, по некоторым данным, удержалось лишь 12-13 человек. Такое произошло резкое разделение в симпатиях к красным и белым! Правда, среди тех и других выделялся слой уклоняющихся от службы, от участия в боях, дезертиров. Забегая вперед, скажем также, что судьба подавляющей части слушателей и преподавателей Академии Генерального штаба, оставшихся на службе у красных, особенно генералов и штаб-офицеров, оказалась незавидной. Почти все они потом погибли. Но следует сказать, что и в лагере белых к слушателям Академии, часть из которых по принуждению успела побыть в рядах их противников, к профессорам, преподавателям отношение было подозрительное, а то и враждебное. Особенно резким нападкам подвергался А. И. Андогский. В печати появились публикации, клеймящие его за «сотрудничество с большевиками», «измену»37. Кандидатура блестяще образованного, талантливого генерала в ноябре-декабре 1918 г. обсуадалась на предмет назначения начальником штаба Верховного Главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами России (и ее Верховного правителя) А. В. Колчака, да так и не прошла. Позднее Андогский был назначен на должность 1-го генерал-квартирмейстера. Начальником же штаба оказался самоуверенный и слабо подготовленный бывший подполковник, ставший генерал-майором, Д. А. Лебедев. При Верховном — моряке он фактически оказался руководителем войск и повинен во многих их крупных неудачах. 20 октября 1919 г. Колчак издал приказ, в котором указал, что Академия во главе с Андогским «за время своего вынужденного пребывания в пределах Советской России спасла все ценное историческое имущество Академии и сумела спасти и вывезти до 300 кадровых офицеров, ныне работающих в наших рядах... никаких данных, устанавливающих виновность по существу возникшего обвинения в деятельности и работе как генерал-майора Андогского, так и прочих чинов Академии не имеется, а потому повелеваю: означенное дело дальнейшим производством прекратить, причем дальнейшее обсуждение обстоятельств этого дела в органах повременной печати запрещаю»38.

Действительно, почти все высшие или значительные штабные, многие командные должности в Русской армии Колчака были заняты профессорами, преподавателями и бывшими слушателями Академии последнего периода: А. И. Андогским, Б. М. Колюбакиным, Д. Н. Филатьевым, М. А. Иностранцевым, М. А. Матковским, В. И. Суриным, А. Д. Сыромятниковым, Б. П. Богословским, Г. Г. Христиани и др. Они внесли большой вклад в «белое дело», хотя в конечном счете, как и в других районах, его проиграли. Что касается судьбы Академии, то летом 1918 г. она была передислоцирована в Томск, затем — в Омск, а в октябре — ноябре 1919 г. — в район Владивостока, где продолжала готовить кадры. Она стала называться Всероссийской Академией Генерального штаба. Весной 1923 г, оказавшись вновь под властью большевиков, она, точнее ее имущество, была отправлена в Москву. Профессорско-преподавательский состав в массе своей эмигрировал. К тому времени на протяжении уже четырех лет (с 8 декабря 1918 г.) в Москве действовала другая Академия Генерального штаба — большевистская. В нее влили то, что осталось от прежней — Николаевской. Такова судьба Академии, которой суждено было весной и летом 1918 г., в дни гибели Семьи Николая II, находиться в Екатеринбурге и быть как-то связанной с этим печальным событием. Еще раз следует подчеркнуть, что офицеры-подпольщики Академии, среди слушателей которой было много вновь направленных в нее красных командиров и других сотрудничавших с большевиками, шансов на успех, если бы они решились напасть на дом Ипатьева, практически не имели. У властей не было реальных сигналов не только о подготовке вывоза узников из Екатеринбурга — центра области и фронтовых коммуникаций, имевшего большой гарнизон, чекистские и другие карательные службы, — но и о плане захвата их в самом доме.

На всех постах внешней и внутренней охраны ДОНа была установлена сигнализация. Сигнализационная связь существовала между этим домом и соседним домом В. Е. Попова, где бойцы внешней охраны отдыхали от постовой службы и который тоже круглосуточно охранялся. Специальная телефонная связь имелась между домом Ипатьева, помещением облчека, находившейся в двух кварталах от дома, областными руководящими органами, другими объектами. В самом начале нападения на объект, при возникновении угрозы его захвата заговорщиками, все узники были бы убиты внутренней чекистской охраной, имевшей на этот счет установку и постоянно размещавшейся в полном составе там же. Нападение, если бы оно произошло на самом деле, было бы весьма выгодно для власти. Оно послужило бы поводом для истребления Царской Семьи с последующим взваливанием всей вины за случившееся на контрреволюционный заговор. Сами власти, обпчека, как мы видели, желали спровоцировать нападение на ДОН.

В связи с вопросом о возможности освобождения Царской Семьи из екатеринбургских застенков возникает и другой: верно ли, что местные гражданские и военные власти не в состоянии были в середине июля эвакуировать ее на Западный Урал, в Пермь? Не случайно после убийства в центральных и местных официальных и неофициальных заявлениях в печати, в том числе выдававшихся за постановление президиума облсовета, эти два вопроса поднимались во взаимосвязи: «большой белогвардейский заговор», «приближение неприятеля к Екатеринбургу», «возможность того, что коронованный палач избежит народного суда» и т.п. В воспоминаниях убийц и их руководителей прямо указывалось на невозможность или опасность эвакуации Царской Семьи. Как же обстояло дело с возможностью эвакуации Семьи Романовых, а значит, с военно-фронтовым положением в те дни под Екатеринбургом?

В 20-х числах мая 1918 г., после выступления частей чехословацкого корпуса против советской власти, активизации и пополнения казачьих частей атамана А. И. Дутова, повсеместных антибольшевистских выступлений крестьян и рабочих, Урал стал фронтовым краем. Уже в июне пламя гражданской войны из его южных районов, Сибири и Зауралья перекинулось в центральную часть края. В ходе боев постепенно формировались крупные соединения как красных, так и белых. 13 июня создается Восточный фронт, ставший главным в стране. 14 июня войска, действовавшие северо-восточнее его, сводятся в упоминавшийся Северо-Урало-Сибирский фронт (20 июля 1918 г. он реорганизуется в 3-ю армию) под командованием Р. Я. Берзина, в оперативном отношении подчиненный штабу Восточного. На первых порах слабая организованность и в процессе военного строительства, и непосредственно в боевых действиях наблкщалась как среди белогвардейцев, так и среди красноармейцев, особенно последних, при их большой численности. Только на Урале на 10 мая 1918 г. советские войска насчитывали 17751 человек^39. В дальнейшем их численность возрастала, но по-настоящему сформированных регулярных частей было мало. Преобладала отрядно-добровольческая система. Уральский областной военный комиссариат в отчете за май-июнь 1918 г. отмечал: «Первый период борьбы с чехословаками может быть назван «отрядным периодом», тогда войну вели кустарным образом, без всякого заранее разработанного плана, отрядами от 20 до 100 человек. Из более или менее регулярных красноармейских частей были на фронте: на Кыштымском — 2-й Уральский полк; на Златоустовском — 7-й Уральский полк. Остальные войска состояли из отдельных, ничем не связанных между собой отрядов от 20 до 100 человек, большей частью состоявших из рабочих какой-нибудь одной фабрики или завода»40. Об этом же говорилось в донесениях с фронта, сообщалось о самовольных уходах отрядов «спасать революцию на местах»41. Однако «отрядный период» переживали и белые (при отмобилизованности чехословацких частей), но организованности в их рядах тогда, на волне успехов, было больше.

Каким же было соотношение борющихся сторон в июне и июле, сначала вдали от Среднего Урала, а затем на его территории? Военный комиссар Уральского округа 15 июня докладывал, что сформированы части общей численностью до 20 тыс. бойцов. На их вооружении было более 300 пулеметов и 30 орудий^42. Речь шла о районе действий Северо-Урало-Сибирского фронта. Конечно, не все эти силы находились на передовых позициях (на 8 июня там было 11 098 человек пехоты при 129 пулеметах, 13 орудиях и 4 броневиках). В те дни, по данным белых, на Средний Урал вели наступление основные силы казачьего соединения полковника Сорочинского, насчитывавшие около 4,5 тыс. штыков и сабель при 9 пулеметах и 4 орудиях, часть сил чехословацкой группы полковника С. Н. Войцеховского, насчитывавшая 8 тыс. штыков и сабель (в первое время в направлении Екатеринбурга было задействовано из нее лишь около 1 тыс. солдат и офицеров) и 590 штыков и сабель при 14 пулеметах, направленных штабом Степного корпуса, то есть всего более 13 тыс. штыков и сабель, из которых в бой была введена примерно половина. В огневых средствах белые особенно уступали красным. Позднее численность антибольшевистских войск несколько возросла. Разведотделом штаба красных на 24 июня она определялась в 12-15 тыс. штыков, 2 тыс. сабель, 140 пулеметов, 20 орудий, 3 бронеплатформы, 2 броневика и авиаотряд (при этом были учтены и резервы)43. Численность войск и стволов, в том числе задействованных в боях, у красных по-прежнему значительно преобладала. Приведем данные о красных, относящиеся уже к июлю. На 5 июля они имели 16 576 штыков и сабель (по другим источникам — 17 174 штыка), 330 пулеметов, 30 орудий, 4 бронепоезда и 11 аэропланов^44. Как видим, соотношение сил было в пользу красных. Примерно таким оно оставалось и в середине июля, когда шла борьба на Среднем Урале, на подступах к Екатеринбургу. Поэтому следует отвергнуть традиционные и голословные утверждения многих авторов о «превосходстве», тем более об «огромном превосходстве», белых над красными. Его не было ни в это время, ни позднее. Другое дело, что при отсутствии количественного превосходства в силах белые имели превосходство качественное: большую организованность, лучшую выучку, дисциплину, распорядительность комсостава. В дальнейшем положение дел в этом отношении в советских войсках значительно улучшилось. Доказательством тому, скажем, может служить и то, что Екатеринбург удерживался красными до 25 июля. Больше того, после сдачи Екатеринбурга в августе ими было предпринято наступление с севера и они вышли на подступы к этому городу.

А каким конкретно было военное положение Екатеринбурга, коммуникаций, связывающих его с другими городами, центром? Основным направлением наступления белых на Екатеринбург до середины июля было южное. 15-16 июля они вышли к Уфапейским заводам, а затем прорвались к Сысерти, что в 50 километрах от Екатеринбурга. В результате боев 18-20 июля белые выбили красных из Сысертского поселка. Но те, подтянув силы, закрепились на этом рубеже и предотвратили прорыв противника к уральскому центру. Острая опасность в этом направлении была ликвидирована. К тому времени, 15 июля, белые, действовавшие западнее, захватили Нязепетровск и решили прорываться к Екатеринбургу с юго-запада. Это им удалось. В 20-х числах июля они захватили узловую железнодорожную станцию Кузино, а спустя несколько дней, 25 июля, прорвались к Екатеринбургу. Город в тот же день был оставлен красными. До этого из него была произведена заблаговременная эвакуация руководящих органов и учреждений, отвод войск в Тагильском направлении, в основном по Горнозаводской железной дороге. Но все это: прорыв белых с юга к Сысерти, захват ими Нязепетровска, Кузино и последующее продвижение к Екатеринбургу с запада — произошло уже после вынесения приговора Царской Семье и приведения его в исполнение. До этого же времени прямой угрозы захвата Екатеринбурга белыми не было, ближайший участок боевых действий находился почти в сотне километров. Окружения или полуокружения города не было. Все дни имелась связь с ближайшими городами, поселками и центром (с Москвой некоторое время — через Петроград). Железнодорожные пути на Кунгур — Пермь, Нижний Тагил — Пермь, Чусовскую — Пермь, Егоршино — Алапаевск — Нижний Тагил — Пермь, то есть на северо-восток, северо-запад, север противником не были заняты. Правда, линия на Кузино — Кунгур в силу антисоветских выступлений в некоторых близлежащих селах находилась в более или менее опасном положении. Что же касается северного и северо-восточного железнодорожных лучей, отходящих от Екатеринбурга, то они находились на большем удалении от фронтовой линии и были потеряны красными только осенью. В середине июля на востоке фронт пролегал у Тюмени — Камышлова — Долматово. В соответствии с приказом штаба 3-й армии от 22 июля ее восточная группа войск отошла в район Ирбитского завода^45. Она многие недели удерживала этот завод и район, даже предпринимала наступление на Богданович и Шадринск.

Итак, все возможности для эвакуации большевиками Царской Семьи тогда, в середине июля, были налицо. Конечно, об абсолютной гарантии ее безопасности в условиях гражданской войны говорить не приходится. Но опасность могла возникнуть лишь в связи с повстанческим выступлением в глубоком красноармейском тылу. Однако при скоплении красных войск и большом удалении фронта такой акт заговорщиков-повстанцев был бы связан, как и в Екатеринбурге, со смертельным риском для жизни членов эвакуируемой Семьи, являлся безрассудством. Да и тайна перевозки Семьи строжайше бы соблюдалась. На таких условиях в Пермь эвакуировались огромные ценности, и вполне успешно.

В обстановке разгорающейся гражданской войны, красного и белого террора на плаху были брошены жизни Николая Романова, членов его Семьи и близких родственников. Боязнь их освобождения силами контрреволюции (в районе ли Екатеринбурга или в ином) и использования в ее интересах заслонили морально-правовые нормы. Они были попраны. Эвакуация Царской Семьи из Екатеринбурга была вполне возможна. Даже после расстрела Романовых, вплоть до 24 июля, эвакуация из Екатеринбурга проходила вполне организованно и масштабно (если не считать халатности, допускавшейся отдельными военачальниками, забывавшими, скажем, снять караулы, заставы на некоторых объектах, которые, таким образом, оказались в плену у противника). Зав. политотделом Северо-Урало-Сибирского фронта (затем — агитационно-политическим отделом 3-й армии) В. А. Фейерабенд, находившийся в июле 1918 г. в Екатеринбурге, в октябре того же года докладывал: «Эвакуация г. Екатеринбурга протекала так организованно и усиленно, как это редко наблюдалось при старой организованной царской армии. Всего было эвакуировано 900 вагонов с грузами»46. Возможно, в этой самооценке есть и доля хвастовства, но несомненно, возможность беспрепятственной эвакуации Царской Семьи в середине июля (не говоря уже о более раннем дне этого месяца) была налицо. Однако судьба ее была уже предрешена как в головах местных руководителей, так и очень далеко — в Московском Кремле, вождями большевистской партии.

2. Версии о двух властных вертикалях, решавших судьбу Царской Семьи

Рассмотрим кратко основные версии о принятии решения об убийстве Царской Семьи, обстоятельствах и роли в этом большевистских руководителей в центре, с одной стороны, и на Урале — с другой. Остановимся вначале на последней книге Г. 3. Иоффе «Революция и судьба Романовых», в которой автор значительно пересматривает выводы, сделанные ранее в книге «Великий Октябрь и эпилог царизма». Теперь он сосредотачивается на судьбе Царской Семьи, отходит от позитивной оценки ее казни и перестает безусловно приписывать принятие решения о казни уральскому руководству — местным «левакам» и «сепаратистам», не считавшимся, дескать, с центром. Автор теперь полагает, что имело место определенное участие в этом деле и Москвы, приводит некоторые документы, выявленные в последнее время. Однако подлинность некоторых из них он постоянно ставит под сомнение, как и решение вопроса именно в центре. Г. 3. Иоффе рассматривает выявленный Э. С. Радзинским текст телеграммы (приводится теперь многими) из Екатеринбурга в Москву (через Петроград) Ленину и Свердлову о санкционировании казни незамедлительно, 16 июля, в соответствии с ранней договоренностью с ними Голощекина. «Если это подлинная телеграмма, — пишет Иоффе, — ...то отсюда можно заключить, что ни Ленин, ни вообще центр практически до самого последнего момента... еще не отдавали определенного распоряжения об этом расстреле». Далее автор говорит о приведенном Радзинским воспоминании бывшего охранника В. И. Ленина А. Ф. Акимова об отправке из Москвы телеграммы с приказом о расстреле Царской Семьи и также подвергает этот источник и факт сомнению. В сущности, он игнорирует приводимые Троцким сведения о сообщении тому Свердловым, что вопрос о расстреле был решен в Москве — им совместно с «Ильичом». Г. 3. Иоффе приводит положение из «Записки» Юровского о получении 16 июля из Перми приказа об истреблении Романовых и заключает: «Телеграмма, введенная в оборот Э. Радзинским, может, по-видимому, свидетельствовать об одном: вопрос о судьбе Романовых, в том числе и о допустимости их расстрела, действительно обсуждался в Москве... но окончательно решен не был; не исключено, что он все-таки отдавался на усмотрение и под ответственность уральцев, но при строгом условии обязательно сообщить о вероятном решении Уралоблсовета. Выдавался своего рода карт-бланш... вопрос о Романовых решался в Москве. Решался, но до последнего момента, может быть, не решился окончательно. Последнее слово, видимо, все же оставалось за уральцами: они лучше знали реальную ситуацию...»47. Одним словом, в Москве вопрос как-то обсуждали, но, видимо, не решили; в принципе все передавалось на усмотрение уральцев. И потом уж делается вывод: «Независимо оттого, были ли они (уральские большевики. — И. П.) исполнителями воли Москвы или инициатива убийства царской семьи, как это признавалось официально, исходила от них, именно они — Голощекин и Белобородов — несут ответственность за происшедшее, ибо бесспорно они окончательно повлияли на принятие решений в облисполкоме и его президиуме»48. Получается: как ни крути, о чем бы источники ни говорили, а Ленин со Свердловым, большевистское руководство на преступление пойти не могли, все дело в местных разбойниках! Плохо учитываются и документы, и то обстоятельство, что Ленин и Свердлов, особенно первый, прилагали максимум усилий именно к введению в заблуждение мировой общественности, отведению от себя подозрений в убийстве. Ленин был великим мастером прятания концов в воду, заметания следов, хотя это и ему удавалось не всегда.

Ю. А. Буранов и В. М. Хрусталев делают сходные выводы. Они считают, что вопрос об уничтожении Царской Семьи поставили уральские руководители и Ш. И. Голощекин выезжал в начале июля в Москву «для получения санкции» на это. Они пишут, что решение было принято в Екатеринбурге, но для его осуществления «требовалось еще и утверждение из Москвы». Вместе с тем эти авторы не исключают вероятности решения вопроса о казни с участием Москвы с самого начала, причем казни не одного лишь Николая II, а всей Семьи^49. Такая позиция, возникшая под давлением вновь появившихся документов, свидетельствующих о причастности к делу о гибели Царской Семьи и Ленина (не говоря уже о Свердлове), когда нельзя уже защищать «доброе имя» кремлевского вождя, стала ныне преобладающей. Эту позицию сильно поколебал своими публикациями Э. С. Радзинский.

Приведем и рассмотрим версию этого автора, располагающего некоторыми документами. Он их приводит, но трактует исключительно своеобразно, порой явно ошибочно, в силу незнания других источников. Радзинский, в отличие от Иоффе и многих других, не сомневается в причастности Ленина (и Свердлова) к решению вопроса об уничтожении Царской Семьи. Но непосредственное принятие решения он приписывает некоей промежуточной силе, стоявшей между Кремлем и уральскими руководителями. Он видит ее в лице Р. И. Берзина, как доверенного лица Ленина, придаточного механизма в деле умерщвления Романовых. Э. С. Радзинский использует как отправную точку положение в «Записке» Я. X. Юровского о получении приказа — телеграммы из Перми. Он отмечает: «16 июля пришла та телеграмма из Перми на условном языке, содержащая приказ об истреблении Романовых. В 6 часов вечера Филипп Голощекин предписал привести приказ в исполнение»50. Заметим, что документ Радзинским цитируется весьма неточно, в частности, в документе нет слова «та», а добавление его Радзинским существенно искажает смысл документа. Получается, будто Юровский уже вел речь о телеграмме, нескольких телеграммах и тут конкретно им выделена какая-то одна из них, он раскрыл ее суть и т.д. Он этого не сделал. «Что это за телеграмма? — продолжает Радзинский. — И откуда это слово — «приказ»? И кто мог отдать приказ военному комиссару Уральской области Голощекину?

...Еще раньше, в конце июня, когда в Москве распространился ложный слух о расстреле Николая II, от имени Совнаркома был послан запрос на Урал. Полученный ответ: «Все сведения об убийстве Николая Романова — провокация» — пришел за подписью: «Главнокомандующий Северным Урало-Сибирским фронтом Р. Берзин».

После измены Муравьева власть на Урале сосредоточилась в руках латышского революционера, командующего фронтом против наступающих чехов — Рейнгольда Берзина. Ему очевидно, и было поручено Москвой запустить механизм расстрела Семьи. Это было логично, он мог быть гарантом того, что Уралсовет не сделает этого прежде, чем судьба Екатеринбурга будет решена. Только он мог знать этот роковой час. Только он — Главнокомандующий — мог приказывать военному комиссару. И 16 июля, поняв, что положение города безнадежно, Берзин, видимо, отдает свой приказ, приговорив к смерти 11 человек, в том числе несовершеннолетнего мальчика.

...Получив приказ Берзина, осторожный Филипп Голощекин решает на всякий случай протелеграфировать в Москву И он шлет ту — свою телеграмму о том, что условленная с Москвой казнь Семьи не терпит отлагательств из-за готовящейся сдачи города...

Получил ли Екатеринбург ответ? Или, как часто бывало, Москва промолчала, что и стало согласием?»

Далее автор, приводя воспоминания А. Ф. Акимова об отправке телеграммы Ленина-Свердлова с распоряжением расстрелять Царскую Семью, заключает, что в Екатеринбурге «за полночь» она была «получена»51.

Э. С. Радзинским выдвигается, как видим, такая версия: Берзин отдал приказ об убийстве, но Голощекин его все же не исполняет и обращается за подтверждением к Ленину, от которого его получает и только тогда дает ход расстрельному делу! Сразу же возникает вопрос: зачем обращаться за подтверждением, если все было условлено и приказ должен отдать Берзин? Да и с источниками, содержанием документов, которыми располагает сам Радзинский, такое заключение не согласуется. Юровский упоминал лишь одну телеграмму («из Перми») без указания времени ее получения, о котором он мог и не знать (или запамятовать). Голощекин мог дать предварительное распоряжение готовиться к расстрелу, известить об этом, испросить согласия на производство акции именно в этот момент, ждать его, ждать сигнала, прибытия машины и т.д. «Записка» Юровского — это все же не что иное, как воспоминание (в оформлении М. Н. Покровского), а не дневниково-протокольное изложение событий. В 1922 г. он писал о том же несколько иначе и, думается, точнее, определеннее: «16 июля 1918 года часа в два днем (а не в 6 вечера, как в «Записке». — И. П.) ко мне в дом приехал товарищ Филипп и передал постановление Исполнительного комитета о том, чтобы казнить Николая... Ночью придет товарищ, который скажет пароль «трубочист»...52 А еще позднее, в 1934 г, Юровский говорил: «15-го июля утром приехал Филипп и сказал, что завтра надо ликвидировать... предупредил меня, что в 12-ть часов ночи придет грузовик, приехавшие скажут пароль, их пропустить и им сдать трупы...»53 Будет замечено, что время прихода Голощекина («пузатого») с Белобородовым в дом Ипатьева именно утром во вторник, то есть 16 июля, указал на следствии один из охранников^54.

Получается, что, во-первых, речь у Юровского шла и о местном постановлении, во-вторых, говорилось о принятии его еще до 16 июля, что, как будет показано далее, соответствует действительности, в-третьих, допущены разночтения в трех его свидетельствах. Одно лишь определенно: решение было принято до ночи, до вечера 16 июля, даже ранее этого числа и убивать заключенных надо в 12 ночи, в ночь на 17 июля. Из приведенных отрывков воспоминаний Юровского как будто бы следует, что Романовы и другие узники к моменту прихода грузовика за трупами должны были быть уже убитыми. Но в одном из последующих мест им же сказано, что убивать следовало с приходом этого грузовика: «Только в половине второго явился грузовик... я пошел будить арестованных»55. К тому же Юровский неоднократно подчеркивал, что автомобиль был нужен и для того, чтобы его заведенный мотор заглушал выстрелы. Одним словом, до ночного прибытия грузовика казнь начинать было нельзя. Нужны были прибытие этого грузовика и дополнительный приказ или сигнал, «пароль». А от кого, в каком виде должен был, вдобавок к местному решению, поступить приказ (постановление свыше?), Юровский мог просто не знать. Голощекин, который явился, как будет показано далее, к моменту казни в дом (или к дому) Ипатьева, мог тогда же или позднее сказать Юровскому, что был приказ — телеграмма, полученная из Перми или через Пермь (прямой связи с Москвой в те дни не было).

Версия о приказе из Перми, в смысле «от Перми», а не от Москвы, о двух приказах-телеграммах и о решающей роли приказа Берзина совершенно противоречит источникам, положению дел на Урале, на фронте вообще. Остановлюсь на характеристике фронтовой ситуации на Среднем и Северном Урале, роли Р. И. Берзина, его положении и местонахождении 16 июля к моменту трагедии, субординации во взаимоотношениях Голощекина и Берзина в те дни и недели. С полной уверенностью, как специалист по истории гражданской войны, заявляю, что никакой определяющей или посреднической роли Берзина в отношениях Москвы и руководства Урала не было и быть не могло. Во-первых, Северо-Урало-Сибирский фронт был лишь частью общего фронта на востоке страны. Он фактически являлся армейской группировкой (и 20 июля стал 3-й армией), в оперативном отношении официально подчиненной Реввоенсовету, Главкому Восточного фронта^56. Во-вторых, командование Северо-Урало-Сибирского фронта на 16 июля размещалось не в Перми, то есть в глубоком тылу, а в Екатеринбурге, хотя и начинало эвакуацию туда служб всего штаба. В-третьих, Берзин в принципе не играл той роли, каковую ему отводит Радзинский. В-четвертых, он еще в ночь на 16 июля выехал в Москву, оттуда ездил в Петроград и вообще надолго оказался не у дел. Его в рассматриваемое время просто не было на Урале, в том числе в Перми. Берзин пришелся не ко двору наркомвоенмору Л. Д. Троцкому, и тот сместил его с поста командующего. Как раз военком Урала, фактический руководитель всего и вся в крае — Голощекин, покровительствовавший Берзину, взялся за восстановление его в утраченной должности. Голощекина, Белобородова и других не устраивал назначенный на нее Троцким бывший генерал Д. Н. Надежный. 18 июля за подписью Голощекина (проставленной первой) и других лиц была послана телеграмма на имя Ленина, Свердлова и Троцкого с просьбой провести переговоры на предмет восстановления Берзина в прежней должности, чего в дальнейшем они и добились^57, но лишь на время. В ноябре 1918 г. Берзин вновь был снят с должности Троцким, к тому времени являвшимся уже не только наркомом по военным и морским делам, но и председателем Реввоенсовета Республики. В июльские дни на среднеуральском участке фронта наблюдалась сущая чехарда: командующими Северо-Урало-Сибирским фронтом (3-й армией) назначались Д. Н. Надежный, И. Т. Смилга, Б. П. Богословский (сразу же перешел к белым), Г. А. Угрюмов, А. И. Геккер. Фактически же соединением командовал пом. командующего С. М. Белицкий. Берзин был возвращен на пост командующего (уже 3-й армией) только 30 июля и вернулся на Урал, когда Царской Семьи не было уже в живых^58. Относительно субординации июньско-июльской поры следует заметить, что Голощекин — военный комиссар и Урала, и Уральского военного округа и лидер Уральской организации большевиков вообще ни в какой мере не подчинялся Берзину, сам оказывал ему помощь и покровительство, «создавал» фронты (Оренбургский, потом совместно с находившимся в Уфе и действовавшим посредством телеграфной связи Н. И. Подвойским рассматриваемый Северо-Урало-Сибирский). Что касается командования собственно Восточного фронта, обширного и главного тогда в Республике вообще, после М. А. Муравьева, убитого 11 июля, Р. И. Берзин в него не вступал, и речи о его кандидатуре в этом плане не шло. Он едва держался на своем фронте — «участковом». Не хочу принизить роль и способности Берзина. Речь идет лишь о фактическом должностном его положении в то время. Вместо Муравьева 11-го же июля главкомом Восточного фронта был назначен И. И. Вацетис (Вациетис)*, человек куда более близкий к большевистской верхушке, можно сказать, со своими латышскими полками спаситель ее власти в сложнейшие моменты существования оной. Вацетис со штабом находился в Приволжье; в Перми в июле 1918 г. и его не было. Да он никак и не был причастен к делу Царской Семьи. Вероятно, Э. С. Радзинского натолкнуло на версию о задействование Берзина в уничтожении Романовых выражение Я. X. Юровского «приказ» — из военной лексики. Чекист, бывший военнослужащий полученное от высочайшей большевистской инстанции распоряжение расценивает как приказ. По существу, такое распоряжение действительно было равнозначно приказу. И даже будь Берзин в Перми —он не был бы распорядителем для Голощекина, Уралобкома партии, Уралобл-исполкома. Не тот это был человек, не из той инстанции. К тому же, как было показано, Берзин перестал быть комфронтом на Урале; в Перми в момент убийства Романовых его и не было. Таким образом, Берзин к изданию приказа об убийстве в доме Ипатьева никакого отношения не имел.

Сходной с рассмотренными позиции придерживается А. Г. Латышев: «Документальные источники свидетельствуют, что инициаторами расстрела царской семьи были уральские большевики, деяниям которых симпатизировал Свердлов. А Ленин, как Понтий Пилат, в этом случае и "умыл руки"». В обоснование этой точки зрения даже с таким документом, как «Записка» Я. X. Юровского он «расправляется» очень просто: «Убийцы из трех уральских городов (Пермь, Екатеринбург и Алапаевск) должны были связывать себя круговой порукой и я, в отличие от некоторых исследователей, не вижу ничего противоестественного, что воспоминания коменданта Дома особого назначения в Екатеринбурге Юровского начинаются так: "16.7 была получена телеграмма из Перми на условном языке, содержащая приказ об истреблении Р-ых [Романовых], 16-го в шесть часов вечера Филипп Г-н [Голощекин] предписал привести приказ в исполнение"». Выходит, ссылка на получение Екатеринбургом приказа извне —ложная, сделана во имя круговой поруки уральских работников, снятия с себя ответственности! Как, перед кем, зачем?! Ведь все потом было одобрено, убийцы поощрены, и записка была сугубо секретной. Ну а как с ролью в событиях Р. И. Берзина и Я. М. Свикке, о первом из которых вначале распространилось мнение как о спасителе Царской Семьи, а потом — как о человеке принявшем решение о ее уничтожении, а второй даже заявлял, что под его руководством все и совершилось? Версия действий Ленина через Пермь, Берзина, только другого, высказана также М. Хейфецем и будет специально рассмотрена далее. А. Г. Латышев в наибольшей степени обращается к воспоминаниям Я. М. Свикке, а вместе с тем настаивает на непричастности В. И. Ленина к убийству Царской Семьи, по крайней мере на недоказанности его вины^59.

Итак, вновь о роли Берзина, но особенно Свикке. С начала 1920-х годов, задолго до появления в рижской, затем московской печати 1950-1960-х лет высказываний Я. М. Свикке рассматриваемая версия о нем, о Берзине получила распространение в зарубежной печати. А отправной точкой для ее выдвижения явилась, видимо, книга М. К. Дитерихса. В свою очередь, он опирался на выявленный на Екатеринбургском телеграфе текст телеграммы (от 27 июня) Берзина в Москву и упоминавшиеся уже слухи о якобы состоявшемся его разговоре с Лениным. Процитирую для последующего разбора обширный текст из книги Дитерихса с сохранением его стиля; вопрос, как видим, значимый: «В июне 1918 года в Москве, в обществе и среди некоторых кругов советских деятелей распространились упорные и тревожные сведения и слухи, что где-то и кем-то совершено убийство Царя. Переполох в определенных советских сферах, вызванный распространением этих сведений по-видимому, был большой. Слухи, все нарастая и нарастая, достигли такой степени реальности, что 20 июня Председатель Екатеринбургского совдепа получил из Москвы такой официальный запрос:

«В Москве распространились сведения, что будто бы убит бывший Император Николай второй сообщите имеющиеся у вас сведения. Управляющий делами Совета народных комиссаров Владимир Бонч-Бруевич. 499».

Кажется, особенного беспокойства этот запрос в екатеринбургских деятелях не вызвал; на запрос была положена своеобразная для существа запроса резолюция: «копию телеграммы сообщить Известиям и Уральскому Рабочему», а затем, разными почерками, «о жильцах дома Ипатьева», «В дело Цар.» и снова — «к делу о жильцах в д. Ипатьева». Но волнение в Москве, видимо, серьезно охватило официальные общественные советские сферы: вслед за указанным запросом Бонч-Бруевича 21 июня шлет телеграмму

«Екатеринбургскому Президенту Совдепа» комиссар «ПТА» (Петроградского телеграфного агентства. — И. П.) товарищ Старк:

«Срочно сообщите достоверность слухов убийстве Николая Романова вестнику точка... 887».

Резолюция: «Ответ поел» и — «К делу о жильцах д. Ипатьева».

Но или ответа не было, или таковой задержался, и 24 июня тот же Старк шлет в Екатеринбург комиссару советского органа «Известия», товарищу Воробьеву, новую телеграмму:

«Прошу срочно сообщить достоверности слухов убийстве Николая Романова очень важно».

Однако нельзя не обратить внимания, что интересуются правдивостью слухов об убийстве бывшего Императора не Янкель Свердлов, с которым, как видно из брошенных бумаг и дел, почти исключительно сносились главари Екатеринбургского Президиума по всяким политическим делам, а или российский полоумный негодяй Бонч-Бруевич, или немец-ко-шведский сотрудник советов — Старк.

При расследовании дела были косвенные указания на то, что именно в этот период произошел разговор по прямому проводу между Лениным и командующим армией Берзиным, сущность которого будто бы сводилась к тому, что Ленин возлагал ответственность за безопасность бывшего Царя на Берзина. Происходил ли такой разговор в действительности — неизвестно, но нижеприводимый документ позволяет думать, что что-нибудь подобное было. Мало того, документ этот, во-первых, объясняет, почему Ленин мог иметь разговор и, именно, с командующим армией, а, во-вторых, дает определенный ответ: какого убийства опасались и ожидали в Москве? Откуда, по московской молве, скорее всего можно было ожидать опасности? И, наконец, кто распускал в Москве сведения об убийстве?

Вот этот документ:

«Три адреса. Москва, Совнаркому; Нарком. воен., бюро печати, ЦИК.

Мною полученных Московских газетах отпечатано сообщение об убийстве Николая Романова на каком-то разъезде от Екатеринбурга красноармейцами. Официально сообщаю что 21 июня мною с участием членов В. военной инспекции и военного комиссара Ур. военного округа и члена всерос. след. комиссии был произведен осмотр помещений как содержится Николай Романов с семьей и проверке караула и охраны все члены семьи и сам Николай жив и все сведения об его убийстве и т.д. провокация. 198. 27 июня 1918 года О часов 5 минут. Главнокомандующий Североуралосибирским фронтом Берзин».

Так вот откуда в некоторых московских сферах и в массе населения, вероятнее всего, допускался заговор, ожидалась возможность опасности: не о белогвардейском освобождении думала масса, не на нем строилась молва, а росли слухи, вытекая из хорошего знания своих сотрудников, своих деятелей — советского воинства — красноармейцев. Это — глас народа, а не «публикации» Янкеля Свердлова. Вот почему мог иметь место и разговор Ленина с Берзиным; с командующим этими красноармейцами; а возлагал ли Ленин при этом ответственность за жизнь бывшего Царя на Берзина — не все ли равно. Склонность Ленина к тактическим маневрам слишком хорошо известна, чтобы можно было придавать серьезное значение такому обязательству Берзина»60.

Что следует из приведенного текста книги Дитерихса? В Москве распространились слухи об убийстве семьи Романовых. Это могло быть и инсценировано: если большевиками, то для зондирования общественного мнения, если их противниками, то в целях усиления внимания к грядущему очередному «их злодеянию». Но скорей всего, это были просто досужие слухи. Производились же запросы в Екатеринбург управделами СНК В. Д. Бонч-Бруевичем, к которому с вопросом о степени достоверности слухов могли обращаться и члены, чиновники правительства, и другие лица, и Л. Г. Старком — руководителем Петроградского телеграфного агентства (ПТА). Последнему также надлежало быть информированным, дать для печати какой-то конкретный материал. Спрашивали ли эти лица о реальном положении Семьи Романовых своих шефов — Ленина, Свердлова, Зиновьева* — неизвестно. Видимо, нет. Те все знали. Ясно лишь, что сами вожди озабоченности судьбой Романовых не проявляли.

Редактор газеты «Уральский рабочий» В. А. Воробьев об этой серии телеграмм писал: «С. Е. Чуцкаев — председатель городского совета — получил на этот счет из Совнаркома официальный запрос: «В Москве распространились сведения, что будто бы убит бывший император Николай II. Сообщите имеющиеся у вас сведения. Управляющий делами Совнаркома В. Бонч-Бруевич».

Несколькими днями позже подобный же запрос получил и я. Комиссар Петроградского телеграфного агентства Л. Г. Старк спрашивал меня: «Прошу срочно сообщить о достоверности слухов об убийстве Николая Романова. Очень важно»61.

Тексты телеграмм цитируются Воробьевым не совсем точно. Важно подчеркнуть, что и Воробьев не указывает на получение телеграмм от Ленина, его контакт с Берзиным. Внимание Дитерихса эпизод привлек прежде всего потому, что в деле высветилась фигура Берзина, факт обследования им положения в доме Ипатьева и наличие телеграммы в несколько адресов, отправленной в Москву и Петроград. Но все дело в том, что телеграмма Бонч-Бруевича была адресована не только председателю Совета, но и командующему фронтом Берзину. Поскольку запрос поступил не от Ленина или Свердлова, то, во-первых, местные руководители на него реагировали вяло, во-вторых, поручили дать ответ Р. И. Берзину. Очевидно, выбор предопределялся и тем, что в московской и питерской печати речь шла об убийстве Царской Семьи, как это видно из документа, именно красноармейцами, которыми командовал и за действия которых отвечал Берзин. А посему и его сообщение могло прозвучать наиболее убедительно. (Надо полагать, и Бонч-Бруевич запрашивал именно его все по той же причине.) И ответ ушел по адресам запрашивающих — СНК, Бюро печати, ВЦИК. В документе значится лишь Москва. Возможно, екатеринбуржцы рассчитывали, что Бюро печати при ВЦИК перешлет сообщение и в Петроград — Старку. Возможно, туда посылалась отдельная телеграмма, но вряд ли; во всяком случае, ее текст не найден. Заметим, что телеграмма пошла не в три, а даже в четыре адреса — еще и в военное ведомство — «Нарком воен.», то есть в вышестоящую для самого Берзина инстанцию. Мы видим, что от Ленина телеграммы не поступало и телеграмма Берзина адресовалась не ему, а запрашивавшему сообщения Бонч-Бруевичу. Бонч-Бруевич — не Ленин (это к тому, что многие авторы отождествляют адресата). Следует указать и на неточность, допущенную Берзиным в телеграмме. По прошествии некоторого времени после посещения дома Ипатьева он запамятовал день (число). На деле это было не 21, а 22 июня. В дневниках четы Романовых 21 июня никаких записей об этом нет, зато за 22-е (суббота) Николай Александрович записал: «Сегодня во время чая вошло 6 человек; вероятно, областного совета, посмотреть, какие окна открыть?», Александра Федоровна: «Люди (вероятно, из Комитета) пришли снова осмотреть окна»62. Главная забота: крепко ли охраняются Романовы. Необходимо заметить, что указание некоторых авторов^63 на присутствие в составе группы и Ш. И. Голощекина несостоятельно. С Берзиным был другой военный комиссар — С. А. Анучин^64. Комиссар Голощекин был хорошо известен супругам Романовым, вводил их в Ипатьевский дом и был бы отмечен ими особо. Посетители им не были известны лично и по должностям и были восприняты как группа для решения вопроса по поручению совета (и по просьбе узников) об открытии какого-либо окна. Да и субординация в группе посетителей была бы иной, и телеграмма могла пойти уже за подписью самого Голощекина (или его и Берзина).

Что касается каких-то переговоров Берзина с Лениным в те дни о Царской Семье, поручения ее безопасности опеке командующего, сведения о таковых не подтверждаются никакими документами, а основываются только на слухах, якобы исходивших от екатеринбургских телеграфистов. И конкретные данные об этих слухах не отражены ни в советских, ни в зарубежных (более полных) изданиях материалов следствия. О них не упоминает в своей книге и следователь Н. А. Соколов, столь внимательный ко всему значительному, что относилось к роли центра в решении судьбы Романовых. Произойди такие переговоры с требованиями Ленина о непременном сохранении жизни Царской Семье, телеграфный текст непременно был бы сохранен и уже давно опубликован ревнителями ленинской «святости», непричастности к убийству. Никаких следов переговоров Берзина с Лениным найдено не было ни тогда, ни позднее. Увлеченность некоторых авторов идеей якобы состоявшихся переговоров Ленина с Берзиным, стремления первого при этом сохранить жизнь Романовым и особой роли второго была подогрета и реанимирована публикациями, появившимися в последний период опять же за рубежом, главным образом книгой А. Саммерса и Т. Менгольда. В книге «Досье на царя» эти американские авторы заявили даже, что располагают на сей счет документом, свидетельствующим о том, что такой разговор между Лениным и Берзиным состоялся и его подслушали екатеринбургские телеграфисты Бородин, Ленковский и Сибирев^65. Но самого документа авторы не привели. Вероятно (в лучшем случае), имелось в виду приводившееся предположение на этот счет из книги М. К. Дитерихса. Такого документа где-либо и когда-либо еще не появлялось. Здесь мы имеем дело с доверчивой реакцией на досужие россказни, слухи, вроде тех, будто у членов Царской Семьи были отрублены головы и увезены для демонстрации в Москву, в свое время также подхватывавшиеся и Дитерихсом. Слухи десятилетиями гуляют по страницам печати, но документальных подтверждений достоверности разговора Ленина с Берзиным не было и нет. Даже такие авторы, как Менгольд и Саммерс, заявляющие о наличии у них документов, их привести не могут.

Слухам, как мы видели, мало верил и Дитерихс (он высказал даже сомнение: «Ходил ли такой разговор в действительности — неизвестно», то есть таковой мог возникнуть уже за рубежом, в эмигрантских кругах), тем более не верил слухам Соколов. А вот некоторые современные авторы им охотно верят^66. Обращают на себя внимание строки из книги А. Г. Латышева «Рассекреченный Ленин»: «В неопубликованной рукописи Я. Свикке интересны свидетельства о встрече с Лениным накануне отъезда на Урал. Именно через Свикке, по его словам, Ленин контролировал условия пребывания Николая II и его семьи в Екатеринбурге, связывался с председателем Высшей военной инспекции в Сибири, командующим Северо-Урало-Сибирским фронтом Рейнгольдом Берзиным. Отметим, что если Свердлов после размещения царской семьи в Екатеринбурге поддерживал регулярные контакты с Голощекиным и главным Исполнителем расстрела царской семьи Я. Юровским, то Ленин, кроме Я. Свикке и Р Берзина, — с А. Белобородовым. Об этом свидетельствует Биохроника, приводящая факты типа: «28 июня. Ленин читает (позднее 20 час. 13 мин.) телеграмму из Екатеринбурга председателя Уральского областного Совета А. Г. Белобородова от 28 июня 1918 г. с просьбой о разговоре по прямому проводу в виду чрезвычайной важности дел» или «7 июля. Ленин дает распоряжение (ранее 17 час.) в Екатеринбург предоставить возможность председателю Уральского областного Совета А. Г. Белобородову связаться с Кремлем по прямому проводу». Возникает резонный вопрос — кто же в Екатеринбурге лишал Белобородова возможности связаться с Кремлем»67.

По поводу Я. М. Свикке. В его воспоминаниях, отражающих события после доставки им и размещения в Екатеринбурге членов Семьи Романовых и сопровождающих ее лиц в мае 1918 г., приводится много явно недостоверных данных вплоть до приписывания себе «заслуг» в руководстве и организации самого расстрела. Каких-либо данных о переговорах его, Свикке, как и Берзина, обмене телеграммами с Лениным, как говорилось, не имеется, им самим тоже не приводится. Отдельные авторы указывают на зафиксированный в Биохронике Ленина факт ознакомления его с «записью телеграммы» Берзина о занятии красными войсками Каслинского завода в качестве доказательства их связи, их переговоров и пр.68. Но, во-первых, эта телеграмма не содержит каких-либо данных о семье Романовых, во-вторых, она вообще была не направлена Ленину, а лишь показана ему наряду с другими сообщениями с фронтов. Свикке по выполнении специального задания центра действительно некоторое время работал с командующим фронтом (армией), был включен в состав Высшей военной инспекции Сибири^69, и только. Берзин и Свикке были вообще не те люди, через которых Ленин стал бы проводить в жизнь свои замыслы относительно Романовых, тем более вести с ними доверительные переговоры. Оба они — Берзин и Свикке — были «случайными» работниками на Урале, не знающими ни людей, ни ситуации для выполнения такого тайного задания. Никаких переговоров с ними Ленин явно не вел.

Надуманными являются отрыв и Свердлова от Ленина, и Белобородова от Голощекина (вкупе с Юровским). Но если это в книге Латышева дано мимоходом, как вероятность, без категоричности, то совсем иначе у М. Хейфеца. Как уже отмечалось во Введении, этот автор проводит данную позицию через всю книгу. По его мнению, главным на Урале был Белобородов, Голощекин же играл чуть ли не третьестепенную роль, имел к решению вопроса малую причастность, и его фигуру на первый план выдвинул следователь Н. А. Соколов по национальному признаку. В частности, М. Хейфец пишет «Переговоры с Белобородовым дают дополнительную возможность определять, кого Свердлов считал в это время «оком государевым» в регионе, кремлевским человеком в местном руководстве. Соколов выбрал Голощекина на эту роль лишь потому; что ему нужен был еврей, связанный с евреем в Кремле»70. Хейфец, что называется, упорно не замечает данные документов о том, что Белобородов и во время нахождения Голощекина в Москве действует в контакте с ним, через него, что еще раз подчеркивает подчиненную роль Белобородова; затушевывает факт, что Голощекин (а не кто-либо иной) уехал в Москву именно для решения в верхах судьбы Царской Семьи, и со Свердловым, и с Лениным. Главное, что следует отметить, — и Ленин со Свердловым, и Голощекин с Белобородовым действовали вместе и только вместе, никак не за спиной друг друга, не втайне. Единственные и путаные записи Свикке на клочьях бумаги сделаны тогда, когда он, по свидетельствам его знакомых, в старости был уже, мягко говоря, «не в себе»71. Он очень хотел подчеркнуть свои заслуги перед революцией, свою якобы имевшуюся близость к Ленину и в годы гражданской войны. Поэтому записи Свикке должны восприниматься критично и подвергаться проверке документами. Даже по хозяйственным вопросам Белобородов в какой-то мере стремился действовать в контакте, с ведома и одобрения Голощекина, через него с обоими вождями. В то же время следует подчеркнуть, что в деле Романовых Белобородов проявлял большую активность. В частности, как официальный руководитель Совета, советской власти он подписывал документы об аресте людей, их перемещении. Так было «положено», принято.

Рассмотрим же документы, связанные с действиями А. Г. Белобородова по разным вопросам в контакте с Москвой и находившимся там Голощекиным.

Белобородов, решая крупные хозяйственные и другие вопросы, включая вопрос о деле Романовых, порой обращался во ВЦИК, к Свердлову, иногда и в аппарат СНК, в секретариат Ленина, рассчитывая, очевидно, и на его личное участие. Так, 22 июня он послал телеграмму в ВЧК, Дзержинскому, председателю ВЦИК Свердлову и в СНК, Бонч-Бруевичу, о введении тюремного режима для Великих Князей в Алапаевске^72. Передача текста телеграммы Бонч-Бруевичу могла означать, что с ней ознакомится и Ленин. Данный случай, как и другие подобные, в процессе телеграфной связи с Лениным лишний раз свидетельствует, что его имя в деле о Романовых последовательно оберегалось. В Екатеринбурге в числе других была найдена и в дальнейшем расшифрована телеграмма Белобородова от 26 июня с адресом: «Совнарком Горбунову с обратной проверкой» такого содержания: «Ми уже сообщали что вес запас золота и платини вивезен отсюда два вагона стоят колесах Перми просим указат способ хранения на случаи поражения советвласти мнение облакома партии и обласовета случае неудачи вес груз похоронит даби не оставит врагам»73. Обратим внимание на то, что телеграмма была адресована опять же не лично Ленину, а секретарю Совнаркома и одновременно личному секретарю Ленина Н. П. Горбунову. Она, конечно же, была рассчитана на ознакомление с ней руководителей правительства, в том числе Ленина. Но ведь он мог ее и не прочесть. Видимо, реакции руководителей СНК на телеграмму Белобородова не последовало, и 28 июня он посылает еще одну с просьбой о разговоре по прямому проводу. Об этом мы определенно узнаем из записи в Биохронике Ленина. В ней значится: «28 июня. Ленин читает (позднее 20 час. 13 мин.) телеграмму из Екатеринбурга председателя Уральского областного Совета А. Г. Белобородова с просьбой о разговоре по прямому проводу ввиду чрезвычайной важности дел»74. Мы видели, что и эта телеграмма опять же адресовалась не лично Ленину, как считают некоторые авторы, а Горбунову. Белобородов так поступал и позднее, в частности 8 июля. О чем хотел переговорить с центром Белобородов? Да скорей всего о судьбе золота и платины, состоялись ли переговоры — неизвестно. Если и не состоялись, то Совнаркому, его председателю было в общем известно, о чем хотел сказать Белобородов. И реакция лично Ленина последовала. В Биохронике читаем: «В ночь на 30 июня. Ленин подписывает (ранее 3 час. 55 мин.) телеграмму в Пермь или в Екатеринбург председателю областного Совета А. Г. Белобородову с предписанием немедленно отправить всю Ф. Ф. Сыромолотов. платину и золото под надежной охраной в Ярославское отделение Народного банка»75. И эти ценности под руководством областного комиссара финансов Ф. Ф. Сыромолотова* под охраной во главе с чекистом В. П. Матвеевым наконец были отправлены из Перми в Ярославль.

В телеграмме Белобородова на имя Свердлова для Голощекина, находившегося в Москве, от 4 июля в начале указывалось: «Сыромолотов как раз поехал для организации дела согласно указаний центра»76. В телеграмме речь шла и об усилении охраны Романовых, но опосредованно, с просматривающимся требованием на этот счет Голощекина. Это подчеркивает факт совместных действий Белобородова с Голощекиным и Свердловым в отношении Романовых. После отправки поезда Сыромолотова в Ярославль Белобородову стало известно об антибольшевистском восстании в этом городе и в Верхнем Поволжье в целом. Восстание началось в ночь на 6 июля. 7 июля Белобородов вдогонку Сыромолотову телеграфирует: «Если поезд Матвеева еще не отправлен, то задержите, если отправлен, принять все меры к тому, чтобы он был задержан в пути и нив коем случае не следовал месту, указанному нами. Случае ненадежности нового места стоянки, поезд вернуть Пермь. Ждите шифрованную. Белобородов»77. Поезд действительно вернулся в Пермь, и Белобородов об этом был извещен. 8 июля он направил в Пермь телеграмму по трем адресам, один из которых был: «Королевские, Сыромолотову» (два другие: «военком, Лукоянову*, уполномоченному облсовету Матвееву»)78. В телеграмме упоминался и Трифонов, к которому следовало обратиться с вопросом об охране поезда, о новой команде. Имелся в виду В. А. Трифонов, в то время находившийся в Перми и по поручению Л. Д. Троцкого занимавшийся формированием воинских частей, позднее — член Реввоенсовета 3-й армии. Это означало, что поезд с драгоценностями в Ярославль отправлен не был, был возвращен в Пермь. О том же подробно писал в дальнейшем В. П. Матвеев. В тот же день Белобородов отправил телеграмму и в Москву, опять же на имя Горбунова: «Для немедленного ответа вас Гусев Петрограда сообщил, что в Ярославле восстание белогвардейцев поезд нами возвращен обратно в Пермь как поступит далее обсудите Голощекиным»79. Приведенные данные позволяют заключить, что А. Г. Белобородов до 8 июля включительно прямых переговоров с Лениным ни разу не вел. Он и телеграммы адресовал в секретариат Совнаркома. Но ими, как и следовало ожидать, интересовался Ленин. По этому поводу он отдавал соответствующие распоряжения. Ленин, большевистская верхушка драгоценностями интересовались необычайно. Эти телеграммы почти целиком касались запасов драгоценных металлов, денежных знаков, их хранения и перевозки. Белобородов одновременно адресовался и в Совнарком, и во ВЦИК, Свердлову. И он в том и в другом случае действовал в контакте с Голощекиным, в дни пребывания того в Москве обращался к нему или указывал руководству Совнаркома и ВЦИКа на необходимость согласовывать решения с ним.

Таким образом, абсолютно несостоятельны утверждения некоторых авторов, что Ленин и Свердлов действовали в решении вопроса о Царской Семье разрозненно, с разными, чуть ли не диаметрально противоположными установками; что подобное наблюдалось и в Екатеринбурге в виде изолированных действий, с одной стороны, Белобородова с Берзиным, с другой — Голощекина с Юровским; что существовало две вертикали. Замечено будет, что не только постоянных, но и каких-либо эпизодических контактов с Юровским в то время ни Свердлов, ни тем более Ленин не поддерживали. Они могли быть лишь по линии ВЧК, с Ф. Э. Дзержинским, но конкретных данных на этот счет не выявлено. Не указывал на них в воспоминаниях и сам Юровский, хотя косвенные данные на этот счет имеются.

Итак, выясняется, что в конце июня — начале июля А. Г. Белобородов решал с центром и уезжавшим туда Ш. И. Голощекиным вопросы о драгоценных металлах и лишь в одном случае — об усилении охраны в Ипатьевском доме, причем явно выполнял требование Голощекина, обеспокоенного этим вопросом, и действовал не за спиной Свердлова, а через него. Все действия, все телеграфные контакты протекали только на совместном уровне, как по московской, так и по уральской горизонталям и вертикалям. Прямых переговоров Белобородова с Лениным не было, имели место только контакты со Свердловым. Произвольные заключения авторов, не изучивших документальных источников, и говорящих о личном общении Ленина с Белобородовым, основываясь лишь на данных Биохроники по ознакомлению Ленина с корреспонденцией, телеграммами в Совнарком от Белобородова, — это не что иное, как попытки выдать желаемое за действительное.

7 июля Ленин в соответствии с просьбой Белобородова к Совнаркому от 28 июня отдал наконец распоряжение о предоставлении «возможности председателю Уральского областного совета А. Г. Белобородову связаться с Кремлем по прямому проводу»80. «Резонный вопрос» А. Г. Латышева о том, кто лишал Белобородова возможности связаться с Кремлем, основан на недостаточном знании техники телеграфного дела. Белобородову, конечно же, никто не мешал. Он мог пользоваться телеграфом, посылая сообщения и запросы. Но прямая телеграфная связь — совсем другое дело. По буквопечатающим телеграфным аппаратам Д. Э. Юза, установленным на объектах-линиях прямой связи, можно было непосредственно «переговариваться», считывая с ленты буквенный текст и диктуя свой, который тут же будет считываться партнером по общению на другом конце провода. Такой «прямой провод» Екатеринбурга с Кремлем и был после 7 июля налажен по просьбе предоблсовета Белобородова и по указанию предсовнаркома Ленина, что означало исключительную важность связи между этими пунктами. Открылась возможность для прямых переговоров, в том числе особо секретных, и она использовалась перед совершением убийства в доме Ипатьева и после него.

Имеются некоторые сведения, требующие проверки, что 13 июля состоялись переговоры непосредственно между В. И. Лениным и А. Г. Белобородовым. Они приводятся С. П. Мельгуновым. Историк пишет, что в «Известиях» Уралсовета за 14 июля сообщалось: «Вчера председатель Совдепа имел продолжительный разговор по прямому проводу с Москвой, с председателем Совнаркома Лениным. Разговор касался военного обзора и охраны б. царя Николая Романова»81. Автору данных строк обнаружить номер «Известий» Уралсовета за 14 июля в кино и архивохранилищах пока не удалось. В «Уральском рабочем» за данное и последующие числа указанной информации не имеется, хотя, судя по ее значительности, она непременно должна была появиться. В Биохронике Ленина этот факт тоже не отражен. Не сохранилось следов этих переговоров и на Екатеринбургском телеграфе. Не упоминают о них и уральские работники, в том числе сам Белобородов. Остается лишь с осторожностью допускать версию о прямом телеграфном контакте Белобородова с Лениным. Ранее, в конце апреля, Белобородов участвовал в переговорах с Лениным и Свердловым, но совместно с Голощекиным и другими работниками. Если 13 июля разговор действительно состоялся, он должен был вписаться в общую канву предшествующего обмена телеграммами, не противоречить общей, согласованной с Голощекиным линии. Невозможно и мысли допустить, что Ленин мог говорить о спасении Царской Семьи или о чем-то в этом роде. К 13 июля (вероятно, накануне) из Москвы в Екатеринбург выехал Голощекин. Ленин мог информировать Белобородова об этом, о встрече и завершении подготовки к уничтожению Романовых. Белобородов как до 13 июля, так и после этого числа был и оставался одним из непоколебимых палачески настроенных уральских руководителей. Никаких изменений в его поведении замечено не было. Но поступи от Ленина, партийного вождя, запрет на убийство, Белобородов стал бы вести себя совершенно иначе. Ослушаться он бы никак не мог. Партия большевиков была, в сущности, орденской организацией с жесточайшей внутренней, особенно в верхних эшелонах, дисциплиной, непременным повиновением низов верхам.

3. Кто играл ключевую роль в судьбе Царской Семьи на Урале?

На страницах книг ряда авторов дискутируется вопрос о том, кто из уральских большевистских руководителей занимал первую позицию в решении судьбы Царской Семьи — Ш. И. Голощекин, А. Г. Белобородов или даже П. 3. Ермаков. Этот вопрос здесь частично уже затрагивался. Но его следует рассмотреть специально, что диктуется прежде всего применением отдельными авторами порой самых, что называется, изощренных методов протаскивания субъективных воззрений, отрицания очевидного. В ряду этих вопросов существует и такой казус, как подмена личности Голощекина личностью Ермакова, изображаемого вершителем дел в доме Ипатьева, судьбы Семьи Николая II вообще. Некоторыми авторами рабочий-большевик, военный комиссар Верх-Исетского завода Ермаков выдается за масштабного, областного уровня руководителя, непосредственного соратника Белобородова (а последний, в свою очередь, — за главного из руководителей). Крупный шаг к этому сделан составителем рассматривавшегося сборника «Гибель Царской Семьи», автором вводной статьи и комментариев к нему Н. Г. Россом. Этот автор проводит мысль, что и в июле 1918 г. кремлевские вожди намеревались только организовать суд над Николаем II «Президиум ВЦИКа склонялся к суду»), а все дело с убийством произведено уральцами^82. На первый план им выдвигается фигура Ермакова. «Организация расстрела и уничтожения трупов расстрелянных, — пишет Росс во введении сборника, — поручена была одному надежному революционеру; уже побывавшему в боях на дутовском фронте, рабочему Верх-Исетского завода — Петру Захаровичу Ермакову»83. А в примечаниях вдобавок утверждается, что наблюдение, контроль за охраной осуществлялся также Ермаковым совместно с Белобородовым, что он постоянно приходил в ДОН как «главный»84. Составитель сборника, противореча собственным словам о большой, начальственной роли Ермакова наряду с Белобородовым, полагает, что Ермаков входил и в команду по охране дома Ипатьева.

Росс не владеет основными данными по рассматриваемому вопросу, документами, даже теми следственными материалами, которые помещены им же в сборнике, не способен их всесторонне проанализировать, сопоставить. Однако этот сборник следственных материалов с предпосланным введением и комментариями является пока единственным, и потому утверждения его составителя воспринимаются как идущие от авторитетного специалиста. Некоторые авторы воспроизводят (и, вероятно, будут делать это и впредь) выводы об особой, руководящей роли Ермакова в обеспечении охраны Царской Семьи, как и в ее уничтожении. Наглядным примером тому является книга М. Хейфеца. Ее автор, как и Н. Г. Росс, опирается на показания бывшего охранника Ф. П. Проскурякова: «...несколько раз я видел большевика Белобородова, который приходил в дом... Вместе с Белобородовым приходил в дом еще какой-то человек. Ему было лет 35, роста невысокого, среднего, коренастый, плотный, волосы на голове косые, рядом, усы маленькие, черные кверху; бороду брил, щеки после бритья отливали чернотой. Отличался этот человек большим брюхом... Всегда я видел их приходящими вместе. Должно быть, они оба были главные какие-нибудь». Далее Хейфец пишет: «Генерал Дитерихс немедленно идентифицировал «пузатого» с евреем Голощекиным — кто же еще у чекистов был главный? С описания Фили и дан в его книге портрет облвоенкома. Но когда Соколов предъявил Проскурякову карточки для опознания, тот категорически показал на... изображения Петра Ермакова. Генерал мог бы сам догадаться: либо Голощекин сидел в Кремле, на квартире Свердлова, разрабатывая там жидо-масонс-кую интригу; либо ходил с Белобородовым в дом Ипатьева в Екатеринбурге. Но ему хотелось того и другого сразу!»85 Хейфец повторяет приведенное положение из протокола допроса Проскурякова, выдавая за неопровержимый факт, истину. Он заявляет, что «в деле нет ни единой улики и показания, опровергающей хотя бы одно слово из показаний Проскурякова»86.

Здесь Хейфец допускает немало исходных натяжек. Во-первых, Ф. П. Проскуряков допрашивался не только Н. А. Соколовым, но вначале и офицером-агентом уголовного розыска С. И. Алексеевым. Первоначально он долго отрицал свою причастность к делу о Царской Семье, какую-либо свою вину. Как указывал Алексеев, Проскуряков «отзывался полным незнанием чего-либо по данному делу, объяснив, что он на охране Ипатьевского дома где помещался Царь с семьею, совсем не был и ничего по этому делу не знает. Был он мобилизован в числе других на охрану Ипатьевского дома, но дорогой сбежал и на охране не был»87. Так продолжалось, пока его не уличил другой охранник и бывший начальник П. С. Медведев. И после этого Проскуряков наряду с правдивыми давал ложные или путаные показания. Несомненно, к нему стали применяться методы физического воздействия. Не случайно он потом в тюрьме оказался тяжело больным^88. Эти обстоятельства получения показаний Проскурякова исследователям следует, конечно же, учитывать при оценке их объективности и достоверности. Совершенно неверно, что Проскуряков «категорически показал на... Ермакова». Он ни разу не делал такого заявления, на многочисленных допросах лишь однажды при предъявлении в начале апреля 1919 г. снимка Ермакова сказал, что тот «сильно похож на того самого, которого я называл пузатым и курчавым и который приходил во вторник с Белобородовым в дом Ипатьева»89. Как видно из документов, сысертский рабочий юноша Проскуряков вообще ни разу в жизни не видел визовского комиссара Ермакова. Низкое качество предъявлявшихся для опознания копий фотоснимков, да и сама обстановка на допросе влияла на показания. Но ясно одно: Проскуряков не был категоричным, говорил лишь о сходстве. Заметим, что он продолжал говорить и далее о «пузатом» и «курчавом», но не о Ермакове. А как будет показано далее, внешние данные на фото совершенно не совпадали с чертами реального Ермакова. Руководствуясь совокупностью следственных материалов, М. К. Дитерихс не случайно проигнорировал приведенное место из протокола допросов Проскурякова. То же сделал и Н. А. Соколов, и отнюдь не из соображений разоблачения «жидо-масонов». Отмеченное условное показание Проскурякова было просто несостоятельным. Вполне вероятно, что впоследствии Проскуряков высказывал иное суждение насчет «пузатого» и предъявленного снимка, но оно не было зафиксировано в протоколе.

Приписывание П. 3. Ермакову не присущей ему большой роли и в деле Романовых, и вообще в Екатеринбурге свойственно не только Н. Г. Россу и М. Хейфецу, но и многим другим авторам. Это проистекает и от некритического отношения авторов к его письменным и зафиксированным устным воспоминаниям, наполненным ложью и хвастовством о своей особой роли. Но прежде всего в преувеличении роли Ермакова повинен П. М. Быков, который в публикации 1921 г., обойдя имена действительных руководителей по делу Романовых в Екатеринбурге, случайно или осознанно сказал лишь о Ермакове и выпятил его роль, воспроизведя его собственные заявления на этот счет. «С расстрелом Романовых, — писал Быков, — надо было спешить. Организация расстрела и уничтожения трупов расстрелянных поручена была одному надежному революционеру, уже побывавшему на дутовском фронте, рабочему В.-Исетского завода Петру Захаровичу Ермакову»90. При этом не обращается внимания на то, что из следующих публикаций книги «Последние дни Романовых» Быков это положение напрочь исключил. На основе рассказов Ермакова (пока выступления эти не были запрещены), содержание которых варьировалось, многие склонны были верить в его особую роль и в царском, и в прочих делах. В глазах некоторых слушателей и авторов Ермаков представлялся одним из руководителей всего дела, связанного с охраной и уничтожением Царской Семьи, потому что он, в отличие от других участников событий, не хранил тайны, не «помалкивал», а сразу же стал распространяться по поводу тех событий. Причем, пользуясь отсутствием в Екатеринбурге Голощекина, Белобородова, Юровского и других участников дела, брал на себя много смелости, из года в год выдавая себя за одного из тех самых — «главных», приписывая себе руководство операцией: «На меня выпало большое счастье произвести последний... суд над человеческим тираном»; «я взял себе в помощники Авдеева и Юровского»; «я с честью выполнил перед народом и страной свой долг»91; «мне сказали, на твою долю выпало счастье... я в рассуждения не вступал, стал выполнять». «Я коменданту дома... дал постановление областного исполнительного комитета Юровскому, то он усомнился... я ему сказал... и разговаривать нам с вами долго нечего»92. Я, я, я... Отсюда стали появляться сомнения и относительно руководящей роли при расстреле самого Юровского (вплоть до рассуждений, что, может быть, он и не стрелял, и не участвовал в этом деле).

Бывший член президиума Уралоблчека И. И. Родзинский отмечал: «...Самое ответственное было, чтобы укрыть, чтобы следов не осталось, чтобы никто использовать это не мог в контрреволюционных целях. Это самое главное было. А об этом и не думали. И это дело пошло на откуп Ермакову; что ли. Товарищ такой был. Считали, он местный человек, он все знает, как упрятать, а куда он думал упрятать — никого это не интересовало. Он у нас в ЧК не работал. Он был известен как местный человек, и руководство местное решило, что вот, мол, он знает чего, куда и как. Привлекли его для этого, и получилось с этим знаете страшенное дело»93. Потом, как мы увидим, Ермаков и с «надежным» захоронением не справился. Рабочий Ермаков, в прошлом и в 1918 г. совершавший убийства и ограбления, умом или хитростью не отличался. И в дальнейшем, в ходе гражданской войны, и после нее, несмотря на заслуги перед партией в расстрельных делах, карьеры он не сделал, остался на службе в низах карательной системы. Во время эвакуации летом 1918 г. в Пермь он по-прежнему значился просто членом партии, слесарем ВИЗа, командиром того же поселкового отряда^94. И далее Ермаков был на невысоких командно-комиссарских должностях. После гражданской войны служил в милиции, в тюремно-лагерной системе местного масштаба^95, а в 1934 г., всего лишь пятидесятилетним, отправлен на пенсию (прожил еще почти 20 лет, до весны 1952 г.), по существу, за непригодностью для руководящей работы и в карательной системе. В его служебных характеристиках значилось: «Охватить вполне административную работу не в состоянии. Отсутствует умение применять знания на практике». А насчет возможности приобретения им этих самых знаний говорилось: «Интерес к научным дисциплинам у тов. Ермакова отсутствует. В политической обстановке ориентируется с замедлением»96. Не оказавшись в чести у большевистской власти, не получив от нее ни единой награды, он остался на всю жизнь глубоко обиженным, обойденным и стал сам создавать легенду о себе-герое, распространяться безудержно об особых заслугах перед революцией и партией вплоть до приписывания себе присутствия в октябрьские дни 1917 г. на крейсере «Аврора», участия в обстреле Зимнего дворца, хотя там, в столице, он вообще тогда не был, находился в Екатеринбурге. Идя на вымыслы вроде присутствия 25 октября 1917 г. на «Авроре», Ермаков тем более раздувал и всячески «расцвечивал» свою роль в деле о Царской Семье: в нем-то он действительно участвовал, можно было дать волю фантазии! Исследователь воспоминаний Ермакова имеет дело с фантазиями больного воображения.

Основной источник, на котором основываются выводы вышеназванных авторов в изображении П. 3. Ермакова среди «главных», а именно рядом с А. Г. Белобородовым и вместо Ш. И. Голощекина, — это приведенный фрагмент показаний Проскурякова. В действительности же Ермаков до позднего вечера 16 июля 1918 г., то есть до самого момента расстрела, в доме Ипатьева не бывал. Это видно из его собственных свидетельств и воспоминаний знавших его прежде охранников, других участников событий. В частности, чекист М. А. Медведев (Кудрин), описывая момент расстрела, отмечал: «Николай II, царица и Боткин внимательно разглядывают меня с Ермаковым, как людей новых в этом доме»97. То же говорил другой палач, начальник внешней охраны П. С. Медведев: к моменту казни «прибыли два члена чрезвычайной следственной комиссии, один из них, как он узнал впоследствиии, был Ермаков... родом из Верх-Исетского завода»98, Ермаков с апреля по середину июня 1918 г. находился в госпитале на излечении после ранения, полученного в конце марта в Оренбуржье. О его ранении и пребывании в госпитале сохранилось много свидетельств. Сам Ермаков писал: «Во время крупного боя под городом Троицком, около Черной речки 28 марта 1918 года я вел свой отряд, бил в лоб противнику. Операция была удачная, противник дерзко дрался, но был сбит. При схватке на передней линии я был тяжело ранен в живот... лежал в госпитале в г. Свердловске; в это время вспыхнуло восстание на Верх-Исетском заводе белогвардейцев в июне 1918 г. ...когда я узнал, что творится, я больной ушел из госпиталя, принял на себя ответственность военного комиссара и начальника отряда. Белогвардейские банды были ликвидированы. ...Одновременно получилось Невьянское восстание... я выехал с отрядом на подавление... Это удалось»99. О тяжелом ранении, госпитализации, передвижении Ермакова весной на костылях, появлении его в доме Ипатьева лишь в ночь на 17 июля впервые писал и хорошо знавший его по боям в Оренбуржье бывший охранник А. А. Стрекотин. Все вышеизложенное происходило с Ермаковым до развязки в доме Ипатьева, вне его стен. Из-под Невьянска Ермаков вернулся только к июлю, и ему, как он отмечал, «выпало большое счастье» поучаствовать в расстреле. Будь Ермаков, отличавшийся исключительным хвастовством, эгоцентризмом, в ДОНе до расстрела, в числе организаторов и руководителей всего дела, он не преминул бы об этом рассказать, и не раз, в подробностях, но он всегда вел речь лишь об участии в самом расстреле и захоронении, не более. Это уже исключает факт появления Ермакова в Ипатьевском доме постоянно, ранее 16 июля. Проскуряков говорил о приходах «пузатого» вместе с Белобородовым многократно — «при Авдееве, и при Юровском» (в бытность их комендантами одного за другим) «всегда я видел их обоих приходящими вместе», «во вторник утром (имеется в виду 16 июля. — И. П.) прибыли Белобородов с пузатым»100. Заметим, что иронизирование М. Хейфеца по поводу того, что Голощекин не мог быть одновременно и в Кремле, и в Екатеринбурге, в доме Ипатьева, — напрасная затея, Голощекин был в отъезде лишь примерно с конца июня до утра 14 июля. Проскуряков говорил о тех посещениях на протяжении длительного времени пребывания Царской Семьи в екатеринбургском заключении, то есть в мае-июле (с момента включения его в охрану), в том числе в последний день, вторник 16 июля. Приход в этот день Голощекина с Белобородовым отмечали многие, в том числе и Я. X. Юровский^101. Проскуряков сказал, что, как его информировал П. С. Медведев, этот «с брюхом» жил в Американской гостинице^102. Голощекин действительно имел кабинет и в этой гостинице, где размещалась облчека. В последние дни он проводил там много времени. Ермаков же, местный визовский житель, не входивший в ЧК, просто-напросто проживал у себя дома.

Главное же, почему никоим образом нельзя брать на веру указанный момент из показаний Проскурякова и смешивать Голощекина с Ермаковым, подменять затем первого вторым, это — полнейшее расхождение их внешних признаков, особенно в рассматриваемый период. Проскуряков хорошо описал внешность именно Голощекина. В книге М. К. Дитерихса, участвовавшего в следствии, о Ермакове верно сказано: «Худой с застывшим лицом, мертвыми, висевшими прямыми длинными нитями волосами, как бы плохого парика»103. Ермаков действительно носил ниспадавшие на плечи волосы, лицо брил, усов не носил, швы после бритья у него не отмечалось. Был тогда он очень худ, долго ходил на костылях, потом с палочкой. Был значительно моложе Голощекина. Приведенное Проскуряковым описание «пузатого», «кудрявого» и «усатого» совершенно противоречит внешним данным Ермакова, зато вполне соответствует портрету Голощекина. Примерно так описывал Голощекина и С. Г. Логинов, ездивший с ним в одном купе осенью 1918 г. из Перми в Москву и обратно: «около 40 лет, выше среднего роста, полный, волосы на голове... вьющиеся, усы очень маленькие»104. Для поры гражданской войны, голода Голощекин выглядел просто толстяком. Это отмечали все. Читателю достаточно взглянуть на снимки Голощекина и Ермакова тех дней, чтобы понять «кто есть»105. Владея совокупностью данных следствия, фотоматериалами, Дитерихс и Соколов и оставили без внимания явно ошибочное, но, повторяю, только предположительное мнение Проскурякова. Полагаю, что теперь, по ознакомлении с документальными материалами о подлинной оплошности, действительном, официальном положении и роли Голощекина и Ермакова в деле Царской Семьи, путать их, подменять одного другим охотников не найдется. Все в литературе встанет на свои места. Перейдем к характеристике Ш. И. Голощекина и А. Г. Белобородова выяснению их роли, вопроса о том, кто из них был «главней» на деле вообще и в деле Романовых в частности. Уже приводились данные о том, что с самого начала, когда уральские руководители вознамерились заполучить Царскую Семью, уничтожить ее в Тобольске или на пути оттуда, на худой конец, доставить ее в Екатеринбург, главной фигурой в этом оказался Голощекин. В специально выделенной «тройке» он занимал лидирующее положение. По собственной ли инициативе его и других областных руководителей решался в то время вопрос о подготовке уничтожения Романовых или по указанию Москвы, ее явному или скрытому потворству устремлениям местных экстремистов — не вполне ясно. Известно лишь, что к тому времени Голощекин уже дважды, в конце февраля, затем в первой половине марта 1918 г., побывал в центре и там со Свердловым и Лениным обсуждал этот вопрос. О первой поездке, как и о доминирующей роли Голощекина на Урале, свидетельствует выявленное нами «Удостоверение» от 22 февраля:

«Предъявитель сего, товарищ Исай Исаакович Голощекин является членом Областного Совета Комиссаров Урала, Комиссаром по военным делам и командирован Советом Комиссаров в Петроград в Совет Народных Комиссаров Российской Республики по делам организации советской власти на Урале»106. Потом Голощекин выезжал на VII съезд партии. Он оставался посредником между центром и Уралом и далее. Это было естественно, поскольку именно он, как уже говорилось, был фактически первым номером среди руководителей края в силу занимаемого им положения в структуре партийно-советской и военной власти. И главное — партийной. К началу 1918 г. Голощекин являлся секретарем Уральского обкома большевистской партии, употребляя более позднее номенклатурное определение — первым секретарем. С 1917 г., будучи направленным на Урал руководством партии, Голощекин являлся представителем ее Центрального комитета. Одновременно он был членом президиумов исполкомов и Уральского областного, и Екатеринбургского советов. На II съезде Советов Голощекин избирается членом ВЦИКа. С января 1918 г. его официальный статус значительно изменился. Официально (вопреки мнению многих авторов) он, будучи и далее членом обкома партии, оставляет пост его секретаря, формального лидера. В организации, ее комитете вводится пост председателя. Председателем комитета избирается И. М. Малышев, лицо и прежде, и далее в верхах области не столь влиятельное, его товарищем — Г. И. Сафаров, секретарем — И. А. Акулов^107. Позднее, в мае, произошло переизбрание президиума: председателем стал Е. А. Преображенский*, заместителем остался Сафаров, секретарем выбрали Л. И. Вайнера*. Пост председателя комитета был скорее почетным, нежели руководящим, особенно при Малышеве. Преображенский прежде входил в обком в качестве лишь его кандидата, работал на уральской периферии (в Златоусте)108. Руководящую роль в обкоме партии и всей структуре власти продолжал играть Голощекин. Обком поручил ему «руководство советской работой»109. Конкретный же занимаемый им пост — комиссар юстиции — был максимально приближен к руководству юридическими и карательными структурами, в том числе областной чрезвычайной комиссией. Он, по общему признанию, считался создателем и «шефом» — руководителем облчека; в отведенном под нее помещении — Американской гостинице занял одну из комнат, постоянно появлялся там, проводил заседания^110. Через месяц Голощекин назначается военным комиссаром области, с созданием Уральского военного округа, с мая, — одновременно стал и его комиссаром.

Особое значение в упрочении положения Голощекина как областного лидера имела самая тесная, близкая дружба с Я. М. Свердловым, полное доверие ему во всех делах. Среди друзей, бывавших наездами в семье Свердлова, его жена К. Т. Новгородцева-Свердлова особо отметила Голощекина. В свою очередь, и уральским работникам это импонировало, на него делалась ставка в решении важных и двусмысленных вопросов. Голощекин — делегат съездов, руководитель уральских делегаций. Он — докладчик по важнейшим вопросам, в том числе отчетам. Он на протяжении всего рассматриваемого времени являлся уральским партийным лидером. Поэтому, а также как официальный ответственный за работу советских органов он был и оставался региональным вождем. Один из видных чекистов, участник событий, связанных с судьбой Царской Семьи, И. И. Родзинский, отмечал, что Голощекин был уральским руководителем, «партийную линию вел»111. Тесно сотрудничавший с Голощекиным второй военком и член Военно-революционного штаба (комитета) Урала С. А. Анучин писал о состоянии дел в весенне-летний период 1918 г.: «Поскольку т. Голощекин, помимо работы в Военном комиссариате, вел работу в ЧК, юстиции и в обл[астном] ком[итете] РКП(б), то почти вся тяжесть работы по Военной комиссии (комиссия формировала штат военного округа. — И. П.) свалилась на меня»112. Что касается соотношения ролей Ш. И. Голощекина и А. Г. Белобородова, то они становятся ясными из приведенных данных. Поскольку Голощекин рекомендовал Белобородова на руководящую советскую работу областного масштаба, последний стал его протеже, находился под его влиянием. Об этом, освещая перемещение Царской Семьи и ее убийство, писал и сам Белобородов^113. А. Г. Белобородова, приехавшего в Екатеринбург в конце января 1918 г. (некоторое время, как депутат Учредительного собрания, избранный по списку № 6 от Пермской губернии, он находился в Петрограде), вскоре избирают товарищем председателя, а в марте, то есть гораздо позднее, чем считается до сих пор, — председателем областного совета (вместо В. Н. Андроникова*)114. Малообразованный, но с присущим ему революционным, большевистским рвением, амбициями, большой работоспособностью, беспринципностью в сфере морали и этики, он довольно быстро набирал служебный вес, «шибко полез в гору» (стал членом оргбюро ЦК, с 1923 г. по 1927 г. — нарком внудел РСФСР). Однако в 1918 г. Белобородов еще долго оставался в тени Голощекина, ориентировался на него, подражал ему. Только в середине апреля он включается в активную работу по делу Романовых. В те дни он направляется областными властями в Вятку для руководства созванным съездом советов. Ему было поручено добиться принятия решения о перемещении находившихся там князей Дома Романовых в Пермскую губернию, Пермь или Екатеринбург, что и было исполнено. Князья оказались сначала в Екатеринбурге, а затем в Алапаевске^115. Таким образом, и в руководстве Уралом, и в деле Царской Семьи главным был не Белобородов, а Голощекин. Иначе в специфической системе большевистской власти и быть не могло, ибо фактически существовала, по неоднократному заявлению В. И. Ленина, утверждалась и укреплялась диктатура партии на всех уровнях. Но при всем том и Белобородов не только, как принято было, ставил подписи под официальными документами, но и действительно набирал силу, быстро занял в областной, а потом и всей российской советской системе видное место.

В большевистской элите оставался и Голощекин, но самых верхов ему достичь не удалось, пожалуй, из-за внезапной смерти в марте 1919 г. Свердлова и вступления в конфликт с Троцким по поводу ликвидации (временной приостановки деятельности) Сибирского (Урало-Сибирского) бюро ЦК РКП(б), одним из руководителей которого он был. После назначения членом РВС Туркестанской армии Голощекин стал вытесняться и оттуда ведомством Троцкого — РВС Республики^116. Но и он бывал кандидатом и членом ЦК ВКП(б), возглавлял крайком Компартии Казахстана, был членом ЦИК, главным арбитром при СНК СССР. Хотя, казалось, по взлетам накануне Октября и после него мог бы сделать еще более значительную карьеру. В 1918 г. Белобородов стал одним из главных тюремщиков и участников уничтожения Царской Семьи. Но самым главным являлся все же Голощекин. Об этом приходится говорить в связи с приведенными высказываниями Н. Г. Росса и многих других. Так, М. Хейфец подхватывает версию Росса как неоспоримую и на сотнях страниц подбирает и препарирует какие-то побочные факты и фактики, бездоказательно отвергая не только заключения серьезных исследователей, но и наиболее важные документы. Его книга в этом отношении — сплошная фальсификация, полная передергивания фактов, домыслов и «затемнений» ясно видимых событий и явлений. Доскональный разбор ее содержания занял бы не меньший объем, чем сама книга. Отмечу лишь, что, по мнению М. Хейфеца, не Голощекин, а Белобородов, а вслед за ним Б. В. Дидковский — самые «главные» виновники гибели Царской Семьи. «Работая вдали от... архивов, — пишет Хейфец, — ...по материалам следственного дела верно вычислил, что не он (Голощекин. — И. П.), а Белобородов сделался выдвиженцем, любимцем и главным уральским информатором председателя ВЦИКа», что поскольку Голощекин «с конца июня до 12 июля находился в Москве», то он «чисто физически не мог «всем распоряжаться» в Екатеринбурге». Даже телеграмма Белобородова Свердлову для Голощекина о выполнении его требования по усилению охраны Хейфецем подается «во благо» последнему. Хейфец счел, что Голощекин вообще «на роль некоего тайного шефа... не годился». Правда, он все же считает, что и Голощекин мог бы стать палачом: «если бы ему поручили организовать цареубийство, он ни в чем бы не уступил Белобородову. Просто слишком много нашлось в Екатеринбурге комиссаров, претендовавших на место главного городского цареубийцы». М. Хейфец вновь и вновь подчеркивает главенство в организации цареубийства Белобородова, как официального руководителя власти, подписывавшего документы и т.д. Утверждая, что переговоры уральцев со Свердловым 20 июля вел Белобородов, а не Голощекин, М. Хейфец утверждает также, что они дают дополнительную возможность определять, кого Свердлов считал в это время «"оком государевым" в местном руководстве»117. Это — новая попытка доказательства второстепенной роли Голощекина. Автору невдомек, что в переговорах не мог не участвовать Голощекин, ибо только он все время был на «ты» со Свердловым. На ленте переговоров, добытой следствием белых, имени (имен) говорившего из Екатеринбурга не значится. Кое-кто полагает, что к этому времени Голощекин уже уехал в Москву. Но это неверно. Он уехал гораздо позднее, а в те дни был в Екатеринбурге, 21 июля выступал даже на митинге в театре и т.д.118.

На второе место после Белобородова по роли и влиянию М. Хейфец ставит опять же не Голощекина или, скажем, Войкова и Сафарова, а Дидковского. Дидковский выдается за «главного соперника Александра Белобородова за власть в регионе»119. Исследователям неизвестно о фактах борьбы Дидковского за первенство. В иерархии местных вождей он занимал не слишком высокое положение. Сказывалось его недавнее эсеровское прошлое. В конце весны он вообще был вытеснен из фактического руководящего ядра и в Екатеринбурге отсутствовал, в деле Романовых не участвовал, ибо по хозяйственным делам надолго уехал в Петроград и Москву^120. И в дальнейшем Б. В. Дидковский значительной роли не играл.

М. Хейфец и некоторые другие авторы в число лиц, руководивших убийством Царской Семьи, выдвигают еще и Ф. Ф. Сыромолотова — областного комиссара финансов. У многих он значится в числе подписавших Царской Семье смертный приговор. Хейфец знает, что Сыромолотова в те дни не было в Екатеринбурге, и тем не менее придерживается точки зрения о его особой роли в убийстве. Он бросает в адрес следователя Н. А. Соколова упрек в том, что тот в своей книге опустил начальную часть телеграммы А. Г. Белобородова Я. М. Свердлову для Голощекина от 4 июля 1918 г., где сказано: «Сыромолотов как раз поехал для организации дела согласно указаний центра опасения напрасны точка», взяв только фразу: «Авдеев сменен его помощник Мошкин арестован вместо Авдеева Юровский внутренний караул сменен заменяется другим точка Белобородов». Хейфец полагает, что оба эти сообщения относились не к разным делам, а к одному и тому же, что Сыромолотов, лично известный Свердлову, выехал в Пермь, чтобы организовать «согласно указаний центра дело об убийстве царской семьи». В доказательство своей правоты он приводит слова Я. X. Юровского из его «Записки»: «16. VII была получена телеграмма из Перми на условном языке, содержащая приказ об истреблении Р-х [Романовых]», одновременно пока оставляя в стороне утверждение ее автора о получении предписания от «Филиппа» [Голощекина] о производстве убийства^121. Годится, выходит, и такой прием защиты «доброго» имени Голощекина, как отторжение куда-то в сторону части документа — записки Юровского, свидетельствующего о его роли приказывающего. Но обратимся к критикуемому месту в книге Соколова. Там действительно приведена вторая часть телеграммы, поскольку он рассматривает вопрос именно о Царской Семье, усилении охраны в доме Ипатьева, подготовке убийства. Вместе с тем Соколов тут же дает подстрочное примечание по поводу содержания первой части телеграммы: «Первая часть текста телеграммы не имеет значения для дела. Точно установлено, что в ней идет речь о вывозе денег из Екатеринбурга в Пермь, куда для этой цели и ездил комиссар финансов Сыромолотов»122.

Ранее автор все это, в том числе тексты телеграмм Белобородова в Москву и в Пермь, Сыромолотову, уже приводил. Ими располагал и Соколов и также частично их привел. Из совокупности документов абсолютно ясно, что Сыромолотову было поручено вывезти золото, платину, ценности в центр, а именно — в Ярославль. Но из-за антибольшевистского восстания в этом городе и его районе поезд с ценностями, с Сыромолотовым был остановлен и возвращен в Пермь. В цитируемой телеграмме Белобородова в Москву от 4 июля речь шла именно о двух разных делах. И, как уже можно было убедиться, суть переговоров Белобородова с Москвой тогда тоже сводилась к решению именно этой проблемы. М. Хейфец же не пожелал этого видеть, полагая, что Сыромолотов тоже был послан из Екатеринбурга в Пермь, а затем в путь на Вятку и далее для решения вопроса о цареубийстве^123. Он пытается подкрепить свою версию и тем фактом, что Белобородов направлял Сыромолотову конфиденциальную телеграмму, связывался по закрытым каналам. Но огромный груз с драгоценным металлом, его сохранность разве не должны были быть предметом закрытых переговоров? Разговор шел, конечно же, об этом. Доказательство — посланная 8 июля Белобородовым в Москву телеграмма о возвращении поезда с золотом в Пермь. В ней речь идет только об этом, ни слова убийстве Царской Семьи^124. Далее в своих логических построениях М. Хейфец на ключевое место между Москвой — Лениным и Свердловым и Екатеринбургом — Белобородовым ставит «пермских плановиков»125. К ним он относит, выходит, Сыромолотова. Но главное не в этом, а в том, что автор возвращается к версии о «латыше, матросе Пашке Берзине, хваставшемся в Перми участием в убийстве Николая II», только в измененном виде. Матроса Берзина он подменяет... нет, не Р. И. Берзиным, а Я. К. Берзиным. «Пашка Берзин, — пишет М. Хейфец, — существовал в истории и, что важнее, вполне подходил на роль организатора политической провокации. БСЭ и военно-исторический журнал сообщают: Ян Карлович Берзинь (Петр Карлович Кюзис), партийные псевдонимы «Папус», «Павел Иванович» (1889-1978), член РСДРП с 1905 г., осужден к казни (замена в виду несовершеннолетия), в 1917 — в Петрограде, в начале 1918 года партия направила Берзина на работу в органы ВЧК в «аппарат рабоче-крестьянского Советского правительства»(!), с 1919-го — начальник Особого отдела (контрразведки) 15-й армии, с 1920-го служба в Разведывательном управлении РККА (писатель Юлиан Семенов сообщает, что по сведениям личной секретарши Дзержинского, именно ее шеф рекомендовал Павла Берзина, в ГРУ, превративший его в одну из лучших разведывательных организаций своей эпохи. Знаменитый Рихард Зорге, например, его воспитанник; «Красная капелла» — его создание, Берзина.) А если не случайно это имя возникло на периферии следственных документов? Если его действительно видели в Перми и кто-то знал специфические таланты Пашки Берзина, сочинил о нем эту легенду? Не там ли, в Перми, началась карьера профессионала тайных служб Советского Союза»126. Да, был такой большевик, в дальнейшем чекист, — Берзин (Берзинь), родившийся в Курляндии (Латвии), настоящие имя и фамилия которого — Петерис Кюзис. Один из его партийных псевдонимов — Павел Иванович. В период гражданской войны он действительно состоял в Наркомате внутдел РСФСР и некоторое время Латвии, потом — на военно-политической работе в красной армии, и т.д.127. Теоретически можно, конечно, строить предположения о его приезде в июле 1918 г. на Урал. Но — не более. Он тогда входил в аппарат не ВЧК, а НКВД, а делами Царской Семьи занималась собственно ВЧК. Никаких сведений, даже косвенных, о приезде такого сотрудника в Пермь (или Екатеринбург) из Москвы не имеется. Сам Кюзис-Берзин или его биографы этого также не отмечали. Как будет показано далее, из ВЧК к моменту убийства был направлен уполномоченный, но другой, и в Екатеринбург, а не в Пермь. Не было никаких оснований называть Кюзиса матросом, ибо он ни на флоте, ни в армии никогда не служил. Свидетель, знакомый «Пашки Берзина» в Перми рассказывал о нем как о рядовом бойце-красноармейце. Его рассказ об убийстве Николая II, как отмечает и Хейфец, был нелепым, не соответствующим действительности. От специально посланного из Москвы в Пермь уполномоченного, если бы было так, ничего подобного ожидать не следовало. Речь шла всего лишь об одном из многочисленных красноармейцев-болтунов. Берзиных (Берзиньшей) среди латышей было немало — фамилия довольно распространенная. С такой фамилией было даже два бойца — в 3-м взводе и пулеметной команде в латышском отряде Родионова (Я. М. Свикке), переправлявшем вторую группу Семьи Николая II из Тобольска в Екатеринбург^128. В мае 1918 г. часть бойцов отряда, видимо, использовалась и на караульной службе в доме Ипатьева. В роли того «Пашки Берзина» мог оказаться один из этих латышей. Одним словом, версию, отождествляющую посланца Москвы с особыми полномочиями — Берзина (Кюзиса) с матросом Пашкой Берзиным, несшим несусветную чушь, бахвалившимся якобы почти совершенным убийством бывшего Царя и т.д., принимать всерьез никак нельзя.

Между тем, оговорившись, что появление Берзина-Кюзиса в Перми — лишь предположение, М. Хейфец дальнейшие построения ведет более определенно, как бы утвердительно, считая, что решение об убийстве Царской Семьи было принято в Москве, а в Екатеринбурге главным лицом был Белобородов и между ними, в Перми, появился Берзин-Кюзис —доверенный Ленина и прочих вождей. Голощекин, таким образом, оказывается просто не у дел. Но поскольку это реальное историческое лицо и точно известно, что он направлялся в Москву, ему отводится определенная роль, но всего лишь связного. По этому поводу читаем следующее: «Но и тогда, когда Голощекин вернулся из Москвы, то есть, после 12 июля, екатеринбуржцем, который должен был связать Свердлова с пермскими плановиками (то есть «Пашкой Берзиным» — Кюзисом и, получается, Ф. Ф. Сыромолотовым, возможно, еще кем-то. — И. П.), являлся Александр Белобородов. Человек, которого в награду Свердлов заберет в Москву и ближайшим своим помощником — членом Оргбюро ЦК»129 «лишь 42-летний Голощекин, несомненный их единомышленник (страшных, беспощадных — Белобородова, Толмачева, Сафарова и Дидковского. — И. П.)... его-то и послали в Кремль с политическим заданием: добиться отмены плана инсценированного побега и заменить его официальной казнью по приговору Уралсовета...» Далее автор цитирует высказывание Г. З. Иоффе: «Голощекин выпрашивал в Кремле разрешение на расстрел... план, предложенный Голощекиным, приняли, но не предоставили Уралсовету автономии при его выполнении: решение оставили за собой».

И далее: «Когда Голощекин распорядился привести приказ в исполнение, он действовал не от своего или Уралсовета имени, а в качестве связника Перми, то есть, фактически Кремля и Лубянки.

Таким образом, он играл в екатеринбургской головке роль своеобразного министра иностранных дел Урала (то есть, опять же — роль порученца-связника. — И. П.)», «Голощекин чисто физически не мог «всем распоряжаться» в Екатеринбурге: как установил именно Соколов, он с конца июня до 12 июля находился в Москве»; «...если бы ему поручили организовать цареубийство, он ни в чем бы не уступил Белобородову. Просто слишком много нашлось в Екатеринбурге комиссаров, претендовавших на место главного городского цареубийцы... Как раз важнейшая улика Соколова, телеграмма на его имя в Кремль, это доказывает. А на роль «некоего тайного шефа» он не годился...»130 Вот таким изощренным образом на первый план в Екатеринбурге, в деле убийства Романовых выдвигается Белобородов, а следом — другие члены президиума исполкома облсовета, только не Голощекин. Он даже не на вторых ролях, он связной — порученец Москвы и каких-то мифических «плановиков» в Перми. Голощекин хотел бы, мог бы быть палачом, но ему этой возможности, оказывается, не дали, он не годился!

Один из главных аргументов данного автора в пользу отведения первой роли Белобородову и оттеснения Голощекина на второй план — телеграмма Белобородова в Москву от 4 июля. Но она, как мы видели, свидетельствует о подчиненном положении Белобородова Голощекину, послана именно ему, и отправитель просит его об охране не беспокоиться, требование его об усилении, смене, дескать, выполнено. Не менее странно выглядит использование в качестве аргумента о первостепенной роли Белобородова, а не Голощекина, ссылки на отсутствие второго около двух недель на месте в связи с пребыванием в Москве. Но был-то он там как раз для окончательного решения вопроса об убийстве. Как можно строить такую систему «доказательств»?! В таком же духе Хейфец трактует и то место «Записки» Юровского, где сказано: «16-го в шесть часов вечера Филипп Г-н [Голощекин] предписал привести приказ в исполнение»131. Это, дескать, простое дублирование чьего-то приказа по принятому в Москве решению. Он напрочь отрицает, что такое решение принималось в Екатеринбурге, ссылаясь на фразу: «была получена телеграмма из Перми на условном языке»132. Хейфец, похоже, не верит в то, что 16 июля прямой телеграфной связи между Екатеринбургом и Москвой не было, и считает (как и некоторые другие авторы, указывавшие на Берзина же, только Рейнгольда), что приказ исходил только из Перми. Во всяком случае, он полагает, что получение приказа из Перми свидетельствует не о том, что Пермь была промежуточным пунктом, через который в отсутствие прямой связи шли телеграммы из Москвы, а о том, что приказ исходил из Перми, от какой-то третьей, промежуточной инстанции, решавшей вопрос по поручению Кремля, от Пашки Берзина (то бишь Кюзиса) и Сыромолотова^133.

Доказательств того, что прямая связь между Екатеринбургом и Москвой тогда действительно прерывалась, более чем достаточно. Это прежде всего телеграммы, посылавшиеся окольными путями. Пермь просто-напросто оказалась таким промежуточным пунктом. Никаких приказывающих Екатеринбургу лиц там не было и не могло быть. Многих слова Юровского о получении телеграммы из Перми вводят в соблазн предположить что-нибудь особенное, только не самое простое и очевидное: раз прямой связи с Москвой в тот день не было, то положение «Записки» надо понимать просто: телеграмма из Москвы пришла через Пермь; то есть поступившая из Москвы в Пермь телеграмма была кем-то из «своих» работников условленным образом продублирована и передана в Екатеринбург (возможно, даже не телеграфом, а по телефону). М. Хейфец обыгрывает слова «телеграмма из Перми» в связке с телеграммами туда Ф. Ф. Сыромолотову, переговорами с ним Белобородова и подвернувшимся «Пашкой Берзиным». Но оснований для этого нет. Вопрос решался в Москве и Екатеринбурге. Основное решение, как будет показано, было принято в Кремле, а в Екатеринбурге все решалось дублирующе-формально, для прикрытия центра, оповещения общественности, что все совершено на месте. Что касается роли Голощекина и Белобородова, то первый из них и был неоспоримо главным, и уж никак не связным. Но активнейшую роль стал играть к этому времени, к июлю, и второй. Роль Белобородова в следственных материалах Дитерихса-Соколова и в их книгах явно преуменьшена.

Никакой промежуточной властной структуры в Перми, тем более двух вертикалей, не существовало. В Москве — Ленин и Свердлов, действовавшие строго согласованно, с привлечением Дзержинского, с введением в курс дела некоторых членов ЦК РКП(б) (или даже получением от них формального согласия на готовящуюся акцию), в Екатеринбурге — Голощекин, в наибольшей степени участвовавший в принятии решения и разработке плана, и другие работники — Белобородов, Войков, Сафаров, Толмачев, Чуцкаев, а на исполнительном уровне — Юровский, Никулин, а также Ермаков. Так обстояло дело.

ГЛАВА 4

РЕШЕНИЕ О ЛИКВИДАЦИИ РОМАНОВЫХ: РОЛЬ КРЕМЛЯ И ЕКАТЕРИНБУРГА

1. Загадочные люди из центра

Вопрос о роли центра является одним из главных в истории гибели Царской Семьи. Литература содержит множество гипотез, как признающих, так и отрицающих роль центра и кремлевской верхушки, утверждающих, что решение там принималось лишь о расстреле Николая II, но не всей Семьи и пр. Не выяснены вопросы о том, когда, на каком уровне принималось решение. До сих пор в качестве постановления на Урале приводятся тексты противоречивых информационных сообщений в печати. Противоречивы и авторские подходы к определению роли различных лиц в решении судьбы Романовых. Часто смазывается определяющая роль фактического руководителя Урала — лидера большевистской организации, ответственного от нее за всю работу советских органов, особенно карательных, военного комиссара Ш. И. Голощекина. Фактически же на нем замыкались контакты с центром — Я. М. Свердловым, В. И. Лениным, согласование вопросов, для чего он неоднократно выезжал в Москву. После отъезда Ш. И. Голощекина в Москву в конце июня руководители области из числа посвященных во все тайны, руководители облчека, комендант ДОНа, его внутренняя охрана ждали возвращения его и окончательного решения вопроса о судьбе Царской Семьи, приказа о ее уничтожении. Об этом повествуют Я. X. Юровский, М. А. Медведев (Кудрин), И. И. Родзинский, Г. П. Никулин, другие чекисты, визовский военный комиссар П. 3. Ермаков, охранники-чекисты А. Г. Кабанов, В. Н. Нетребин, собственно, все, кто был причастен к трагедии в Ипатьевском доме и оставил показания или воспоминания. В 1934 г. Юровский вспоминал: «Связь и разговоры по этому вопросу с центром не прекращались. Примерно, числа 10-го июля уже было решение на этот счет, что если оставление Екатеринбурга станет неизбежным...» (как видим, речь также идет о предрешении вопроса в центре). А несколько ранее, в 1922 г., он указывал еще более определенно, что решение было принято не где-нибудь, а в Москве. Он отмечал, что занимался делами ДОНа, ужесточением режима и прочим, «пока не было никакого определенного решения из центра»1. При этом он связывает получение «решения» с возвращением Голощекина, правда, ошибается с его датированием. Помощник Юровского Г. П. Никулин, полагавший, что «по существу расстрел Романовых был произведен по решению Уральского исполнительного комитета Уральского областного Совета», не посвящавшийся во все тайны процесса принятия решения, тем не менее связывал это с поездками Голощекина в Москву: если Голощекин два раза ездил в Москву для переговоров о судьбе Романовых, то отсюда, конечно, следует сделать вывод, что об этом именно шел разговор^2. Некоторые из охранников в воспоминаниях (причем наиболее ранних) о подготовке к казни, об ожидании решения, приказа извне говорили значительно определенней. Так В. Н. Нетребин писал: «Вскоре (после поступления 4 июля во внутреннюю охрану. — И. П.) нам было объяснено, что... возможно, нам придется выполнить казнь б/ц (бывшего царя. — И. П.), и что мы должны строго держать все в тайне, все могущее совершиться в доме... Получив объяснения от тов. Юровского, что нужно подумать о том, каким образом, лучше провести казнь. Мы стали обсуждать вопрос... День, когда придется выполнить казнь, нам был неизвестен. Но все же мы чувствовали, что скоро он настанет»3. Это напряженное ожидание решения, идущее то ли от внутренней охраны, то ли от общей обстановки в доме и вокруг него, передавалось и во внешнюю охрану. Многозначащи в этом отношении воспоминания охранника А. А. Стрекотина: «В начале июля Юровский куда-то уезжал, и его не было несколько дней. С приездом его, среди команды появились разговоры о якобы предстоящем расстреле царя. Откуда исходили эти разговоры, неизвестно, но обстановка говорила за это. Так, среди командующего состава началась сутолока, беготня. В общежитие к нам никто из них не заглядывал. Появились разговоры, что Юровский привез из Москвы разрешение на расстрел царя, но никто из начальства нам об этом ничего не говорил»4. В тексте воспоминаний Стрекотина, составленных в 1934 г., значится фамилия «Юровский», хотя их автор точно знает, что в действительности он был комендантом ДОНа. В данном случае он допустил описку и определенно имел в виду не Юровского, а Голощекина. Первый в Москву не ездил. В других местах воспоминаний говорится о назначении комендантом Юровского, о начавшихся его беседах с охранниками о Царской Семье и так далее, то есть о присутствии с «начала июля» Юровского на месте. Запамятовал Стрекотин и фамилию помощника коменданта Г. П. Никулина, называя его Окуловым^5. Очевидная описка^6, но отсутствие указания на нее составителями сборника — существенная оплошность, ибо момент важный: уезжал в Москву не Юровский, а Голощекин, и именно с его именем связывала охрана решение об убийстве Царя, доставке приказа из Москвы. Голощекина, часто посещавшего дом Ипатьева, Стрекотин, разумеется, знал, видел его в ДОНе и после возвращения того из Москвы, перед расстрелом. Когда же, в какой день вернулся Ш. И. Голощекин в Екатеринбург? П. М. Быков вспоминал так: «По приезде из Москвы Голощекина, числа 12 июля, было созвано собрание Областного Совета»7 (заметим, что и он напрямую связывал убийство в доме Ипатьева с возвращением Голощекина из Москвы). Почти все пишущие вторят Быкову, безоговорочно указывая дату 12 июля. А он-то указывает эту дату как примерную и определяет ею скорей созыв «собрания». Но он неточен и в том, и в другом случае: Голощекин вернулся позднее 12 июля. Настоящую дату, правда, тоже без полной уверенности в ее достоверности, выявил Н. А. Соколов: «Он мог возвратиться в Екатеринбург и действительно возвратился из Москвы около 14 июля»8. Так когда же Голощекин вернулся из Москвы и когда все расстрельное дело стремительно двинулось к развязке? Юровский в докладе на совещании старых большевиков говорил: «Примерно... 10-го, 11-го июля мне Филипп (Голощекин. — И. П.) сказал, что Николая нужно будет ликвидировать, что к этому надо готовиться»9. Некоторые авторы используют эту нечеткую датировку: 10-11, но большинство из них связывает возвращение Голощекина именно с 12 июля, не учитывая того, что Быков не был уверен в этой дате и писал осторожно. К тому же имеется документ с прямым указанием на то, что это произошло 14 июля. Это письмо одного из видных работников ВЧК, приехавшего в Екатеринбург совместно с Голощекиным, наркому внутренних дел: «Я приехал в Екатеринбург только 14 июля вместе с Филиппом Голощекиным»10.

Имеются и косвенные, но достаточно убедительные данные. В окружении Голощекина и его сподвижников имелся тайный агент спецслужб антибольшевистского движения. От него субинспектор М. Тапашманов в августе 1918 г. получил сведения следующего содержания: «Числа около 15 июля с. г., в одно из воскресений, в лесу была компания гулявших, которая состояла из нижепоименованных лиц: 1) военный комиссар Голощекин, 2) его помощник Анучин, 3) жилищный комиссар Жилинский, 4) Уфимцев*, 5) Броницкий^11, б) Сафаров, 7) Желтов и 8) фамилию установить не представилось возможным. Все были с девицами. Будучи в веселом настроении, горячо обсуждали вопрос, как поступить с бывш[им] Государем-Императором и его семьею. Причем Голощекин и Анучин, Жилинский и Сафаров категорически заявляли, что нужно все семейство расстрелять. Другие же, как то: Уфимцев, Броницкий, Желтов и фамилию которого установить не удалось, шли против и высказывались, что царя убивать не надо и его не за что, а нужно расстрелять царицу, так как во всем этом деле виновата она. Причем, не докончив этот разговор, разошлись по лесу гулять...»12.

Не берусь комментировать услышанный агентом разговор между подгулявшими коммунистическими лидерами и видными военными работниками Урала. Агент мог скрываться под личиной шофера, возничего или хозяйственника, доставившего продукты для пикника. Отмечу лишь, что все названные им лица являлись близкими Голощекину помощниками, друзьями. Можно заключить, что гуляли они в связи с возвращением Голощекина и обсуждали вопрос, за разрешением которого он ездил в Москву. Предметом разговора была Семья Романовых; Голощекин, конечно же, не мог сказать, тем более в присутствии «девиц», агента-человека не своего круга, что вопрос уже решен однозначно. Обратим внимание на дату «около 15 июля с. г., в одно из воскресений». Воскресенье приходилось на 14 июля. Среди гуляющих не было и не могло быть Юровского. По прибытии утром 14-го июля, в воскресенье, Голощекин, по-видимому, сказал тому о решении, принятом в Москве, и отдал распоряжение подготовить все для казни, которая совершится в ближайшие дни. Юровский сразу же оказался весь в «заботах». По своей ли инициативе или по решению Голощекина, верхов, но Юровский в тот же воскресный день организовал для заключенных ДОНа, без их просьбы, богослужение — обедницу^13. Приглашенные для этого отец Иоанн (протоиерей И. В. Сторожев*, уже отправлявший до того службу в доме Ипатьева и ставший в силу обстоятельств последним священником, служившим для Царской Семьи и ее слуг) и дьякон Б. Буймиров переспросили: «Обедню или обедницу?» Юровский сказал «обедницу» и даже написал это. Обедница в отличие от обедни или литургии (главной и важнейшей службы), если говорить об основном, кратковременна, не требует особых приготовлений и церковных принадлежностей, является лишь ее некоторым подобием. Юровский спешил, экономил время. Сторожев и Буймиров датируют это последнее богослужение 14 июля^14. С 14 июля цареубийство стало делом решенным. Открылся новый, короткий и заключительный акт трагедии.

Итак, с возвращением Ш. И. Голощекина из Москвы маховик уничтожения Царской Семьи стал стремительно набирать скорость. Это само по себе никак не говорит о запрете Лениным или Свердловым цареубийства, слухи о котором распространялись и в те дни, и поныне. Голощекин, уезжавший в центр, чтобы определенно договориться о его свершении или выслушать окончательное решение, искомый и ожидаемый результат получил. Этого и следовало ожидать, исходя из антиромановской ориентации и поведения первого вождя, о чем свидетельствуют как приведенные выше документальные данные, так и другие, речь о которых пойдет далее. П. М. Быков справедливо, со знанием дела писал в своей первой, затем запрещенной публикации «Последние дни последнего царя»: «Вопрос о расстреле Николая Романова и всех бывших с ним принципиально был разрешен в первых числах июля»15. Новым и важнейшим доказательством решения вопроса об уничтожении узников Ипатьевского дома именно в Москве является снаряжение там и посылка в Екатеринбург вместе с Ш. И. Голощекиным представителя большевистского руководства в сопровождении специально созданной команды ВЧК. Выясняется, что был уполномоченный центра, живой свидетель, воплощавший волю Дзержинского, Свердлова, Ленина в деле уничтожения Царской Семьи, о котором следует рассказать.

Уполномоченный председателя ВЦИК и председателя ВЧК, о котором еще пойдет речь, докладывал, что прибыл в Екатеринбург вместе с Голощекиным именно 14 июля 1918 г.16. К этому дню в Москве все было решено. К документам, доказывающим прямую причастность Свердлова и Ленина к решению вопроса о казни Николая II и его Семьи, давным-давно ставшим известными следствию, зарубежному, а затем и нашему читателю, привлекаемым современными российскими авторами, добавляются и данные о их посланце. Владея этими сведениями, легко опровергнуть упорных, хотя и немногочисленных защитников «величия и чистоты» кремлевских вождей.

Возвращение Голощекина из Москвы вместе с видным чекистом, уполномоченным вождями на участие в уничтожении Царской Семьи, и последующие действия являются новым и наиболее весомым доказательством того, что Романовых убивали в Екатеринбурге по приказу Ленина и Свердлова, при прямом соучастии их человека и посланной с ним команды. Кто он — этот уполномоченный чекист, какими были его задание и роль в деле убийства Царской Семьи? Данные об этом есть в документах, докладах, сообщениях этого чекиста высшим руководителям ОГПУ-НКВД в 1920-1930-х годах, строго секретной переписке с ними. Эти документы связаны с сокровищами Романовых, выявлением которых на протяжении всей своей карьеры и занимался упомянутый чекист. Со времени командирования в июле 1918 г., участия в уничтожении Царской Семьи, и потом будучи в генеральских чинах он был связан с этим. Здесь и далее автор опирается на ряд документальных источников, в числе которых и приводимые в упоминавшейся книге И. Л. Бунича «Быль беспредела, или Синдром Николая II», совпадающие или перекликающиеся с другими, в частности с хранящимися в архиве управления ФСБ по Свердловской области. Конечно же, вопрос о степени достоверности приводимых указанным автором документов требует дополнительной проверки. В книге Бунича значится, что этот чекист по крайней мере с 1922 г. действовал под именем Александра Ефимовича Лисицына*. На мой запрос в 2000 г. о Лисицыне Центральный архив ФСБ РФ ответил письмом за подписью его начальника Н. П. Михейкина: «В отношении интересующего Вас Лисицына А. Е. сообщаем, что в Центральном Архиве ФСБ России сведений на него не имеется». Так ли это, под каким именем действовал чекист — сказать трудно. По видимому, как было принято в спецорганах РСФСР и СССР, фамилия Лисицын была вымышлена в конспиративных целях; имя и отчество, возможно, остались собственные.

По всей видимости, он родился в России, но длительное время проживал в европейских странах, а после февральских событий, как и многие другие, вернулся из эмиграции. В 1936 г. он писал заместителю наркома внутренних дел Я. С. Агранову*: «Вы знаете цели, с которыми появились в России все, начиная с Ленина и кончая мной... Никто не понимал опасности входа в этот туннель»17. Очень меткое замечание относительно роли Ленина, тысяч всякого рода людей, в том числе проходимцев, стремившихся расшатать и свалить неустоявшийся демократический режим в России. Лисицын (будем называть его так) был весьма образованным человеком, знающим много языков. «Я знаю не только немецкий, но также французский, итальянский и английский», — отмечал он. Он знал очень хорошо и русский, а также идиш. Об этом он писал наркому внутренних дел Г. Г. Ягоде* в 1933 г. в связи с тем, что тот выяснял один из вопросов, связанных с выполнением Лисицыным задания в Екатеринбурге, встречей с Юровским, пребыванием в ночь с 16 на 17 июля в доме Ипатьева. О своей национальной принадлежности Лисицын не говорит, но определенно отрицает немецкую: «Я вовсе не выдавал себя за немца. Юровский сам заговорил со мной на немецком языке, и я ему на нем отвечал. Я знаю не только немецкий...»18 О русском языке он не говорит, а о других говорит, как об иностранных. Следовательно, русский или идиш был для него родным.

Агенту ВЧК было дано особое, чрезвычайно ответственное задание. Его он, как показывал сам, получил непосредственно от Свердлова и Дзержинского, с которыми перед отъездом в Екатеринбург встречался, и, как можно понять из документов, оно исходило также от Ленина. В чем же это задание заключалось, мы пока точно не знаем (в свое время, при открытии для исследователей архивных фондов бывшего КГБ, выяснится), но оно было связано с уничтожением Семьи Романовых, непременным присутствием Лисицына при этом в доме Ипатьева. Характер задания диктовал необходимость немедленного отъезда из Екатеринбурга после завершения казни. Лисицын отмечал, что «выехал из Екатеринбурга в ночь с 16 на 17 июля... мы не смогли терять времени, поскольку сильно задержались и так, а мне необходимо было выехать из Екатеринбурга задолго до рассвета, чтобы не поставить всю операцию под угрозу срыва»19. Выехал Лисицын, видимо, уже с рассветом, ибо казнь запоздала примерно на 2 часа из-за задержки получения из Москвы согласия, распоряжения об убийстве. Поэтому произошла задержка с прибытием к ДОНу грузовика, который шумом мотора должен был приглушить выстрелы, а затем сразу отправиться с трупами к намеченному месту захоронения. Лисицын, как он потом объяснял, так спешил с выездом из города, что не стал ждать необходимого, отнятого Юровским у Николая II пакета, представлявшего особую ценность, хотя об этом давался наказ со стороны Свердлова. Не остался Лисицын в доме Ипатьева даже на 17 июля, когда чекистами стали разбираться и готовиться к отправке в Москву драгоценности Царской Семьи. Поэтому отпадают предположения о том, что Лисицын приезжал только за ними. В последующие годы Лисицын занимался именно розыском и хранением драгоценностей Царской Семьи, и может возникнуть вывод, что его задание в 1918 г. было связано именно с этим. Но это не так, тем более что основная масса драгоценностей была выявлена уже после убийства на телах, в одежде жертв.

Драгоценности вывозились в Москву в последующие дни Юровским и Никулиным. Можно допустить лишь то, что Лисицын увез уже заранее собранные, опечатанные и хранившиеся в комнате супругов Романовых драгоценности. Задание Лисицына явно не ограничивалось участием в подготовке убийства и контролем за его осуществлением. Не случайно он говорил о продолжении порученной ему «операции» и после свершившегося убийства в доме Ипатьева. («Мне необходимо было выехать из Екатеринбурга задолго до рассвета, чтобы не поставить всю операцию под угрозу срыва».) Представляется, что главная цель приезда была иной: осуществить контроль за быстрым принятием в Екатеринбурге решения об уничтожении Царской Семьи в соответствии с приказом московских вождей, а если местные чекисты спасуют, то произвести убийство собственными силами (спрашивается: зачем посылалась целая команда ВЧК?), захватить важнейшие документы бывшего Царя, дневники его и Александры Федоровны, переписку и другие бумаги, вероятно, проконтролировать тайное, надежное захоронение трупов (об этом будет сказано далее), затем самым скорым специальным поездом вернуться в Москву, непосредственно проинформировать вождей о совершившемся, быть готовым осветить все в деталях, «из первых рук», и передать им документы. Крайняя срочность выполнения задания диктовалась, думается, тем, что на вечер 18 июля было назначено заседание ВЦИК со специальным вопросом об уничтожении Царской Семьи и докладом по нему Свердлова. Ему надлежало выступить «мотивированно»: прибегнув к какой-то аргументации, ссылаясь на «документы», обвинив Романовых в каких-то преступлениях, в подготовке к побегу и т.д., попытаться оправдать убийство. Бумаги срочно нужны были центру также затем, чтобы подготовить и как можно быстрее опубликовать текст извещения о казни с извлечениями из них, по крайней мере предметным указанием на них, в частности дневники, переписку и пр. Обращает на себя внимание, что в этом извещении от 19 июля в «Известиях» говорилось о том, что документы — переписка, дневники и прочее — «будут разобраны, опубликованы в ближайшее время»19. Это значит, что они были получены только что. За двое суток или даже меньше при наличии у Лисицына или его помощника особого мандата за подписями вождей безостановочно мчащийся спецпоезд (вагон) мог прибыть из Екатеринбурга в Москву. Во всяком случае, он мог успеть если не к вечернему заседанию президиума ВЦИК 18 июля, то к 19 июля, моменту сдачи извещения о казни в Екатеринбурге в печать. На мысль о том, что Лисицын спешил покинуть Екатеринбург еще задолго до рассвета, сетуя даже на задержку в каких-то два часа как на «сильную», чтобы выехать именно обратно в Москву, наводят его слова: «У нас была договоренность, что Юровский... был должен отправиться в Москву вслед за мной (насколько я помню, примерно, через неделю)»20. Лисицын с возвращением в Москву явно спешил. Но выехал ли он туда немедленно после убийства или после первого захоронения утром 17 июля, вернувшись в поезд, скажем, на полустанке западнее города — неясно.

Организаторы убийства считали не менее важным, чем его осуществление, уничтожение останков или захоронение их таким образом, чтобы предотвратить возможность их обнаружения и получения доказательств, что убит не только бывший Император. Казалось бы, что уполномоченному центра было важно проследить за надежностью захоронения. Но не был ли связан спешный отъезд Лисицына из Екатеринбурга с возможным заездом в Алапаевск, куда, по некоторым данным, отправлялся представитель областного руководства Н. И. Уфимцев и где в соответствии с телеграфным приказом Г. И. Сафарова (по другим данным, он с Уфимцевым или без него сам выезжал на место) было подготовлено убийство Великих Князей? Оно совершено было сутками позднее, в ночь с 17 на 18 июля. Из Алапаевска Лисицын мог выехать через Нижний Тагил — Пермь в Москву, но уже на сутки позднее. Однако версия о выезде Лисицына в Алапаевск все же более чем проблематична. Скорее всего, этого не произошло и кроме контроля за убийством Царской Семьи и, вероятно, захоронением трупов в его план «операции» входила только срочная доставка в Москву важнейших документов и абсолютно точной, личной информации об убийстве Семьи и его обстоятельствах.

Есть основания считать, что документы Лисицыным и его помощниками отыскивались и изымались во время самого расстрела и погрузки трупов на грузовую машину. Как свидетельствуют участвовавшие в расстреле чекисты из внутренней охраны В. Н. Нетребин и А. Г. Кабанов, и они, и их товарищи, отказавшиеся стрелять в Романовых, были переведены в нижний этаж. Вход оттуда в верхний этаж дома на время убийства, выноса и погрузки трупов был закрыт. Когда же они вошли туда, по прошествии, вероятно, не менее часа, в комнатах уже все было перерыто и разбросано^21. В то же время следствие выявило факт проникновения в дом, на верхний этаж с мерами большой предосторожности группы новых людей во главе с человеком «с черной как смоль бородой»22. После отправки трупов, рано утром 17 июля, чекистская внутренняя охрана стала собирать в помещениях дома и в сарае (каретнике) ценное имущество для сортировки, упаковки и последующей отправки в Москву. Дневников Николая Александровича и Александры Федоровны, по крайней мере текущих, всей переписки обнаружено уже не было. Можно полагать, что Лисицын со своей командой успел захватить все наиболее важные документы.

Факт приезда вместе с Голощекиным представителя центра с командой исследователями не был выявлен. Не обращалось внимания на соответствующие места книги Р. Вильтона «Последние дни Романовых», где довольно определенно говорится об этом: «...За последним (Голощекиным. — И. П.) должен был следовать человек "с черной, как смоль, бородой" для того, чтобы удостовериться в исполнении приказания об убийстве императорской семьи»; «Еврей "с черной, как смоль, бородой прибывший, по-видимому из Москвы с собственной охраной к моменту убийства в обстановке крайней таинственности»23. Вильтон, участвовавший в следствии, пользовался, видимо, не только его результатами, но и дополнительными сведениями. Как видный журналист, отлично знавший русский язык, он общался с иностранными представителями, в частности с английским консулом Т. Г. Престоном; с жителями города, в том числе железнодорожниками. Его данные очень ценны. Как видим, он оказался весьма проницательным. Личность и миссия Лисицына были действительно предельно засекречены, поскольку были связаны с решением об убийстве, принятым именно в Москве, Лениным, Свердловым и «иже с ними». Об этом не обмолвился в записке и своем докладе Юровский, он хранил тайну до конца, как и его помощники. Строжайшая засекреченность Лисицына лишала следствие и исследователей возможности привлечь и проанализировать особо ценный, определяющий пласт данных о решении судьбы Семьи Романовых именно вождями большевизма, и более того — вовлеченности их в реализацию убийства Царской Семьи через своего личного представителя.

Загадочный А. Е. Лисицын прибыл в Екатеринбург со специальной командой, сформированной по распоряжению Ф. Э. Дзержинского из иностранцев, бывших военнопленных, с которыми, как утверждается в документах, общаться можно было только по-немецки. («Я и был выбран для поездки в Екатеринбург именно потому что хорошо владею немецким языком, так как меня сопровождала команда, понимающая только по-немецки», — отмечал Лисицын^24.) Кем могли быть члены чекистской команды, понимающие только по-немецки? Опять же австро-венграми: мадьярами и австрийскими немцами (австрийцами), ибо привлекать в операцию германских немцев для большевиков, скрывающих свои действия по уничтожению Царской Семьи, «немецких принцесс», было опасно: могла произойти утечка информации (да и вероятность отказа немецких военнопленных, знающих о позициях своего правительства по этому вопросу, от выполнения приказов была велика). Итак, вновь мадьяры и австрийцы! Имеются данные о приезде в Екатеринбург особой, московской команды во главе с человеком в гражданской одежде, пребывании ее по крайней мере 16 июля в Американской гостинице, в облчека, а в ночь расстрела — ив доме Ипатьева. В свое время автор, изучая историю революционного, в том числе большевистского, движения в тылу белых за линией Восточного фронта, на протяжении многих лет встречался с его видными участниками, беседовал и переписывался с ними. Вел переписку и встречался в Москве и Екатеринбурге (на квартире Р. И. Валек) с Е. Л. Мельтцер, которая была женой В. Д. Тверитина, видного большевика. Тверитин во главе большой группы, включающей и Мельтцер, в июле был оставлен Уральским обкомом РКП(б) с участием сибирских партийных активистов, эвакуировавшихся на Урал, в Екатеринбурге для нелегальной работы. Техническая подготовка группы проводилась с участием сотрудников облчека. Мельтцер рассказывала автору (и в одном из писем Р. И. Валек), что 16 июля при посещении с Тверитиным облчека видела особую команду и узнала, что она прибыла перед этим из Москвы. Скорей всего это и были люди Лисицына, ВЧК. Бывшие бойцы внешней охраны также рассказывали, что в последние дни (или в самый последний день) перед расстрелом узников ДОНа в нем появился совершенно новый человек, которого с 17 июля они уже не видели. Судя по описанию, он был именно тем самым — «с черной, как смоль, бородой». Разводящий А. А. Якимов на допросе показывал, что этот человек пришел 16 июля, и дал описание его внешности: «Лет 30, низенький, плотный, нос имел длинный, волосы, глаза и брови черные, средней величины, лицом смуглый. Похож он был на еврея». Он общался с Юровским, с «латышами», то есть охранниками-чекистами, принимаемыми за латышей, разговаривал с ними не на русском языке, «а как-то по-другому, как будто по-жидовски»25. Якимов, некоторое время являвшийся и начальником внешней охраны, вхожий во внутренние помещения дома Ипатьева, в комендантскую, хорошо знал приходивших туда начальствующих лиц и не мог спутать этого жгучего брюнета ни с Голощекиным, ни с Белобородовым, ни с Войковым. Да и выглядели они совсем по-другому. Есть основания предполагать, что это и был А. Е. Лисицын или тот, кто скрывался под этим именем. Как уже отмечалось, он сам позднее рассказывал, что при встрече Юровский заговорил с ним по-немецки, приняв его за иностранца в связи с тем, что тот с командой общался только на немецком. Лисицын знал также идиш, и поскольку, как он отмечал, Юровский и Голощекин разговаривали между собой на идиш, очевидно чтобы их не понимала охрана, он тоже перешел на этот язык^26. Все это лишние доказательства того, что представитель Свердлова, Дзержинского и стоявшего за ними Ленина Лисицын в полной мере вошел в дела ДОНа, в подготовку кровавой акции, общался не только с Голощекиным и Юровским, но и с командой внутренней охраны, с будущими убийцами. Он осваивался с помещениями Ипатьевского особняка. Кто знает: может быть, он осматривал и комнаты с заключенными, пожелал увидеть воочию бывшую Царскую Чету. К сожалению, дневниковые записи Николая II за 14-16 июля отсутствуют, может быть, были изъяты чекистами. В дневнике Александры Федоровны появление нового человека не зафиксировано. Но оно могло быть воспринято, пройти незамеченным как «сование носа в комнату» одного из «латышей» внутренней охраны. К сказанному о приходе 16 июля в дом Ипатьева нового лица необходимо добавить, что в следственных материалах остались некоторые данные о том, что перед убийством, когда заключенных через двор из верхнего этажа увели в нижний, туда с максимальными мерами предосторожности прошмыгнула какая-то новая команда^27. Лисицыну и его команде (если не всей, то части ее), естественно, надо было быть в доме и для контроля над действиями местных чекистов, для подстраховки осуществления акции расстрела, и для изъятия нужных предметов, документов. Как будет показано далее, есть сведения об участии Лисицына (человека с черной бородой) и московской команды военных и в первоначальном захоронении трупов.

Таким образом, как ни засекречены были Лисицын и его команда ВЧК, теперь известно, что Ленин, Свердлов, Дзержинский оставили дополнительный и крупный след в руководстве цареубийством напрямую. Так когда же и кем, на каком уровне в Екатеринбурге был решен вопрос об убийстве Царской Семьи и в каком виде, контексте? С уверенностью констатируем: по приезде Ш. И. Голощекина 14 июля вечером узким кругом уральского коммунистического руководства, как значится и в любопытном, хотя и спорном, документе, с 1950-х годов публиковавшемся на Западе, а в последние годы и в России, — «Протоколе заседания исполнительного комитета Коммунистической партии Урала и Военно-революционного комитета» от 14 июля. Впервые он был опубликован в западногерманской еженедельной газете «7 Tage», будучи переданным ей Иоганном Мейером с воспоминаниями, изданными на русском языке в США в 1977 г., несколько раньше — в фотокопии — наряду с другими документами в сборнике «Письма Царской семьи из заточения» в 1974 г. Воспоминания И. П. Мейера вышли в свет в 1990 г. и в России. Названный и другие документы, как и сведения, содержащиеся в воспоминаниях Мейера, большинством авторов отвергаются как фальсифицированные^28. Особенно негативно к ним отнесся американский историк, выходец из семьи российских эмигрантов П. Н. Пагануцци. «По всей вероятности, — писал он, — Мейер, как военнопленный, содержался в Екатеринбурге и находился там летом 1918 года, но к убийству царской семьи вместе со своим «мифическим героем» — Мебиусом, не имел никакого отношения»29. Пагануцци не совсем понимает, на какую вершину системы большевизма, особенно карательной, в годы гражданской войны выплеснули события многих военнопленных Австро-Венгерской армии, из среды которых вышел Мейер. Лишь некоторые авторы приводят документы и сведения из публикаций Мейера, но ставят их под сомнение^30, отдельные же, например Г. Б. Зайцев, В. Л. Попов и авторы появившейся в конце 1990-х гг. книги «Спасение цесаревича Алексея» принимают публикации Мейера за совершенно достоверные^31. Учитывая, что Зайцев — екатеринбургский автор, следует признать несостоятельным заявление М. Хейфеца, будто Е. Е. Алферьев, опубликовавший материалы И. Мейера, «явно уличен сегодняшними екатеринбургскими историками в публикации поддельных документов: мог сфабриковать и эти фамилии»32 (речь идет о ряде нерусских, венгерских военнопленных). Большинство же авторов и документы, и воспоминания Мейера просто обходят стороной: или не знают о них, или игнорируют. Между тем они, данные в них представляют ценность и должны привлечь к себе пристальное внимание. Значение их, как представляется, весьма велико, если даже они частью сфабрикованы. Но прежде чем приводить и анализировать упомянутый «Протокол» и другие документы, следует остановиться на личности Мейера и его воспоминаниях.

Иоганн Мейер, которого в России звали Иваном Петровичем, был австрийским военнопленным. По его словам, он был прислан в Екатеринбург в качестве представителя интернациональной бригады, как иногда именовали многочисленные формирования в Сибири из военнопленных, отступивших на Урал, был введен в состав Уральского облсовета и в городе был на виду^33. Мейер много рассказывал об Александре Мебиусе, по его сведениям — начальнике Революционного штаба, задействованного в организации охраны и казни Царской Семьи. Он утверждает, что в августе 1918 г. Мебиус выехал из Нижнего Тагила на один из фронтовых участков и там погиб, а сам мемуарист с документами, полученными перед тем для доставки в Москву, направился туда же. По утверждению Мейера, он не смог выявить инстанцию, в которую можно было бы сдать документы, хранил их при себе и в 1925 г. увез в Германию, не публиковал их и там много лет.

Здесь много неясного, и прежде всего данные о Мебиусе (как и о его заместителе Маклаванском), как будто бы назначенце Л. Д. Троцкого, но выходце из сибирского военно-политического актива. Среди видных командиров-интернационалистов, отступивших летом 1918 г. из Сибири на Урал, значится Мевиус^34. Имена иностранцев в списки сплошь и рядом заносились неточно, на слух. Это мог быть человек с фамилией Мебиус. В дальнейшем его в тех списках мы уже не встречаем. Но мог ли быть фигурирующим у Мейера лицом этот человек — неизвестно. Этот вопрос, настоящее имя, роль Александра Мебиуса остаются невыясненными. Однако отрицать реальность Мебиуса достаточных оснований все же нет, ибо все документы Ревштаба, Военно-революционного комитета Урала полностью исчезли, будучи увезенными из Екатеринбурга при эвакуации из него властей красных. То же произошло и с документами облчека, и почти со всеми документами партийных и советских органов. Частью они сохранялись в Екатеринбурге, но в 1920-е годы были изъяты и увезены в Москву, в спецхраны, и до настоящего времени недоступны исследователям (если не уничтожены). Сложилась такая ситуация, когда оказалось, что имена работников Ревштаба остаются неизвестными и приходится пока с сомнениями, но воспринимать личность А. Мебиуса, во всяком случае, говорить о нем, прежде всего потому, что его имя значится в ряде документов, опубликованных ныне Мейером. До некоторой степени вероятно, что А. Мебиус — это приехавший вместе с Ш. И. Голощекиным уполномоченный большевистских вождей, в дальнейшем работавший в ВЧК под вымышленным именем А. Е. Лисицына. Быть может, Мейер узнал о приезде из Москвы видного чекиста под этим или другим именем, «продлил» его пребывание в Екатеринбурге, и вообще выдумал эпизоды с его участием? Отдельные авторы полностью отвергают воспоминания И. П. Мейера как целиком надуманные или сочиненные на основе известных ему публикаций и материалов следствия, которые содержатся в книге Н. А. Соколова. Делаются попытки сличить отдельные отрывки из книги последнего с отрывками из публикаций Мейера. На деле тут есть и совпадения, и различия; некоторые факты из воспоминаний Мейера подтверждаются современными изысканиями исследователей, новыми сведениями, которые не могли быть известны Мейеру в период составления воспоминаний. У Мейера есть данные, которых нет у Соколова и которые стали известны лишь в последние годы. Мейер, оказывается, их знал, был свидетелем событий. По неведению Мейеру приписывается и ряд фактических ошибок, когда мемуарист их не допускал (кое-кто недоумевает, откуда, мол, взялся П. М. Быков, хотя такой известный екатеринбургский коммунист, советский работник действительно существовал, играл видную роль, в дальнейшем первым в России обнародовал факты гибели Царской Семьи; внутренняя охрана в доме Ипатьева на последнем этапе, при коменданте Я. X. Юровском, насчитывала действительно не 19, как пишут, а 10 (около 10) человек, как сказано у мемуариста; убийц намечалось не 12, а 11 и т.д.). Есть авторы, которые считают, что Мейер не только не имел отношения к делу Семьи Николая II в Екатеринбурге, но и не был там вообще, тогда как у него мы находим описание заборов вокруг дома Ипатьева точнее, чем у кого-либо, указание на то, что дом В. Е. Попова, в котором размещался внешний караул, был не «напротив», а «наискось» и т.д. Однако даже остро критикующий Мейера П. Н. Пагануцци, считающий «свидетельство очевидца» выдумкой, указывает на нахождение его в 1918 г. в Екатеринбурге. «Имеются сведения, — пишет этот историк, — что Гестапо было известно пребывание Мейера в Екатеринбурге в период революции и его несколько раз допрашивали». Но с самими материалами допросов Пагануцци, очевидно, не познакомился, поэтому выдвинул предположение, что Мейер «к убийству царской семьи... не имел никакого отношения». К этому выводу его, как видно, подтолкнуло то, что Мейер подробно описывает деятельность Александра Мебиуса как начальника Революционного штаба, одного из руководителей цареубийства^35. П. Н. Пагануцци описывает попытку Мейера включиться со своими документами и показаниями в проходивший на Западе судебный процесс по делу Анны Андерсон (Франциска Шанцковска), выдававшей себя за царскую дочь Анастасию, появление его в редакциях. Пишет об этом и американский историк Р. Пайпс. Отмечали то же и сами редакции. Исследователями установлен и год смерти Иоганна Мейера (1964-й)36.

Автором этих строк выявлено имя Мейера в составе интернациональных отрядов, отступивших из Сибири на Урал летом 1918 г., а также среди активистов специальных военных структур в период нахождения штабов 3-й армии и ряда советских органов в августе того же года в Нижнем Тагиле^37. К сожалению, собственно имя Мейера в этих источниках не обозначено, дана лишь фамилия. Однако обращает на себя внимание то, что в дальнейшем, после отступления красных, данных о нем уже не встречается. Это обстоятельство косвенно подтверждает слова Мейера об отъезде его из Нижнего Тагила в Москву в августе 1918 г. Тем не менее требуется дополнительное изучение вопроса.

П. Н. Пагануцци недостаточно изучил вопрос о роли военнопленных, особенно венгров и австрийцев — немцев, ставших вместе с латышами опорой большевиков, в Октябрьском перевороте и гражданской войне, предполагая, что Мейер в Екатеринбурге находился в лагере и хотя бы поэтому не мог играть активной роли. В действительности все было иначе, особенно с теми из военнопленных, которые поддерживали политику и действия большевиков. И. П. Мейер мог быть и, очевидно, был представителем отрядов военнопленных до распределения их по сформированным на Урале полкам, взаимно контактировавших и могущих называть себя бригадой («интернациональной», «международной»), и членом областного Совета, состоявшего из нескольких сот человек (на 22 мая 1918 г. лишь состав его исполкома достигал 54 чел.)38. Выше уже затрагивались некоторые моменты, довольно определенно свидетельствующие о личной осведомленности Мейера в обстоятельствах заключения Царской Семьи в Ипатьевском доме. На этот счет можно привести целый ряд более весомых фактов и аргументов. Мейер определенно говорит о возвращении 14 июля Ш. И. Голощекина из Москвы после встреч с Я. М. Свердловым, о получении установок вождей и проведении поздно вечером того же дня решающего заседания местного руководства. Как уже было показано, так оно и было. Между тем в воспоминаниях лиц, причастных к делу Романовых, называются различные даты с оговоркой, что они — приблизительные. Авторы связывают события 14 июля с 12 числом (вслед за П. М. Быковым)39. Мейер более достоверно, нежели следователи, передает суть информации о выступлении Голощекина вечером 19 июля перед советским активом, изображавшим дело так, будто все было решено в Екатеринбурге: «...поднялся Голоицекин и сделал доклад о своей поездке в Москву. Он имел разговор по делу Романовых с председателем ВЦИКа товарищем Свердловым. ВЦИК не желает, чтобы царь и его семья были доставлены в Москву. Уральский Совет и местный революционный штаб должны сами решить, что с ними делать...» Описано все, как об этом стало известно из источников закрытых фондов в последнее время^40.

Воспоминания Мейера до последнего периода были единственным известным источником, свидетельствовавшим о вызове врача Е. С. Боткина властями, о предоставлении ему возможности покинуть дом Ипатьева, место заключения, с описанием хода беседы и отказа Боткина сделать это. Ныне этот факт подтверждается опубликованными воспоминаниями одного из видных в то время чекистов города, участника расстрела, М. А. Медведева (Кудрина), которые были написаны в 1964 г. и хранились в спецфонде^41. Это косвенно подтверждается и незаконченным письмом Боткина, написанным, очевидно, перед предполагавшейся им близкой гибелью, «другу Саше»: «...я умер, но еще не похоронен...». Документ опубликован в 1993 г.42. Не могут не обратить на себя внимания строки мемуаров Мейера о присутствии в доме Ипатьева в ночь казни и действиях члена президиума облсовета и «тройки», ответственной за все дела Царской Семьи, П. Л. Войкова. Правда, Мейер мог почерпнуть сведения из книг Г. 3. Беседовского^43 и С. П. Мельгунова^44, опубликованных в 1930-е годы. Но у Мейера есть описание деталей, отличное от указанных источников и в целом совпадающее с более поздними источниками. Роль Войкова во всем этом весомо подтверждается и нигде не публиковавшимися воспоминаниями члена исполкома Уралсовета А. Киселева, суть которых изложена в публикации екатеринбургского краеведа Г. Б. Зайцева^45. Чрезвычайно убедительным доказательством нахождения Мейера в ночь убийства Царской Семьи у дома Ипатьева является подробное описание им погрузки трупов людей под руководством чекиста Медведева, стоявшего в кузове грузовика, и брошенной затем туда собачки. Об этом стало известно только совсем недавно из рассказа самого Медведева. Мейер лишь путает имена двух Медведевых, объединяя их в одно лицо — Павла.

Рассмотрим еще более доказательный аргумент в пользу причастности И. П. Мейера к событиям тех дней и достоверного знания многого о них. Описывая свою поездку к месту захоронения трупов, к шахте под Коптяками, он отмечает, что охрану района нес 2-й екатеринбургский эскадрон. Абсолютно во всех следственных материалах, публикациях говорится о многочисленных красноармейцах-конниках обобщенно, без уточнений. Автор же этих строк, как специалист по истории гражданской войны, изучавший вопросы формирования весной 1918 г. частей и подразделений Екатеринбургского гарнизона, отправленных затем с военачальником В. К. Блюхером под Оренбург и участвовавших в знаменитом походе Уральской партизанской армии по тылам белых к Кунгуру, по документам и опросам участников в 1950-1960-е годы доподлинно знает, что указанный 2-й эскадрон, в отличие от 1-го, в мае был оставлен в городе^46. Он до отступления из города играл охранную роль, выполнял спецзадания, в том числе действительно участвовал в деле охраны, блокирования района Четырех Братьев у Коптяков. Кстати, в эскадроне служило немало австро-венгров, с которыми не мог не общаться Мейер. С одним из бывших бойцов 2-го Екатеринбургского эскадрона, после гражданской войны женившимся на русской и осевшим на жительство в Екатеринбурге, С. С. Постни автору довелось совместно работать в Свердловском горном институте (был он начальником снабжения) и неоднократно беседовать. Постни описывал участие эскадрона и его лично в охране места захоронения Царской Семьи так же, как и Мейер. Достоверно описывает Мейер и первое, неудачное, захоронение утром 17 июля (сбрасывание трупов в шахту, затем бросание туда же гранат, всякого древесного материала, земли и т.д.). При этом он отмечает, что непосредственным руководителем этого был не П. 3. Ермаков, как принято было считать, а Я. X. Юровский. Примечателен рассказ о раздевании жертв, извлечении из одежды перед ее сжиганием драгоценностей и сбрасывании их в фуражку Юровского. Об этом мы узнаем потом только из воспоминаний самого Юровского, которые содержались в спецхранах и опубликованы ныне^47. Что касается рассказа Мейера о заливании шахты кислотой, бензином и «огромном огненном языке», то это вполне объяснимо: он вместе с руководителями области, частью захоронщиков-ермаковцев утром же вернулся в город, всех последующих этапов захоронения не наблюдал, знал лишь об отправке к шахте бензина и кислоты, слышал о сжигании («всех пожгли»), а как, где, скольких — уже не ведал. Все соединил и выдал за большой общий костер там же, в шахте. Это говорит и об ошибке, совмещении виденного своими глазами и услышанного потом. Подобным же образом, в вариациях, домысливали «уничтожение» трупов и другие участники, удаленные после его первого этапа. Не исключено, что И. П. Мейер тогда же делал какие-то дневниковые записи. Как же — прикоснулся к событиям огромного исторического значения! С нашей точки зрения, сформировавшейся в процессе овладения всей совокупностью доступного материала по проблеме, вывод относительно того, был ли Мейер свидетелем, участником событий в Екатеринбурге в середине июля 1918 г., — один. Он был им, непосредственно общался с некоторыми соучастниками охранения и, очевидно, организаторами убийства и захоронения Царской Семьи. Воспоминания Мейера содержат ценные данные, неизвестные прежде и подтверждающиеся последующими публикациями, новейшими материалами. Они — один из источников. Правда, не снимается вопрос о личности А. Мебиуса, ее реальности и роли. Сдается все же, что эта личность вымышленная, во всяком случае, некоторые эпизоды с ее участием. Так, Мейер подробно описывает приход 9 июля Мебиуса и Маклаванского вместе с Белобородовым в дом Ипатьева и беседу с Царской Семьей. В дневниках супругов Романовых, воспоминаниях охранников это не зафиксировано совершенно. Ложь!

Публикации И. Мейера, как и вообще мемуарный жанр, страдают серьезнейшими недостатками, обусловленными и практически полным неотделением непосредственно совершенного, пережитого, личностного от почерпнутого из различных источников, сведений сподвижников, и безусловным преувеличением собственной роли в событиях, а то и вымыслом, безоговорочностью подачи всего материала. Хотя информация Мейера о некоторых совещаниях актива руководящих органов Уральской области по вопросу о судьбе Царской Семьи во многом интересна и подтверждается другими источниками, но утверждения о собственном участии в них, вплоть до самых узко-секретных, вызывают решительные возражения. В частности, это касается описанного заседания 7 июля да еще с участием Ш. И. Голощекина, который отсутствовал в те дни в городе вообще. Опять же крайне озадачивает все или многое в повествовании о деятельности А. Мебиуса как начальника Ревштаба и личности вообще (и его заместителя Маклаванского)48. Ничем не подтверждается утверждение Мейера об обнаружении (и именно Мебиусом) 5 винтовок в ванной комнате ДОНа, да еще конкретно 4 июля, то есть с фактической подгонкой этого обстоятельства к причине замены коменданта А. Д. Авдеева Я. X. Юровским. Может быть, мемуарист помнил об обнаружении там оружия — тех самых 8 гранат, что еще 1 июня обнаружили И. М. Харитонов и А. Е. Трупп, причем не в ванной, а в отведенной для них новой комнате?49 Возможно, прошел слух о найденных винтовках и именно он воспринят был Мейером, а может быть, он просто перепутал, домыслил события. Но опять же, спрашивается, при чем тут Мебиус?! Между прочим, Мейер и по ряду других вопросов обнаруживает слабое знание или невосприятие данных книги Соколова. Это к тому, что отдельные критики приписывали ему фабрикацию воспоминаний на основе книги следователя.

Обнаруживается и плохое знание Мейером участников расстрела в Ипатьевском доме, конкретного состава группы палачей. Он полностью включает в нее лиц, обозначенных в представленном им для печати материале: 7 австро-венгров — «Команды особого назначения» и 3 лиц от «Обл. Ком.», имена которых автор далее приведет, с добавлением самого Юровского. На самом деле, как будет показано, та команда из семи человек, очевидно, имела отношение только к охране, причем внешней, но к расстрелу — вряд ли. Вопреки вышеприведенным данным, служащим вроде бы доказательством возможного пребывания Мейера в ночь расстрела в доме Ипатьева, и здесь закрадываются большие сомнения. Не знал он по именам большинство убийц, а многое если и знал, то забыл и «соблазнился» готовым списком. Одним словом, отношение к воспоминаниям И. П. Мейера, «хитроумно» оговаривавшегося в конце публикации, что части описываемого (какой именно?) он был свидетелем, иное осветил по информации других, остается сложным. Никак не избавиться от подозрения не просто в путанице из-за издержек памяти, но и в фальсификации фактов, пусть и частичной, причем, как видно, преднамеренной. С какой целью? Придать значительность своему «свидетельству» и личности вообще? Или убедить читателя в достоверности и особой ценности представленных одновременно документов? Вопросы, вопросы, требующие ответов, а значит исследования личности Мейера, его воспоминаний, представленных документов. Все это своего рода «феномен Мейера». Неоспоримо одно: И. П. Мейер — реальная личность, он действительно находился в июле 1918 г. в Екатеринбурге, был свидетелем екатеринбургской трагедии, многое мог знать и знал, донес до нас ряд правдивых и ценных фактов. Но чему он был непосредственным свидетелем, что узнал от других, что почерпнул из публикаций — до конца так и не ясно. Решая задачу проверки всех этих данных, выяснения всего и вся, следует знать обстановку июльской поры в Екатеринбурге и внимательно изучить документальные источники по проблеме в целом, «накладывая» публикации и документы Мейера на них. Приходится об этом говорить, поскольку наблюдаются попытки отдельных авторов доказывать факт фальсификации воспоминаний Мейера указаниями и на те ошибки, которых в этих конкретных случаях как раз у него нет, а есть у самих критиков. Анализ и оценка свидетельств Мейера, опубликованных им документов, требуют глубокого знания иной документации, уральской, екатеринбургской и «ипатьевской» истории. Материалы Мейера проливают на нее дополнительный свет. Помогают они и в выяснении взаимоотношений центра, вождей партии и Екатеринбурга, местных лидеров, согласованности их действий в решении судьбы Царской Семьи. Непосредственным связующим звеном в этом были Ш. И. Голощекин и уполномоченный центра — А. Е. Лисицын (?). Дан был приказ Царскую Семью убить, и этот приказ был приведен в исполнение.

2. Документы, принятые в Екатеринбурге

Приступим к освещению документов и событий, предшествовавших трагической развязке в судьбе Царской Семьи, — принятию окончательного решения о ее уничтожении и непосредственной подготовке убийства. Выясним во всем этом роль большевистских вождей, местных руководителей, облчека и непосредственных исполнителей — палачей и похоронщиков. Все эти акции замыкались, опять же, на Ш. И. Голощекине как центральной фигуре, связующей Москву и Екатеринбург, местное руководство и дом Ипатьева, развязку в его цокольном этаже. Об этом опять же свидетельствуют документы.

Кстати, важным аргументом к тому, что Ленин и Свердлов решили вопрос о казни Семьи Романовых именно в дни пребывания Голощекина в Москве, то есть при прямом контакте с местным уральским лидером, является и принятие Совнаркомом декрета «О национализации имущества низложенного российского императора и членов бывшего императорского дома» от 13 июля 1918 г. Чтобы не взбудоражить общественность, декрет, подписанный Лениным, лежал пока «под сукном» и был опубликован после убийства, вместе с публикацией 19 июля о нем самом^50. То и другое — в единой связке, в одно и то же время.

Предметом рассмотрения в данном разделе являются документы и материалы, опубликованные И. П. Мейером, и другие. Сопоставим первые со всей совокупностью выявленных к настоящему времени источников. Данный комплекс проблем крайне слабо исследован и вызывает острую дискуссию, особенно документы Мейера, как и сам текст его воспоминаний. Упоминавшийся «Протокол» и 5 других документов были опубликованы в популярной западногерманской газете «7 Tage» (7 дней) в 1956 г. в № 27-35, 14 июля — 25 августа. Три из них были перепечатаны затем в сборнике документов «Письма Царской Семьи из заточения» в 1974 г. в США. С этого времени они рассматриваются западными историками и публицистами, а ныне, став известными в нашей стране, — и у нас. Большинство авторов, в том числе Е. Е. Алферьев, Ю. А. Буранов и В. М. Хрусталев, Г. 3. Иоффе, Р. Пайпс, Э. Г. Радзинский, Н. Г. Росс, Г. Т. Рябов, Г. Б. Зайцев, В. А. Винер, полностью или с оговорками принимают и используют эти документы. Решительно отрицательное отношение как к документам, так и к воспоминаниям Мейера, выразили К. К. Белокуров с М. П. Никулиной, В. А. Козлов, П. Н. Пагануцци, Л. М. Сонин, И. Титов, М. Хейфец. Работы этих авторов разбирались выше и частично будут рассматриваться далее. Автор этих строк сначала в общем придерживался точки зрения первой группы, считал, что как документы, так и воспоминания Мейера (со скидкой на забывчивость, неточность, долю вымысла о тех или иных событиях, действующих лицах) могут восприниматься как подлинные. Упор делался на то, что по источникам и самим мемуарам Мейера прослеживается его действительное пребывание и активная деятельность в июльские дни 1918 г. в Екатеринбурге. В последнее время нами специально проведена большая дополнительная работа в архивохранилищах Екатеринбурга, Москвы, Новосибирска, выявлены новые документы, что позволило, с одной стороны, утвердиться во мнении о реальности фигуры И. П. Мейера, причастности его к событиям в Екатеринбурге, с другой же — удостовериться в крайней сложности вопроса о его документах, их характере, подлинности или фальсификации. Просматривается и то, и другое. Об этом —далее. В определенной мере мы разделяем оценку Р. Пайпса, считающего, что «документы, представленные Мейером, кажутся отчасти подлинными, отчасти сфабрикованными»51.

Сомнения в подлинности всех документов И. П. Мейера или отдельных из них, некоторые аргументы на этот счет приводились. Большинство же авторов не выходят за рамки предположений или сводят все дело к указанию на отсутствие в исторических исследованиях данных об Александре Мебиусе или на ошибку в написании фамилии Голощекина. Среди «аргументов» было и умозрительное, несостоятельное заявление о нереальности документа из-за «архисложности штампа на бланке». На деле штамп президиума Уралоблсовета, как будет показано далее, был в действительности сложным, многослойным. Все это свидетельствует о том, что авторы не владеют документальными материалами о деятельности облсовета, других руководящих органов Урала и о событиях в Екатеринбурге той поры.

Московский историк В. А. Козлов в статье под названием: «Но был один, который не стрелял» в первом номере журнала «Родина» за 1998 г. категорически утверждает, что как документы, так и собственно воспоминания Мейера, его пребывание в июле 1918 г. в Екатеринбурге и вообще его реальное существование — фальсификация. Очевидно, справедлив его вывод о возможной подрисовке в некоторых штампах документов слова «президиум». Но вопрос все же решен «наотмашь», при слабой, отчасти безосновательной аргументации. В то же время нельзя не отдать должного сильной интуиции опытного исследователя. Она, на наш взгляд, выводит его во многом к правильным решениям. Но этого мало, требуются доказательства, которых у этого автора совершенно недостаточно, порой его аргументы просто неверны. О каких же документах идет речь? Всего их шесть: «Протокол Уральского областного исполнительного комитета Коммунистической партии Урала и Военно-революционного комитета» (№ 1); «Список команды особого назначения в дом Ипатьева» (№ 2); «Протокол экстренного заседания Областного Исполнительного комитета совместно с членами Чрезвычайной комиссии и Революционного штаба» (№ 3); «Экстренный выпуск» (Уральского облисполкома Совета и Ревштаба) в первоначальном и исправленном виде (№ 4-5) и «Удостоверение», выданное И. Мейеру председателем Исполкома Уралсовета (№ 6). До последнего времени исследователи обращались лишь к первым двум и предпоследним документам, причем анализу подвергался практически лишь первый из них, а прочие просто воспринимались, использовались или отвергались. В. А. Козлов рассматривает их в комплексе.

До настоящего времени авторы не изучали систему документации, делопроизводство Уральского облсовета, других руководящих органов края, образцы бланков, печатей, подписей руководителей и т.д. В лучшем случае довольствовались копией одного из документов, имеющейся в книге Н. А. Соколова. Его атрибутика принималась за универсальную, а что с ней не совпадало, то «от лукавого». Как удалось установить по разбросанным в различных фондах местных архивов документам Уралоблсовета, его руководящие органы — исполнительный комитет и президиум пользовались и типографски выполненными бланками, и резиновыми штампами на чистых листах. По содержанию и у президиума, и у исполкома они в общем соответственно в текстуальном отношении совпадали. Каждое из этих учреждений именовались и на бланке, и на штампе однозначно, но их шрифт и оформление существенно отличались. На бланках слева, по вертикали имелся текст: «Адрес телеграфный: г. Екатеринбург, «Облсовет», а внизу: «Уральская Государств. Типография. №...». Под названием учреждения дан был знак «№...» и отточие для его фиксации. Вверху справа значилось: «Екатеринбург... 191... г.». При использовании же штампа на чистом листе все было сосредоточено в оттиске от него в верхнем левом углу. После названия учреждения значилось: «..........191...г.», ниже «№...» и, наконец — «Екатеринбург. Телеграф. Облсовет»52. Следует заметить, что наименование у президиума было многоступенчатым, более сложным, нежели у исполкома. Начиналось оно с обозначения правительства, а у исполкома — областного советского органа. Причем исполкомовские типографский и штамповый вариант отличались и в оформительском (на штампе верхнее — начальное слово «Областной» выполнено дугообразно), и даже в содержательном отношениях (в штампе значился просто — «Областной комитет», опущено промежуточное слово — «Исполнительный»). В типографском варианте — бланке, как и на президиумском, слева по вертикали отпечатано: «Адрес для телеграмм: Екатеринбург, Облсовет» (т.е. несколько иначе). И президиум, и исполком часто пользовались одной и той же печатью, тем более если под документами ставилась подпись их председателя (одно и то же лицо). Но у исполкома была и еще одна печать, на ободе которой значилось: «Области. Комит. Совет рабочих и солдат. Депутат.», а в центре — «Урала»53.

Что касается подписей председателя облсовета Белобородова, то автор выявил целых пять их вариаций, естественно, при одном и том же почерке: с раздельно проставленным инициалом и полностью написанной фамилией; то же самое, но — слитно (инициал и фамилия); с буквой «е» по старому и новому алфавитам; с инициалом и совершенно укороченным написанием фамилии (две первые буквы и длинный росчерк)54. О подписи Голощекина, редко встречающейся, следует сказать особо: инициала он, как правило, не проставлял (встретился лишь один случай с предшествующим фамилии «Ф»), судя по всему, расписывался однотипно, начиная фамилию с заглавной буквы (но никак не с простой строчной, только увеличенной в размере), с редкими отклонениями от нормы — иногда несколько небрежней, чем обычно^55.

Рассмотрим документ № 1. Слева вверху значится название учреждения: «Рабоче-Крестьянское правительство Российской Федеративной республики Советов. Уральский областной совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Президиум». Ниже — замазан, очевидно, исходящий номер документа (или — имитация наличия его прежде). Справа вверху машинописно: «Весьма секретно». Слева, вертикально, типографски: «...(по идее, должно было быть слово «Адрес», но просматриваются лишь некие неразличимые точечные признаки текста. — И. П.) телеграфный г. Екатеринбург. "Облсовет"». Как будто бы мы имеем дело с типографским бланком. Однако по целому ряду признаков в этом отношении документ расходится с описанным выше образцом бланка: вверху справа не значится текста для последующего проставления даты, внизу нет указания на типографию. Более того, название учреждения отпечатано иным шрифтом, с иными разделительными текстовыми знаками. Вариант типографский, но иной, чем описанный выше. Не совпадает он по технике исполнения и с названием учреждения на штампе. И более, от того и другого вариантов этот разнится и в содержательном отношении. В первых значится: «Рабочее и Крестьянское...», а здесь: «Рабоче-крестьянское», без союза «и». Несколько иначе по знакам препинания оформлен вертикальный адресный текст. Возникает серьезный вопрос на предмет установления того, с чем мы имеем дело: еще с одним бланком, которым пользовался президиум облсовета и который пока не обнаружен, или с подделкой? Не исключено первое, но скорее всего мы имеем дело все же с подделкой. Однако при допущении фальсификации чрезвычайно смущает печать. Она и текстуально-оформительски — по шрифту, размеру, размещению и содержанию текста — кажется абсолютно идентичной, подлинной, неподдельной. На ее ободе значится: «Областной исполнительный комитет», в центре: «Совет Рабочих Крестьянских и Солдатских Депутатов Урала». Воспроизвести ее по слабо пропечатанной фотокопии документа (снимок № 13 — «Расписка» в книге H. A. Соколова) было бы крайне трудно. Мог использоваться иной образец или все же сама печать.

Обратимся к тексту, к содержанию документа. Вверху справа значится (машинопись): «Весьма секретно». Далее: «Протокол Заседания Областного Исполнительного Комитета Коммунистической Партии Урала и Военнореволюционного Комитета. Участвовали все члены. Обсуждался Вопрос Ликвидации бывшей царской семьи Романовых.

По предложению Военного Комиссара, а также Председателя Военнореволюционного комитета собрание единогласно постановило ликвидировать бывшего царя Николая Романова и его семью, а также находящихся при нем служащих.

Далее постановлено провести настоящее решение в исполнение не позднее 18-го июля 1918 года, причем ответственность за выполнение поручить тов. Юровскому (фамилия написана от руки, как будто бы по слабо отпечатанному машинописному тексту. — И. П.) — члену Чрезвычайной Комиссии.

Председатель Облисполкома: /Белобородов/ (значится подпись) (некоторые буквы просматриваются слабо. — И. П.). Военком: /Голочекин/ (значится подпись — также «Голочекин») Наф. («ф» не исправлена на «ч» — И. П.) Ревштаба/ ...Мебиус/ (значится подпись: «А. Меби[ус]») г. Екатеринбург, 14-го июля 1918 года 22 часа ночи».

Слева, напротив подписи Белобородова проставлена охарактеризованная уже, не вполне четко проявляющаяся печать Исполкома облсовета. Ниже — печать чрезвычайного органа. На ободе значится: «Военно-Революционный Комитет ВРК», в центральной части — слово, сливающееся с машинописной надписью «Г. Екатеринбург», которое прочесть невозможно. Ниже: «У.О.», что означает, естественно, — «Уральской области». Нечитаемое слово должно пояснять связку между ВРК и областью. К сожалению, в связи с полным отсутствием документов Военревкома, Ревштаба не удалось выявить и образца их печатей. Возможно, и данная печать подлинная или точно выполненная ее копия.

О подписях Белобородова и Голощекина. Первая из них выглядит совершенно подлинной, только не в том варианте, как в вышеупомянутой «Расписке» у Соколова, на что указывает В. А. Козлов (полагая, что это — фабрикация), а в том, который имеется, содержится далее также у Соколова (снимок № 130), под текстом телеграммы. Подпись Голощекина, с большой уверенностью можно констатировать, — фальсифицирована, причем, думается, произвольно, без использования какого-либо образца. И дело вовсе не в том, что буква «щ» выглядит скорее как «ч». Некоторое время тому назад, не имея перед собой образцов подписей, мы предположили, что Голощекин мог проставить букву «щ» полувертикально, отчего она стала похожей на «ч», а машинистка уже потом, при допечатывании текста с загодя проставленными подписями, механически пробила не ту букву. Теперь от такой версии следует отказаться.

Пять из 6 образцов, выявленных автором, сходны, и лишь один несколько отличается от других. Но, во-первых, полувертикальной «щ» нигде не встретилось, во-вторых, начальная буква фамилии «Г» везде выглядит, как обычная заглавная, тогда как в рассматриваемом документе ее начертание — как у строчной, только большого размера. Остается допустить, что за Голощекина по каким-то обстоятельствам, скажем отсутствию его в нужное время, с его заведомого разрешения (?) расписался кто-то из ближайших сподвижников. Но такая версия в высшей степени маловероятна. О подписи Мебиуса говорить не приходится. Был ли все же такой работник в ВРК — остается невыясненным.

Уместно еще раз высказать предположение, что тайно приехавший с Голощекиным уполномоченный кремлевских вождей, чекист, работавший в дальнейшем под вымышленной фамилией Лисицына, мог при кратковременном пребывании в Екатеринбурге в те дни под своей (или также вымышленной) фамилией Мебиуса обозначиться «начальником Ревштаба». Но и это маловероятно. Относительно рассматриваемого и некоторых иных документов (№ 2, 3, 5), текст которых напечатан на машинке с разбитым шрифтом, следует сказать, что в исполкоме облсовета была и точно такая же. Были машинки и с новым шрифтом, со старой и новой орфографией. Следует иметь в виду, что у Мейера и исходные тексты могли быть лишь фотокопиями. При последующих снятиях редакциями копий таковых тексты машинописи (и даже типографские) «расплылись», отдельные буквы не пропечатались или пропечатались плохо. Мы это наблюдаем в той же книге следователя Соколова. И кем-то, на каком-то этапе могли быть сделаны отдельные поправки буквенных знаков.

О содержательной части документа. Бросаются в глаза состав участников «Заседания», представляемые на нем органы, члены ВРК — понятно, но «Областного Исполнительного Комитета Коммунистической Партии Урала» — отнюдь. В выявленных документах встречаются самые различные названия, формулировки: «Областной исполнительный комитет», «Уральский областной исполнительный комитет Советов» и пр. В начале 1918 г. существовали «Совет комиссаров Урала» и — соответственно — такой бланк и терминология. Это относительно руководящих органов Урала — советских. Партийный же руководящий орган, насколько удается выяснить, именовался однотипней: «Уральский областной комитет РКП(б)», «Областной комитет партии», «Уральский областной комитет Коммунистической партии»56. Но по крайней мере на бытовом уровне употреблялись названия «Коммунистическая партия Урала» и соответственно — «Комитет Коммунистической партии Урала». В Сибири аналогичное наименование встречалось в 1918-1919 гг. и в официальных документах, против чего протестовал ЦК РКП(б). В Сибири, а в определенной мере и на Урале, некоторое время заметно проявлялся сепаратизм. Из сказанного следует, что абсолютно реального употребления «вольной» формулировки с полной уверенностью отрицать все же нельзя, тем более что она как бы относилась к собравшимся членам и советского, и партийного ареопагов: они в самом верху по составу лиц были практически единым целым, состояли из узкой группы коммунистов. Между прочим, и руководство ВРК, обозначенного отдельно, составляли в основном все те же лица.

Говоря о малой вероятности употребления столь своеобразного, не встретившегося пока что еще хотя бы раз названия в документах, невольно задаешься вопросом: если документ фабриковался лицами или какими-то органами, знающими, как выясняется, и то, и другое, и третье, владеющими печатями или их абсолютно точными копиями, штампами и президиума исполкома, и просто исполкома, то как же они не знали, что руководящие органы Советов и Компартии официально существуют отдельно и допустили такой ляпсус? Или это по каким-то соображениям сделано было умышленно? Такие же вопросы возникают и по поводу неверного написания фамилии известного большевика Ш. И. Голощекина. Между прочим, один лишь этот факт ставит под сомнение соучастие И. П. Мейера в фабрикации документа, тем более в одиночку, ибо он хорошо знал и помнил фамилию этого комиссара, в самих воспоминаниях ни разу не ошибся. Вопросы, вопросы...

Сама формулировка вопроса на повестке дня, протокольная запись, предельно краткая, содержание и характер постановления представляются естественными. Собрание было созвано срочно, заготовленного постановления, очевидно, не было, и оно вообще не должно было появляться в подлинном виде никогда, особенно в связи с намеченной казнью всех заключенных дома Ипатьева. Посему распространяться в протоколе было без надобности. Не все было решено, продумано и по вопросу предстоящего сообщения для печати и т.д. Тут все ясно, в том числе и язык документа: выражение «ликвидировать» широко употреблялось в большевистских кругах. С пониманием можно воспринять формулировку: «...привести... в исполнение не позднее 18-го июля 1918 года», ибо «ликвидировать» по решению Москвы следовало быстро, но для этого требовалась хоть и спешная, но большая техническая подготовка. Тем не менее временные рамки были очень жесткими. Вероятно, 18 июля как крайний срок «ликвидации» был оговорен в Москве, примерный срок не мог не оговариваться.

Склоняясь к выводу о сфабрикованности документа (нестандартный бланк, как и наименование руководящего органа Урала, неидентичность подписи и ошибочное написание фамилии Голощекина, невыясненность личности А. Мебиуса), автор все же не исключает полностью и обратного. Требуется дальнейшее изучение вопроса, которое из-за состояния источниковой базы пока что предельно затруднено. Но в любом случае, документ представляет определенную историческую ценность. Дело в том, что, даже будучи сфабрикованным, он удивительно полно и разносторонне отражает явление: время, суть и обстоятельства принятия решения об убийстве Царской Семьи и близких ей людей. На этот счет существует целая группа неоспоримых источников и доказательств.

Ш. И. Голощекин вернулся из Москвы точно 14 июля, в воскресный день. В предыдущем разделе на основе официальных сообщений прибывшего вместе с ним А. Е. Лисицына, а также данных агента белых и сведений, добытых Н. А. Соколовым (хотя им и не было показано, что эта дата совершенно точна), доказывается, что так и было. Дата могла быть обозначена человеком или организацией, владеющей информацией^57. Собрание было созвано действительно поздно, и прежде всего потому, что день был воскресный, требовалось срочно известить нужных людей, да большинство их до вечера заняты были лесным гуляньем по поводу возвращения лидера из Москвы. Собрание должно было состояться и состоялось именно вечером или ночью 14 июля. Обратимся к другим известным источникам. П. М. Быков напрямую связывал день приезда Голощекина и проведения решающего собрания, правда, назвав не 14-е, а приблизительную дату — «числа 12 июля»58. Я. X. Юровский также дает подтверждение этому. «15-го июля утром, — рассказывал он, — приехал Филипп (то есть Голощекин. — И. П.) и сказал, что завтра надо дело ликвидировать», что решение, как он в другом случае говорит, уже состоялось (только в его отсутствие)59, то есть оно состоялось накануне, 14 июля. Все близкие к областным верхам люди отмечали, что решение принималось узким кругом руководства. Быков писал, что «президиум областного Совета подписал смертный приговор Николаю Романову и его семье», а также, что одновременно «организовать расстрел и назначить день было поручено президиуму совета»60. В этих положениях как будто просматривается противоречие. Но все становится на свои места, если учесть, что и президиум-то облсовета вечером 14 июля присутствовал лишь частично. Не приглашались, наоборот, всячески обходились его члены — левые эсеры. Не случайно получавший некоторую информацию П. 3. Ермаков потом отметит, что вопрос о расстреле стоял на обсуждении «малого круга президиума»61. А что значит «узкий круг президиума», без левых эсеров? Это — его большевистская часть, и то, вероятно, не вся, и она же — ядро обкома партии, плюс таковое же от ВРК — персонально почти все те же люди. По принятым нормам, подобные решения принимались не иначе как партийным органом, большевистским ареопагом под прикрытием советского; от имени такового, если требовалось, потом и афишировались.

Кажущаяся тавтология у Быкова объяснима: «организовать расстрел» было приказано — читай, Москвой или от ее имени: лично Голощекиным (и Лисицыным) или же вот таким «узким кругом» — «президиуму совета», имя которого, как органа (а никак не обкома партии или его президиума) и должно было фигурировать в документе. Так все и произошло. Реальная власть к этому времени уже определенно стала партийно-большевистской, прикрытой Советами.

Из «Протокола» видно, что чисто техническая, наиболее грязная часть дела была поручена, как и должно, чекистскому руководителю и коменданту дома Ипатьева Юровскому. Это еще раз подчеркивает, что если документ и поддельный, то его изготовители знали, что к чему, были осведомлены обо всем хорошо. А в этих моментах, при отсутствии, возможно, и в природе иного (скажем, настоящего) документа, заключается особая ценность рассматриваемого. На поверку выходит, что он вполне «накладывается» на другие документальные источники, проясняет их содержание.

Пропустим пока документ № 2, рассмотрим № 3 (сходный с № 1). Речь о протоколе заседания облисполкома с представителями облчека и Ревштаба. Здесь тот же бланк, те же печати, обозначение должностей, руководителей и их подписи: Белобородова, Голощекина («Голочекин»), Мебиуса. Если сам текст протокола, свидетельствующий о том же предстоящем уничтожении Семьи Николая II, не вызывает необходимости специального разбора, то обозначенная выше атрибутика документа его требует. Напомню: здесь и необычный вариант бланка, обнаружить образец которого не удается, и невыясненность личности Мебиуса, и неправильно написанная и не совпадающая с автографом подпись Голощекина. Документ, вероятно, поддельный. В. А. Козлов мотивирует суждение о фальсификации документа практически одним признаком — «опять же» — «Голочекин». Вместе с тем он относительно данного и первого документов высказывается так, что коль скоро совещания были «расширенными», причем в составе всего «Уральского Совета», то в названии (штампе — реквизите) слова «президиум» быть не должно, его «фальсификатор... вставил»62. Но это были (если состоялись на деле) заседания не всего Уральского Совета, в который входили сотни членов, и даже не его Исполкома, а лишь части президиума с фактическим приглашением на него других лиц. В таких случаях как раз и использовался значащийся на рассматриваемых документах штамп (реквизит). При удалении слова «президиум» он бы просто не соответствовал подлиннику. Приписывания (фальсификации) слова могло бы и не быть (за ненадобностью). У Исполкома облсовета штамп (реквизит) был совсем другим^63.

На деле опять же напрашивается группа высказанных выше предположений и вопросов, а также вывод, что и по данному документу требуется дальнейшее исследование. Но и теперь важно подчеркнуть, что опять же речь идет о реально проводившемся заседании руководителей области, Военревкома с чекистским активом — президиумом облчека.

Склоняясь к определению документа № 3 как фальсифицированного, отмечу удивительное совпадение отраженного в нем события с реально происшедшим. О заседании руководителей облсовета, ведущей части его президиума (она же — ядро) обкома РКП(б) с участием президиума облчека сообщали в дальнейшем (не для общественности, а в адрес специальных инстанций, для хранения сведений в спецхране) активные участники тех событий. Мейер этого никак не мог знать. Чекист, участник расстрела М. А. Медведев (Кудрин) в 1963 г. рассказывал: «Вечером 16 июля н[ового] ст[иля] 1918 года в здании Уральской областной Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией (располагавшейся в Американской гостинице города Екатеринбурга — ныне город Свердловск) заседал в неполном составе областной Совет Урала. Когда меня — екатеринбургского чекиста — туда вызвали, я увидел в комнате знакомых мне товарищей: председателя Совета депутатов Александра Георгиевича Белобородова, председателя Областного комитета партии большевиков Георгия Сафарова (Сафаров был товарищем председателя обкома Е. А. Преображенского, находившегося в указанное время в отъезде. — И. П.), военного комиссара Екатеринбурга (точнее, области. — И. П.) Филиппа Голощекина, члена Совета Петра Лазаревича Войкова...» Далее Медведевым называется группа членов коллегии облчека, в том числе Я. М. Юровский (и ошибочно Ф. Н. Лукоянов, уже выбывший в Пермь), других приглашенных лиц, включая верх-исетского военного комиссара П. 3. Ермакова. Об этом писал, правда, весьма расплывчато и сам Ермаков. Совещанием руководил Голощекин. Изображая дело таким образом, что местная власть берет инициативу уничтожения Царской Семьи на себя, он как бы добивался на то и согласия собравшихся чекистов (вероятно, и представителей ВРК, включая А. Мебиуса (?), о котором участники не упоминают, но отмечают присутствие «других»).

Если документ № 3 сфабрикован, то это сделано весьма компетентным лицом или группой лиц. К 1950-м годам никаких сведений о рассматриваемом заседании в печати не появлялось. О нем просто надо было знать. По утверждению М. А. Медведева, Ш. И. Голощекин в выступлении говорил, будто ни Я. М. Свердлов, ни В. И. Ленин санкции на казнь Семьи Романовых не давали. «Я. М. Свердлов, — отмечал бывший чекист, — пытался приводить доводы Голощекина об опасности провоза поездом царской семьи через Россию, где то и дело вспыхивали контрреволюционные восстания в городах, о тяжелом положении на фронтах под Екатеринбургом, но Ленин стоял на своем:

— Ну и что же, что фронт отходит? Москва теперь — глубокий тыл, вот и эвакуируйте их в тыл! А мы уж тут устроим им суд на весь мир. На прощание Свердлов сказал Голощекину:

— Так и скажи, Филипп, товарищам — ВЦИК официальной санкции на расстрел не дает»64. Если об этом говорил (да еще в такой форме) Голощекин, то это лишний раз подчеркивает, что совещание в помещении Американской гостиницы было организационно-практическое, но никак не решающее. У намечаемых и собранных исполнителей акции Голощекин и должен был создать впечатление о самостоятельно принимаемом уральцами решении, непричастности к нему вождей центра, чтобы дать им возможность и в то время, и позднее «валить» все на инициативных уральцев, самим же оставаться в стороне. Вряд ли такой характер носил доклад Голощекина на заседании узкого состава руководителей 14 июля. Да те, собственно, были уже в курсе дела о позициях руководителей партии. Такое выступление воспринято было бы как по меньшей мере странное. Будь так, участники разгадали бы двусмысленность поведения Голощекина и стоявших за ним вождей. Во всяком случае, ограждая имя Ленина или Свердлова, следуя их жесткому указанию даже среди самых «посвященных», Голощекин мог употреблять какие-то фразы вроде: не дали согласия, но и запрета не последовало, думайте, решайте сами, по обстоятельствам, руки у Уралобкома остаются свободными. В этом плане уместно обратиться к воспоминаниям И. П. Мейера, который, вероятно на основе полученной информации, передавал: «Он (Голощекин. — И. П.) имел разговор по делу Романовых с председателем ВЦИКа товарищем Свердловым. ВЦИК не желает, чтобы царь и его семья были доставлены в Москву. Уральский совет и местный революционный штаб должны сами решить, что с ними делать»65. Голощекин и уезжал в Москву для согласования вопроса об убийстве о времени его, форме извещения (какому органу решать, от имени какого делать заявление) и, очевидно, выяснения, вся ли Семья должна быть уничтожена.

Совершенно преувеличенными применительно к рассматриваемому делу являются утверждения некоторых авторов о сепаратизме уральского руководства, позволяющего действовать вопреки центру и т.д. Ничего подобного. Партийные руководители области не могли бы вынести постановления о расстреле Романовых без согласия центра, тем более при его запрете на это, тем более решить — единогласно. Сам факт приезда и, как было показано выше, очевидного участия в заседании представителя Свердлова, Ленина и Дзержинского А. Е. Лисицына (или как его там?) исключал принятие противоречащего их воле постановления.

Итак, судя по совокупности данных, поздно вечером 14 июля по предложению вернувшегося из Москвы Ш. И. Голощекина и, возможно, реального председателя ВРК (нач. штаба) А. Мебиуса — А. Е. Лисицына(?) руководство Уральского обкома единогласно принимает постановление о «ликвидации» содержавшихся в доме Ипатьева узников. Всех, включая обслуживающий Семью Романовых персонал. На деле вопрос решило руководство обкома партии с участием членов президиума исполкома облсовета, но лишь большевиков. Положение постановления о проведении казни без указания точной даты, в рамках нескольких предстоящих дней (положим, «не позднее 18-го июля», то есть четверга) многое разъясняет в последующем поведении руководителей области и характере их взаимоотношений, контактов с центром, сводящихся главным образом к согласованию конкретного времени, вплоть до суток и часов, составления и обнародования соответствующего извещения, документа. Об этом речь пойдет далее.

После выдачи Голощекиным задания на «ликвидацию» Романовых ее исполнением занялся Юровский, располагавший лучшим кабинетом в той же гостинице — помещениях ЧК и по отъезде Лукоянова возглавивший ее и де-факто. Как свидетельствовал позднее М. А. Медведев, собравшиеся в этом номере-кабинете, действительно детально рассмотрели дело. Это же в то время под руководством Юровского и Никулина делалось и в самом доме Ипатьева. Предварительно распределяли жертвы персонально между намечаемыми участниками казни: «договорились стрелять в сердце, чтобы не страдали»66. Одним словом, вечером 16 июля за стенами дома Ипатьева предрешался, а затем уже в нем самом решался окончательно вопрос о составе команды палачей, который мы обстоятельнее рассмотрим далее.

А теперь вернемся к документу № 2, который напрямую относится к этому вопросу.

И. П. Мейер утверждал, что получил его, как и другие документы, от А. Мебиуса. Но как бы там ни было с получением, автор склонен в большей мере считать его подлинным (фотокопией), во всяком случае, составленным на основе реальных данных и источников. Проанализируем его обстоятельнее, тем более что именно этот документ уже используется многими авторами как бесспорный и обычно без ссылок на источник. По идее — это отпуск[5] самого документа, ибо не подписан, без печати, но со штампом. На нем значится: «[Ре]волюционный Комитет при Екатеринбургском [Совет]е Рабочих и Солдатских Депутатов. Революционный штаб Уральского района: "Чрезвычайная комиссия"». Правее же, наверху, даны рукописные: исходящие — «314-5» с чьей-то подписью, текстом — «По делу Романовых» и датой — «17-го июля», с неясным завершающим знаком (то ли цифра «4», то ли закрывающие текст кавычки).

Собственно текст документа следующий:

«СПИСОК

Команды особого назначения в дом Ипатьева

(1-го Камишл. стрел к. полк)

Комендант Гэрват Лаонс

Фишер Анзелм, Здельштейн Изидор, Фекете Эмил, Над Имре, Гринфелд Виктор, Вергази Андреас

Обл. Ком. Ваганов Серге

Медведев Пав, Никулин

гор. Екатеринбург 18-го июля 1918 г.

Начальник Чрезвыч. Ком. (Юровски)»67.

Последнюю часть текста документа привожу в таком виде, как он просматривается в фотокопии сборника для более тщательного рассмотрения. И в нем, и в оттиске штампа — опечатки и недопечатанные (или не проявившиеся при копировании) буквы. Текст штампа не очень ясен.

Вообще же атрибутика штампа достаточно сложна — «трехэтажна». Она объясняется принятыми в то время канцелярскими нормами. Указывались организации или учреждения вниз по вертикали, по сопрдчиненности или по горизонтали, в системе соотнесения, сотрудничества. Относительно Военревкома, Ревштаба Урала, Екатеринбурга, «района» речь уже отчасти шла. В связи с продвижением частей Чехословацкого корпуса, оренбургских казаков, антибольшевистских повстанческих отрядов на Средний Урал власти области срочно, 29 мая 1918 г., формируют «Революционный штаб Уральской области и города Екатеринбурга», который в дальнейшем назывался и «Рев. штабом Уральского района», одновременно — «Военно-революционным комитетом» (в дальнейшем слово Екатеринбург из названия выпало). В этот орган при образовании вошли председатели областного и Екатеринбургского советов А. Г. Белобородов, С. Е. Чуцкаев, облвоенкомы Ш. И. Голощекин и С. А. Анучин и представитель штаба резерва красной армии^68. Вопрос с его председателем не вполне ясен. Воззвания и постановления выпускались без подписей, просто от имени этого учреждения. Возможно, председателем был Белобородов, как официальный глава соввласти. Во всяком случае, когда позднее были созданы Пермский и затем Вятский ВРК, их председателем официально значился именно он^69. Руководители Ревштаба (Военревкома) были заняты и другими объемными работами. Созданный внутри него рабочий орган, состав которого неизвестен (не исключено, что его руководителем, начальником был А. Мебиус), был занят более конкретными вопросами борьбы с антибольшевистскими выступлениями, но на всем Урале. И когда 10 июня на Верх-Исетском заводе произошло восстание солдат-фронтовиков против существующей власти, поддержанное частью не только рабочих и других категорий населения, но и красноармейцев, в ночь на 13 июня формируется «Военно-революционный комитет при Екатеринбургском Совете»70. Потому к июлю и встречаются эти сходные названия различных органов, порой, как в рассматриваемом случае, вместе. Официально облчека поступила в подчинение этих органов, по крайней мере областного (районного), и в определенных случаях, особенно при использовании карательной военной силы, пользовалась в документах при внутриведомственном общении данной, а не собственной атрибутикой. Видимо, из недр облчека и вышел рассматриваемый документ за подписью ее руководителя Юровского. Сразу же в связи с этим отмечу, что у В. А. Козлова по поводу этого документа как «подделки» нашелся один странный аргумент: «поскольку Юровский в то время был всего-навсего председателем следственной комиссии при революционном трибунале», никак не «начальником Чрезвыч[айной] Ком[иссии]»71. Отнюдь! Юровский был заместителем председателя (начальника) облчека, а с отъездом в те дни в Пермь Ф. Н. Лукоянова — фактическим руководителем ее. Кроме того, он занимал еще целый ряд важных постов карательно-правового характера: тов. обл-комиссара юстиции, зав. охраной Екатеринбурга (как член военного отдела облисполкома) и пр.72. Его подпись под рассматриваемым документом совершенно естественна.

А теперь — об основном тексте документа — «Списке». Название группы «Команда особого назначения» не вызывает никаких вопросов, ибо чуть ли не всякое не армейское, а специальное военное или военизированное подразделение, особенно карательного назначения, называлось именно так. Поэтому вряд ли можно считать признаком фальсификации документа такое название, предполагая его заимствование из книги Н. А. Соколова, где оно применено к внешней охране дома Ипатьева под командой П. С. Медведева.

Рассмотрим состав команды и написание имен и фамилий на фотокопии, не вполне ясной и качественной. Начнем с третьей сверху. Напечатано «Здельштейн», несомненно, неправильно. Объяснить это можно опечаткой и фамилию следует читать как «Эделыитейн». Далее. После «Эмил» виден остаток не проявившейся буквы, и его имя, очевидно, следует читать — «Эмиль». Вне зависимости от того, недопечатано ли окончание фамилии 5-го (сверху) члена команды или мягкий знак был мало заметен и не проявился при фотокопировании, она должна, конечно же, читаться — «Надь». В тексте воспоминаний Мейер имена и фамилии членов команды так и называет, причем первого из них не «Горватом», а «Хорватом» — точнее; «Гринфелда» — «Гринфельдом»73. То же самое нужно сказать и о написании фамилии Юровского: случайное отсутствие ее окончания — «й», а также «а» после «полк» во фразе в скобках. Имена Ваганова и Медведева значатся соответственно — «Серге» (Сергей) и «Пав» (Павел). Разумеется, так это и следует воспринимать. Как и время состоявшегося «дела Романовых», в документе — «17 июля».

Конечно же, озадачивает датировка документа 18 июля, тогда как казнь намечалась на исходе 16-го, в ночь на 17-е, а осуществилась 17-го. Возможно, «Список», будучи составленным заранее, датирован условно, крайним числом постановления о времени казни, когда еще не был решен вопрос об убийстве именно 16-го, в ночь на 17-е. А могло быть и так, что напечатано было: «...в доме...», но «е» на копии выпало, как и в ряде других случаев не обозначилось и следует читать: «Команда... в доме...» После 17-го команды снимались и затем эвакуировались.

Вокруг имен первого списка (семерых иностранцев, очевидно военнопленных) в печати сложилось множество мнений и версий. Эти имена впервые появились в воспоминаниях И. П. Мейера в 1956 г. в упоминавшемся немецком еженедельнике «7 дней», естественно, на немецком языке. В 1974 г. документ № 2, был воспроизведен в сборнике Е. Е. Алферьева. Еженедельник и даже сборник были малодоступны советским исследователям. Сборник хранился в спецфонде. После опубликования воспоминаний Мейера на русском языке в 1977 г. в США, а в 1990 г. — и в нашей стране эти имена стали приводить отдельные исследователи, публицисты, обычно без ссылок. Многие авторы не связывали и не связывают воспоминания Мейера и помещенные в сборнике Алферьева приведенные имена как единые по источнику. А они все, как мы видели, получены от Мейера. Как он утверждал, этот документ вместе с другими вывезен им из СССР. Авторы, принявшие список, отнесли его к внутренней охране, доставленной Юровским в дом Ипатьева (при назначении его комендантом), и к убийцам Романовых. Не зная документа, его природы, источника появления семи имен, кое-кто, приводя их, претендовал на сенсацию и «полное», «окончательное» разрешение проблемы о составе убийц. Особо муссировалось имя Надя. Так, например, поступил екатеринбургский краевед В. А. Винер. «Группе удалось документально подтвердить, — заявил он читателям в 1991 г., — венгерское происхождение пятерых участников и, кроме того, добыть сенсационный факт. Во главе венгров был будущий лидер венгерских коммунистов Имре Надь, впоследствии расстрелянный во время ввода в Венгрию советских войск. По ходу сбора материалов группа отметила национальный состав расстрельщиков: трое русских, один еврей, пять венгров и два латыша»74. Имелись в виду: Юровский (еврей), Г. П. Никулин, П. С. Медведев, С. П. Ваганов или П. 3. Ермаков (русские) и те семь человек, которых, судя по звучанию фамилий, Винер поделил на две группы: 5 венгров и 2 латыша (к последним, очевидно, отнес И. Эделыитейна и В. Гринфельда).

На самом же деле источник не содержит таких указаний. Вероятнее всего, все семь человек — австро-венгерские военнопленные, венгры и австрийские немцы. Нет никакого основания для утверждения, будто «Имре Надь» — именно «тот»: эти имя и фамилия в Венгрии весьма распространены. Нет оснований и считать это лицо руководителем команды, как делается. Никаких следов пребывания «того» Имре Надя на Урале исследователями или краеведами не выявлено, и вызывает удивление заявление В. А. Козлова: «Среди участников расстрела, по «показаниям» Мейера, значился будущий лидер венгерских коммунистов Имре Надь... Автор знал о том, что в 1918 году Надь был на Урале. Воображение позволило ему соединить убийство царской семьи с этим фактом биографии Надя»75.

Мы вовсе не видим такой связи в публикациях Мейера. Речь идет о другом человеке — однофамильце. И этот Надь в списке семи не был руководителем в команде, как утверждают Винер и другие. Из документа видно, что таковым был Горват (Хорват), названный первым с предваряющим и скорее всего относящимся именно к нему указанием «комендант». В других случаях В. А. Винер называл именно эти имена «убийц». И вновь без ссылок на источник, хотя к тому времени они уже давались и Г. Т. Рябовым^76, и Э. С. Радзинским с указаниями на появление их в воспоминаниях И. П. Мейера^77.

К сказанному следует добавить, что из одной публикации в другую имена семерых переходят в разном написании, без указания на подлинное написание в первоисточнике. Так, Г. Т. Рябов Лаонса Горвата именует Лайошем Хорватом, Анзелма Фишера — Ансельмом Фишером, Андреаса Вергази — Андрашем Вергази (Вергашем)78. Может быть, так и точнее, фиксация венгерских имен сложна, но нужна мотивировка. Их имена, фамилии в Екатеринбурге (или где-то в другом месте), в рассматриваемом «Списке» могли зафиксировать и неточно. Так бывало сплошь и рядом. Но быть во всех случаях полностью уверенным в этом нельзя. Во всяком случае, обращаться к документу следует внимательней, цитировать его точнее.

Итак, в документе № 2 речь идет о «Команде особого назначения» в дом (или в доме) Ипатьева. Можно предполагать, что она предназначалась или для совершения казни, или просто для несения охраны. Одна (первая) ее часть или значилась за комендантом ДОНа, или должна была поступить в его распоряжение дополнительно (в том случае, если слово «комендант» относится не к одному Л. Горвату как начальнику, а ко всей команде, подчиненной коменданту). Вторая часть из трех человек значилась за «Обл. Ком». Это или областной комитет РКП(б), или, скорее всего, областная комиссия, чрезвычайная. Все трое — Медведев, Никулин и Ваганов — 17 июля участвовали в расстреле. Необходимо заметить, что двое из троих — П. С. Медведев и Г. П. Никулин находились в составе охраны ДОНа, первый еще с мая был начальником ее внешней части, второй — пом. коменданта с 4 июля. Ваганов там не состоял. Но он, судя по группе источников, о чем еще будет сказано, прибыл поздно вечером 16 июля в ДОН вместе с Ермаковым, участвовал в расстреле, а затем и в захоронении трупов. Следовательно, его присутствие там могло быть заранее предусмотрено руководством и тем более отмечено в дальнейшем. Необходимо только заметить, что Юровским или кем-то другим его имя (Сергей) дано неправильно, видимо, по памяти. Речь, конечно, идет о Степане Петровиче Ваганове^79. Он был помощником военного комиссара Верх-Исетска и известным карателем. В связи с этим следовало бы отметить, что в следственных материалах фигурируют и Степан, и Виктор Вагановы (но нет Сергея). Один в качестве помощника комиссара ВИЗа, второй — как один из бойцов отряда. Юровский мог запутаться в именах, если у Степана на самом деле был родной брат Виктор. В связи с тем, что в списке значатся не М. А., а П. С. Медведев и не Степан, а некто Сергей Ваганов, тогда как первые (М. А. Медведев и Степан Ваганов) были, действительно, назначенцами от облчека, а П. С. Медведев там не числился и имя Сергея Ваганова вообще нигде не встречается, возникает сомнение в подлинности и этого документа.

В общем же присутствие этих имен в списке объяснимо. Гораздо больше вопросов с первой группой. Находилась ли она полностью или частично в доме Ипатьева, в распоряжении коменданта до момента казни его узников или принятия постановления об этом, т.е. до 14 июля? Почему среди них не назван ни один из примерно 10 точно известных по источникам чекистов уже имевшейся, внутренней охраны (А. Г. Кабанов, В. Н. Нетребин и др.), которые готовились к убийству, а некоторые и участвовали в нем? С достаточной уверенностью можно утверждать, что это не та команда внутренней охраны, которая была доставлена в ДОН Юровским при вступлении его 4 июля в должность коменданта и оставалась в нем до конца. Известно, что та команда была подобрана Юровским наполовину прямо в облчека, наполовину — в Коммунистическом батальоне обкома партии, который нес также охранно-карательную службу, действовал совместно с ЧК^80. Семь же человек — иностранцев из «1-го Камишл. стрелк. полк» значатся, как надо полагать, за 1-м Камышловским стрелковым полком. Пояснительное указание в документе на то, что команда из Камышловского полка, и пробел в тексте между семью первыми и тремя последними лицами, явно не имеющими отношения к данной (или другой) воинской части, позволяет утверждать, что собственно определение «Команда особого назначения» относится лишь к первым семи фамилиям. Добавлю сразу же, что конкретное участие кого-либо из этой семерки в расстреле как будто не просматривается. Следы же ее присутствия в ДОНе перед расстрелом и в момент его, похоже, имеются.

В следственных материалах есть намек на появление в последний момент новой команды «латышей», или просто нерусских. Это отмечается участником следствия, зав. его фотолабораторией Р. Вильтоном^81. Не менее существенным моментом, свидетельствующим об этом, является обнаруженная следствием и сфотографированная надпись на стене дома, на террасе, где находился пулеметный пост (№ 6): на русском (не дописано) и венгерском языках: «№ 6. Вергаш Карау... 1918 VII/15»; «Verhas Andras 1918 VII/15 e orsegen»82. Постовой Вергаш пытался написать по-русски слово «Караулил» (то есть дежурил на посту), но закончить не смог из-за слабого знания языка и дал текст уже на родном языке. Перевод означает: «Верхаш Андраш 1918 VII/15-го стоял на часах». Есть искушение отождествить Верхаша (Вергаша) Андраша с седьмым человеком из списка в рассматриваемом документе (там: «Вергази Андреас»). Это имя точнее звучит как «Андраш»; фамилия — как «Верхаш». Будь это имя позаимствовано из книг Н. А. Соколова или М. К. Дитерихса, оно было бы точно соответствующим по написанию. Если это один и тот же человек, что вполне вероятно, то, выходит, он 15 июля находился в ДОНе и нес там караульную службу. Но нес он ее на посту, который обслуживала команда внешней, а не внутренней охраны. Это наталкивает на мысль, что те 7 интернационалистов, если не полностью, то частично были включены во внешнюю охрану в последний момент и в убийстве не участвовали («15-го стоял на часах» — вероятно, это было именно первое дежурство).

А не мог ли Мейер или кто-нибудь другой «подогнать» к этому имени, значащемуся в книгах Соколова, Вильтона, имена других лиц для достоверности? К тому же оставившие воспоминания убийцы, чекисты внутренней охраны, о подключении к ним новой большой группы людей, из нерусских или каких-либо других, не писали.

Можно допустить и то, что под тем же (или сходным) именем был иной человек, состоявший в команде внутренней охраны еще с 4 июля и не имевший никакого отношения к команде из Камышловского стрелкового полка. Учтем, что фамилия Вергаш и имя Андраш (Андрей) весьма распространены в Венгрии. И все же, возможно, мы имеем дело с одним и тем же человеком. Посему это дает в какой-то мере право предполагать, что документ, может быть, не сфабрикован.

Вопрос о достоверности документа очень сложный. 1-й Камышловский полк был сформирован в поселке Ирбитский завод (ныне — Красногвардейский) 10 августа 1918 г., то есть позднее рассматриваемого времени. Данных о предварительном хождении такого названия в отрядах, объединившихся в полк как «Камышловский», не встречается. Документ, как о команде — лицах, находившихся в тот день в доме Ипатьева, мог быть составлен позднее 18 июля, задним числом. Но тогда не было смысла проставлять под ним имя Юровского, который из Екатеринбурга выбыл еще в ночь на 20 июля и подписать этот документ уже не мог. Итак, фабрикация? Если да, она произведена с достаточной осведомленностью и знанием дела: действительно в Камышловском полку было очень много бывших военнопленных, в основном венгров, отступивших с русскими красногвардейцами из Сибири. Двумя ротами командовали интернационалисты Ганц и, обратим внимание, Хорват^83.

Однако для доставки команды из «глубинки» требовалось значительное время. К 4 июля 1918 г., времени вступления в должность коменданта ДОНа Юровского, она вряд ли могла быть в городе. Для ДОНа им была сформирована и затем доставлена на место команда чекистов, и числилась она за облчека (а не каким-то полком). Как уже отмечалось, в доставленной в ДОН чекистской команде примерно из 9-10 человек, нерусскими («латышами») была только половила — 4-5 человек, но не 7. Таким образом, факты говорят о том, что мы имеем дело с двумя командами, появившимися в Екатеринбурге в июле, но в разное время. В связи с этим возникает вопрос: какая надобность была формировать команду из состава фронтового полка, находящегося вдали от Екатеринбурга, в то время как в городе и на ближайших боевых участках находилось очень много и военнопленных-интернационалистов, преимущественно венгров, и латышей. Летом здесь некоторое время оставался большой (72 человека) отряд ВЧК, возглавлявшийся Я. М. Свикке (Родионовым). Он состоял почти полностью из латышей. В мае этот отряд перевозил из Тобольска в Екатеринбург членов Царской Семьи, отличался исключительной суровостью, даже жестокостью по отношению к ним, был проверен и перепроверен на «революционность». Почему же были привлечены интернационалисты, очевидно, из отступивших на Урал из Сибири, люди новые, местными руководителями не проверенные?

Возможно, эта мера была случайной, к примеру команда прибыла с каким-либо заданием в Екатеринбург, в штаб фронта по приказу своего командования и уже там попала в поле зрения облчека или Ревкома, руководства области. Возможно, что она была специально подобрана А. Мебиусом, если он не был тем самым уполномоченным центра, Свердлова и других вождей, а иным лицом, описываемым И. П. Мейером, отступившим из Сибири вместе с интернационалистами и привлекшим для выполнения спецзадания ему хорошо известных людей. Уже отмечалось, что в отряде интернационалистов, прибывших в июне 1918 г. из Сибири в Ирбит, был некто «Мевиус». Вместе с Ганцем и Хорватом он был командиром (руководителем)84. Скорее всего члены команды — выходцы именно из названного полка. Нужна проверка состава интернационалистов в 1-м Камышловском полку за август 1918 г. по Российскому государственному военному архиву. Не исключено все же, что «Команда особого назначения» (в документе почему-то без грифа «секретно») была лишь для маскировки приписана к 1-му Камышловскому полку («руку Кремля» в деле Романовых во всех отношениях скрывали), но на деле не имела к нему отношения, была составлена в Москве, в ВЧК и явилась той самой, которая сопровождала А. Е. Лисицына в Екатеринбург. Его «команда понимала только по-немецки» (венгры — подданные Австро-Венгрии помимо родного знали и этот язык). Судя по фамилиям, можно предполагать, что трое из семи вообще могли быть не венграми, а австрийскими немцами и даже евреями (А. Фишер, И. Эдельштейн, В. Гринфельд). Целая команда только для сопровождения вряд ли нужна была Лисицыну. По всему видно, что на нее возлагались особые задачи, в том числе, думается, и уничтожение Царской Семьи, непосредственные действия в этом, если бы местные чекисты спасовали, заколебались, не смогли бы решительно, в полной мере выполнить роль палачей.

Если исключить эту гипотезу, считать, что названная команда из 7 человек действительно была доставлена из Камышловского полка, то получается наслоение — та или иная степень задействованности в подготовке убийства трех команд: внутренней охраны облчека, команды из Камышловского полка и команды ВЧК Лисицына. Конечно, могло быть и так: три команды для сверхподстраховки. Но местная чекистская команда внутренней охраны (ее большинство), усиленная персонально назначенными убийцами из актива облчека, карателей с ВИЗа, с большим рвением выполнила поставленную перед ней задачу. Наконец, еще одна, наиболее основательная версия: команда из 7 австро-венгров могла быть той самой, что охраняла поезд с драгоценностями, который возглавлял Ф. Ф. Сыромолотов и который из-за антибольшевистского восстания в Ярославле с пути был возвращен в Пермь. Напомню, что 8 июля 1918 г. А. Г. Белобородов направил в Пермь телеграмму в три адреса: «Военком, Лукояноеу, уполномоченному облсовета Матвееву Королевские [номера], Сыромолотову».

Телеграмма в военный комиссариат однозначно адресована губвоенкому М. Н. Лукоянову, но не его младшему брату Ф. Н. Лукоянову — председателю облчека. Последний еще находился в Екатеринбурге. Следовало распоряжение о замене команды охраны поезда Сыромолотова: «Если можно заменить безусловно надежными людьми команду охраны поезда, всю смените. Пошлите обратно в Екатеринбург»85. Начальнику команды В. П. Матвееву надлежало оставаться в Перми. Надо полагать, что команда после такого распоряжения, возможно, частично была действительно возвращена в Екатеринбург. Она-то и могла состоять из тех 7 человек. И коль скоро она была охранной в поезде, а В. П. Матвеев, именуемый и «уполномоченным облсовета», и «комендантом поезда», оставался в Перми, в Екатеринбурге действительно не появлялся, прибыл на бронепоезде лишь в последний момент его эвакуации, по охранно-поездной традиции он — Лаонс Горват (Хорват) и мог быть назначен и поименован «комендантом». Команда могла вернуться в Екатеринбург, очевидно, для возможного использования в расстреле Царской Семьи, к приезду из Москвы Голощекина. Могла стать она и резервной, действующей в ДОНе для усиления охраны. Если она в июне — начале июля была подобрана из отряда интернационалистов, который должен был включиться в состав Камышловского полка, то ее могли условно числить за этой же красноармейской частью.

И. П. Мейер был выходцем из среды тех же интернационалистов, отступивших из Сибири и в итоге в основном включенных именно в 1-й Камышловский полк. Команда Хорвата — реальность. Отсюда, в связи с анализом документа № 2, требуется и более взвешенный подход к оценке и публикаций, и документов, материалов Мейера, дальнейшее тщательнейшее изучение их природы по источникам. Серьезным подтверждением мнения, что в документе И. П. Мейера, подлинном или поддельном, военнопленные — австро-венгры из команды Матвеева могли быть возвращенными по требованию Белобородова и именно в указанное время, являются свидетельства самого начальника команды. Владимир Павлович Матвеев был видным чекистом, до того выполнял различные ответственные задания областных властей, в частности с февраля 1918 г. «подавлял контрреволюцию» в Вятке, вскоре по возвращении в Екатеринбург был назначен политическим комиссаром Академии Генерального штаба, осуществил разоружение ее командно-преподавательского состава и слушателей. В середине июля он был назначен «начальником чрезвычайной охраны поезда специального назначения», увозившего для доставки в Ярославль или Москву около 600 пудов золота, платины и массу денежных знаков из банков. В 1932 г. В. П. Матвеев издал беллетризованные воспоминания — повесть «Золотой поезд», четырежды переиздававшуюся в послевоенные годы. В ней он, называя себя — героя повествования — Б. П. Ребровым, описывает организацию, путь и перипетии этого поезда. «Головановым», «Егорычем» (судя по всему Александром Георгиевичем Белобородовым, которого многие по-русски называли Егорычем) ему было отдано распоряжение: «Для перевозки золота возьми в Горпродкоме грузовики и пленных австрийцев. Разговоров с ними поменьше, да они и не поймут, что грузят». Далее Матвеев пишет, как он этих австрийцев впускал в золотосплавочную «по три человека» и они выносили груз. Матвеев подчеркивает плохое знание ими русского языка («Шорт! Нишего не понимайт!»), что в щекотливых операциях особо ценилось. Он пишет, что команда охраны поезда в целом была значительной (около 30 человек) и по составу пестрой. Костяк ее составляли «дружинники» — бойцы коммунистической дружины, переименованной затем в «образцовый батальон» Уральского обкома РКП(б), о чем уже говорилось. Формирование осуществляло в то время охранные функции. Были в охране поезда и красногвардейцы из левых эсеров и анархистов, с которыми «дружинники находились в неприязненных отношениях».

К сожалению, Матвеев не называет поименно охранников, и конкретно австрийцев вообще. Но важно констатировать, что группа таковых в распоряжении его находилась и оказалась причастной к событиям в ДОНе, но, видимо, лишь в его внешней охране.

Принимая как реальность прибытие из Перми части команды охраны поезда Матвеева, в лице Хорвата и других, мы сталкиваемся с фактом существования трех потенциальных команд (не считая назначенной в последний момент группы лиц от облчека) палачей: чекистская команда внутренней охраны, команда Сыромолотова-Матвеева и команда Лисицына из ВЧК. Но эти большие силы не понадобились, и главную роль сыграла группа облчека во главе с Юровским и Никулиным.

Следующий документ (документы № 4-5), по предварительной оценке, один из вариантов предполагаемого сообщения в печати об убийстве, совершенном в доме Ипатьева, исполнении принятого постановления. Он гласит: «Экстренный выпуск. По распоряжению Областного исполнительного комитета Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Урала и Рев. штаба бывший Царь и Самодержавец Николай Романов расстрелян совместно с его семьей 17 июля 1918 года. Трупы преданы погребению.

Председатель Исполкома Белобородов

г. Екатеринбург 20 июля 1918 г., 10 часов утра»86.

Документ воспринимается исследователями по-разному: В. А. Козловым отвергается, Р. Пайпсом воспринимается с выраженной долей сомнения, а В. Л. Поповым — безоговорочно. Этот автор полагает, что первоначальный текст был даже направлен телеграфом в Москву для согласования и именно ею он и был «запрещен». Однако доказательств тому не приводится^87. Характеризовать и оценивать подлинность этого документа не менее сложно, чем других. Прежде всего об атрибутике. Напечатан на бланке исполкома, внизу имеется печать ВРК, та же, что и на документах № 1 и 3. Проставлена подпись — «Председатель исполкома Белобородов», но самого автографа нет. В первоначальный текст, цитированный выше, внесены правки. Вычеркнуты группы слов: «совместно с его семьей»; «трупы преданы погребению». Проставлена резолюция: «запретить публикацию» и значится подпись А. Мебиуса, как видно, производившего эту правку и написавшего своего рода резолюцию о запрете публикации. Судя по всему, Мебиусом или его службой — штабом по заданию (или по своей инициативе?) был подготовлен приведенный текст сообщения для печати об акции 17 июля в доме Ипатьева, с сообщением о расстреле не только бывшего Императора, но и членов его Семьи, которое должно было появиться за подписью председателя исполкома облсовета (она могла покрыть и значащееся в тексте звено «Ревштаба», ибо, очевидно, он же и был председателем ВРК). Составить проект сообщения могли и до 20 июля, намереваясь опубликовать его именно в этот день, рассчитывая, предположим, на появление такового в Москве. Мог ли реально возникнуть вариант сообщения о расстреле всей Семьи? Представляется, что полностью исключать такую возможность не следует. В Москве был принципиально решен вопрос о «ликвидации» всей Семьи, но какие-то частные моменты, в том числе и по поводу формы и содержания сообщения для печати, могли оставаться. В 1934 г. Я. X. Юровский рассказывал: «Филипп... сказал... что Николая мы казним и официально объявим, а что касается семьи, тут может быть, будет объявлено, но как, когда и каким порядком, об этом пока никто не знает»88. Во всяком случае, в Екатеринбурге все же могли ожидать варианта сообщения о расстреле не только Николая II, но и его Семьи, хотя обмен телеграммами, процесс переговоров вращался вокруг первого варианта (сообщение только о расстреле Николая II). Сокрытие истины было одним из важнейших, исходных пунктов всего задуманного и осуществленного злодеяния, ибо оно непосредственно касалось взаимоотношений правительства В. И. Ленина с германскими властями, требовавшими непременного сохранения жизни бывшим Принцессам, Царевичу и Императрице, поскольку они были немецкой крови. В приведенном документе Мейера говорится об исполкоме совета, тогда как в этом был задействован лишь его президиум (да и то частично), что и было отражено в других документах. Возникают вопросы и в связи с датированием документа столь поздним днем — 20 июля. Очевидно, дата относится к предполагаемому моменту сообщения в газете^89.

В составлении документа № 4-5 мог принять участие и редактор областной газеты «Уральский рабочий» В. А. Воробьев, не посвящавшийся во все тонкости дела, но, видимо, знакомый с принятым решением на заседании 14 июля. Текст Ревштаб мог составить по его просьбе. С 17 июля он с нетерпением ждал сообщения.

После отступления красных из Екатеринбурга 25 июля в одном из помещений исполкома облсовета (в здании Волжско-Камского банка) среди прочих бумаг был найден и черновик, писанный пером и карандашом, с поправками в числах, который потом в ряде вариантов с небольшими изменениями и появился в печати. В указанном черновике говорилось о казни по постановлению «президиума» облсовета только Николая Романова и эвакуации Семьи. Упоминаний о Ревштабе не было^90. Вопрос о документе № 4-5 Мейера как сфабрикованном, выходит, снимать нельзя. Нельзя его снимать и потому, что в документе значится имя Мебиуса, личность которого пока не установлена, в частности не доказана ее вымышленность.

Наконец, о документе № 6 — «Удостоверении», выданном за подписью Белобородова члену облсовета И. П. Мейеру 18 июля 1918 г.

Оформлено оно на бланке исполкома облсовета, скреплено той же печатью, что и в документах № 1 и 3. Удостоверений за подписью председателя облсовета выдавалось много, вплоть до удостоверения на право разового входа в театр. Интернационалисту-активисту таковое вполне могло быть выдано. Сомнения В. А. Козлова в подлинности этого документа сводятся к тому, что в названии органа в отличие от документа № 1 значится не « Уральский Совет», а «Совет депутатов Урала»91. Но на бланке исполкома в отличие от бланка президиума именно такой текст и значится^92. Все, как должно быть. Воспоминания И. П. Мейера и включенные в них, переданные затем для публикации документы, будь они подлинными лишь частично (или даже сфабрикованными полностью), коль скоро они вобрали в себя реальные данные, являются важными источниками по проблеме гибели Царской Семьи и должны, на наш взгляд, использоваться исследователями. Разумеется, критически. Их надлежит изучать специально и сопоставлять с вновь выявляемыми документальными материалами. Точки в вопросе о подлинности тех или иных из них могут быть поставлены только после специальной экспертизы.

Возникает вопрос о том, кто и с какой целью мог сфабриковать рассмотренные документы или часть их. Наиболее распространенная и, на наш взгляд, правдоподобная точка зрения: документы сфабрикованы советскими спецслужбами. Этой версии придерживаются в частности Г. Т. Рябов и Р. Пайпс^93. Авторы сходятся на том, что мотивом для этого шага могло послужить стремление пресечь появление на Западе то одного, то другого самозванца или самозванки, выдающих себя за членов Семьи Николая II, особенно множества «Анастасий». Важность вопроса заключалась в том, что официальное признание самозванца членом Семьи Николая II позволяло ему наследовать вклады, ценности в заграничных банках.

После Второй мировой войны, начиная с лета 1945 г., центральные и местные, свердловские спецорганы занимались вопросом об обстоятельствах уничтожения Царской Семьи, допрашивали участников этой акции. С. Л. Берия (Гегечкори) свидетельствует, что в тот период этим как-то занимался и его отец — Л. П. Берия, а также И. В. Сталин (первый сообщал второму об обнаруженной в Польше еще одной «Анастасии») и т.д.94. Если эта версия верна, то документы могли быть изготовлены хотя бы частично на основе фактических материалов и свидетельств остававшихся в живых участников событий 1918 г. Отсюда переплетение «правды, правдоподобия и вымысла» в документах и воспоминаниях И. П. Мейера. Сам Мейер изготовить указанные документы был не в состоянии. Не исключено, что ему не вручили их непосредственно, а «помогли найти», он уверовал в их достоверность и стал домысливать сюжеты в воспоминаниях. Сдается, что фабрикация могла производиться на основе подлинных документов, только с заведомым внесением в тексты небольших корректив. Так мог появиться полумифический начревштаба А. Мебиус и т.д.

Суть всех материалов, как исходящих от И. П. Мейера, Я. X. Юровского, М. А. Медведева, П. М. Быкова и других, так и советских публикаций о тех июльских днях, в главном совпадающих, сводится к следующему: по возвращении из Москвы Ш. И. Голощекина, поздно вечером 14 июля состоялось заседание узкого круга большевистских лидеров Урала, представлявших обком РКП(б), президиум облсовета и Военно-Революционный комитет. На нем было принято постановление об уничтожении всех членов Семьи Николая II и других заключенных в доме Ипатьева. Утром 15 июля оно было доведено до коменданта ДОНа, других причастных к делу лиц. (Нельзя исключать, что, как принято было в большевистских верхах, и уральские лидеры письменно свои решения не оформляли.) Началась окончательная подготовка к казни и одновременно к уничтожению трупов. Производилась подготовка документа для печати, с лживыми мотивировкой и освещением самой кровавой акции. Вечером 16 июля в помещении облчека состоялось организационное совещание руководства области с участием будущих убийц. Через несколько часов началась реализация установки на «ликвидацию» Царской Семьи. Но этому сопутствовали и согласование плана, времени проведения акта с центром, и разносторонние мероприятия в самом Екатеринбурге и Доме особого назначения. Все проделанное в Екатеринбурге было не чем иным, как исполнением воли и приказа Кремля, охотно воспринятых местными большевистскими лидерами и их подручными.

Обратимся же к вопросу о самом убийстве, составе лиц, участвовавших в нем; рассмотрим документальные материалы, в том числе и мейеровские.

ГЛАВА 5

УБИЙЦЫ И УБИЙСТВО

1. Последние приготовления и точное время цареубийства

В соответствии с решением большевистского партийного руководства Урала, принятым поздно вечером 14 июля на заседании, которое в дальнейшем официально стало выдаваться за заседание президиума (или даже исполкома) облсовета, ускоренно завершилась подготовка к уничтожению Царской Семьи и других лиц, содержащихся вместе с нею в доме Ипатьева. В самом ДОНе этой подготовкой была занята чекистская команда внутренней охраны во главе с комендантом и его помощником. В дом с инспекцией и для отдачи распоряжений приходили руководители области Ш. И. Голощекин и А. Г. Белобородов, а по некоторым свидетельствам — также Г. И. Сафаров и П. Л. Войков^1. Приходил туда и уполномоченный Москвы А. Е. Лисицын^2. Несмотря на строгую засекреченность подготовки и действий внутренней охраны, приближение развязки почувствовала и внешняя охрана, только вечером 16-го, около 10 часов, предупрежденная о том, что ночью в доме будут выстрелы, чтобы это не вызывало тревоги. Возможно, утечка информации шла и от ее начальника П. С. Медведева, намеченного в палачи и вовлеченного в подготовку к убийству. Подготовка завершилась, вероятно, уже 16-го, ранее крайнего намеченного срока «не позднее 18 июля». Утром этого дня, а по некоторым данным днем или даже вечером (вполне возможно, дважды), в ДОН приходили Голощекин и Белобородов. Я. X. Юровскому было отдано распоряжение о казни предстоящей ночью, оговорено, что будет дано и дополнительное указание в виде пароля и т.д., то есть ожидался последний сигнал — приказ.

Обратимся к изложению всех обстоятельств этого Юровским в трех известных нам документах, частично уже цитировавшихся, рассмотрим их в сопоставлении, тем более что в них содержатся противоречия. В его «Записке» М. Н. Покровскому от 1920 г. читаем: «16.7 была получена телеграмма из Перми на условном языке, содержащая приказ об истреблении Р-ых (Романовых)... 16-го в шесть часов вечера Филипп Г-н (Голощекин) предписал привести приказ в исполнение. В 12 часов должна была приехать машина для отвоза трупов... Грузовик в 12 часов не пришел, пришел только в 1/2 второго... Разбудили Боткина, а он всех остальных»3. В его воспоминаниях от 1922 г. сказано: «16 июля 1918 года часа в два днем ко мне в дом приехал товарищ Филипп и передал постановление Исполнительного комитета о том, чтобы казнить Николая... Ночью приедет товарищ, который скажет пароль «трубочист» и которому нужно отдать трупы, которые он похоронит и ликвидирует дело... В половине второго постучали. Это приехал «трубочист». Я пошел в помещение, разбудил доктора Боткина и сказал ему, что необходимо всем спешно одеться, так как в городе неспокойно и я вынужден их перевести в более безопасное место»4. В докладе 1934 г. сказано: «15-го июля утром приехал Филипп и сказал, что завтра надо дело ликвидировать... было сказано, что Николая мы казним и официально объявим, а что касается семьи, тут, может быть, будет объявлено, но как, когда и каким порядком, об этом пока никто не знает. Значит все требовало сугубой осторожности, возможно меньше людей, причем абсолютно надежных.

15-го же я приступил к подготовке, 16-го утром я отправил под предлогом свидания с приехавшим в Свердловск дядей мальчика-поваренка Седнева...

Только в половине второго явился грузовик, время лишнего ожидания не могло уже не содействовать некоторой тревожности, ожидания вообще, а главное, ночи-то короткие. Только по прибытии или после телефонных звонков, что выехали, я пошел будить арестованных»5.

В последнем случае описание момента и обстоятельств подготовки убийства Юровским дано несколько подробнее, чем в предыдущих. Представляется, что оно более достоверно и с фактической точки зрения в том смысле, что Голощекин непременно должен был встретиться с ним утром 15 июля, после того как накануне поздно вечером на заседании группы руководителей было принято решение, ибо, по заявлению Юровского, он на заседании не присутствовал. Голощекину надо было готовить все незамедлительно. Очевидно, он (с Белобородовым) приходил в ДОН и 16-го, как говорится в двух других документах, и именно утром, как отмечено в одном из них и как показывали охранники. Голощекин и некоторые другие руководители, как значится в ряде документов, пришли в ДОН и ночью, к моменту расстрела. Об этом будет далее рассказано обстоятельней. Заведующий гаражом исполкома облсовета П. А. Леонов на следствии показывал, что по приказу начальства к зданию ЧК его шофером Никифоровым «поздно вечером» 16 июля «был подан грузовой автомобиль», названного шофера «прогнали» и заменили другим — чекистским. Автомобиль был в полном порядке^6. Прибытие автомобиля, в частности его «опоздание», вовсе не было связано с его неисправностью или нерасторопностью шофера (им стал опытный водитель-злоказовец С. И. Люханов). Грузовик заранее был подогнан к зданию облчека — Американской гостинице, что в двух кварталах от ДОНа. Приехать оттуда — минутное дело. Машина была нужна прежде всего к моменту совершения акта убийства: будучи заведенной, она призвана была заглушить выстрелы в доме и затем уж послужить транспортным средством для увоза трупов. Вопрос о пароле, звонках — сравнительно частный. Первоначально, вероятно, думалось, что казнь пройдет вовремя, «гладко» — по плану и кому-либо из руководителей области не придется при этом присутствовать. Порученцу (шоферу-чекисту или, скорей всего, намечавшемуся и в палачи, и в руководители захоронения трупов П. 3. Ермакову) будет назван пароль, и после его передачи Юровскому, может быть подкрепленной телефонным звонком, все следовало начать. Но произошла довольно длительная задержка последнего сигнала — приказа из высшей инстанции, из Кремля. Вот здесь-то и зарыта собака; завязка центрального узла объясняется не только задержкой какой-то машины, «волнением» Юровского (Голощекин и другие, вероятно, волновались не меньше). Множество авторов уже годы ломают копья вокруг начальных слов «Записки» Юровского о телеграмме на условном языке, да еще и из Перми. Начали высказываться мотивированные предположения и просто домыслы о приказе Р. И. Берзина или другого лица, будто бы находившегося в этом городе и имевшего распорядительные полномочия Кремля. Но сам Юровский в 1922 и 1934 гг. уже не упоминает Пермь. Он говорит о принятии решения именно в «центре». В первом случае — воспоминания 1922 г. — Юровский совершенно недвусмысленно указывает на решение вопроса, получение приказа именно оттуда, ожидание его и за недели, и за часы до совершившейся казни. В воспоминаниях сказано, что «...пока не было никакого определенного решения из центра по этому вопросу (выше речь шла о «расстреле». — И. П.)», комендант проводил лишь предварительную подготовительную работу по повышению дисциплины в охране и пр. Об этом стало известно читателю с момента публикации документа в журнале «Источник» в 1993 г. (и воспроизведения этого положения по архивохранению Д. А. Волкогоновым в монографии «Ленин», изданной в следующем году)7. Связывая этот источник с другими, невозможно оспаривать решающую роль Кремля в судьбе Семьи Николая II. Но и до этого у отдельных российских авторов формировалось твердое убеждение, что именно так оно и было, иначе не могло быть. При этом подчас не придавалось большого значения роли уральского руководства. Например, Г. Т. Рябов уверен, что уральские власти вообще не принимали соответствующего решения, документа, лишь получили через Пермь приказ (как сказано в «Записке» Юровского). «Подтверждением тому, — пишет Г. Т. Рябов, — служит фраза: Голощекин предписал привести приказ в исполнение. Приказ, полученный из Перми, через Пермь — как угодно, но не приказ Уралсовета, это обстоятельство является для нас решающим!»8. Это высказывание верно в том, что Кремль принял решение об убийстве в принципе, потом последовало (в ответ на телеграмму из Екатеринбурга от 16 июля с сообщением о готовности к казни) согласие на этот момент, который становился санкционированным сверху, и приказ действовать, убить. Но неверно, что в Екатеринбурге вообще не было каких-то существенных подвижек, не принималось решения, не отдавался приказ Юровскому от имени облсовета. Из материалов предыдущей главы явствует, что решение и документ по нему в Екатеринбурге все же могли быть приняты. Да и Юровский прямо сказал об этом в 1922 г.: «Филипп... передал постановление Исполнительного комитета о том, чтобы казнить...»9. Так что исходно, в принципе — все было решено в Москве и с участием руководителя Урала до его возвращения, но затем решение принято и в узком кругу и объявлено как принятое в Уралсовете, точнее продублировано и оформлено как документ.

Авторская точка зрения о несостоятельности ряда версий высказана выше. Теперь отчасти о том же, но применительно к конкретной ситуации, предшествующей цареубийству.

Задержка с подгонкой автомобиля от облчека к ДОНу, вызвавшая тревогу подготовившихся к действу чекистов, свидетельствует как раз о задержке получения санкции сверху, но не от Перми, а из Москвы. ДОН был связан телефоном и с облчека, и с другими областными организациями. Можно было туда позвонить, сходить и выяснить вопрос насчет машины: если она неисправна, задержка происходит по технической причине — чего тут сильно-то волноваться?! Юровский просто-напросто не раскрывает подлинную первопричину запоздания автомобиля, то, что конкретнее означало задержку последнего приказа-сигнала. Нельзя, конечно, полностью исключать, что Голощекин ни в тот день, ни позднее в полной мере не проинформировал Юровского о процессе взаимосвязи между Екатеринбургом и Москвой, задержке приказа оттуда. Но вряд ли. С нашей точки зрения, Юровский в «Записке» дал неправильный хронометраж события: сначала сказал о телеграмме-приказе, а потом о приходе вечером Голощекина и отдаче им приказа об исполнении. И получилось, будто все приказы — сверху и местный — уже получены, все к убийству готово, дело только в задержке автомобиля. Приказа, санкционирующего убийство, последнего приказа, как раз и не поступало до глубокой ночи. Был ли какой-то приказ-телеграмма сверху утром или днем 16 июля? Нет, его не могло быть. Такая версия никак не согласуется с другими документами, всем ходом событий. И никаких признаков существования такой телеграммы не обнаружено. Будь такой приказ, зачем бы понадобился еще один, который, как уже было показано и к чему еще раз придется вернуться, был действительно получен, но не ранее ночи.

Голощекин прибыл из Москвы 14 июля вместе с уполномоченным вождей и ВЧК, несомненно имея приказ уничтожить Семью Николая II в ближайшие дни, но с указанием, что конкретный день, момент его выполнения надлежит еще в последний раз согласовать с ними. Они должны были быть в курсе всего дела соответствующим образом, в том числе с постановкой вопросов (постфактум) на заседаниях Президиума ВЦИК, СНК, с подготовкой и передачей продуманной информации в печать. К 16 июля в Екатеринбурге, ДОНе все было готово. Именно теперь настал момент для получения последней санкции. Вечером 16 июля руководители области решили связаться с В. И. Лениным и Я. М. Свердловым по прямому проводу. Но задуманного оперативного контакта не получилось по непредвиденным обстоятельствам. Прямая связь между Екатеринбургом и Москвой, Кремлем оказалась нарушенной. О ее временном нарушении сохранилось много свидетельств. Вероятно, это произошло именно 16-го, и ближе к вечеру. Произойди это раньше — уральские лидеры, зная, что придется посылать телеграмму окольными путями, долго ждать ответа, идущего таким же образом, поспешили бы, не отложили бы все на вечер, на последний момент. Во всяком случае, только поздним вечером 16 июля, была использована прямая связь с Петроградом, главой его власти Г. Е. Зиновьевым. Ему передали завуалированный текст с просьбой передать его в Кремль. Напомню содержание документа, причем в том виде, в каком он лег на стол кремлевских вождей: «Москву, Кремл Свердлову копия Ленину из Екатеринбурга по прямому проводу передают следующее: сообщите Москву что условленного с Филипповым суда по военным обстоятельствам не терпят отлагательства ждать не можем если ваши мнения противоположны сейчас же вне всякой очереди сообщите Голощекин Сафаров снеситес по етому поводу сами с Екатеринбургом Зиновьев». По получении телеграммы в Москве ее, как уже отмечалось, положили в конверте на стол Ленину. На конверте значилось: «Москва Ленину», а ниже карандашная отметка: «Принято 16.7.1918 г. в 21 час 22 минуты. Из Петрограда Смольного. 14288»10.

Прежде всего обратим внимание на то, что телеграмма подписана Ш. И. Голощекиным и Г. И. Сафаровым. Первый — фактический руководитель и партийной организации, и всей власти на Урале вообще (куратор советских органов края), ответственный за дело Царской Семьи, ее уничтожение, действовавший от имени В. И. Ленина и Я. М. Свердлова, большевистского руководства страны. Второй — официальный руководитель Уральской партийной организации, товарищ председателя обкома, в отсутствие Е. А. Преображенского (был в отъезде) — председательствующий, лично хорошо знакомый Ленину еще по эмиграции, для него и Свердлова, как и Голощекин,— местный авторитет, заслуживающий полного доверия. Из одного лишь этого документа видно, как беспредметны бесконечные споры о том, кто был тогда главнее вообще на Урале и в решении судьбы Царской Семьи — Голощекин или Белобородов. Отсутствие под документом подписи Белобородова — официального советского руководителя, который в те дни был на месте, и наличие подписей руководителей большевистской организации подчеркивает, что решал судьбу Царской Семьи не облсовет, его исполком или президиум, а партийное большевистское руководство. Как фактически и решался вопрос 14 июля. Вернулся в Екатеринбург Голощекин — телеграмма конфиденциального характера ушла в Москву за его подписью. Она — не для огласки и публики. В ней подпись официального руководителя соввласти не обязательна. Сам текст телеграммы закамуфлирован, вероятно, в условленном Голощекиным, Свердловым и Лениным варианте, да и так понятный не только им, но даже Зиновьеву. «Суд» ни в малейшей мере не готовился, под этим словом, конечно же, подразумевается уничтожение.

«Филиппов» — Филипп (Голощекин), с которым, дескать, в бытность его у вас, там — в Москве, дело обсуждалось и решалось и который должен учинить этот «суд». Обеим сторонам понятно, что «курок на взводе», готовность полная, если нет надобности по каким-либо причинам откладывать акцию, дайте санкцию-приказ телеграммой «вне всякой очереди», тотчас — и все будет сделано.

Из документа видно, что телеграмма в Москве была получена поздно вечером 16 июля, в Петрограде, возможно, часом-двумя раньше (там надо было с ней ознакомить лично Г. Е. Зиновьева, если он не находился в это время в Смольном или непосредственно у аппарата; получить его указание, дооформить текст и т.д.). Из Екатеринбурга телеграмма и могла быть направлена около тех «шести часов вечера», о которых в одном случае говорил Юровский, как о времени предписания о полной готовности к расстрелу со стороны Голощекина и ожидании лишь последнего сигнала. Он или уже передал телеграмму в центр, или собирался это сделать сейчас же после встречи с Юровским. По московскому времени тогда было еще только около 4 часов дня. Во всяком случае, в Кремле запрос оказался в половине десятого. В Екатеринбурге шел уже двенадцатый час ночи. По плану же именно в 12 должна была начаться казнь. Ответ-сигнал из Москвы все не приходил. Было от чего волноваться и Голощекину, и Юровскому, и другим. Все были в напряженном ожидании.

Ленин и Свердлов, собравшиеся, судя по воспоминаниям А. Ф. Акимова, вместе, обменявшись мнениями, составили, вероятно, не зашифрованный, а именно условный короткий текст-сигнал с вставкой какого-то ключевого слова или фразы. С текстом этой телеграммы и был отправлен охранник Ленина А. Ф. Акимов на Главтелеграф на Мясницкую улицу, очевидно на машине, со строгим указанием Свердлова вернуть текст и даже забрать телеграфную ленту^11. Телеграмма пошла в Екатеринбург, как и полученная оттуда, опять окольным путем, очевидно, через Петроград и Пермь. Из Перми она и должна была поступить, только не днем, до прихода Голощекина в ДОН, а уже потом — глубокой ночью. Свои люди в Перми (члены президиума облисполкома Ф. Ф. Сыромолотов, пермский губвоенком М. Н. Лукоянов, его младший брат — председатель облчека Ф. Н. Лукоянов, только что посланный туда, или кто-либо иной), с которыми Голощекин и Сафаров, вероятно, уже созванивались и поставили в курс дела, могли по получении телеграммы в оперативных целях просто позвонить, передать текст или условную фразу телефонограммой. О таком варианте, как телефонограмма, приходится говорить не только из-за специфической записи событий Юровским в 1920 г. для М. Н. Покровского, но и потому что, во-первых, в тексте, переданном им этому историку, в отличие от оставленного у себя оттиска написано не «телеграмма», а «телефонограмма», во-вторых, среди массы найденных белыми на екатеринбургском телеграфе телеграфных лент телеграммы от Ленина и Свердлова от 16 июля не найдено (конечно, ее могли и уничтожить, но вряд ли, ибо почти равнозначные следы преступления там остались в сохранности). При любом варианте никакого исходного приказа из подчиненного губернского центра — Перми поступить для руководителей Уральской области не могло. Тем более что приведенная телеграмма уральцев Ленину и Свердлову и сведения об их ответе-приказе такую версию решительно исключают.

Есть возможность достаточно точно установить время поступления телеграммы (или телефонограммы) и присылки от облчека автомобиля, о есть время начала акции, а затем и самого момента расстрела. Слезет иметь в виду, что по только что введенному уральскому времени разница с московским, как и ныне, составляла два часа. Юровский во всех случаях определяет время прибытия автомобиля, то есть последнего приказа об убийстве, половиной второго ночи с 16 на 17 июля^12. Разбуженные узники одевались, собирались, по одной его оценке, около 30, по другой — около 40 минут, пока не вышли и не были отправлены полуподвал. Для краткого разъяснения «опасности» и перехода на первый этаж, короткой паузы перед самим расстрелом тоже потребовалось некоторое время. Самое страшное в трагедии началось примерно половине третьего ночи. Юровский определял время вывоза трупов из дома так: «Около трех часов ночи»; «около 3-х часов, или даже несколько позже»; М. А. Медведев — иначе: переход на первый этаж «около трех часов ночи»; Г. П. Никулин не зафиксировал в памяти опоздания началом преступления и все сдвинул на более раннее время (начало пробудки примерно в 12 часов)13. На следствии П. С. Медведев назвал примерно то же время, что и Никулин («часов в 12 ночи комендант Эровский начал будить царскую семью»). А вот А. А. Якимов утверждал иначе: «в первом часу ночи, считая по старому времени, или третьем часу по новому времени...»14. Никулин и Медведев, возможно, не ошибались, а просто имели в виду время до перевода стрелки асов вперед. Охранник Ф. П. Проскуряков показывал, что его вместе с Е. А. Столовым разбудил П. С. Медведев после завершения казни для участия в мытье полов в 3 часа ночи (вполне возможно, что они не слышали выстрелов, уснув после попойки). «Я потому Вам говорю, — отвечал он следователю на вопрос по уточнению времени, — что было это в 3 часа, что у Столова были при себе часы, и он тогда смотрел на них. Было именно 3 часа»15. Были допрошены Ф. Я. Буйвид, живший на первом этаже того же дома В. Л. Попова, на верхнем этаже которого размещалась внешняя охрана; он услышал выстрелы «после двух часов ночи». Ночной сторож на Вознесенском проспекте П. Ф. Цецегов определял время завершения акции: «В 3 часа ночи я услыхал звук автомобиля за перегородкой дома Ипатьева... затем слышал шум того же автомобиля, направлявшегося к Главному проспекту»16. Следовательно, само убийство, расстрел с достреливанием и докалыванием раненых (по оценке Юровского, «вся процедура, считая проверку (щупанье пульса и т.д.), взяла минут двадцать»)17, происходило около половины третьего ночи по местному времени. В начале четвертого, с рассветом, со вторника на среду, все было кончено и трупы из дома Ипатьева уже увезены. Итак, казнь совершилась в половине третьего, вывоз убитых жертв — в начале четвертого часа ночи 17 июля 1918 г. Была уже глубокая ночь и в Москве. Спали ли там, в кремлевских дворцах, вершители судьбы Романовых, нажавшие только что на стартовую кнопку новой, живой гильотины? Акимов, вернувшийся с телеграфа, застал Ленина бодрствующим в своем кабинете. Тот с ухмылкой устроил ему показную головомойку за угрозу телеграфисту револьвером при отнятии у него текста телеграммы и ленты. Возвращены они на телеграф, конечно же, не были. Их или уничтожили, или погребли в архивных тайниках, не увидевших свет и поныне. Для Акимова же дело было оставлено без последствий. А могло бы быть все и печальней, не выполни он в точности приказа вождей о доставке этих документов-улик в Кремль, не отними их у телеграфиста под угрозой оружия. Была уже ночь, наверное, около 12 часов. Лег ли Ленин спать, и скоро ли, и с какими мыслями? Неизвестно. Выстрелы, заглушавшиеся и в Екатеринбурге, вряд ли отдались в его сердце. На другой день он и Свердлов вели прежнюю бурную государственно-революционную деятельность. Среди прочих вопросов продолжали тайно заниматься и делом Царской Семьи, уже мертвой.

2. Палачи и их руководители

Вопрос о непосредственных убийцах, прямых участниках расстрела Царской Семьи и других узников дома Ипатьева всегда был и остается в центре внимания исследователей и публицистов. Он стоит в ряду с вопросом о том, кто, где и когда принял об этом решение. Выше уже рассмотрен вопрос о нескольких командах, которые сконцентрировались в Екатеринбурге, находились при облчека и потенциально рассматривались как ресурс в предрешенном деле цареубийства. Это — чекистская команда внутренней охраны; это — команда из семи австро-венгров, значащаяся как сформированная в 1-м Камышловском стрелковом полку (она могла быть, что скорей всего, вызвана из Перми из охраны поезда Ф. Ф. Сыромолотова, а до того — из интернационального отряда, включенного в состав данного полка, или прибыть из Москвы с А. Е. Лисицыным, или быть совершенно особой, действительно только что доставленной с фронта); это — команда ВЧК Лисицына при условии, что отпадет маловероятная версия ее идентичности с теми семью австро-венграми, что значатся в документе (допустимо, что с Уралом маскировочно связали формирование команды ВЧК). Получается, что инициаторы убийства располагали к 16 июля 1918 г. тремя, а возможно и четырьмя, командами, каждая из которых могла быть использована целиком или частично для его совершения. Это не считая возможности дополнительного привлечения людей из внешней охраны и из облчека.

Речь, скорей всего, должна идти все же о трех командах: а) внутренней охране; б) команде из семи австро-венгерских военнопленных; в) команде ВЧК Лисицына. Последняя, как и ее руководитель, уполномоченный Москвы Лисицын, чрезвычайно засекреченная, думается, могла использоваться для убийства лишь в крайнем случае, при отказе первых двух выполнять приказ.

К этому следует добавить, что в качестве непосредственных руководителей охраны, в том числе внутренней, заведомо нацеленной на уничтожение узников, прямое участие должны были принять скорее всего Я. X. Юровский и Г. П. Никулин — комендант ДОНа и его помощник, он же начальник внутренней охраны, — как потом и произошло. В последние дни руководители области решили включить в состав непосредственных участников расстрела еще группу видных чекистов и проверенных в деле карателей: упомянутого М. А. Медведева (Кудрина), а также военного комиссара ВИЗа П. 3. Ермакова, его помощника С. П. Ваганова, уже выполнявших функции палачей при подавлении антибольшевистских выступлений, и начальника внешней охраны П. С. Медведева, отнесенного также к ним в ранее цитировавшемся документе И. П. Мейера. Последние трое, официально не входившие в областную коллегию или службу ЧК, фактически находились в ее распоряжении, ибо руководителем военных и чекистских формирований, общим шефом был Ш. И. Голощекин. На низовом — поселковом уровне (ВИЗ, Сысерть) они могли значиться за ЧК и в действительности, как ее агенты, без огласки^18. Во всяком случае, все трое выполняли роль военных работников, несших охранную, карательную службу, связанную с деятельностью ЧК. Назначение Юровского ответственным за уничтожение узников дома Ипатьева, выполнение им обязанностей коменданта, а по убытии Ф. Н. Лукоянова в Пермь — председателя облчека предопределяло его непосредственное участие в предстоящем кровопролитии. Остается не выясненным вопрос о подлинных причинах, отправки официального председателя облчека Лукоянова в Пермь перед самым расстрелом, после чего Юровский под документами подписывается как ее председатель (а не «исполняющий обязанности» или как-то в этом роде). Может быть, в последний момент возникли сомнения, что Лукоянов безупречно выполнит роль главного палача, и потому он был откомандирован под предлогом эвакуации документов и заменен Юровским, не вызывавшим сомнений на этот счет? Вообще говоря, Юровскому, как это часто бывает при казнях, можно было самому не стрелять, лишь отдать команду. Но, во-первых, при возложении обязанностей ответственного за проведение казни ему могло быть устно приказано участвовать в ней непосредственно (показать личный пример), во-вторых, он морально был готов к этому, еще в юности убив человека (отбывал тюремное заключение «за нечаянное убийство»), возможно в бытность большевиком-террористом, а затем и продолжил этот счет. Как увидим далее, включенная в последний момент коллегией облчека группа (Юровский, Никулин, Медведев (Кудрин), Ермаков, Ваганов и П. С. Медведев, всего 6 человек) выполнила возложенную на нее задачу, составив ядро команды палачей. Нет сомнений, что при исследовании ее персонального состава с привлечением любых документальных источников необходимо исходить из этого факта. При такой важной посылке, диктуемой, как будет доказано, фактами неопровержимыми, речь уже может идти лишь о доисследовании вопроса, дополнениях и уточнениях, о частичном привлечении членов двух или трех вышеназванных команд к участию в расстреле. Центр тяжести в решении вопроса о составе убийц перемещается с команды внутренней охраны (тем более латышей или венгров) на специальную группу от ЧК, состоящую почти целиком из русских (при одном еврее). Решение вопроса вообще упрощается. Он легче, разрешимей, чем считалось раньше.

Однако помимо данных об этой группе чекистов, карателей, персонально назначенных облчека в состав палачей, вопрос хотя бы об одной, а то и двух или даже трех командах, их участии в расстреле не снимается. Одна из них — внутренняя охрана — частью сил определенно участвовала в расстреле. Представители же другой или других, возможно, участвовали, хотя с нашей точки зрения — вряд ли. Но прежде чем продолжить речь о них, следует выяснить еще один вопрос. В последнее время в литературе зашла речь еще об одной команде. Отклоняясь от основной, реальной, концептуальной линии, подтверждающейся документами, рассмотрим и эту, с ними решительно не согласующуюся и расходящуюся. Вопрос об иной, еще одной команде, которая будто бы и расстреляла Царскую Семью, возник в последнее время, и опять же в связи с именем Я. М. Свикке, его бумагами, которые после просмотра частично опубликовала журналистка С. Н. Ильичева.

Как уже отмечалось, Свикке приписывал главную роль в решении судьбы Семьи Николая II, в ее казни Р. И. Берзину и себе, якобы поддерживавшему особую связь, минуя Я. М. Свердлова и Ш. И. Голощекина, действуя вопреки им, прямо с В. И. Лениным и выполнявшему его распоряжения. Надеемся, читатель понял, познакомившись с приведенными в предыдущих главах документальными источниками, что это вымысел. Речь может идти об участии в убийстве лишь одного человека из «свикковцев». К сожалению, версия Свикке совершенно всерьез подхвачена рядом нынешних авторов. Как было показано, Берзин в то время оказался вообще не у дел, был смещен с командования и уехал из Екатеринбурга в центр. Свикке же оставался в Екатеринбурге, затем эвакуировался в Пермь. Он не входил уже в число сотрудников Берзина, в члены Сибирской инспекции, в то время ликвидированной. И он уже давно не имел отношения к делу Царской Семьи. Свикке, как видно из документов, был назначен комиссаром типографии газеты «Вперед» — органа латышской группы коммунистов^19. Роль его стала вообще малозначительной и сводилась к работе среди латышского, скажем так, землячества.

В конце жизни Свикке оставил такую запись в бумагах:

«Список товарищей, работавших под моим руководством в Свердловске:

1. Цельмо Ян Мартынович — командир отряда внутренней охраны.

2. Каяко Янис — взводный.

3. Сникер Ян Мартынович.

4. Круминьш Николай Петрович.

5. Круминьш Карл Бертович.

6. Озолиньш Эдуард — заместитель Цельмса.

7. Сирупо Эдуард Францевич.

8. Юровский Яков Михайлович — комендант дома Ипатьева.

9. Никулин Гоигорий Петрович — заместитель Юровского.

10. Цинит Петр Петрович — секретарь комиссара Свикке.

11. Пратниэк Карл.

12. Кованое Михаил Михайлович — бывший шифровальщик и казначей.

13. Рубенис Эдвин Альфредович»20.

Свою должность и время работы с перечисленными людьми он не указывает. Но мы знаем, что включенные им в приведенный список Юровский и Никулин были назначены и приступили к работе в ДОНе 4 июля. Как можно понять, Свикке пытался причислить себя к какому-то высокому посту, будто бы подминающему облчека, Юровского, накануне казни Романовых. Учитывая это, заявления Свикке о связи с Лениным, о получении именно им, а не Голощекиным телеграммы о расстреле, журналистка С. Н. Ильичева, не изучив ситуацию в Екатеринбурге и документы, не подвергнув критическому анализу новый источник, написала, что он возглавлял все дело убийства. В свою очередь, некоторые авторы стали использовать эту публикацию как серьезный источник. И если не разобраться в заявлениях Свикке, то и многие другие историки и публицисты, чего доброго, подхватят эту версию, тем более что она выглядит свежей, заманчивой, вроде бы предметной — с целым рядом конкретных имен, будто бы всем составом «отряда внутренней охраны» ДОНа, да еще из натуральных латышей. М. Хейфец пишет «Фамилии пяти нерусских "латышей", которых по традиции мы считали австро-венгерскими военнопленными, возможно, являлись латышами из списка Свикке», но указывает, что обнаружена фамилия «Верхаша» «на стене Ипатьевского дома... сегодняшнее предположение о латышских фамилиях "латышей" все еще требует тщательной проверки»21. Осторожность использования автором источника — во благо ему. А. Г. Латышев воспринимает уже не часть (пять, как у Хейфеца) из перечисленных Свикке лиц, а всех вообще. «Он, — пишет Латышев, — кстати приводит фамилии восьми латышских стрелков, которые составляли внутреннюю охрану в Ипатьевском доме. Судя по его воспоминаниям, в расстреле царской семьи участвовали также латыши, а не венгры и австрийцы, которых якобы называли "латышами"»22. Почему данный автор имеет в виду 8 стрелков, тогда как у Свикке названы лишь 7, как будто бы входивших во внутреннюю охрану, и не 10 — всех перечисленных — неясно. И почему предыдущий автор — М. Хейфец говорит только о 5 из них, а не о 7 или всех 10, тем более неясно. Данные в целом и приведенные Свикке имена, якобы принадлежащие составу внутренней охраны при комендантстве Юровского и участникам расстрела, ни в одной, даже малой детали не стыкуются с теми документальными данными, которые имеются в распоряжении исследователя. Да, Я. М. Свикке имел непосредственное отношение к делу Царской Семьи. Он вместе с П. Д. Хохряковым, командуя отрядом ВЧК, перевозил из Тобольска в Екатеринбург вторую группу Царской Семьи и обслуживающего ее персонала. Он участвовал в размещении их в местах заключения Екатеринбурга. Могли ли участвовать люди из чекистского отряда Свикке потом в охране ДОНа? Могли, но здесь есть сомнения. Могли, но лишь кратковременно, в конце мая, до начала июня. К моменту прибытия в ДОН из Тобольска детей Николая II и нескольких новых слуг, к 23 мая, охрана стала уже постоянной, сформированной из рабочих завода Ятеса и сысертских рабочих. К началу июня поступило пополнение из Сысерти. С 4 июля обе команды составляли внешнюю охрану, их состав в общем стабилен и персонально известен. Поэтому участие латышей из отряда Свикке в охране могло иметь место лишь с 23 мая по начало июня. Как уже указывалось, в дневнике Николая II присутствие латышей натуральных, в том числе караульного начальника — рижанина, офицеров относится ко времени с 8 до 23 мая. Далее о них речи уже не идет^23. Конечно же, это были латышские стрелки не из отряда Свикке, а из находившихся на Урале ранее. Зафиксированная в книге записей дежурств одна фамилия, возможно того самого бывшего офицера, родом из Риги, — Гларнера как караульного начальника^24 в списках отряда Свикке не значится. Речь идет явно не о «его латышах». В книге записей не значится ни одной фамилии из списка Свикке, в том числе обозначенного им в качестве «командира отряда внутренней охраны» Я. М. Цельмо. Но зато он и почти все латыши из списка Свикке числятся в команде по охране типографии и редакции латышской газеты «Вперед», при комиссаре Я. М. Свикке размещавшихся в поезде № 11 близ Перми, у Кашинского переезда. Начальником команды был действительно Я. М. Цельмо (в документе — «Цельм»).

В составе команды в выявленных нами документах караульных также значатся Круминьш (записан как «Крумин Карл Бертулев»), а также Я. Ю. Робежник, Ф. Г. Индриксон, отсутствующие в списке Свикке. Названные в нем в качестве бойца Э. Ф. Сирупо (назван — «Сирул»), секретаря — П. П. Цинит, без должности — К. Пратниек (назван — «Пратник Карл Эдуардович») были соответственно — корректором, бухгалтером и членом редколлегии газеты «Вперед». Имен стрелков-охранников Я. Каяко, Н. П. Круминьша, Э. Озолиньша, работника Э. А. Рубениса выяснить не удалось^25. Характерно, что ни одного из этих имен не числится в отряде ВЧК, с которым Свикке выполнял задание по перевозке Царской Семьи. Из сказанного можно заключить, что команда Я. М. Цельмо (Цельма, Цельмса), подчиненная летом 1918 г. Я. М. Свикке, в целом отношения к внутренней охране ДОНа и расстрелу Царской Семьи не имела. (Есть вопрос лишь о самом Цельмсе, о чем речь далее.) Она, очевидно, была сформирована с момента образования латышской коммунистической группы в Екатеринбурге 30 июня; затем она начала издавать газету «Вперед». Бросается в глаза несовпадение ряда названных Свикке имен своих подчиненных и должностей отдельных из них. Список, очевидно, составлялся много лет спустя после 1918 г. и не по документам, а по памяти, которая уже явно подводила его автора. Ни малейших данных о вхождении фактического руководителя облчека, формально зам. председателя Юровского в подчинение малозначительного лица — Свикке нет. Включение его и Никулина имен в список подчиненных Свикке — дополнительное доказательство несостоятельности источника. В большой группе воспоминаний руководителей и прямых участников казни имя Свикке в их ряду не значится. Иной оценки степень участия его команды в деле охраны и расстрела Царской Семьи не заслуживает. Всерьез рассматривать следует вопрос об участии в казни реальной команды внутренней охраны из облчека, прибывшей в дом Ипатьева 4 июля, а также вызванной А. Г. Белобородовым команды, вероятно, по охране поезда с драгоценностями, обозначенной, как команда от Камышловского полка, и команды ВЧК, прибывшей из Москвы под началом А. Е. Лисицына и вместе с Ш. И. Голощекиным 14 июля. Отвергая список Свикке как внутреннюю охрану и состав убийц узников Ипатьевского дома, отбросим и версию о задействованности в этом людей подлинно латышской национальности. Возьмем за отправные точки в выяснении состава палачей свидетельства несомненных убийц и прямых очевидцев злодеяния. Отметим, что эти данные в целом сводятся к участию в расстреле команды внутренней охраны (той или иной ее части), коменданта, его помощника, начальника внешней охраны и тех лиц, которые прибыли в дом Ипатьева вечером, 16 июля, то есть Медведева (Кудрина), Ермакова и Ваганова, назначенных руководством области и облчека. В связи с этим напомню, что команда внутренней охраны состояла из 10 или примерно 10 человек, половину из которых составляли русские, остальные — нерусские, «латыши», взятые и доставленные в дом Ипатьева Юровским 4 июля из батальона (дружины) обкома РКП(б) и облчека. Отметим, что команда внутренней охраны практически с первых дней, особенно с 14 июля, когда прибыл из Москвы Голощекин, готовилась к уничтожению заключенных, отрабатывала различные его варианты, ждала вероятного, а затем уже непременного приказа действовать. В. Н. Нетребин, вхождение которого в состав внутренней охраны удостоверял Юровский, в письме-воспоминании в Уральское бюро Истпарта (Комиссии по истории Октябрьской революции и ВКП(б) при ее ЦК) в 1925 г., рассказал об этом довольно подробно, как и другие охранники, в частности А. А. Стрекотин^26.

Обратимся к текстам «Записки» Я. X. Юровского М. Н. Покровскому от 1920 г., рукописи воспоминаний 1922 г. и доклада старым большевикам 1934 г. В первом случае он писал: «...были сделаны все приготовления, отобрано 12 человек (в т.ч. семь (исправлено на «шесть». — И. П.) латышей) с наганами, которые должны были привести приговор в исполнение. 2 из латышей отказались стрелять в девиц»27. Во втором документе говорится: «Вызвав внутреннюю охрану которая предназначалась для расстрела Николая и его семьи, я распределил роли и указал, кто кого должен застрелить. Я снабдил их револьверами системы "Наган". Когда я распределил роли, латыши сказали, чтобы я избавил их от обязанности стрелять в девиц, так как они этого сделать не смогут. Тогда я решил за лучшее окончательно освободить этих товарищей от участия в расстреле, как людей не способных выполнить революционный долг в самый решительный момент»28. Вопрос о количестве убийц, как и отказавшихся от участия в расстреле, здесь обходится. Похоже, что речь идет об отказе «стрелять в девиц» всех «латышей», по крайней мере — нерусских охранников. В докладе 1934 г. сказано: «Я решил взять столько же людей, сколько было расстреливаемых... в последний момент двое из латышей отказались — не выдержали характера... Подготовил 12 наганов, распределил кто кого будет расстреливать»29. Следует сразу же сказать, что Юровский запамятовал, что заключенных к моменту убийства было уже не 12, а 11. Он сам отправил мальчика-поваренка Л. Седнева в дом Попова, в караульную команду, под предлогом, что его ждет дядя И. С. Седнев (незадолго до того уже расстрелянный). Об этом в других случаях Юровский упоминает^30, но затем все же не учитывает. Память изменяет Юровскому и тогда, когда он в 1920 г. персонально перечисляет казненных. Повара И. М. Харитонова он называет «Тихомировым», А. С. Демидову — не комнатной девушкой или горничной, а фрейлиной (в 1922 г. он эту ошибку исправляет). Одним словом, Юровский имел в виду подбор не 12, а 11 человек для участия в расстреле, исходя из количества жертв. И, как можно понять по смыслу, двое из них отказались от участия, осталось 9. Потом Юровский все же вновь говорит о распределении 12 наганов (то есть фактически 11), но не упоминает о привлечении к участию в убийстве каких-либо двух новых людей.

Сходные данные о количестве убийц приводит другой палач — П. С. Медведев, причем вскоре после событий, будучи в плену у белых, еще в начале 1919 г., он говорил, что по приказу Юровского забрал у внешней охраны и передал ему 12 револьверов^31, но один револьвер тот ему вернул. «Таким образом, — констатировал Медведев, — в комнате внизу собралось всего 22 человека: 11 подлежащих расстрелу и 11 человек с оружием»32. Следовательно, выясняется, что в количественном подборе команды убийц Юровский, по крайней мере вначале, исходил из принципа: на одну жертву один палач. Между показаниями Юровского и Медведева есть все же разница: по свидетельству первого, могло оказаться не 11, а 9 участников расстрела, а по свидетельству второго — все 11.

Обратимся к воспоминаниям третьего участника расстрела — М. А. Медведева (Кудрина). Он рассказывал: «...нас всего четверо (он имеет в виду назначенных облчека — себя самого, Ермакова, Никулина, П. Медведева, забывая посчитать самого Юровского и не упоминая Ваганова. — И. П.) а Романовых с лейб-медиком, поваром, лакеем и горничной — 11 человек!.. затем раздали наганы латышам внутренней охраны... Трое латышей отказались участвовать в расстреле. Начальник охраны Павел Спиридонович Медведев вернул их наганы в комендантскую комнату В отряде осталось семь человек латышей»33. Эти воспоминания Медведева (Кудрина) относятся к 1963 г., и многое он описывает явно с учетом всего известного в то время по документам, тем же показаниям однофамильца. В частности, он подгоняет число карателей под 11, однако неточно подсчитав тех, кто не состоял во внутренней охране, и считая, что в ней было 10 человек («трое... отказались... осталось семь...»). В общем же он, как Юровский и П. Медведев, подводит число участников расстрела под 11. Но мы встречаем у него данные о том, что доставленные П. Медведевым наганы раздавались не всем палачам, что у некоторых оружие уже имелось, а кое-кто брал и по два, по крайней мере один из них. Медведев (Кудрин) далее говорил: «Юровский предлагает нам взять оставшиеся пять наганов. Петр Ермаков берет два нагана и засовывает их за пояс, по нагану берут Григорий Никулин и Павел Медведев. Я отказываюсь, так как у меня и так два пистолета: на поясе в кобуре американский "кольт", а за поясом бельгийский "браунинг"... Оставшийся револьвер берет сначала Юровский (у него в кобуре десятизарядный "маузер"), но затем отдает его Ермакову, и тот затыкает себе за пояс третий наган»34. Этот отрывок воспоминаний М. А. Медведева в большей мере, чем другие, свидетельствует о том, что количество наганов вовсе не совпадало с числом убийц, тем более что не один Медведев (Кудрин) уже имел при себе оружие до прихода в дом Ипатьева. Все другие, видимо, тоже. Уже приведенные сведения, изложенные Медведевым (Кудриным), расходятся с другими, в частности с заявлением Юровского в Музей революции при сдаче туда на хранение своего оружия в 1927 г. Тогда Юровский писал, что имел два револьвера — кольт и маузер и из обоих стрелял в жертв^35. Ермаков в воспоминаниях писал: «...у меня был маузер, им можно верно работать, остальные были наганы»36. В разрешении вопроса о количестве людей, включенных в команду палачей по крайней мере вначале, следует исходить из числа жертв, а не количества револьверов.

Из совокупности данных, приведенных пятеркой непосредственных убийц, следует, что их число никак не превышало количества жертв — 11, а возможно, было и меньше (двое или трое отказались стрелять; возможно, они не были заменены), к тому же кто-то из этих 11 или 8-9 вооруженных людей, стоявших, как отмечается в воспоминаниях, в узком створе дверей в три ряда, мог и не поучаствовать в стрельбе из-за опасения попасть в «своего» или воспользоваться ситуацией и не взять грех на душу. Следует учесть и то, что принцип «каждый должен стрелять в конкретную жертву», как это мыслилось сначала и как готовилась внутренняя охрана (в некоторых воспоминаниях, например Нетребина, говорится даже о том, что бросали жребий: кто кому достанется), оказался практически нарушенным и из-за отказа в последний момент некоторых охранников стрелять, и из-за появления новых людей, готовых стрелять в кого угодно и сколько угодно, из одного револьвера или из нескольких^37. Одним словом, реально включенных в команду палачей, тем более участвовавших в расстреле, могло быть и меньше 11. Обратим внимание на воспоминания еще одного участника расстрела, который главным образом и руководил командой внутренней охраны, непосредственной подготовкой ее к казни, — Г. П. Никулина. Он определенно возразил своим товарищам по расстрелу, считавшим, что их было столько же, сколько жертв (как и одному из них — Ермакову, заявлявшему, что он чуть ли не один всех или почти всех расстрелял): «На самом же деле нас было исполнителей в человек...»38. Это число совпадает с тем, которое получается за вычетом из одиннадцати двух или трех чекистов, отказавшихся стрелять, которых и отстранили. Подчеркнем, что это произошло в самый последний момент и что о замене их новыми лицами никто из участников не говорил и не писал. Получается действительно лишь 8 (или 9) палачей.

Данные материалы, исходящие от самих участников расстрела, в том числе его руководителей, являются наиболее ценными и достоверными первоисточниками. Они помогают выяснить не только количественный, но и персональный состав убийц, по поводу которого приводится великое множество версий, черпаемых из всяких сомнительных или побочных источников при полном или частичном игнорировании свидетельств самих палачей.

Кто же они — непосредственные убийцы одиннадцати узников дома Ипатьева в ночь на 17 июля, во всяком случае те из них, личность которых удается установить? Вернемся к воспоминаниям и показаниям прежде всего тех же Юровского, Медведева (Кудрина), Никулина, Медведева, Ермакова, которые, исходя из логики исследовательского процесса, были названы прямыми участниками казни (далее мы дадим неопровержимые доказательства этого). Выяснение состава убийц начнем с данных, приводившихся Юровским, пусть и недостаточно конкретных. Он, как участник расстрела, неоднократно писал о себе: «Ник[олай] был убит самим ком[ендант]ом наповал»39. «Я повторил и скомандовал: "Стрелять" Первым выстрелом я наповал убил Николая»40, «из кольта мною был наповал убит Николай, остальные патроны одной имеющейся заряженной обоймы кольта, а также заряженного маузера ушли на достреливание дочерей Николая»41. «Он (Николай Романов. — И. П.) спросил: "Что?" и повернулся лицом к Алексею, я в это время в него выстрелил и убил наповал»42. Об участии Ермакова он написал дважды: «Ермаков пустил в ход штык...»43. «Ермаков хотел окончить дело штыком». Как о присутствующих — участниках убийства Юровский пишет и об обоих Медведевых, и о Никулине^44. О прочих, даже о составе команды внутренней охраны, он пишет в основном неопределенно, безлично, говоря: «...фамилии их я, к сожалению, не помню». Просто как бойца внутренней охраны, он называет лишь В. Н. Нетребина и добавляет, во-первых, что «Еще двух товарищей мне называли из внутренней охраны, живущих в настоящее время в Москве, но видеть мне их не довелось», во-вторых — что «товарищ из внутренней охраны, — латыш» рассказал ему, что его узнала, как в прошлом участника парада, «кажется, Ольга»45. Речь шла о чекисте А. Г. Кабанове — начальнике пулеметной команды внутренней охраны, о чем рассказывали или давали показания люди из внешней охраны, только обычно отмечая, что узнал его Николай II, у которого была феноменальная зрительная память. В связи со случившейся встречей и разговором бывших Императора и солдата-гвардейца следует еще раз обратить внимание на то, что и его, русского, так же именуют латышом, как и всю внутреннюю охрану, иногда уточняя лишь — «русский латыш». Можно заключить, что и в ранний, и в поздний периоды Юровский специально состава команды, производившей расстрел, касался мало. Не дал он конкретного ответа на этот вопрос и тогда, когда он был поставлен на совещании старых большевиков 1 февраля 1934 г. Участник совещания старый большевик В. А. Чевардин спросил: «Эти живые свидетели могут вести всякие разговоры?» Я. X. Юровский ответил: «Нет таких, которые знают. Они все были взяты, за исключением тех, что были у белых»46. Это, как видно, относилось Юровским и к карателям, и к видевшим казнь, и, возможно, к охранникам вообще. Но и тех, и других, и третьих — не всех «взяли» (по-чекистски). В действительности же свидетели оставались. Юровский сказал также: «Из участвовавших в расстреле никого нет»47. То ли их в Свердловске нет, то ли в сфере его тогдашнего внимания, то ли в живых нет — неясно. И это, если он имел в виду, что свидетелей нет в живых, тоже неверно. Трудно объяснить такое отношение Юровского к вопросу о личностях чекистов, участвовавших в расстреле: то ли он их действительно не помнил и полагал, что все они погибли (но он должен был знать, что упомянутый им местный убийца Ермаков точно жив, жил в Свердловске же), то ли из конспиративных соображений скрывал (в то же время о себе как участнике расстрела говорил собравшимся откровенно и с гордостью). Одним словом, воспоминания Юровского мало помогают в выяснении персонального состава команды убийц.

Какие данные мы находим у других бесспорных долго остававшихся в живых участниках расстрела? М. А. Медведев (Кудрин) в 1963 г. говорил: «Вслед за процессией следуют по лестнице Павел Медведев, Гриша Никулин, семеро латышей (у двух из них за плечами винтовки с примкнутыми штыками) (из ряда других свидетельств явствует, что по крайней мере один из этих двух «латышей с винтовками» был русским А. А. Стрекотиным, не включавшимся в состав убийц, пришедшим прямо с поста поглазеть на казнь; что оба этих «с винтовками» не стреляли. — И. П.), завершаем шествие мы с Ермаковым...

Николай II, царица и Боткин внимательно разглядывают меня с Ермаковым, как людей новых в этом доме. Юровский отзывает Павла Медведева, и оба выходят в соседнюю комнату Теперь слева от меня против царевича Алексея стоит Гриша Никулин, против меня — царь, справа от меня — Петр Ермаков... Стремительно входит Юровский... вынимая из кобуры «маузер»... я уже спускаю курок моего «браунинга» и всаживаю первую пулю в царя. Одновременно с моим вторым выстрелом раздается первый залп латышей и моих товарищей справа и слева. Юровский и Ермаков тоже стреляют в грудь Николая II почти в упор... Ермаков... палит уже из второго нагана... стреляет из третьего нагана...»48.

Итак, стреляли: Медведев (Кудрин), Юровский, Ермаков, Никулин, другие («латыши»); из семерых «латышей» двое с винтовками, по этим воспоминаниям, — не стреляли. Посмотрим, что писал об участниках расстрела Ермаков, приписывавший себе и руководство им, и главную палаческую роль: «...прибыл [с] товарищами Медведевым и др[угим] латышом, который служил в моем отряде, в карательном отделе... Я спустился книзу совместно [с] комендантом; надо сказать, что уже заранее было распределено — кому и как стрелять... я дал выстрел в него (Николая II. — И. П.) [в] упор...»49. Как о стрелявшем Ермаков пишет о себе, но явно как об участниках расстрела и о коменданте (Юровском), и о Медведеве (Кудрине), и о «латыше» — карателе из своего визовского отряда. Речь идет не о ком ином, как о С. П. Ваганове, включенном в состав убийц облчека. В визовском отряде, военном комиссариате латышей не было. Ермаков называет Ваганова «латышом» явно по той простой причине, что он — каратель. Он и имя Медведева подает в таком же духе («прибыл с товарищем Медведевым и другим латышом»: оба, выходит, «латыши»). Вот таким в период Октября и гражданской войны собирательно-нарицательным стал образ латышского стрелка, латышей, отличавшихся в кровавых карательных делах большевизма!

Слабый памятью, особенно в последние годы жизни, и совершенно не заботящийся о достоверности изложения исторических фактов, Ермаков 4 августа 1945 г. на допросе (или, мягче говоря, в ходе официальной беседы) начальнику Управления КГБ по Свердловской области на вопрос о непосредственных исполнителях приговора Царской Семье отвечал: «Выполняли этот акт, как ранее я уже указал, мы втроем: начальник охраны Юровский, заместитель командира латышского красного гвардейского отряда Ян и я, Ермаков». Раньше о Яне он не упоминал. Связать Яна с тем, кого он называет взятым им с собой «латышом», тем более если речь идет о Я. М. Цельмсе, величине заметной, нельзя, да он и не служил у визовского военкома. Но стоит обратить внимание на упоминание в воспоминаниях Я. X. Юровского взятого им в охрану «Иона» (Яна?) и «Цельмса». В числе убийц, правда, Юровский этого латыша не называет, а вот Ермаков, на сей раз забыв даже о видном чекисте М. А. Медведеве (Кудрине), «Яна» причисляет к таковым. Но об этом мы поведем речь далее.

Обратимся к показаниям П. С. Медведева, оказавшегося в плену у белых и в распоряжении следствия по делу убийства Царской Семьи. «Из числа охраны, — показывал Медведев, — находились внизу в той комнате, где была царская семья, семь латышей, а остальные три латыша были тоже внизу, но в особой комнате». Во время вторичного допроса он сказал: «В нижнем этаже дома Ипатьева находились латыши из «латышской коммуны», поселившиеся тут после вступления Юровского в должность коменданта; было их человек 10; никого из них я по именам и фамилиям не знаю... Дорогу указывал Юровский. Привели в угловую комнату нижнего этажа, смежную с опечатанной кладовой...

Одновременно в туже комнату вошли одиннадцать человек: Юровский, его помощник, два члена чрезвычайной комиссии и семь человек латышей»50. Надо полагать, что под членами ЧК Медведев имел в виду своего однофамильца с Ермаковым или Вагановым, не зная, что таковых было не двое, а трое, третьего, выходит, отнеся к «латышам», то есть всем прочим, к внутренней охране. Стало быть, он имел в виду лишь шестерых из чекистов внутренней охраны. Медведев признавал, что был при казни, но утверждал, что в ней не участвовал, ибо выходил из помещения во двор, чтоб послушать, не слышны ли выстрелы, а когда вернулся, жертвы уже достреливались. Однако он явно лгал, чему имеется много доказательств. Мы видели, что он был включен в число нескольких исполнителей решением облчека и вряд ли мог не использоваться «по назначению». Медведев (Кудрин) определенно рассказывает о нем как об участнике казни. Еще более определенно об этом говорил Никулин, к воспоминаниям которого мы вернемся^51. Юровский указывал на активную задействованность Медведева в подготовке убийства, но не касался вопроса, был ли он среди стрелявших. Жена Медведева — М. Д. Медведева на допросе показала: «По словам Павла... в них начали стрелять и всех до одного убили; стрелял и мой муж: он говорил, что из сысертских принимал участие в расстреле только один он...»52.

Ф. П. Проскуряков, состоявший во внешней охране, показывал; «Пашка сам мне рассказывал, что он выпустил пули 2-3 в Государя и в других лиц, кого они расстреливали. Показываю сущую правду. Ничего вовсе он мне не говорил, что он будто бы сам не стрелял, а выходил слушать выстрелы наружу: это он врет»53. Разводящий А. А. Якимов, подробно описавший картину казни, но якобы со слов дежуривших охранников и наблюдавших за нею в окно, на деле присутствовавший лично, говорил, как о стрелявших, о Юровском, Никулине, «некоторых латышах». О Медведеве говорил, что он там, при расстреле, был и сказал ему потом, что «стреляли латыши», а о том, стрелял ли он сам — у него не спросил^54. В другом случае Якимов говорил: «Впереди шли Юровский и Никулин. За ними шли Государь, Государыня и дочери... Сзади за ними шли Медведев и латыши... Из них двое были с винтовками»55. Ни Проскуряков, ни Якимов, ни другие охранники, наблюдавшие за казнью, ухода Медведева перед нею на улицу не отметили. Возможно, версия о его выходе, вслушивании в звуки выстрелов извне дома проникла в поздние воспоминания М. А. Медведева (Кудрина) и самого Юровского после ознакомления с протоколами допросов по книгам М. К. Дитерихса и Н. А. Соколова, на что они сами указывали. Тем не менее, говоря о сообщении Медведева, что выстрелы слышны, они не отмечали его неучастие в расстреле. Медведев (Кудрин) указывал на передачу нагана и Медведеву, который его, как и другие стрелявшие, взял («по нагану берут Григорий Никулин и Павел Медведев»)56. Двусмысленности тут нет. Расстрел длился порядочное время, а выскочить из роковой комнаты нижнего этажа через прихожую —дело минутное. Эта версия о выходе из комнаты для вслушивания и возвращения (конечно же, незамедлительного, чтобы сразу же сообщить о слышимости выстрелов) никоим образом, если даже так обстояло на самом деле, алиби охраннику не создает. Приведенные выше и другие факты, подробности о расстреле из показаний самого Медведева свидетельствуют о присутствии его и Якимова при казни. Своей сестре К. А. Агафоновой Якимов тогда же сказал, что «картину убийства он видел сам»57. На следствии он обошел вопрос о том, стрелял или нет Медведев. Очной ставки им, похоже, не дали.

При выяснении вопроса о том, стрелял ли Медведев, пришлось привести показания следствию его жены, Якимова и Проскурякова, двое из которых отвечали на вопрос утвердительно, ссылаясь и на его собственные признания. Обратимся для выяснения этого же вопроса и состава стрелявших вообще к воспоминаниям упоминавшегося А. А. Стрекотина, ушедшего с винтовкой с поста, чтобы поглазеть на расправу над Царской Семьей. Он состоял во внешней охране, был сысертцем, близко знавшим Медведева не только теперь, как своего начальника, но и ранее, в том числе по участию в борьбе с атаманом А. И. Дутовым. Воспоминания Стрекотина, от начала до конца присутствовавшего при убийстве, содержат сведения не только о роли Медведева, но и о других убийцах. Он рассказывает: «По лестнице кто-то быстро спустился вниз, молча подошел ко мне и также молча подал мне револьвер. «Для чего он мне?» — спросил я Медведева.

— Скоро будет расстрел, — сказал он мне и быстро удалился. Вскоре, вниз спустился с Медведевым Окулов (мемуарист неточно воспроизводит по памяти фамилию Никулина. — И. П.), и еще кто-то не помню. Зашли в одну из комнат, и вскоре ушли обратно. Но вот вниз спустилась неизвестная для меня группа людей, человек 6-7^58 (важно отметить, что Стрекотин, стоявший на посту у пулемета в нижнем этаже самого дома, жившую там команду внутренней охраны в лицо все же знал неплохо; его слова о том, что вниз к моменту расстрела спустились 6-7 человек ему неизвестных, говорит о преобладании в составе команды палачей и руководителей людей «пришлых». — И. П.). Окулов ввел их в ту комнату, в которой он только что был перед этим... Наконец, слышу шаги людей, вниз спускалась вся семья Романовых и их приближенных. Тут же идут Юровский, Окулов, Медведев и Ермаков, последнего я знал по дутовскому фронту...

Одновременно с выстрелом Юровского раздались выстрелы группы людей, специально призванных для этого... Ермаков взял у меня винтовку со штыком и доколол всех, кто оказался живым»59.

Здесь прямо говорится о палаческих действиях Юровского и Ермакова. Персонально о других, в том числе и о Медведеве, в этом смысле не сказано. Но в приложении к его воспоминаниям, написанным в 1934 г., — в «Списке красногвардейцев из отряда Красной гвардии, состоявших из сысертских рабочих по охране царской семьи Романовых» сказано, что П. С. Медведев — «участник расстрела Романовых»60. Свидетель казни Стрекотин тогда же, в июле 1918 г., говорил своим товарищам о Медведеве то же самое. Охранник М. И. Летемин, оставшийся в Екатеринбурге и арестованный белыми, сообщил со слов Стрекотина, что стрелял и Медведев^61.

Представляется, что, хотя на следствии Медведев не признался в убийстве, все приведенные данные, в том числе свидетельства непосредственных участников убийства, не оставляют никаких сомнений в том, что он стрелял и вообще был в числе организаторов казни.

А какие данные приводил Медведев о других личностях убийц, пытаясь при этом исключить себя из их состава? Он говорил: «...два члена чрезвычайной следственной комиссии, один из них, как я узнал впоследствии, был Ермаков... и другой»; «Юровский и его помощник»; «Вы спросили меня, не знакома ли мне фамилия «Никулин», и я теперь припомнил, что такова фамилия этого помощника»; «Наследник еще был жив — стонал; к нему подошел Юровский и два или три раза выстрелил в него в упор»62. Юровский, Никулин, Ермаков, с ним «другой» (Ваганов)... Названо четыре, один без конкретного имени, но весьма адресно. Из приведенного сообщения мы видим, что Медведев, противореча самому себе, признает, что был при расстреле в комнате.

Итак, мы выяснили вопрос о роли П. С. Медведева, участии его в убийстве. Доказательств этого факта совершенно достаточно. Личное непризнание его в этом на следствии вполне объяснимо: хотел спасти себе жизнь, а может быть, над ним тяготели другие факторы морально-психологического порядка, неизвестно. Соврал он, заявляя, что был не начальником караула, а лишь разводящим (таковым он был прежде, но очень короткое время). В этом тоже заключается явное проявление тенденции преуменьшить свою роль в деле Романовых^63.

Остановимся теперь на простом вопросе об участии в убийстве и С. П. Ваганова. Он был в городе человеком малоизвестным, за исключением ВИЗа, погиб в Екатеринбурге через несколько дней после событий в Ипатьевском доме. Его, похоже, запамятовал и Ермаков. Памятью последний явно не отличался и назвал виднейшего визовского карателя и своего помощника «латышом» не только из тщеславия (был и у него, дескать, настоящий латыш — гроза населения!). Дело с выяснением личности Ваганова, как участника убийства, осложнено состоянием следственных материалов и выводами на этот счет М. К. Дитерихса, получившими широкое хождение в печати. Зная, что вместе с Ермаковым в дом Ипатьева для участия в расстреле прибыл еще один визовец, которого почти никто ни из внутренней, ни из внешней охраны не знал, он в своей книге идентифицировал Ваганова с А. Е. Костоусовым^64. Хотя он обращал внимание и на личность Ваганова, однако склонился к выводу, что тот выступал лишь как активный помощник Ермакова в захоронении трупов, сокрытии этого действия от посторонних глаз. Сходную оценку роли Ваганова дал и Н. А. Соколов. Он приводил лишь показания визовцев о том, что «матрос Степан Ваганов, хулиган и бродяга добрый», как и Ермаков, «были оба близки с Голощекиным», и «Ваганов руководил охраной коптяковской дороги»65. Причины их «близости» следователю были понятны: ВИЗ был главным поставщиком красногвардейских сил весной 1918 г., особенно для выполнения карательных функций. Ермаков в этом поселке размером в город, фактически части Екатеринбурга, был военным комиссаром, Ваганов — его помощником, а в период госпитализации Ермакова — исполняющим его обязанности. Потому военком Урала Голощекин хорошо знал их лично. Соколов все же связал имя Ваганова лишь с делом захоронения. Но, как мы видели, имя Ваганова появилось в числе других лиц, намеченных на роль палачей.

Откуда и как появилось у Дитерихса и других в ряду убийц имя не Ваганова, а Костоусова? Одним из первых арестованных и допрошенных по делу об убийстве Царской Семьи был П. В. Кухтенков — бывший заведующий коммунистическим рабочим клубом ВИЗа. Он дал показания, что «числа 18-19 июля» подслушивал отрывочные разговоры приходивших в клуб местных большевистских руководителей и активистов — С. П. Малышкина, П. 3. Ермакова, А. Е. Костоусова, В. И. Леватных, Н. С. Партина и А. И. Кривцова об убийстве и захоронении узников Ипатьевского дома. Но из рассказа Кухтенкова, запротоколированного следствием, явствует, что они расспрашивали друг друга о том, как совершилось убийство, сколько было человек убито, кто именно и т.д. Любопытство удовлетворяли, очевидно, за счет информации Ермакова да исходя из того, что большинство из них участвовали в захоронении, видели трупы. Речь и шла в основном о попытках захоронения и о перезахоронении. В показаниях Кухтенкова Костоусов определенно фигурирует лишь как один из похоронщиков. Он рассказывал: «Второй день приходится возиться; вчера хоронили, а сегодня перехоранивали...»66. Следствие придало показаниям П. Кухтенкова особое значение, предположив, что часть из этих визовских коммунистов могла участвовать и в расстреле. Об этом следователи упорно расспрашивали бывших охранников — П. С. Медведева, А. А. Якимова и Ф. П. Проскурякова. Допросы производил агент С. И. Алексеев, и явно «с пристрастием». И один из допрашиваемых — Якимов на вопросы о Ермакове, Костоусове и других, названных Кухтенковым, стал давать сбивчивые показания. Сначала такие: «Из числа лиц, бывших при внутренней охране, принимавших участие в расстреле, был один по фамилии, как он припоминает, Ермаков. Слышал он также между этими лицами фамилию одного — Костоусова. Фамилий Леватных, Малышкина и Партина не помнит. Костоусова он видал, помнит, что ходил он в простых белых очках. Костоусов, по словам Клещева (Якимов на следствии утверждал, что при расстреле не присутствовал, пересказывает лишь сообщенное ему охранниками, в том числе и Клещевым, наблюдавшими за всем через окно. — И. П.), замывал пол в комнате расстрела»67. Позднее, 7-11 мая, на допросе у Н. А. Соколова Якимов, видимо после напоминания о знании им одного из русских в составе внутренней охраны — Кабанова, стал соглашаться с тем, что остальные могли быть — Костоусов и другие, а потом уж вообще стал утверждать, что хорошо их помнит. Протокольная запись выглядит так: «Из числа прибывших пятеро было нерусских, а пятеро русских. Я категорически утверждаю, что пятеро из них были именно русских людей: они, эти пятеро, все были самые русские люди, говорили по-русски. Остальные же пятеро по виду были не русские. По-русски, хотя и говорили, но плохо...

Хорошо я знаю, что одному из русских фамилия была Кабанов. Это я весьма хорошо помню и положительно это удостоверяю. Что касается остальных четырех из русских, то я не могу указать, которому из них какая принадлежит фамилия. Но только я помню, положительно удостоверяю, что эти русские, кроме Кабанова, носили фамилии Ермакова, Партина и Костоусова. Указать же, который из описанных мною русских носил фамилию Ермакова, Партина и Костоусова я не могу, но только, повторяю, они носили эти фамилии. Пятому же фамилию я забыл и не могу сказать, был ли среди них человек с фамилией Леватных. Одного же из описанных мною людей, фамилия которому Кабанов, я запомнил именно по наружности. Эти же фамилии я потому запомнил, что меня, как разводящего, иногда посылали или Юровский или Никулин за кем-нибудь из них: «Позови Ермакова, позови Партина, позови Костоусова».

Всех этих прибывших из Американской гостиницы людей мы безразлично называли почему-то «латышами»68. Якимов, видимо, уже не владел собой и в итоге дал показания, которых от него добивались. Тем более что фамилий русских чекистов-охранников, кроме как Кабанова, он явно не знал. А Кабанова знал, поскольку оказался свидетелем его рассказа Никулину о встрече с опознавшим его Николаем II и их разговоре^69. Якимов не назвал Нетребина, не назвал фамилии студента (или учащегося) — горняка. Фамилию Ермакова в часы расстрела или позднее он действительно мог слышать в связи с присутствием того в ДОНе и причислить последнего к членам внутреннего караула. Имен же визовцев Костоусова и Партина он просто и слышать не мог. Они вошли в его сознание от настойчивых вопросов, их многократной повторяемости. Все эти люди оставались на ВИЗе, в Американскую гостиницу (облчека), а затем в ДОН их не брали. Получив в итоге эти показания от Якимова, следствие к ним отнеслось все же критически. Тем не менее Дитерихс их частично воспринял, а одного из мнимых внутренних охранников — Костоусова причислил и к участникам расстрела. Поэтому, а также поскольку имена названных Якимовым людей отложились в документах, они и в прошлом, и ныне некритически воспринимаются отдельными авторами, например тем же М. Хейфецем. Он включает в свой список убийц, почему-то расширенный до тринадцати человек, и Ермакова, и Партина, и Костоусова, и даже Певатных, которого Якимов «не вспомнил», но, правда, и Ваганова^70. Партии, Леватных и Костоусов попали в этот список участников убийства из-за ошибочных действий следствия и вынужденного оговора одного из подследственных — Якимова. Речь как о расстрельщике, прибывшем вместе с Ермаковым с ВИЗа, должна идти не о Костоусове, а о Ваганове. По всем данным, в том числе воспоминаниям самого Ермакова, с ним прибыл лишь один человек. К такому выводу пришел тогда же и один из участников следствия — зав. фотолабораторией группы Н. А. Соколова журналист Р. Вильтон. Он определенно вместо Костоусова в числе убийц назвал Ваганова^71. На пороге такого вывода был и Н. А. Соколов, поместивший в книге снимок Ваганова рядом со снимком Ермакова.

К сожалению, Соколов не смог сопоставить фото Ваганова с описанием человека, который прибыл в Ипатьевский дом для участия в расстреле вместе с Ермаковым. А таковое имелось. П. С. Медведев этого человека описал так: «...неизвестный мне по имени и фамилии, высокого роста, белокурый, с маленькими усиками, лет 25-26»72. Бывший матрос С. П. Ваганов выглядел именно так, хотя и был немного старше 26 лет. Об этом говорили его родственники автору данных строк. То же указывали и некоторые допрашивавшиеся свидетели. Спутника Ермакова те, кто видел его прежде, называли «матросом». Морскую форму, незадолго до того вернувшись с Балтики, он чаще всего и носил. Костоусов же не был моряком, одевался иначе. Летом 1919 г. следователем был допрошен солдат, в прошлом житель ВИЗа Н. Е. Божов. Он хорошо знал Ваганова и сразу же опознал его на фото: «Я вижу карточку Ваганова... Это он. Мы его убили. Про убийство Царя его тогда не спросили мы»73. Опознал Ваганова и унтер-офицер В. В. Голицын (сын генерал-лейтенанта В. В. Голицына), проживавший в Екатеринбурге до прихода белых. Голицын сказал, что Ваганову лет 25-26, блондин, «по слухам — убийца»74. Называли возраст и под 30 лет. По данным родственников, он был именно в таком возрасте, но в глазах некоторых, по-видимому, выглядел помоложе. О прибытии двух визовцев только к моменту казни писал В. Н. Нетребин, тем самым подчеркивая, что таковых в составе внутренней охраны вообще не было («застали совершенно новых лиц — двух рабочих Верхисетского завода, пришедших на помощь внутреннему караулу для исполнения казни»75). Наконец, последний аргумент: свидетели показывали, что в машине, выехавшей с трупами от Ипатьевского дома в урочище Четырех Братьев, вместе с шофером и Ермаковым сидел именно Ваганов, а не Костоусов, что затем и в охране места захоронения они были вместе и т.д.76. Итак — С. П. Ваганов.

Вернемся к свидетельствам непосредственных участников расстрела, а точнее Г. П. Никулина, назвавшего А. Г. Кабанова, который также не единожды упоминается в только что цитировавшихся показаниях А. А. Якимова. В своих воспоминаниях, составленных в конце 1950-х гг., и письмах Кабанов рассказывал о расстреле в доме Ипатьева и о своем участии в нем. С той поры он покинул Урал и не был связан с другими участниками расстрела. В середине 1960-х гг. Кабанов стал добиваться подтверждения своего участия в этой казни. По этому поводу через Хабаровский крайком он обратился за подтверждением в Свердловский обком КПСС, в его архив, приложив автобиографию. В свою очередь, заведующий этим архивом П. П. Грязнов 1 июня 1965 г. направил бывшему помощнику коменданта ДОНа Г. П. Никулину автобиографию Кабанова и следующий запрос:

«Уважаемый Григорий Петрович! К нам обратился Хабаровский краевой комитет КПСС с просьбой подтвердить участие в расстреле бывшего царя и в Уральской областной Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией в г. Екатеринбурге члена партии с 1918 года Кабанова Алексея Георгиевича. В своей автобиографии тов. Кабанов пишет, что он в июле 1918 г. был назначен начальником пулеметной команды внутренней охраны царя и его семьи в Екатеринбурге и принимал участие в их расстреле.

Поскольку Вы являлись работником Уральской областной ЧК и помощником коменданта Дома особого назначения и принимали непосредственное участие в расстреле бывшего царя и его семьи, просим Вас сообщить о роли и работе тов. Кабанова А. Г. в тот период времени»77.

Никулин 11 июня 1965 г. сообщил следующее:

«На Ваш запрос о роли и участии тов. Кабанова А. Г. в расстреле бывшего царя сообщаю: тов. Кабанова А. Г. я близко узнал только по работе в Доме особого назначения, где содержалась семья бывшего царя Романова.

В начале июля 1918 года тов. Кабанов был командирован в распоряжение комендатуры дома из Уральского ЧК и назначен начальником пулеметной команды.

Тов. Кабанов А. Г. отличался спокойным уравновешенным характером, что имело большое значение при выполнении им своих обязанностей, и был надежным товарищем по охране.

В целях установления истины должен сообщить, что тов. Кабанов непосредственного участия в расстреле не принимал и не мог принимать, т.к. во время расстрела обязан был по распоряжению коменданта находиться у пулемета на чердаке дома, что им и было выполнено»78.

Итак, Никулин подтверждения участия Кабанова в расстреле Царской Семьи не дал, мотивируя это тем, что тому было поручено дежурить у пулемета на чердаке дома, где действительно был пост. Но здесь сразу же возникает группа вопросов. А не сделал ли Никулин такой вывод в связи с тем, что Кабанов сам в воспоминаниях и автобиографии указал, что дежурил у пулемета и на время, после первых выстрелов, взбежал вверх, к пулемету, а затем вновь вернулся в комнату казни? Годом раньше Никулин без полной уверенности, но все же называл в числе стрелявших Кабанова. Приведу это важнейшее свидетельство Г. П. Никулина, относящееся к участникам расстрела в целом, а не только к А. Г. Кабанову: «На самом же деле нас было исполнителей 8 человек: Юровский, Никулин, Медведев Михаил, Медведев Павел — четыре, Ермаков Петр — пять, вот я не уверен, что Кабанов Иван (точнее, Алексей. — И. П.) — шесть. И еще двоих я не помню фамилии»79. К этому высказыванию Никулина надлежит присовокупить приводившиеся выше показания А. А. Якимова. Он, зная Кабанова — единственного из внутренней охраны — в лицо и по фамилии, все время говорит не только о его вхождении в состав внутренней охраны, но и о его непосредственном участии в расстреле. Это существенный момент. С нашей точки зрения, воспоминания Никулина в вопросе о непосредственных участниках казни заслуживают исключительного внимания. И потому, что он дает наиболее полный перечень имен, как и количество стрелявших, что также очень важно, и потому что снимает проблему о полном совпадении числа жертв и их реальных палачей, на чем зациклены все исследователи. Что ни говорите, а именно он — Никулин — был не только помощником коменданта, но одновременно и начальником команды внутренней охраны, знал ее лучше других хотя бы потому еще, что в отличие от Юровского, что называется, «денно и нощно» проводил время (июль) в ДОНе. Увы, перед ним в беседе не был поставлен вопрос о поименном составе команды. Вероятно, помимо Кабанова он смог бы назвать еще кого-то, во всяком случае, уточнил бы общую численность команды, соотношение в ней русских и нерусских. Если бы напомнили, что в документах встречается имя спутника Ермакова — Ваганова как участника расстрела, мог бы указать и на него.

Как описал свое участие в расстреле Кабанов?

«Не говоря ни слова, Николай Романов взял своего сына на руки и прошел по лестнице. вниз. За ним пошли все остальные члены его семьи и вошли в приготовленное им внизу помещение. Николай посадил на венский стул сына и сам стал посреди комнаты, а все остальные стали справа и слева фронтом, лицом к двери. В прихожей стояли руководители области. Тут же находился Михаил Медведев, которому было разрешено сделать первый выстрел в Николая Романова. Эту миссию он выполнил успешно, с одного его выстрела из маузера Николай упал мертвым. Потом присутствующие в прихожей товарищи, в том числе и я, стали стрелять по остальным членам семьи Николая через раскрытую двухстворчатую дверь. Разрядив свой наган по приговоренным, я побежал на чердак и прилег к пулемету; чтобы выполнить данный мне тов. Юровским приказ. Но оказалось, что у дома особого назначения никого не было. Несмотря на то, что сильно шумела заведенная автомашина, хорошо были слышны выстрелы и сильный лай четырех собак Николая Романова, находившихся при нем.

Я сошел с чердака к месту казни и сказал, что в городе хорошо слышны выстрелы, вой собак и что в горном институте и в домике рядом с ним зажглись огни, что стрельбу необходимо прекратить, собак перебить. После этого стрельба была прекращена, три собаки повешены, а четвертая собака Джек молчала, поэтому ее не тронули. Оставшиеся в живых, подлежащие казни, были умертвлены холодным оружием. После этого я вернулся на чердак к пулемету и через слуховое окно наблюдал, как выносили на санитарных носилках трупы казненных и укладывали на грузовую автомашину; постланную новым белым брезентом»80.

И еще: «Я хорошо помню: когда мы все участвующие в казни подошли к раскрытой двери помещения, то получилось три ряда стреляющих из револьверов, причем второй и третий ряды стреляли через плечи впереди стоящих. Рук, протянутых с револьверами в сторону казнимых, было так много и они были так близки друг к другу, что впереди стоящий получал ожог тыловой стороны кисти руки от выстрелов позади стоящего соседа»81.

Описание расстрела и добивания раненых, эпизод с собаками, лишь в данном случае описанный подробно, — все свидетельствует о присутствии Кабанова при расстреле. Литературы о ходе убийства в СССР еще не издавалось, да и с зарубежной Кабанов вряд ли мог познакомиться. Не было у него и возможности воспользоваться воспоминаниями Юровского, хранившимися «за семью печатями». А описал все верно, в деталях. Уход его с поста, как и участие в расстреле, могли быть и санкционированными, и самовольными (свои посты покинули и часовые, глазевшие на казнь в окно, а Стрекотин, как отмечалось, вошел даже в роковую комнату, присутствовал при казни от начала до конца). Кабанов должен был иметь у пулемета и второго номера, но не отметил это в воспоминаниях или мог просто через 40-45 лет забыть об этом. Источники свидетельствуют, что в Ипатьевском доме размещался станковый пулемет системы «Максим», требующий в обслуживании не менее двух человек^82. Кабанов к тому времени, как и его братья, был уже видным чекистом, и маловероятно, что ему не предложили роль одного из палачей или что он отказался от этого «почетного революционного» задания. Полагаем, что Кабанов писал правду и действительно был одним из убийц.

А что можно сказать о роли В. Н. Нетребина, также оставившего воспоминания о расстреле? В отличие от Кабанова, он прямо не пишет, что стрелял, как и не упоминает практически ни о ком из убийц, кроме как о Ермакове в связи с тем, что он добивал раненую Анастасию. Но общий ход освещения им подготовки и совершения казни, на наш взгляд, не оставляет сомнений, что и он был палачом. Нетребин подробно описывает подготовку к убийству и свое активное, как бы само собой разумеющееся участие в ней. Он даже подчеркивает, что от стояний в караулах он «насилу таскал ноги, но все же старался показываться бодрым с той целью, чтобы она не была принята как результат моего 17-ти летнего возраста». Одним словом, парень стыдился проявить слабость перед старшими чекистами. Далее Нетребин пишет: «Получив объяснения от тов. Юровского, что нужно подумать о том, каким образом лучше провести казнь, мы стали обсуждать этот вопрос. Не помню, кто-то из нас предложил следующее: запереть заключенных в комнату; в угловую... и бросить две бомбы. Так мы и решили. Чтобы решить — кому кидать бомбы, мы бросили жребий. Жребий выпал на двоих: старшему латышу и мне. День, когда придется выполнить казнь, нам был неизвестен. Но все же мы чувствовали, что скоро он настанет... Мы снова обсудили вопрос о методе казни и... решили расстрелять из наганов... Все начали осматривать свое оружие... Мы ждали... начали выходить, гуськом направляясь вниз. Введенные в комнату; они были предупреждены о расстреле. Б/царь вышел вперед, а остальные сплелись в кучу. Последней пала Вырубова (ошибается, имеет в виду А. С. Демидову. — И. П.), которая защищалась подушечкой, находящейся у нее в руках. Но очень долго были признаки жизни у быв. наслед., несмотря на то, что он получил много выстрелов. Младшая дочь б/царя упала на спину и притаилась убитой. Замеченная тов. Ермаковым, она была им убита выстрелом в грудь. Он, встав на обе руки, выстрелил ей в грудь. Так исполнилась историческая развязка с династией Романовых»83. Никакого намека на уклонение от участия в убийстве, даже наоборот — по жребию он должен был быть одним из двух его застрельщиков! Следует подчеркнуть, что «латыши», то есть чекисты внутренней охраны, отказались стрелять (двое или трое, а может быть, и больше); вспомним, что в одном случае Юровский говорил об отказе стрелять латышей вообще; в комнату для казни они и не входили, а были помещены в другую комнату, тоже первого этажа^84. И еще важно отметить: Нетребин счел необходимым подчеркнуть, что дальше в акции уничтожения Романовых — захоронении не участвовал («В сожжении трупов я не участвовал»). Контраст, и многозначительный. В описании же подготовки убийства и самого его он последовательно показывает, что он был от начала до конца с палачами, готовил револьвер, точно так, как и другие. Главной задачей — «миссией» команды (и своей) он считал именно уничтожение Царской Семьи. И описав его совершение, заключает: «...облегчение, исполнением своей миссии, мы ждали освобождения от своих обязанностей»85. Представляется, что и этот малолетний охранник-чекист в расстреле участвовал. Добавим под вопросом и Я. М. Цельмса (Цельмо). Так что имена трех палачей из внутренней охраны нам известны. Трех из 10 или примерно 10 человек. Если считать и Никулина, их начальника, то четырех. Устанавливается, что основная часть стрелявших, а возможно и вообще их полный состав был таким: Янкель Хаимович Юровский, Григорий Петрович Никулин, Михаил Александрович Медведев (Кудрин), Петр Захарович Ермаков, Степан Петрович Ваганов, Павел Спиридонович Медведев, Алексей Георгиевич Кабанов, Виктор Никифорович Нетребин и Ян Мартынович Цельмс (Цельмо). Последние — Нетребин и Цельмс — с некоторым сомнением.

По утверждению Никулина, всех убийц было именно 8. Если действительно было только 8, то вопрос о количестве их теперь (за вычетом Цельмса или Нетребина) можно считать практически исчерпанным, как и вопрос о персональном составе. Заслуживает внимания тот факт, что при наличии громадного количества указаний в литературе на участие в расстреле иностранцев-латышей или венгров безусловно знавший об этом Никулин не называет кого-либо из них или не отмечает, скажем не помня имени, хотя бы приблизительно. Он даже не затрагивает этого вопроса. И в составленном мною списке из восьми имен нет ни одного иностранца (или латыша). Два участника расстрела из команды внутренней охраны оказались русскими. Получается из восьмерых точно известных убийц (не принимая во внимание возможного девятого — латыша Цельмса) — семеро русских и один еврей. Вопрос об участии в расстреле «нерусских» для исследования или отпадает, или сводится к одному-двум лицам. Во всяком случае, ажиотажа вокруг этого вопроса впредь быть уже не может. Отпадут, надо полагать, и всякие легенды о расстреле большевиками то ли всех участников совершения убийства в доме Ипатьева, то ли некоторых из них, в частности тех, которые отказались стрелять в женщин. Подобные утверждения встречаются и поныне. Например, О. А. Платонов пишет: «Большой вопрос о дальнейшей судьбе этих наемных убийц. Куда они делись, почему никто из них не оставил воспоминаний? Не исключено, что их товарищи-чекисты тогда сами устранили, по крайней мере, пятерых. В окрестностях "Ганиной ямы" были обнаружены трупы пяти мужчин, носивших австрийскую военную форму». Ссылка на источник отсутствует. В действительности в опубликованных следственных материалах есть данные о найденных останках пяти австрийцев. Но обнаружены они были не непосредственно у места первого захоронения жертв Ипатьевского дома, не у рудника Четырех Братьев, а совсем в другом месте — в так называемых «Старых шахтах»86, отстоящих в 8 километрах от района Ганиной Ямы. Изучив эти данные, следствие не признало их относящимися к делу об убийстве Царской Семьи и отвергло как несущественные, о чем подробнее скажем в примечаниях к следующей главе. Мы имеем дело с подтасовкой фактов и вымыслом вроде отрубания и отправки в Москву голов членов Царской Семьи. Подобных легенд было и есть великое множество.

Большой повод для всяческих измышлений вокруг иностранцев-участников расстрела дал Я. X. Юровский своим докладом и ответами на вопросы на совещании старых большевиков в Свердловске в феврале 1934 г. С ними немало людей ознакомилось в архиве задолго до их публикации. Автор уже касался этого. Рассмотрим эти моменты подробнее. Юровский по поводу убийц говорил следующее: «Ряд товарищей я взял также из облЧК, из них несколько латышей, фамилии их я, к сожалению, не помню (было их человек 5 или 6)»; «Несколько товарищей для внутренней охраны я получил, точно не помню, как будто непосредственно из партийного комитета или ЧОНа»; «Мне известен единственный случай, о котором мне рассказал один товарищ из внутренней охраны, — латыш»; «в последний момент двое из латышей отказались — не выдержали характера»; «Да, были латыши. Был один австриец, но в качестве обслуживающего в части хозяйственной. В охране были только латыши и русские»; «Из участвовавших в расстреле никого нет»; «Нет таких, которые знают. Они все были взяты, за исключением тех, которые были у белых»; «Один молодой товарищ в то время, который был в охране, учится сейчас в сельскохозяйственном институте... этот парень был у меня во внутренней охране, по фамилии Нетребин Виктор Николаевич»; «Еще двух товарищей мне называли из внутренней охраны, живущих в настоящее время в Москве, но видеть мне их не довелось»; «Весь отряд, как внешней, так и внутренней охраны, за исключением, вероятно, отдельных товарищей, оставленных для охранения и вывоза имущества из Дома особого назначения, были отправлены на фронт»87. В «Записке» 1920 г. Юровский также говорил о «латышах»: «...отобрано 12 человек (в т.ч. семь (исправлено чернилами на «шесть». — И. П.) латышей) с наганами, которые должны были привести приговор в исполнение, 2 латышей отказались стрелять в девиц»88. В воспоминаниях 1922 г. написал: «..латыши сказали, чтобы я избавил их от обязанности стрелять в девиц... я решил за лучшее сознательно освободить этих товарищей от участия в расстреле»89.

Нет смысла вновь рассматривать вопросы о количественном составе внутренней охраны, соотношения в ней русских и нерусских, тем более что, как мы еще раз убеждаемся, по примеру других Юровский в некоторых случаях именовал всех латышами (к примеру, А. Г. Кабанова, рассказавшего о беседе с Николаем II). Однако в конечном счете Юровский указывал, что были в команде «латыши и русские». Главное же, что привлекает внимание: он твердо, даже в ответе на конкретный вопрос о национальности «нерусских» охранников именует их непременно латышами, в чем, как мы, надеюсь, убедились, он глубоко ошибался. Тем самым он дал и продолжает давать исследователям повод для поисков в составе внутренней охраны именно латышей. Отметим еще раз, что, подгоняя число палачей под число жертв — 12 (ошибочно, следовало — 11), он говорит о подключении к ним в итоге шести латышей, очевидно, недостающих, добавочных к нему самому и лицам, заведомо назначенных на роль палачей. А лиц этих было целых 6 человек (он сам, Никулин, Медведев, Медведев (Кудрин), Ермаков и Ваганов). Не хватало только 5, и, как можно понять по точному смыслу его слов, отказались стрелять уже двое (по данным других участников — даже трое) из их состава и оставалось 3. Они могли быть не «латышами» (венграми), а русскими (Кабанов, Нетребин, возможно, кто-то еще). Анализ данных Юровского с привлечением других источников если не исключает полностью, то сводит к предельному минимуму возможное участие в расстреле нерусских, «латышей», или венгров.

Отвлекаясь отданных Юровского, обратим внимание на то, что если по каким-то случаям люди внутренней охраны назывались и с оговоркой — «русские латыши», «русский латыш», то относительно отказавшихся в последний момент от участия в расстреле ни у кого из участников событий такого указания нет: говорится без оговорок — «латыши». Юровский то и дело противоречит сам себе по вопросу о национальной принадлежности убийц, о «латышах». Особенно это видно из следующего его заявления 1922 г.: «Разговоры о том, что царя и его семью нужно было расстреливать инородцам-латышам, что будто бы русские рабочие и крестьяне не могли дойти до расстрела, это разумеется чепуха, которой поверить могут только глупо и безнадежно тупые монархисты»90. Как мы видели, он, как и другие, при конкретном указании на соучастников расстрела называет отнюдь не латышей или венгров. Юровский сказал, что все охранники были эвакуированы в Пермь (часть позднее с ценностями), никто из них не оставался в Екатеринбурге, следовательно, не мог быть в нем или у Ганиной ямы расстрелян. Но далее Юровский говорит уже о чем-то диаметрально противоположном: даже из знавших о расстреле «все были взяты», «из участвовавших в расстреле никого нет». Эти заявления — полнейшая ложь, вводящая исследователей и публицистов в заблуждение, толкающая их на предположения и домыслы. Вместе с тем в другом случае Юровский говорит о том, что даже из внутренней охраны трое здравствуют, о встрече с одним — Нетребиным он рассказал, не указав, правда, участвовали ли эти трое из внутренней охраны в расстреле. Чего здесь больше: провалов в памяти или сознательной лжи? Вероятно, и то и другое. Часть убийц он, конечно же, помнил. Ермакова, к 1934 г. уже предпенсионера, проживавшего в Свердловске, он в другом случае называет, а в данном — «забывает», не приглашает его даже на собрание старых большевиков. О Медведеве (Кудрине), Никулине, давно уже работавших в Москве, с которыми он точно встречался, не счел возможным сказать как о здравствующих участниках казни. Из различных источников мы знаем, что все убийцы, имена которых выяснены, кроме попавшего к белым П. С. Медведева, после гражданской войны оставались в живых, работали, но соблюдали тайну, за исключением Ермакова, охотно (даже после запрета) распространявшегося о своем главном «подвиге». Приходится констатировать, что до настоящего времени должного анализа выявленных документов-воспоминаний Юровского еще не произведено. Из них берутся лишь те или иные отрывки, положения без сопоставления с другими данными, содержащимися в них же или в иных источниках. Документы главного чекиста-палача требуют более пристального внимания.

Отвлекаясь от вопроса о том, что речь пока идет лишь об исполнителях расстрела, что не они решали судьбу Царской Семьи, констатируем, что ее члены, главная ветвь династии Романовых, погибли от рук почти одних русских людей, увлеченных водоворотом революции, большевистских идей в стремнину разрушения России. И все же могли ли быть в числе стрелявших еще нерусские, кроме Юровского, иностранцы? Могли все же быть. Они, вспомним, составляли примерно половину команды внутренней охраны (4-5 человек). Мог быть убийцей и «Ион» Цельмс. Заметим, что если Юровский не называет его в числе убийц, то Ермаков, как отмечалось, это делает. Он мог быть таковым, хотя мог и оказаться в числе «отказников», и вообще не состоять во внутренней охране, быть начальником пулеметной команды на колокольне или внешней или внутренней охраны, но до вступления в должность коменданта Юровского. Об этом также речь уже шла. 15 июля на посту оставил свой автограф венгр А. Вергаш. Допущение версии о подключении в последний момент к внутренней охране Вергази, написавшего свою фамилию, как Вергаш, вряд ли правомерно. Напомню, что он дежурил на посту внешней охраны. Если он (А. Вергази) из тех семи человек, прибывших из Перми, то вряд ли был участником казни: организаторы расстрела обходились заранее намеченной большой группой от облчека и несколькими чекистами, уже находившимися в ДОНе и давно готовившимися к участию в казни.

Нельзя не учитывать того факта, что чекисты из внутренней охраны и участники расстрела Кабанов и Нетребин, а также Никулин и Юровский ни словом не обмолвились о пополнении после 4 июля этой команды, включении в число палачей кого-то еще помимо специально выделенных лиц от облчека. Нетребин даже подметил, что только два визовца (читай — Ермаков и Ваганов) прибыли в последний момент в помощь этой команде для участия в расстреле. Из воспоминаний Нетребина и Кабанова мы также знаем, что в команде был студент (или учащийся) — горняк, очевидно русский, во всяком случае — российский гражданин, не иностранец. Мог участвовать в расстреле и он, хотя его заведомо могли освободить от участия в убийстве в связи с привлечением, как ценного специалиста, к сортировке драгоценностей Царской Семьи. В эту работу он мог быть включен уже с момента вывода заключенных со второго этажа на первый, во время расстрела и отправки из дома трупов, замывания крови. Никаких данных об участии в казни кого-либо из этих троих людей мы не имеем. Теоретически могли быть в числе убийц, кроме перечисленных восьмерых, еще 1-3 человека, нам пока неизвестных, но лишь при том условии, что отказавшихся от участия в преступлении двух или трех человек тут же заменили новыми (что не так-то просто было сделать по морально-психологическим и прочим обстоятельствам) и численность команды убийц в итоге действительно достигала 11. И еще: это было возможно, если Никулин явно ошибался. Так что пока можно достоверно говорить о восьмерых, максимум девятерых (с Цельмсом) перечисленных лицах.

Говоря о Верхаше и других иностранцах, об их возможном участии или неучастии в расстреле, нельзя не указать еще раз на ошибочное утверждение М. К. Дитерихса: «Из пяти палачей нерусских известны фамилии трех: латыш Лякс, мадьяр Верхат и Рудольф Лашер»91. Рассматривая состав охраны дома Ипатьева, автор уже отмечал, что Дитерихс, произвольно назвав рабочего Злоказовского завода, бойца внешней охраны поляка Лякса-Скорожинского просто «Ляксом», превратил его в участника расстрела и «латыша». Его ввели в заблуждение путаные показания А. А. Якимова, причислившего по подсказке Скорожинского как «Лякса» к «латышам» внутренней охраны. Без каких-либо доказательств Дитерихс включил в число убийц и уже упомянутого А. Верхаша. Лашер же ни в какую охрану не входил и, как также уже отмечалось, выполнял хозяйственные поручения коменданта и его помощника; будучи предупрежденным о предстоящем расстреле, сидел в своей комнате^92. Приведенные утверждения Дитерихса абсолютно несостоятельны и из научного оборота должны быть решительно исключены.

Говоря об ошибочно причисляемых к карательной команде людях, следует отметить, что кроме этих трех в различных публикациях называются и другие. Повод к указанию имени А. Д. Авдеева дал своими путаными воспоминаниями П. 3. Ермаков. Как уже отмечалось, в одном из них он заявил, что, выполняя поручение о совершении расстрела, попросил себе в помощь Юровского и Авдеева. М. К. Касвинов в первой, журнальной публикации «23 ступени вниз» даже прямо называет Авдеева палачом. Из книжного варианта это утверждение изъято. М. Хейфец же, несмотря на это обстоятельство, воспроизводит версию: «Первого коменданта Дома особого назначения Шуру Авдеева зачем-то вызывали в ту ночь «на исполнение», видимо, был он, как говорится, на подхвате в качестве человека испытанного и верного, тем более, что шофером похоронного грузовика служил его же человек, Люханов. Вот показания мирового судьи Томашевского: 17 июля утром пришел Авдеев к родственнику и в его, Томашевского, присутствии рассказал о только что совершившемся убийстве»93. Показания М. В. Томашевского автором подаются так, словно он утверждал, что Авдеев присутствовал в ДОНе во время расстрела. Далее уже от своего имени Хейфец пишет об этом утвердительно, хотя, в отличие от Касвинова, и не зачисляет его в число стрелявших^94.

Авдеев не был в ДОНе с момента освобождения от комендантской должности и чуть было не состоявшегося ареста. Ни один из охранников и других людей, хорошо знавших бывшего коменданта, не упоминает о его появлении, что не преминули бы сделать. И Томашевскому он не говорил, что был там, а просто рассказал о происшедшем ночью под руководством Юровского расстреле всей Царской Семьи. Кое в чем был неточен. «Во время рассказа, — отмечал Томашевский, — комиссар Авдеев сильно волновался и плакал»95. У этого «плачущего большевика», малообразованного рабочего-революционера, во время обедов членов Царской Семьи влезавшего грязной рукой в их тарелки, пьющего, однажды даже валявшегося на их глазах, но все же разрешившего, скажем, передавать Царской Семье из монастыря продукты, проявилось чувство человеческого сострадания. Не случайно, видимо, вопреки неприглядному поведению Авдеева, царь Николай II, его Семья питали к этому человеку долю уважения. При смене коменданта ДОНа 4 июля (21 июня) Николай Александрович в дневнике записал: «Жаль Авдеева, но он сам виноват в том, что не удержал своих людей от воровства из сундуков в сарае»96. Нам ясно, что не это воровство явилось главной причиной замены Авдеева Юровским. Надвигалась кровавая ночь и, видимо, не было полной уверенности у власть предержащих, что Авдеев сыграет роль организатора расстрела должным образом. Авдеев рассказал о случившемся скорей всего со слов А. А. Якимова. На следствии тот показал, что утром 17 июля он отправился к своей замужней сестре К. А. Агафоновой, потом вернулся в ДОН^97. Якимов был родственником Авдеева и, вероятно, побывал у него, рассказал ему обо всем подробнее, а на следствии умолчал об этой детали. Авдеев пришел к К. А. и Г. Т. Агафоновым, пригласившим М. В. Томашевского, и также рассказал об услышанном, а последний потом — офицеру из следственной группы Соболеву^98. Никакого отношения к убийству Авдеев не имел.

Иногда в числе убийц называют и А. А. Якимова. Его рассказу о казни, будто бы услышанному от группы охранников, представители следствия не верили. Более того, некоторые из представителей властей белых сочли его соучастником расстрела. Подробнейшее описание Якимовым хода убийства, добивания раненых никак не вяжется с его утверждением, что все это наблюдали через окно охранники и рассказали потом ему. И сестра его — К. А. Агафонова свидетельствовала, что «картину убийства он видел сам, своими глазами»99. И. П. Мейер, наблюдавший и погрузку трупов, отмечал: «Когда все лежали наверху; Якимов (один из охранников) принес еще маленькую собаку, которую Великая Княжна Анастасия несла с собой. Он ее взял за задние лапы и бросил мертвое животное к трупам»100. Было, конечно, именно так, но участие его в убийстве во всей совокупности источников данных совершенно не просматривается. Будь он соучастником, кто-то из допрашивавшихся охранников или других участников драмы сказал бы об этом, ибо Якимов был заметной фигурой — ранее командиром яте-совского отряда, разводящим и некоторое время даже начальником внешней охраны. Вряд ли ему бы и предложили войти в группу убийц, поскольку он не был чекистом, состоял в охране внешней, к тому же только что провинился и был снят Юровским с должности начальника и заменен П. С. Медведевым^101. Так что с утверждениями М. К. Касвинова, Г. Т. Рябова, М. Хейфеца и других, называющих Якимова, причем безоговорочно, в числе убийц Царской Семьи, соглашаться не приходится.

Теперь понятными становятся положения из публикаций П. М. Быкова об участниках казни: «...расстрел и уничтожение трупов предложено было произвести комендатуре дома, с помощью нескольких надежных рабочих-коммунистов»102. Он был осведомленным человеком и не искал убийц в среде неведомых латышей, даже среди венгров, в целом иностранцев.

Приведенный документальный материал, в том числе исходящий от самих палачей, позволяет решительно отвергнуть версию Я. М. Свикке, как совершенно несостоятельную, лживую; поставить под большое сомнение участие в расстреле не только всей команды от 1-го Камышловского полка (вероятнее всего прибывшей из Перми, с поезда Ф. Ф. Сыромолотова) из 7 человек, но и отдельных ее представителей, даже А. Верхаша — Вергази (если это одно и то же лицо); утверждать, что неизвестная нам по количественному и персональному составу команда ВЧК А. Е. Лисицына в расстреле не участвовала, хотя при надобности и могла быть привлечена к нему в любой момент, но, возможно, не вся находилась на втором этаже, выполняя другое задание. Слишком много набралось охотников до царской крови на месте, в Екатеринбурге, в верхах и низах областной ЧК и среди карателей, причем русских.

Таким образом, выявленные и раскрытые выше источники, имена действительных палачей свидетельствуют о заблуждении громадного количества авторов, писавших и пишущих о них, как почти целиком о нерусских. Скажем, в воспоминаниях т.е. Мельник-Боткиной написано: «...вошел Юровский в сопровождении 12 солдат, из которых только два было русских, остальные евреи и латыши... Раздались выстрелы. Юровский стрелял в Государя, солдаты по остальным»103. На поверку все оказалось далеко не так. Почти все были русскими. Другое дело — национальный состав лиц, принимавших решение об убийстве в Москве и Екатеринбурге и руководивших его организацией...

Пожалуй, не менее сложным в связи с трагедией в Ипатьевском доме является вопрос о том, присутствовали ли при убийстве его организаторы? Или все было отдано на откуп руководителю облчека, коменданту ДОНа Я. X. Юровскому, как обычно считается? Были ли там члены «тройки», специально выделенной и занимавшейся уже на протяжении нескольких месяцев делом Романовых, — Ш. И. Голощекин и Л. П. Войков (третий — Б. В. Дидковский был в то время в отъезде), активно подключившийся к ним А. Г. Белобородов, уполномоченный кремлевских вождей и главы ВЧК А. Е. Лисицын? Да, Голощекин и Лисицын были там, это совершенно определенно. С достаточной уверенностью можно говорить то же самое и о Войкове.

Прежде всего обратим внимание на показания допрашивавшихся следствием охранников и ряд воспоминаний участников расстрела и его свидетелей. В них однозначно говорится о появлении, даже присутствии в прихожей группы руководителей, людей «от области».

Охранники, в большинстве своем не знавшие этих руководителей в лицо, по именам и должностям, могли их спутать с чекистом М. А. Медведевым, а может быть, и с П. 3. Ермаковым, хотя он, неряшливый, пьющий (а в тот вечер, по сведениям, очень пьяный) человек, вряд ли мог быть принят за руководителя области. Не случайно В. Н. Нетребин говорил, что появились «два рабочих Верхисетского завода»104 (Ермаков и Ваганов). Так, А. Г. Кабанов, чекист-охранник, насчет верхов власти достаточно сведущий, писал: «В прихожей стояли руководители области. Тут же находился... Михаил Медведев»105. Речь идет о руководителях повыше Юровского и Медведева. А. А. Стрекотин отмечал: «Но вот вниз спустилась неизвестная для меня группа людей, человек 6-7»106. Здесь как будто бы говорится не о тех, которые расстреливали. О каких-то «главных», «приехавших из совета», которых «было пять человек», правда, как о стрелявших, рассказывал и А. А. Якимов^107. Видимо, он имел в виду М. А. Медведева, П. 3. Ермакова, С. П. Ваганова и еще двоих. Кого же? Очевидно, лиц из числа областных руководителей, поскольку Я. X. Юровского и Г. П. Никулина он, разводящий, хорошо знал и не включал в число вновь прибывших. М. А. Медведев, Я. X. Юровский указывают на присутствие Ш. И. Голощекина. Медведев отмечал, что Голощекин находился после расстрела снаружи, прохаживаясь и слушая выстрелы: хорошо ли их заглушает рокот мотора. Юровский в 1934 г. говорил, что как ему «сказал, кажется, Медведев Павел», Голощекин «бегал в команду, ходил все время вблизи дома, немало, вероятно, беспокоившись, как тут все пройдет»108. Затем отдавал распоряжения о погрузке трупов. Медведев подробно отразил присутствие Голощекина, его действия, их разговор. Иных доказательств присутствия Голощекина при казни не требуется. Можно предположить, что он перед расстрелом и при первых выстрелах стоял вместе с другими в прихожей, но затем вышел наружу. О присутствии П. П. Войкова в числе руководителей области в доме Ипатьева имеется два источника: публикация Г. 3. Беседовского — «На путях к термидору» и воспоминания И. П. Мейера. Как писал Беседовский, во время пьяного застолья в Варшаве Войков — тогда полпред СССР в Польше — рассказывал о пребывании Царской Семьи в Екатеринбурге, о ее убийстве и о своем присутствии в эту ночь в доме Ипатьева. Как описано у Беседовского, Войков — должен был быть там, как бы по долгу. Пришел туда в 2 часа ночи, выслушал сообщение Юровского, потом входил и в комнату расстрела после убийства^109. И. П. Мейер пишет как прямой свидетель происшедшего в ночь на 17 июля в доме Ипатьева. Он отмечает, что руководители сперва находились наверху. Называет некоторых из них, в том числе А. Мебиуса и того же Войкова. «Когда мы вошли (в подвал), — отмечал Мейер, — Войков был занят обследованием расстрелянных, не остался ли кто-нибудь еще жив. Он поворачивал каждого на спину. У царицы он взял золотые браслеты, которые она носила до конца... Было одиннадцать трупов. Это были, и в этом нет никакого сомнения, Царь со своей Семьей и самыми последними верными людьми»110. Надо полагать, что один из главных «кураторов» судьбы Романовых, их «гарантированного» истребления, действительно должен был присутствовать в Ипатьевском доме. И Юровский говорил: «Проверив, все ли мертвы, приступили к переноске» (имя проверявшего не названо).

А Белобородов, выдвинувшийся в этот ряд «кураторов» с Голощекиным и Войковым, — где был он? М. К. Дитерихс утверждал, что в ДОН приехали и Голощекин, и Белобородов^111. Источников, подтверждающих это заявление, встретить не довелось. Ясно лишь одно, что вряд ли он в то время спал дома и был безучастным к происходящему. Не иначе, как и он был в ДОНе или где-то рядом, возможно в Американской гостинице, в облчека. Ранним утром они все трое были в сборе и приехали на машине к месту доставки трупов и захоронения. Но об этом — позднее. По И. П. Мейеру, как мы видели, был в ДОНе при казни и А. Мебиус. Вниз он спустился уже к ее завершению, после Войкова, когда все были убиты, трупы стали выносить, а значит, вскоре и замывать помещение от крови. Мейер пишет также о присутствии помощника Мебиуса — Маклаванского. Но он ничего не пишет о человеке, прибывшем из Москвы вместе с Голощекиным, — А. Е. Лисицыне. А тот в это время абсолютно точно был там и не мог не обратить на себя внимания Мейера. Поэтому вновь напрашиваются ассоциации: не был ли тогда Лисицын Мебиусом? Во всяком случае, этот Лисицын был в ночь убийства в доме точно, причем со своей командой (или частью ее). «Когда я, — писал Лисицын в одном из докладов, — сообщил о просьбе товарища Свердлова Юровскому... пакета в тот момент не было в помещении Дома Особого Назначения. Он находился в сейфе товарища Юровского в городе. Мы не могли терять времени... Мне необходимо было выехать из Екатеринбурга задолго до рассвета... Юровский сказал, что сам привезет пакет, и я возражать не стал»112. Как уже отмечалось, Лисицыну важно было, видимо, срочно доставить в Москву Свердлову документы, дневники, особенно те, которые до последней минуты хранились в комнате супругов Романовых и которые они с собой, под запретом, не захватили. Лисицын, разумеется, должен был срочно доставить в Москву и информацию о расстреле «из первых рук». Произведенный в комнатах верхнего этажа ночью, во время расстрела и погрузки трупов, беспорядок был явно делом Лисицына и его людей.

Естественно, не мог Лисицын не удостовериться лично в том, что Царская Семья расстреляна, главная установка центра в Екатеринбурге реализована. Он также несомненно спускался вниз. Так не он ли сделал в комнате убийства, в ее углу, близ двери, карандашом надпись, которую сфотографировала следственная группа? Это искаженная цитата из баллады «Валтасар», написанной Г. Гейне на широко известный библейский сюжет. Последнее двустишие баллады («[Aber] Belsazer ward in selbiger Nacht / Von seinen Knehten umgebracht») дословно переводится так: «[Но] Валтасар был этой ночью убит своими слугами»113. На фотографии надпись хорошо прочитывается, она выглядит так:

«Belsatzar ward in selbiger Nacht

Von seinen Knehten umgebracht».

Во второй строчке слово seinen написано прямо поверх слова selbiger; видимо, писавший машинально сделал ошибку, которую затем исправил. Расхождение между оригиналом Гейне и надписью в подвале Ипатьевского дома минимально и явно не случайно. Перед нами своего рода каламбур: вместо Belsazer написано Белзаар; по-русски это выглядело бы, как Валтацарь вместо Валтасара.

Как видно, стихи Гейне процитированы применительно к случившемуся в полуподвале Ипатьевского дома: убийству бывшими подданными своего Царя. Обратили на себя внимание и знаковые изображения. Они относятся к каббалистическим. Автор данных строк, занимавшийся проблемой истории масонства, его корнями, опубликовавший по ней специальную работу, видит в данных знаках сходство с таковыми в каббалистических и магических алфавитах, с тайнописью тайных обществ, весьма разнообразной^114. В литературе бытует утверждение, что надпись в расшифровке одного французского специалиста означает следующее: «Здесь по приказанию тайных сил царь был принесен в жертву для разрушения государства. О сем извещаются все народы»115. Так ли это, нам судить не дано. Но смысловое сходство со стихами Гейне создает впечатление, что писавший мог так злобно торжествующе, мстительно по отношению к императорской России, ее монарху, казненному только что, выплеснуть свои эмоции. Встречающиеся в литературе заявления о том, что знаки совершенно случайны, что их просто праздно нацарапали карандашом или замывавшие после расстрела кровь в комнате охранники, или еще раньше приходившие туда, в контору Н. Н. Ипатьева, рабочие и т.д.116, вряд ли могут приниматься всерьез. Другое дело, что нет оснований на базе этих надписей делать заключения о «ритуальности» совершенного убийства. И Гейне процитировать, и знаки тайнописи проставить кто-либо из 4-5 австро-венгров внутренней охраны, по характеристике малообразованных, вряд ли мог. Скорее всего это сделано именно А. Е. Лисицыным (или как его там?).

Р. Вильтон пришел к такому заключению: написал это человек «"с черной, как смоль, бородой", прибывший из Москвы»117. Представляется, что для такого утверждения основания есть. Их дал сам Лисицын, признававший, что в 1917 г. ехал в Россию с разрушительными целями. И таких разрушителей из эмигрантов и разного рода авантюристов ринулось в Россию великое множество. Обратимся к уже упоминавшемуся выше документу. В 1936 г. А. Е. Лисицын писал Я. С. Агранову в связи с определением сталинской политики как созидательной, а прежней — как разрушительной: «Вы знаете цели, с которыми появились в России все, начиная с Ленина и кончая мной. Эти цели не только не соответствовали, но являлись почти полной противоположностью тем целям, которые ныне ставят перед страной наша партия и ее вожди. В момент нашего появления в России появились и другие группы движения со своими задачами, что в принципе создавало хаос. Никто не понимал опасности входа в этот туннель»118. Не правда ли, читатель, это — многозначительное и меткое признание авантюриста, сделанное, правда, в узком кругу чекистской элиты? На момент 1917 г. Лисицын мог быть не только большевиком или «около большевиком», но и масоном. Масоны были в рядах социалистов, в том числе и среди большевиков, причем включая видных. Охотников до развала России, выбивания ее из союза Антанты, стран, воюющих с Германией, на деньги ее правительства или «безвозмездно», было слишком много, и их дело было отнюдь не безуспешным. Лисицын наряду с другими языками знал немецкий. Гейне-то он уж точно читал.

Не буду освещать сам момент убийства членов Царской Семьи и их близких. Отчасти пришлось его уже касаться. О том, как была устроена кровавая расправа с узниками Ипатьевского дома, как крестились в последний раз внезапно погибающие глубоко верующие люди, не зная за собой вины, и с их еще не остывших тел срывали украшения, написано много с большей или меньшей достоверностью. Свидетельских показаний осталось достаточно, хотя далеко не все они объективны и точны с фактической точки зрения, однако это в основном относится к деталям. Заявки от 17 июля в «военный комиссариат» о выдаче «нагановских патронов 520 штук и маузера 4 обоймы»119 создают представление о том, сколько было израсходовано боеприпасов командой преступников, скорей всего только теми, которые состояли в охране ДОНа (приглашенные для разового участия в этом М. А. Медведев, П. 3. Ермаков, С. П. Ваганов — не в счет; они имели свои источники пополнения). В магазинах маузера (разной конструкции) вмещалось по 8 и 10 патронов. Речь шла о трех десятках патронов, а в целом — примерно 550. Сколько израсходовали те трое — неведомо. Ермаков расстрелял комплекты трех револьверов, а все — не менее чем вдвое больше. И в целом этот вопрос для истории ясен. Необычайно щедро расходовали убийцы патроны: десятки на каждую жертву! Кровь лилась рекой по комнате расстрела, по прихожей и во дворе во время выноса трупов.

Ныне некоторые авторы пытаются выяснить вопрос о том, кто кого убил. Выяснение этого — дело почти бесперспективное прежде всего потому, что, как отмечают Юровский, Никулин и другие, стрельба производилась почти с самого первого момента беспорядочно, ибо большинству палачей пришлось начинать и продолжать ее из створа двери из прихожей, из-за спины других. Потом, ворвавшись в комнату, чекисты стреляли уже по мечущимся и падающим людям, «своим» и «не своим» жертвам. Почти то же можно сказать по поводу убийцы самого Николая II. Эту заслугу себе приписали и Юровский, и Ермаков, и Медведев (Кудрин). Причем в уже убитого, а может быть еще живого, но недвижимого, в него норовили потом разрядить револьверы и другие. Юровский в 1920 г. написал: «Николай был убит самим ком[ендаит]ом наповал»; в 1934 г.: «Он спросил: "Что?" и повернулся лицом к Алексею, я в это время в него выстрелил и убил наповал»120.

В заявлении в Музей революции в 1927 г. он утверждал то же: «...из кольта мною был наповал убит Николай». Это заявление удостоверил и Г. П. Никулин^121. Но в более позднее время Никулин, по заверению М. М. Медведева, свидетельствовал уже, что это совершил не Юровский, а отец М. М. Медведева — М. А. Медведев. («Он выстрелил первым и убил царя»122. Сам Медведев в 1963 г. говорил: «Юровский хочет ему (Е.С. Боткину. — И. П.) что-то ответить, но я уже спускаю курок моего "браунинга"и всаживаю первую пулю в царя... Юровский и Ермаков также стреляют в грудь Николая II почти в упор»123.

В письме к М. М. Медведеву А. Г. Кабанов также об этом писал: «Ваш отец Михаил Медведев, которому было разрешено сделать первый выстрел в Николая Романова. Эту миссию он выполнил успешно, с одного его выстрела из маузера Николай упал мертвый»; «Тот факт, что от пули Вашего отца умер царь — это тогда знали все работники Ч/С»124. Но при этом существуют и свидетельства о том, что первый выстрел в Николая II сделал Юровский. Свидетель расстрела А. А. Стрекотин в 1934 г. сообщил: «Юровский читал вторично, при последнем слове он моментально вытащил из кармана револьвер и выстрелил в упор в царя»125. П. 3. Ермаков в одном варианте воспоминаний писал:

«Я выстрелил в него (Николая II. — И. П.) в упор, он упал сразу»126, в другом утверждал также, что он убил и бывшую Императрицу, и Алексея. Все трое сдавали свое оружие в музей, заявляя, что из него ими был сделан выстрел в бывшего Царя, что они (Юровский, Медведев, Ермаков) стяжают славу этого деяния. Истину первого выстрела не установить. Одно лишь несомненно: в Николая Романова стреляли все трое. Первым как будто бы М. А. Медведев. Хотя нельзя быть уверенным и в достоверности свидетельств Кабанова и Никулина, переданных сыном М. А. Медведева, претендовавшего в последние годы жизни на то, что именно он сделал первый выстрел. Остается по крайней мере вопрос: почему дисциплинированный чекист перехватил заведомо намеченную жертву своего начальника; почему он начал стрельбу до отдачи тем команды, которая действительно прозвучала? Несомненно только то, что все трое настрелялись вволю, больше других. Особенно старался пьяный Ермаков: он докалывал и достреливал. Противоречий в показаниях свидетелей на этот счет нет. Оружие маузер, наган, кольт. Пожалуй, в качестве иллюстрации общей картины кровопролития расстрельной ночи: в заключение приведу отрывок из наиболее полных и откровенных воспоминаний Юровского от 1922 г.: «Я предложил всем встать. Все встали, заняв всю стену и одну из боковых стен. Комната была очень маленькая. Николай стоял спиной ко мне. Я объявил, Исполнительный Комитет Советов Рабочих, Крестьянских и Солдатских Депутатов Урала постановил их расстрелять. Николай повернулся испросил. Я повторил приказ и скомандовал "Стрелять". Первый выстрелил я и на повал убил Николая. Пальба длилась очень долго и несмотря на мои надежды, что деревянная стенка не даст рикошета, пули от нее отскакивали. Мне долго не удавалось остановить эту стрельбу, принявшую безалаберный характер. Но когда, наконец, мне удалось остановить, я увидел, что многие еще живы. Например, доктор Боткин лежал опершись локтем правой руки, как бы в позе отдыхающего, револьверным выстрелом с ним покончил. Алексей, Татьяна, Анастасия и Ольга тоже были живы. Жива была еще и Демидова. Тов. Ермаков хотел окончить дело штыком. Но однако, это не удавалось. Причина выяснилась только позднее (на дочерях были бриллиантовые панцири в роде лифчиков). Я вынужден был по очереди расстреливать каждого»127. И он, Я. X. Юровский, не обходит молча особую роль П. 3. Ермакова, но с наслаждением освещает и свою, причем так, чтобы в «верхах», для которых предназначалось «Свидетельство», учли его «исторический», «боевой» подвиг рой Мы отметили его точным цитированием.

3. Ложь и дезинформация вокруг убийства

Почти сразу же после убийства, с 19 июля, в центральную и местную печать пошел поток информации о нем: процессе принятия решения, его обстоятельствах и выполнении. И весь этот поток снизу доверху был наполнен ложью, заведомой и согласовывавшейся, как и само решение, между Москвой и Екатеринбургом, перед акцией и после нее. В основе дезинформации лежали «четыре кита»: расстрел был вынужден обстановкой, контрреволюционным заговором, опасностью освобождения Царской Семьи заговорщиками, невозможностью организации судебного процесса; решение принято местными властями самостоятельно, без какого-либо участия центра или даже вопреки ему; убит только Николай II; Александра Федоровна и дети живы, вывезены в безопасное место, эвакуированы. Само «постановление» публиковалось в разных вариантах и не датировалось. Разносилась молва, связывавшая принятие постановления с различными уровнями местной власти и датами.

Некоторые исследователи и публицисты приходили к заключению, что постановление вообще никем, никогда не принималось, документа просто не существует, что могло произойти на самом деле. Большинство же верит в его существование, по крайней мере продолжает его искать. Кое-кто считает, что нашел его, приводя текст то одной, то другой газетной публикации или листовки, в которых говорится о постановлении и дается указание на Уральский областной совет, или его исполком, или президиум. Например, Э. С. Радзинский, владеющий рядом важных документальных источников, правда, не всегда их правильно трактующий, также поднимает вопрос об «исчезнувшем постановлении о казни», относя его принятие к 12 июля, и «находит» его в письме читателя А. С. Круглова, который пишет: «У моего отца хранится переписанный им текст Постановления о расстреле царя, который был расклеен по городу.

"Постановление Уралисполкома Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. Имея сведения, что чехословацкие банды угрожают красной столице Урала — Екатеринбургу; и принимая во внимание, что коронованный палач, скрывшись, может избежать суда народа, Исполнительный комитет, исполняя волю народа, решил расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых преступлениях".

Почти дословно совпадает с телеграммой (имеется в виду телеграмма уральских руководителей Ленину и Свердлову, направленная в Москву утром 17 июля. — И. П.).

Таков исчезнувший текст Постановления»128.

Листовка, содержащая лишь один из вариантов информации, переписанная отцом Круглова, кстати, с допущением ошибок, не есть постановление. В печати текст листовки неоднократно публиковался и в прошлом, и в наше время. Но почему Э. С. Радзинский принял листовку за постановление, за текст документа? Разве не известно, что расстреливали всю Семью и прислугу, не только бывшего Царя? Неужели Юровский вопреки постановлению расстрелял всех на свой страх и риск (и при находившемся тут же, то в доме, то у забора, сновавшем вокруг него Голощекине)?! Разве не говорил он в 1934 г., что Голощекин сказал ему еще 15 июля: казнить надо всех, только вот официально будет объявлено о казни одного Николая II? И объявлял Юровский в подвале жертвам о принятом постановлении расстрелять их всех. И заседания облисполкома ни 12 июля, ни в последующие дни перед убийством не созывалось. Нет, концы с концами никак не вяжутся, и «находка» автора ничего не стоит. Это не есть принятый документ. Это — один из материалов дезинформации, как раз призванный скрыть суть подлинного документа и настоящего акта по его исполнению.

Заседание, действительно принявшее решение, а может быть, и документ-постановление о казни, состоялось вечером 14 июля, было узким по составу, партийно-большевистским (с участием уральских партийных боссов, занимавших также руководящие советские посты). Конечно же, постановление, будь оно письменным или устным, могло быть сходным с мейеровским. Оно было более чем лаконично: «Ликвидировать бывшего царя Николая Романова и его семью, а также находящихся при нем служащих»129. Публиковать документ было нельзя и потому, что в нем речь шла о казни всех узников дома Ипатьева, а не только Николая II, и потому, что его принимал неофициальный, не конституционный, а партийный (и то — в узком составе) орган, и потому, что в нем не содержалось абсолютно никаких мотивов отмеченного преступления, его обоснований. Это сочли мелочью, был уже поздний вечер, часть участников заседания, в том числе Голощекин, вернулись с пикника (с девицами), сочинять не стали, а очевидно, сразу же или чуть позднее поручили это сделать кому-то из своего круга. И вообще надлежало сочинить бумагу (проект), которая бы после согласования с Москвой была выдана за постановление, причем, заметьте, без даты, а то дотошные екатеринбуржцы из состава исполкома или президиума облсовета, из числа тех же левых эсеров или беспартийных будут расспрашивать друг друга и руководство, каким это образом они не были извещены. и приглашены на заседание, где оно состоялось и кто все-таки на нем присутствовал. Более сведущие из непосвященных знали или только догадывались, что тайное заседание областных большевистских верхов где-то состоялось, и сразу по возвращении Голощекина из Москвы. Но они были не из тех, кто стал бы протестовать, поднимать шум.

Рассмотрим закрытые и открытые опубликованные данные по выработке дезинформационного материала для прессы и выдаче его общественности, российской и зарубежной, за документ, за постановление Уралсовета, какого-то его верхнего звена — то ли президиума, то ли исполкома. Антибольшевистские власти после взятия Екатеринбурга 25 июля 1918 г. нашли в здании Волжско-Камского банка, где размещался исполком Уралсовета, целый ряд документов, относящихся и к охране, и к гибели Романовых. Среди них был черновик, написанный чернилами и карандашом, с поправками, на бланке президиума облсовета: «Рабоче-крестьянское правительство Российской Федеративной Республики Советов. Уральский Областной Совет Рабочих, Крестьянских и Солдатских Депутатов. Президиум^130. Текст его гласит: «Ввиду приближения контрреволюционных банд к красной столице Урала, Екатеринбургу и ввиду возможности того, что коронованному палачу удастся избежать народного суда (раскрыт заговор белогвардейцев с целью похищения бывшего царя и его семьи) Президиум Ур. Облсовета, исполняя волю революции, постановил расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых насилиях над русским народом.

В ночь с 16 на 17 июля приговор этот приведен в исполнение.

Семья Романова, содержавшаяся вместе с ним, эвакуирована из Екатеринбурга в интересах обеспечения общественного спокойствия. Президиум Облсовета»131.

Текст составлен с указанием на уже совершенный расстрел. Вероятно, это сделано 17 июля. По смыслу и содержанию документ в общем и целом совпадает с текстом, направленным утром этого же дня в Москву, но составлен несколько лаконичней. А главное — в нем правильно датируется время казни: «В ночь с 16 на 17 июля», тогда как во втором — «В ночь на 16 июля 1918 г.». М. К. Дитерихс, знакомившийся с этим документом и опубликовавший его, отмечал, что число в тексте поправлено уже после составления, проставлена реальная дата казни. Между прочим, прежняя датировка — «в ночь на 16 июля» осталась при составлении и публикации информационного материала 19 июля ВЦИКом, хотя там уже точно было известно, что все совершилось на сутки позже. Недосмотр Свердлова, его помощников? Вот текст телеграммы из Екатеринбурга в Москву:

«Председателю Совнаркома тов. Ленину. Председателю ВЦИКтов. Свердлову. У аппарата Президиум Областного Совета рабоче-крестьянского правительства. Ввиду приближения неприятеля к Екатеринбургу и раскрытия Чрезвычайной комиссией большого белогвардейского заговора, имевшего целью похищения бывшего царя и его семьи (документы в наших руках), по постановлению Президиума Областного Совета в ночь на 16-ое июля расстрелян Николай Романов. Семья его эвакуирована в надежное место. По этому поводу нами выпускается следующее извещение: "Ввиду приближения контрреволюционных банд к красной столице Урала и возможности того, что коронованный палач избежит народного суда (раскрыт заговор белогвардейцев, пытавшихся похитить его, и найдены компрометирующие документы), Президиум Областного Совета постановил расстрелять бывшего царя Н. Романова, виновного в бесчисленных кровавых насилиях против русского народа. В ночь на 16 июля 1918 г. приговор приведен в исполнение. Семья Романовых, содержащаяся с ним под стражей, в интересах общественной безопасности, эвакуирована из города Екатеринбурга.

Президиум Областного Совета

Документы о заговоре высылаются срочно курьером Совнаркому и ЦИК. Просим ответ экстренно. Ждем у аппарата»132.

Как видно, документы по смыслу схожи, хотя есть и отличия. Во втором из документов, в частности, говорится не об угрозе похищения Николая II, а ни много ни мало — уже о предпринимавшейся попытке, и т.д. Лжи, если можно так выразиться, в нем было больше. В первом из документов, найденном в Екатеринбурге, в отличие от второго, полученного в Москве ближе к обеду (приведенный текст телеграммы был на столе Я. М. Свердлова; ее прием помечен 12 часами дня 17 июля), дата казни дается правильная, в ночь на 17-е июля, имеются другие исправления. Документ с указаниями на конкретные исправления в нем в печати еще не давался. Приходится лишь предполагать их характер, в том числе в отношении даты! Возникают предположения, что второй документ составлен раньше первого. Вполне возможно, что до кровавой ночи, даже не 16-го, а 15 июля, вскоре после принятия постановления 14-го вечером. Совсем нельзя исключать, что первоначально убийство мыслилось на сутки раньше, именно в ночь на 16-е, потом оно было по каким-то причинам отложено и произведено чуть позднее, а в заготовке телеграммы исправление сделано не было. Руководители области в часы убийства и затем, в связи с выездом на захоронение, ночь не спали, оказались невнимательными и положили перед телеграфистами текст таким, каким он был составлен ранее. Маловероятно, что смещение даты казни на более ранний срок в извещении, отправленном в Москву и рассчитанном на возможность его публикации, было вызвано какими-то принципиальными или тактическими соображениями (ввести и этим в заблуждение общественность). Лишь потом, видимо в ожидании санкции Москвы на опубликование извещения в Екатеринбурге, его текст (первый документ) был подвергнут правке с уточнением даты. И он, этот вариант, ближе к тексту листовки, отпечатанной и распространенной несколькими днями позже. Как в предыдущей главе было уже показано, над текстом извещения продолжалась работа и далее, причем, возможно, с указанием на причастность к принятию решения и Ревштаба, но последующий вариант текста также был отклонен^133.

Следовательно, во всех приведенных случаях мы имеем дело не с постановлением о расстреле Царской Семьи, а с вариантами сообщения для центра и прессы. Обратим внимание на то, что перед посланным в Москву вариантом в тексте телеграммы указано: «По этому поводу нами выпускается следующее извещение», а после него испрашивается экстренный ответ. Москва могла внести в него коррективы, и они были сделаны, появился новый вариант сообщения, опубликованный 19 июля без согласования с Екатеринбургом.

О том, что по крайней мере к вечеру 16 июля текст, выдаваемый за постановление, имелся, говорит факт зачтения какой-то бумаги Я. X. Юровским, предшествовавший его команде к стрельбе. Самим Юровским этот вопрос смазан. Тем не менее в его воспоминаниях мы находим указание на то, что Голощекин давал ему установку на казнь со ссылкой на постановление исполкома совета, что сам он расстрел мотивировал. В одном случае им об этом сказано так: «Когда вошла команда, ком[ендант] сказал Р[оманов]ым, что ввиду того, что их родственники в Европе продолжают наступать на Советскую Россию, У райисполком постановил их расстрелять», в другом: «...я тут же, насколько помню, сказал Николаю примерно следующее, что его царственные родственники и близкие как в стране, так и за границей, пытались его освободить, а что Совет рабочих депутатов постановил их расстрелять»134.

М. А. Медведев вспоминал: «Юровский на полшага выходит вперед и обращается к царю:

— Николай Александрович! Попытки Ваших единомышленников спасти Вас не увенчались успехом! И вот, в тяжелую годину для Советской республики... на нас возложена миссия покончить с Домом Романовых!»135.

Трактовка слов Юровского дана сходная. П. 3. Ермаков отмечал: «Комендант стал читать приговор постановления, где говорилось по постановлению исполнительного комитета расстрелять». Другой участник расстрела — Г. П. Никулин вспоминал: «товарищ Юровский произнес такую фразу, что: "Ваши друзья наступают на Екатеринбург, и поэтому вы приговорены к смерти"136.

А вот что сохранила память бывшего охранника А. А. Стрекотина, присутствовавшего в комнате с винтовкой, но не участвовавшего в расстреле: «Перед царем, лицом к лицу стоял Юровский — держа правую руку в кармане брюк, а в левой держал небольшой листок бумаги, потом он читал приговор: и в виду того, что чехословацкие банды угрожают красной столице Урала — Екатеринбургу в виду того, что коронованный палач может избежать народного суда, президиум областного совета, выполняя волю революции, постановил: бывшего царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых преступлениях перед народом — расстрелять! А потому ваша жизнь покончена!"»137. Это практически точное воспроизведение распространявшегося в Екатеринбурге в печати текста, которым мемуарист, ясное дело, воспользовался. Возникает предположение, что именно этот текст зачитывал Юровский. Никулин тоже (явно по памяти) схватил фразу о наступлении противников большевиков на Екатеринбург. В дальнейшем охранник М. И. Летемин, расспрашивавший участников о ходе расстрела, на допросе показал: «Комендант вычитал бумагу и сказал: "Жизнь ваша кончена"». О зачтении приговора по бумаге сообщал и охранник Ф. П. Проскуряков. Еще более определенно об этом сказал на допросе разводящий А. А. Якимов: «...он (Юровский. — И. П.) так сказал Царю: "Николай Александрович, Ваши родственники старались Вас спасти, но этого им не пришлось. И мы принуждены Вас сами расстрелять"138. Убийца П. С. Медведев, утверждавший на допросах, что в момент расстрела выходил на улицу, от пересказа содержания читаемого Юровским текста уклонился. Палачи А. Г. Кабанов и В. Н. Нетребин содержания зачитанного документа не коснулись, если не считать слов в воспоминаниях последнего: «Они были предупреждены о расстреле»139.

На основе приведенных (и получается — исчерпывающих) данных участников и свидетелей расстрела можно определенно утверждать, что Юровский не просто «сказал», а говорил, используя текст или зачитывая его, причем ссылаясь не на президиум, а на исполком облсовета. У него была бумага с мотивировкой казни: угроза или попытка освобождения бывшего Царя врагами революции, заговорщиками; его «преступления»; наступление чехословаков на Екатеринбург. Очевидно, он зачитывал тот самый короткий текст, который был подготовлен как вариант извещения для печати, направленный утром телеграммой в Москву. Что касается того, что решено казнить всех, о чем он сказал, то он мог добавить это по указанию Голощекина или, для верности, вписать слова. Как он вспоминал, Голощекин сказал ему, что «Николая мы казним и официально объявим», а что касается Семьи, тут «может быть, будет объявлено» как-то потом, «об этом пока никто не знает»140. Кстати, вот вам еще одно свидетельство того, что и о том, как информировать, решает не Голощекин с товарищами, а только центр: вероятно, бумагу с текстом «приговора» Юровскому было приказано потом сдать или непременно уничтожить. Во всяком случае, она им не была сохранена и в дальнейшем воспроизводилась по памяти. Бумага, имевшаяся у Юровского, текст, который был заслушан перед смертью жертвами, — еще один, похоже второй, для разового оглашения, текст «постановления». Все эти варианты не были окончательными. Работа над текстом продолжалась.

Спустя неделю после убийства руководством Урала, уже эвакуировавшимся из Екатеринбурга в Пермь, публикуется текст, выдававшийся за постановление и соответствующим образом, как документ, оформленный. Вот как он выглядит:

«Постановление Президиума Уральского областного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов:

Ввиду того, что чехо-словацкие банды угрожают столице красного Урала, Екатеринбургу; ввиду того, что коронованный палач может избежать суда народа (только что обнаружен заговор белогвардейцев, имевший целью похищение всей семьи Романовых), Президиум областного комитета во исполнение воли народа, постановил: расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного перед народом в бесчисленных кровавых преступлениях.

Постановление Президиума областного совета приведено в исполнение в ночь с 16 на 17 июля.

Семья Романовых перевезена из Екатеринбурга в другое, более верное место.

Президиум областного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Урала»141.

И опять видоизменения в тексте, как и следовало ожидать, без даты, новый вариант извещения, впервые оформленный уже как постановление. Но ни эта, ни другие публикации не являлись постановлением, ничего общего с ним не имели. Здесь — ложные указания на принятие постановления официальным советским органом — Президиумом облсовета, на решение расстрелять не всех заключенных, а лишь одного, на эвакуацию членов Семьи бывшего Императора и т.д.

Передав утром 17 июля телеграмму в Москву, Ленину и Свердлову, с оповещением их о выполнении задачи и примерным (на их усмотрение) текстом для извещения, обнародования, уральские руководители не получили ни вызова на разговор, ни утверждения текста или нового его варианта. Не было и какой-либо иной телеграммы вождей вообще. Очевидно, в Екатеринбурге обеспокоились: как бы в Кремле их не поняли превратно, в том смысле, что они расстреляли только Николая Романова, а остальных действительно оставили в живых. В первой, незашифрованной телеграмме об убийстве всех говорить было нельзя. Поэтому вечером в Москву была направлена новая, зашифрованная телеграмма:

«Москва Кремль Секретарю Совнаркома Горбунову обратной проверкой. Передайте Свердлову что все семейство постигла та же участ что и главу оффициально семия погибнет при евакуации»142.

Здесь не только дополнение, уточнение масштаба казни (о не членах Семьи Романовых, расстрелянных вместе с нею, не считали необходимым и упоминать: такая мелочь!). Телеграмма содержит и намерение — план на будущее: как объявлять о гибели остальных членов Царской Семьи, помимо самого Царя. Но на такое извещение в печати уральские лидеры так и не решились. В приводившемся тексте пермской газеты за 25 июля, в других, более поздних, речь идет только о расстреле Николая II; так происходило и в дальнейшем. Это было продолжением согласованной лжи.

Н. А. Соколов через специалиста расшифровал эту телеграмму уже в эмиграции, в сентябре 1920 г. Он указал, что телеграмму эту Свердлов «имел у себя», видимо примерно рассчитав время ее передачи и расшифровки (в основе шифра оказалось слово Екатеринбург), «17 июля после 9 часов вечера»143. Подлинность телеграммы, прошедшей на Западе экспертизу, некоторыми авторами до сих пор ставится под сомнение. В частности, Г. 3. Иоффе в качестве аргумента выражает свое недоумение: почему телеграмма адресована секретарю Совнаркома Горбунову, дескать, тем самым «конспиративность всего дела тут явно и непонятным образом нарушалась»144. Наоборот, это было приемом конспиративности, ибо Н. П. Горбунов был в курсе дела, а имена Ленина и Свердлова, для которых предназначалось сообщение, не назывались. Следует при этом подчеркнуть, что Горбунов — секретарь, помощник Ленина, которому прежде всего и предназначалась телеграмма, а Свердлову надлежало лишь передать о сообщении. Уральцы уже практиковали такой прием, информируя Ленина, но не называя его имени. Ответа в Екатеринбург не поступило. Извещения в печать уральцы не давали. А надобность в этом была острейшая. В Екатеринбурге уже 17 июля разносилась молва о расстреле Царской Семьи. Кто-то говорил шепотом, а кто-то — торговцы и покупатели на базаре — и вслух. Верили и не верили; пошли домыслы, в том числе об эвакуации членов Семьи, всех или некоторых. В такой обстановке просто требовалось выступление. Особое и естественное нетерпение проявлял член исполкома Совета, редактор областной партийной газеты «Уральский рабочий» В. А. Воробьев, тормошивший по этому поводу лидеров. Он писал: «На следующий день утром (имеется в виду 17 июля. — И. П.) получил в президиуме облсовета для газеты текст официального сообщения о расстреле Романовых (автор, вероятно, ошибается, говоря о Романовых во множественном числе, или, возможно, он имел на руках приведенный выше текст о расстреле всей Семьи. — И. П.). «Никому пока не показывай, — сказали мне, — необходимо согласовать текст сообщений о расстреле с Центром. «Я был обескуражен: кто был когда-либо газетным работником, тот поймет, как мне хотелось немедленно, не откладывая, козырнуть в своей газете такой редкой сенсационной новостью — не каждый день случаются такие события, как казнь царя...». В первой половине дня 18 июля, как писал Воробьев, Белобородов и еще кто-то из членов президиума, захватившие с собой и Воробьева, связались-таки со Свердловым. Белобородов, как понял, вероятно, вводившийся в заблуждение Воробьев, передал Свердлову, словно в первый раз, сообщение об убийстве, проект текста для публикации. Тот в ответ отстучал: «Сегодня же доложу о вашем решении Президиуму ВЦИК. Нет сомнения, что оно будет одобрено. Извещение о расстреле должно последовать от центральной власти, до получения его от опубликования воздержитесь»145. Это свидетельство вновь подтверждает, что местные руководители были марионетками, даже короткую информацию о казни одного Николая II, ставшую известной Свердлову еще за сутки до разговора с ним, не могли опубликовать и действительно не публиковали, ждали санкции. Более того, все это свидетельствовало о предварительной договоренности центра с Уралом, о жестком контроле за действиями на месте и полном послушании уральских руководителей в реализации принятого решения.

Какова же была реакция на события в Екатеринбурге и сообщения оттуда, как действовали в центре Свердлов и Ленин, не дававшие уральским работникам права сообщить об убийстве даже в урезанном виде? Все обдумывали, взвешивали, вероятно, ждали вестей о благополучном уничтожении следов преступления, захоронении. Ориентировались на официальное проведение вопроса через высшие органы власти. Вечером 18 июля действительно состоялось заседание Президиума ВЦИК. По рассмотрении вопроса в протоколе было записано:

«Слушали: Сообщение о расстреле Николая Романова (телеграмма из Екатеринбурга). Постановили: По обсуждении принимается следующая резолюция. Президиум признает решение Уралоблсовета правильным. Поручить тт. Свердлову, Сосновскому, Аванесову составить соответствующее извещение для печати. Опубликовать об имеющихся во ВЦИК документах (дневник, письма). Поручить т. Свердлову составить особую комиссию для разбора»146. В такую форму было облечено выступление Свердлова и принятое по нему постановление. Бессудный расстрел Николая II признан правильным, создано впечатление, что все совершилось в Екатеринбурге, центр лишь извещен, о казни всей Семьи — ни слова, хотя донесение об этом также было уже получено. Сделано так, как было условлено, «как договорились»147. Ни вопросов, ни хотя бы формального осуждения (мол, предстоял публичный суд, поспешили...) действий уральских большевистских руководителей не последовало. Тогда же, 18 июля, поздно вечером (после полуночи, то есть фактически 19-го) Свердлов пришел на проходившее параллельно заседание Совнаркома, шепнул что-то Ленину, очевидно, о состоявшемся решении Президиума ВЦИК, его характере, ибо оба сообщения — 17-го о казни Николая II, а затем шифрованное о казни всей Семьи — адресовались, как уже сказано, не только и не столько Свердлову, сколько Ленину, и он был в курсе всего. Ленин, прервав обсуждение вопроса о здравоохранении, объявил: «Товарищ Свердлов просит слово для внеочередного сообщения». В протоколе заседания Совнаркома выступление Свердлова, записанное лишь в самой краткой форме, фактически одобрено:

«Слушали: Внеочередное заявление Председателя ЦИК тов. Свердлова о казни бывшего царя Николая II по приговору Екатеринбургского Совета и о состоявшемся утверждении этого приговора Президиумом ЦИК...

Постановили: Принять к сведению...»148.

На заседании Совнаркома присутствовали: В. И. Ленин, А. И. Гуковский, В. М. Бонч-Бруевич, Г. И. Петровский, Н. А. Семашко, А. Н. Винокуров, В. И. Соловьев, М. Ю. Козловский, A. В. Галкин, С. Я. Смирнов, П. Г. Дауге, А. И. Свидерский, А. Г. Правдин, Л. Д. Троцкий, Попов, B. М. Альтфатер, П. И. Стучка, А. И. Рыков, В. П. Ногин, Э. М. Склянский, С. С. Пестковский, В. И. Невский, С. П. Середа, В. Н. Подбельский, Скорняков, А. А. Юрьев, Н. П. Брюханов, Николаев, В. П. Милютин, Попов (статистик), Сиринов (профессор), Б. Н. Чичерин, Л. К. Карахан^149. Некоторые из указанных лиц, не будучи членами правительства, как например Сиринов, Попов, приглашались в зал заседаний по мере обсуждения тех или иных вопросов. Совнарком в отличие от ВЦИКа, даже его президиума, был более узким по составу, близким к Ленину, состоял лишь из коммунистов. Тем не менее в момент выступления Свердлова могли присутствовать и приглашенные лица, технические работники (секретарь, стенографистка?). И, надо полагать, Свердлов (как и Ленин) не мог быть откровенным, выдавать секреты, сообщать о действительном ходе дела. Свердлов повторил версию о получении телеграммы из Екатеринбурга о расстреле только бывшего Царя по решению местной власти, как и зафиксировано в протокольной записи (вместо Уральского совет ошибочно назван Екатеринбургским), обсуждения не последовало. Часть присутствующих, несомненно, знали истину, в их числе, очевидно, управделами СНК Бонч-Бруевич, Троцкий (вопреки его обратному утверждению в 1930-х гг.), Чичерин, Петровский, Стучка.

Таким образом, обе высшие инстанции официальной власти (за пределами ЦК РКП(б) — СНК и Президиум ВЦИК) вопрос рассмотрели и одобрили якобы самостоятельные действия уральского руководства. По тексту утренней телеграммы из Екатеринбурга от 17 июля была подготовлена информация о расстреле Николая II и одобрении высшими органами на Урале этого действия; информация была распространена от имени Бюро печати при ВЦИК 19 июля. В тот же день она была опубликована в столичных «Известиях»: «"На состоявшемся 18 июля заседании Президиума ЦИК Советов Председатель Свердлов сообщает полученное по прямому проводу сообщение от областного Уральского Совета о расстреле бывшего царя Николая Романова. За последние дни столице красного Урала Екатеринбургу серьезно угрожала опасность приближения чехо-словацких банд. В то же время был раскрыт новый заговор контрреволюционеров, имевших целью вырвать из рук Советов власти коронованного палача. Ввиду всех этих обстоятельств, Президиум Уральского областного совета постановил расстрелять Николая Романова, что было приведено в исполнение 16 июля.

Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место. Документы о раскрытии заговора посланы в Москву со специальным курьером. Сделав это сообщение, Свердлов напоминает историю перевода Романова из Тобольска в Екатеринбург, когда была раскрыта такая же организация белогвардейцев в целях устройства побега Романова. За последнее время предполагалось предать бывшего царя суду за все его преступления против народа, только развернувшиеся сейчас события помешали осуществления этого суда^150. Президиум, обсудив все обстоятельства, заставившие Уральский областной Совет принять решение о расстреле Романова, постановил признать решение Уральского областного Совета правильным. Затем председатель сообщает, что в распоряжении ЦИК находится сейчас важный материал: документы Николая Романова, его собственноручные дневники, которые он вел до последнего времени, дневники его жены, детей, переписка Романова. Имеются, между прочим, письма Григория Распутина Романову и его семье. Все эти материалы будут разобраны и опубликованы в ближайшее время»151. Одновременно публикуется декрет о конфискации имущества Романовых, лежавший до этого времени под спудом, в ожидании смертного часа главы всего Дома. Одновременно помещается в газете и публикация с угрозами в адрес контрреволюции, буржуазии.

И вновь следует сказать, что в извещении, в основе 20 которого телеграфное сообщение из Екатеринбурга о рас-стреле Николая II, нет документа — постановления какого-то конкретного уральского органа власти. Сообщение даже не выделено кавычками. Больше того, в текст уральцев внесены существенные изменения содержательного характера, в том числе указание на эвакуацию из Екатеринбурга Семьи^151, Романовых заменено на «Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место». Замена, вероятно, произведена с целью большей дезориентации общественности. Не случайно уже с этого времени валом пошли домыслы об освобождении или побеге дочерей (всех или одной Анастасии), о том, что они живы, скрываются в России или переправились за ее рубежи. Как отмечалось, не исправлена дата расстрела, осталось «16 июля». Существенно сокращена и изменена формулировка мотивов принятия решения. Мотив о попытке заговорщиков освободить, похитить Николая Романова заменен на угрозу таковой («раскрыт... заговор, имевший целью... вырвать тирана из рук Совета»). Коррективы последнего мотива являются, вероятно, следствием более осторожного подхода центра к обнародованию информации об убийстве, явная ложь о попытке освобождения бывшего Царя, то есть якобы фактическом нападении на охрану дома Ипатьева, заменена указанием лишь на опасность таковой, ибо в Екатеринбурге, который еще удерживался, находились и иностранцы, представители различных органов печати, которые точно знали: ничего подобного там не происходило. Готовившаяся П. Л. Войковым с участием других уральских лидеров ЧК провокация по «освобождению» Николая II, как уже отмечалось, провалилась, пришлось ссылаться лишь на заговор и угрозу освобождения^152.

Это сообщение пошло как официальное в зарубежные средства информации. Уже 22 июля оно было опубликовано всемирно известной лондонской газетой «Таймс». Публикация в «Нью-Йорк таймс» в виде краткого сообщения с выдержкой из этого материала появилась еще накануне — 21 июля. Вести же об убийстве бывшего Царя появились в некоторых газетах уже 20 июля.

Обман общественности, в том числе мировой, в первую голову германской, продолжался и в печати, и по дипломатическим каналам.

Когда советник германского посольства К. Рицлер после ознакомления с сообщением в печати о казни Николая II встретился с большевистскими деятелями В. В. Воровским и К. Б. Радеком, внес официальный протест по этому поводу и выразил обеспокоенность судьбой «немецких принцесс», последний заявил, что они живы и им «из гуманных соображений» может быть дано разрешение покинуть Россию. 24 июля Рицлер услышал подобную ложь и от наркома по иностранным делам Г. В. Чичерина: бывшая Императрица и ее дочери перевезены в Пермь, им ничто не угрожает. Радек же и в августе предлагал отправить «немецких принцесс» в Германию, только в обмен на арестованных там левых социалистов. И только когда в сентябре советским властям было дано согласие на проведение такого обмена, они сообщили, что это невозможно, потому что Семья Романовых оказалась на территории белых. Отрицание гибели всей Царской Семьи продолжалось и далее, хотя представители германских властей и других стран уже имели информацию об этом. К. Ботмер — военный атташе германского посольства имел информацию о гибели всех членов Семьи, более того, знал, что они убиты по приказу Кремля, а Екатеринбургу «было лишь предоставлено право выбрать время и способ казн»153.

По поводу действий немцев Свердлов сообщал в Екатеринбург: «После убийства Мирбаха немцы потребовали ввода батальона в Москву Мы категорически отказали, были на волосок от войны. Немцы теперь отказались от этого требования. По-видимому войны сейчас не будет больше пока ничего сообщить нечего. Сейчас передам точно текст нашей публикации»154. Переданный в Екатеринбург лишь в ночь на 21 июля текст, как исходящий от Бюро печати ВЦИКа, разрешалось публиковать. Он-то действительно, кроме начала его подачи, был идентичен публикации 19 июля в Москве. Разница лишь в телеграфных знаках да добавлении в конце — «продолжение следует»155. Но оба эти документа не были в рассматриваемом смысле, по содержанию, будто бы принятым постановлением и посланным 17 июля текстом телеграммы из Екатеринбурга в Москву. Они существенно разнились. Текст был испрошен во время состоявшихся 20 июля новых переговоров Свердлова с уральскими работниками. Местный деятель на вопрос Свердлова: «Что у вас слышно?» — сообщал, что удержание Екатеринбурга под вопросом («удержим ли долго... трудно сказать»), производится эвакуация. Сообщалось также о выезде накануне «курьера с интересующими вас документами» (речь, очевидно, идет о Юровском, который выехал ночью, фактически 20-го). Екатеринбург вновь запрашивал: «Сообщи решение ЦИК, и можем ли мы оповестить население известным вам текстом?» Свердлов ответил: «В заседании президиума ЦИК от 18-го постановлено признать решение Ур.Обл.Совета правильным. Можете публиковать свой текст. У нас вчера во всех газетах было помещено соответствующее сообщение. Сейчас послал за точным текстом и передам его тебе.

Пока же сообщаю следующее: 1) держитесь во что бы то ни стало посылаем подкрепление во все районы отправляем значительные отряды надеемся при их посредстве сломить чехов. 2) Посылаем на все фронты несколько сот надежной партийной публики из питерских и московских рабочих специально для постановки широкой агитационной работы среди армии так и среди населения. 3) Еще раз напоминаю необходимости обеспечить тыл. 4) Сообщу о немцах»156.

Публикация сообщения уральским большевистским руководством могла наконец осуществиться незамедлительно и в любом варианте, увидевшем свет в Москве. Наступило 21 июля. Спешно набирается краткий текст-информация, и в тот же день распространяется листовка, о которой уже говорилось, с извещением о казни Николая II. По форме и содержанию она отличалась от всех прежних местных и от московского вариантов прежде всего тем, что в ней речь шла уже о решении не президиума, а исполкома облсовета в целом. Текст, полученный из Москвы, не увидел света в Екатеринбурге и 22 июля. Решено было предварительно, используя привычное и эффективно применявшееся почти во всех случаях средство воздействия на массы — пропаганду, подготовить для публикации более благоприятную почву, опереться на «общественное мнение», «поддержку масс».

В воскресенье, 21 июля, в новом городском театре был организован митинг, как афишировалось, — «по текущему моменту». Выступил ряд ораторов — видных коммунистов (Г. И. Сафаров, Н. Г. Толмачев, А. А. Козьмин и др.). Гвоздем митинга было выступление Ш. И. Голощекина с проклятиями в адрес бывшего Царя и информацией о его казни в вольном изложении, но с использованием формулировок, сочиненных в Екатеринбурге и Москве. Именно Голощекин мог справиться с задачей лучше других, ибо от начала до конца был главным организатором дела на месте и участвовал в разработках, сочинениях версий в центре. Однако и он в ораторском пылу допустил крупную оплошность. Как отмечал чекист И. И. Родзинский, Голощекин «вдруг» сказал о расстреле «от Николая до малого» (имелся в виду Алексей. — И. П.)157. Но несведущие слушатели, по крайней мере большинство, это откровение пропустили мимо ушей. Все ораторы и сам Голощекин в других местах речи говорили об убийстве только Николая II. В опубликованное изложение выступления Голощекина этот момент, естественно, не включили. Митингующие приняли предложенную им резолюцию:

«Казнь Николая Кровавого служит ответом и грозным предостережением буржуазно-монархической к[онтр]революции, пытающейся затопить в крови рабоче-крестьянскую революцию.

Все враги трудового народа объединились под знаменем восстановления буржуазно-помещичьего самодержавия.

Весь трудовой народ объединен под знаменем Социалистической советской республики. Борьба между нами идет не на жизнь, а на смерть, и все, кто сейчас не идет с борющимся за свое существование народом, все они — в стане врагов народа. Собрание призывает всех, кому дороги завоевания революции, — в ряды борцов за социальное освобождение трудящихся.

Да здравствует Советская власть!

Да здравствует международная рабочая революция»158.

Кроме этой резолюции и информации о митинге в номере «Уральского рабочего» за 23 июля была дана пространная статья-передовица за подписью Г. И. Сафарова. Помимо большого набора инсинуаций в отношении Николая II, заговоров, есть обращающие на себя внимание фразы экстремистского словоблудия, бесстыдства: «Воля революции была исполнена, хотя при этом и были нарушены многие формальные стороны буржуазного судопроизводства и не был соблюден традици-онно-исторический церемониал казни "коронованных особ". Рабоче-крестьянская власть и в этом случае проявила крайний демократизм: не сделала исключения для всероссийского убийцы и расстреляла его наравне с обыкновенным разбойником» (вот такая «демократическая» революционная «милость» оказана была Николаю Романову!). В таком же духе был выдержан материал без подписи, как будто от редакции, предшествовавший сафаровскому. Сказав о казни Николая II в ночь на 17 июля, редакция с сожалением отмечала, что «он слишком долго жил, милостью революции, — этот кровавый убийца».

Дан был и текст московской публикации, переданный по указанию Свердлова за два дня до того телеграфом. Вероятно, к тому времени были получены уже и московские газеты с его публикацией. Этому тексту, как и нижеопубликованному изложению декрета о конфискации имущества Дома Романовых, редакция дала шапку — «Телеграммы». Текст дан не в телеграфном, а в обычном виде. Проставлены знаки препинания. От телеграфного варианта отрезана последняя фраза — «продолжение следует». Из него же и из опубликованного в Москве сообщения изъята дата казни — «16 июля». Точная дата указывалась выше в этом же номере газеты. Сохраненные в несколько скорректированном Москвой виде фразы, относящиеся к якобы принятому в Екатеринбурге постановлению, не выделены.

Как уже отмечалось, в Перми 25 июля появилась публикация в виде оформленного постановления президиума облсовета о казни Николая Романова, но, во-первых, вновь недатированная, во-вторых, с наличием в тексте указания на совершившуюся казнь и мнимую эвакуацию его Семьи. В то время в газетных публикациях уральского «постановления» добавлялась и перепечатка опубликованного в Москве постановления ВЦИКа:

«Постановление Президиума Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета от 18 июля.

Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет Советов Рабочих, Крестьянских, Красноармейских и Казачьих Депутатов в лице своего президиума одобряет действия президиума Областного Совета Урала.

Председатель Ц.И.К. Я. Свердлов»159.

Приведено это постановление было и в публикации в пермских «Известиях» 25 июля.

Открытое и безоговорочное одобрение убийства в Екатеринбурге в официальных постановлениях, афиширование его уже тогда заставляло людей, знающих систему большевизма, склоняться к мысли, что это все — творение рук Свердлова, и не только. Уральские же лидеры готовились, запрашивали, ждали, что-то снова испрашивали и в итоге сделали, как велено: выставили себя на обозрение как вершителей судьбы Романовых, все взяли на себя. И почти все последовательно хранили тайну решения-приказа. Он, очевидно, поэтапно созревал, но отдавался и тайно, и устно, без фиксации в партийной и в советско-правительственной высших инстанциях. В документах значатся только принятие к сведению и одобрение. Зависимое и исполнительское положение уральского руководства, его подстраивание под волю верхов требовали послушания и гибкости. Отсюда — принятие в самом узком кругу однозначного постановления («ликвидировать всех») и последующее сочинительство другого «документа» — лживого, многократно корректируемого и видоизменяемого. Но безысходной ситуации, тупика для исследователей нет: «пропавшая грамота» нашлась, если «Протокол» И. Мейера — не фальсификация, а хотя бы воспроизведение, копия подлинника: ведь, конечно же, постановляли убить всех, а не одного Николая Романова и вывезти куда-то остальных. А множество разноречивых «грамот», скрывавшихся или афишировавшихся после санкции Москвы, — подделки местных властей, прикрытие, не более.

4. Главный вершитель судьбы Романовых

Вернемся к вопросу об участии в деле Царской Семьи В. И. Ленина, чья роль оценивается по-разному: часть историков, публицистов и писателей до сих пор отвергает его вину, какую-либо причастность к гибели Романовых. Вопрос важный и остается недоисследованным. Некоторым авторам вроде А. Г. Латышева годами удается иметь доверие у читателя, упорно утверждая, что этот вопрос не решен, что «никто пока не смог доказать, что Ленин или Свердлов, или вообще какая-либо инстанция в Москве давали санкцию на расстрел царской семьи», что «Ленин^даже не предполагал о возможности расстрела Николая II»160. Рассмотрим все основные приводившиеся материалы и некоторые новые. Роль главного убийцы выступила более рельефно и, думается, неоспоримо.

Как мы видели (и это оспаривать никто не берется), Ленин задолго до революционных событий 1917 г. в России, равно как и в ходе их, совершенно определенно высказывался за истребление не только Царя, но и членов Дома Романовых. И здесь не было гипотетичности, революционной запальчивости. Это было продиктовано политической заданностью, посылкой экстремиста. Сразу же после Октября поднимается вопрос о дальнейшей судьбе Царской Семьи, о ее возвращении в центр и организации судебного процесса над ее главой, бывшим императором Николаем II. Высказывались предположения и предложения о передаче этого дела Учредительному собранию, а после его разгона — ВЦИКу, как высшему законодательному органу Советской республики. Однако Ленин забрал дело о Царской Семье в ведение непосредственно им руководимого исполнительного аппарата власти — Совнаркома, в свое личное ведение под предлогом проведения следствия, подготовки документов к судебному процессу и его организации. По словам И. 3. Штейнберга, В. И. Ленин считал, что его подписи достаточно для легализации, проведения в жизнь любого правительственного акта. Управделами В. Д. Бонч-Бруевич утверждал практически то же самое, отмечая, что декреты приобретали силу закона лишь после того, как их подписывал Ленин, даже если издавались кем-либо из наркомов^161. Ленин все и вся подмял под себя и стал фактически диктатором. По вопросу, который взял под свой контроль Ленин, проявляя к нему непосредственную, личную заинтересованность, никто, даже Я. М. Свердлов, не посмел бы действовать «помимо и вопреки». А вопрос о Царской Семье был именно из таких.

Проходили месяцы, и неблагоприятные, и благоприятные для большевистской власти, в череде которых, вне всякого сомнения, Семья Николая II могла быть вывезена в Москву, а сам Император подвергнут суду, но этого не происходило. Не произошло этого и в месяцы «триумфального шествия Советской власти», и в условиях разгорания гражданской войны. Дело с подготовкой суда, его организацией так ни на йоту и не сдвинулось с места. Ленин его напрочь «заморозил». Как уже говорилось, нарком юстиции И. 3. Штейнберг отмечал, что ни он, ни его аппарат «никогда не получал "задания" подготовить документы»162. Так оно и было в действительности. Практические действия Ленина и его ближайшего окружения были направлены на другой вариант решения вопроса — внесудебную расправу над бывшим Царем, а также его Семьей, как и над другими Романовыми, но под прикрытием местных уральских органов власти, инициирования экстремизма вначале, возможно, только прозрачными наводками, а позднее — прямыми приказами. Но и тогда тайные распоряжения отдавались при максимальном оберегании имени Ленина, сокрытии от партии и страны его причастности к убийству Семьи Романовых. Он действовал преимущественно не напрямую, а через председателей ВЦИК и ВЧК — Я. М. Свердлова и Ф. Э. Дзержинского. Поощрялось даже распространение молвы, что последние действуют чуть ли не вопреки мнению и воле Ленина, на свой страх и риск. Это регулярное тактическое средство Ленина, не брезговавшего ничем в достижении поставленных целей. Свердлов, слывший и в еврейских кругах «Яшкой-хулиганом»163, охотно взял на себя роль основного прикрытия волевых действий Ленина по уничтожению екатеринбургскими большевиками Семьи Романовых. И это как нельзя четко подметил в эмиграции бывший секретарь И. В. Сталина, а фактически

Ленин на митинге. Эта фотография всегда публиковалась обрезанной с правой стороны, где спиной к трибуне стоят видные вожди большевиков Л. Б. Каменев (Розенфельд) и Л. Д. Троцкий (Бронштейн). 5 мая 1920 г. и Политбюро ЦК партии, Б. Г. Бажанов, чрезвычайно осведомленный в делах большевистских верхов и, конечно же, в деле Романовых. Бажанов отмечал, что Екатеринбург всего лишь создал московским лидерам политическое алиби, взяв решение на себя и «доля ответственности за это убийство легла на Якова Свердлова, официального советской власти, по поручению Ленина, хитро устранившегося от формальной ответственности»164. Предположения и утверждения, что Ленин не причастен к убийству Царской Семьи, что это было сделано помимо него, высмеял еще более информированный человек — В. М. Молотов^165. Партийный актив уже хорошо знал, что Ленин давно взял дело Царской Семьи под свой личный контроль, что оно из числа принципиальных, которые без Ленина, тем более вопреки ему, решить не могли. Пользуясь утечкой информации из Кремля, откровениями в узком кругу Ш. И. Голощекина, намеками, полунамеками в Екатеринбурге, на Урале, многие понимали, а то и просто знали, что к чему. Видный местный большевик П. М. Быков в ранней, довольно откровенной, а потом запрещенной работе писал, что «Вопрос о расстреле Николая Романова и всех бывших с ним принципиально был разрешен в первых числах июля» и организовать это «было поручено президиуму Совета»166. Здесь нет имен, но ясно, что вопрос решили в Москве, тем более что именно там, а не у себя на месте, в Екатеринбурге, был уральский лидер и куратор дела Царской Семьи Голощекин. Один из цареубийц П. 3. Ермаков, откровенничая, всегда говорил (и писал), что на расстрел дано согласие или указание Москвы, Свердлова, а иногда произносил и имя Ленина^167. Посланец вождей на Урале Я. М. Свикке также говорил об определяющей роли Ленина в судьбе и расстреле Царской Семьи^168. Другой расстрельщик, видный чекист Г. П. Никулин, впоследствии высказывался, что Урал сам не мог принять на себя ответственности за расстрел «без санкции или хотя бы молчаливого согласия Ленина, Свердлова или кого-нибудь из руководителей»169.

А как можно игнорировать утверждение Л. Д. Троцкого, что решение об убийстве Царской Семьи было принято Лениным и Свердловым?! Уже один этот источник предопределяет выяснение сути вопроса. Тем более что Троцкий в рассуждениях сосредотачивается именно на роли Ленина, мотивах его решения и действиях, оставляя в стороне личность Свердлова, как второстепенную в этом тандеме^170. Источников, документов такого рода множество. Голощекин с конца июня — начала июля находится в Москве, едет специально для встречи со Свердловым, Лениным и, полагаю, с Дзержинским, для решения вопроса о Царской Семье. Оттуда он шлет А. Г. Белобородову телеграмму-требование о специальном карауле в доме Ипатьева. Таковой из проверенных чекистов во главе с Я. X. Юровским туда направляется. Юровский начинает готовиться сам и готовить команду внутренней охраны к участию в расстреле^171. Телеграмма из Москвы стала сигналом к спешной подготовке убийства, что означало заключение там окончательного сговора. Юровский писал о своей работе до возвращения Голощекина: «пока не было никакого определенного решения из центра», занимался «ужесточением режима»172, готовил команду к выполнению решения центра. И он, конечно, знал, что один Свердлов этого решения не примет. Белобородов не ограничивается посылкой команды в ДОН. Он срочно вызывает и надежную команду из Перми — охрану застрявшего там из-за антибольшевистского восстания в Ярославле поезда Ф. Ф. Сыромолотова с драгоценностями^173. По приводившейся версии, после отъезда Голощекина из Москвы, но еще до его прибытия в Екатеринбург между Лениным и Белобородовым по прямому проводу состоялся продолжительный разговор, касавшийся Царской Семьи^174. После переговоров с Лениным (если таковые состоялись) у Белобородова отнюдь не исчезло желание уничтожить Царскую Семью, он стал еще более ретиво действовать в этом направлении. Нет, Ленин в разговоре не запретил ему и его друзьям убивать, ничего похожего не произошло.

Дело об уничтожении узников дома Ипатьева явно не терпело отлагательства. Белобородов еще до прибытия Голощекина должен был к этому готовиться и готовился. Готовятся к этому также Войков, Юровский и другие. Голощекина встречают 14 июля целой компанией, несмотря на утренние воскресные часы. Дело не терпело отлагательств, ибо 13 июля Совнарком принимает декрет «О национализации имущества низложенного российского императора и членов бывшего императорского дома». Ленин под ним уже поставил подпись, проходит день за днем —декрет не публикуется. Почему? А чтобы читающая публика, население не восприняли декрет как предзнаменование, не связали принятие декрета и последовавшее вслед за ним убийство воедино, не поняли, что к чему. Декрет публикуется лишь 19 июля вместе с извещением об убийстве в Екатеринбурге, с его мотивировкой от имени Уралсовета, его президиума^175. Убийство, уже безотлагательное, Ильичу было очень нужно.

В одном поезде с Голощекиным для завершения подготовки акции убийства Царской Семьи и участия в ней выезжает специальный уполномоченный Ленина, Свердлова, Дзержинского, сотрудник ВЧК с чекистской командой из интернационалистов. В дальнейшем он всю жизнь ведает делами, ценностями Царской Семьи, действуя под именем А. Е. Лисицына. Хотя он инструктировался Свердловым, Дзержинским и не был на приеме у Ленина, но указывает, что задание исходило и от него^176, а 14 июля на заседании узкого большевистского актива, без оповещения хотя бы облисполкома совета, обкома РКП(б) принимается постановление об уничтожении Царской Семьи и содержавшихся вместе с нею бывших придворных. Принимается быстро и единогласно. Разве могло бы такое случиться, сообщи Голощекин или Лисицын о том, что Свердлов за казнь, а Ленин — против нее или хотя бы санкцию на нее не дал?! Решение об убийстве принимается единогласно, сразу же по возвращении Голощекина от Ленина и Свердлова и с приездом в Екатеринбург их уполномоченного.

У московских большевистских вождей, у Ленина на казни Царской Семьи было завязано многое. Мало того, что ими был определен жесткий срок убийства не позднее 18 июля (уполномоченный Москвы имел задание быстрого возвращения, но только после него), но им непременно следовало знать и конкретный момент его совершения. Наметив срок акции на глухую полночь 16 июля, чтобы еще до наступления утра 17 июля, когда город проснется, успеть уничтожить следы убийства и вывезти трупы за пределы города, местные руководители в завуалированной форме запрашивают такое согласие и последнюю санкцию. Выше приводился текст телеграммы уральских партийных лидеров Голощекина и Сафарова, посланной вечером 16 июля через Петроград Ленину и Свердлову и содержавшей требование их санкции на расстрел в этот момент («условленного с Филипповым... не терпит отлагательства, ждать не можем»). Заметим, что отправители запроса адресовались: «Свердлову, копия Ленину», а Зиновьев, знавший доподлинно, что решающая фигура не Свердлов, а Ленин, сделал переадресовку: «Москва Ленину». Телеграмма была принята в 21 час 22 минуты и передана в конверте Ленину. И уже он знакомил с ее текстом Свердлова^177.

Таким образом, Ленин доподлинно, «из первых рук», знал о подготовленном убийстве Царской Семьи в ближайшие часы и минуты. И что же он, якобы противник расстрела, предпринял? Запретил, хотя бы отложил казнь? Потребовал от Свердлова, будто бы на свой страх и риск за спиной Ленина толкавшего уральских ленинцев на преступление, прекратить свои действия, остановить ход дела? Ничего подобного. Уральцы незамедлительно получили «добро» от Кремля через Пермь (связь Екатеринбурга с Москвой по прямому проводу в этот день была нарушена). «16.7 была получена телеграмма из Перми на условном языке, содержащая приказ об истреблении Р-ых (Романовых)», — указывал Юровский^178. Телеграмма, очевидно, вновь прошла окружным путем, и не только через Пермь, но предварительно опять через Петроград, Смольный, Зиновьева. Э. С. Радзинский приводит текст полученного им письма из Ленинграда от О. Н. Колотова: «Могу сообщить Вам интересную подробность по интересующей Вас теме: мой дед часто говорил мне, что Зиновьев принимал участие в решении о расстреле царя и что царь расстрелян по телеграмме, которая пришла в Екатеринбург из Центра. Деду можно доверять, по роду своей работы он очень многое знал»179.

Наш интерес к вопросу полностью удовлетворяется в связи с тем, что, как оказалось, сохранилось свидетельство о моменте и обстоятельствах направления Лениным и Свердловым телеграммы в Екатеринбург через Петроград и Пермь. Оказался в живых человек, который отправлял эту сверхсекретную кремлевскую телеграмму. Это А. Ф. Акимов, доцент Московского архитектурного института, в прошлом, в 1918 г., служивший в кремлевской охране, охранявшей и кабинеты Ленина и Свердлова. Об этом речь уже шла. Приведу эти сведения в более полном виде. В «Строительной газете» за 11 августа 1957 г. был опубликован очерк журналиста О. Курганова «По ленинскому совету», в котором рассказывалось о выполнении Акимовым различных поручений вождя, в том числе по отправке его особо важных телеграмм, когда приходилось возвращать не только подлинник, но и телеграфную ленту, не оставлять следов. Спустя 11 лет, 19 ноября 1968 г., были записаны воспоминания Акимова, в том числе эпизод, проливающий свет на историю с отправкой той самой сверхсекретной телеграммы: «Когда тульский губком (ошибка в записи; следовало — «Уральский обком». — И. П.) решил расстрелять семью Николая II — СНК и ВЦИК написал телеграмму с утверждением этого решения. Я. М. Свердлов послал меня отнести эту телеграмму на телеграф, который помещался тогда на Мясницкой улице. И сказал — поосторожней отправляй. Это значило, что обратно надо было принести не только копию телеграммы, но и ленту. (Заметим, что это говорилось задолго до появления в печати «Записки» Юровского, но с данными в ней совпадало. — И. П.)

Когда телеграфист передал телеграмму, я потребовал от него копию и ленту. Ленту он мне не отдавал. Тогда я вынул револьвер и стал угрожать телеграфисту. Получив от него ленту, я ушел. Пока шел до Кремля, Ленин уже узнал о моем поступке. Когда пришел, секретарь Ленина мне говорит — тебя вызывает Ильич, иди, он тебе сейчас намоет холку...»180. Ленин пожурил доверенного охранника, но никак не приказал вернуть на телеграф ни ленту, ни подлинник текста телеграммы. Можно предположить, что текст телеграммы составлялся в кабинете Ленина, куда пришел Свердлов, который затем и наставлял посылаемого на телеграф Акимова. Акимов в этот момент как раз дежурил у приемной Ленина. Мы имеем дело с ценнейшим свидетельством именно о том моменте, когда и было принято окончательное решение, была нажата «кремлевская кнопка» на спусковом механизме цареубийства!

Истребление членов Дома Романовых начато было еще до 16-17 июля. В ночь на 13 июня 1918 г. под Пермью местным губернским руководством, губчека, главным образом усилиями члена ее коллегии Г. И. Мясникова (сам он в расправе не участвовал) был убит брат бывшего Императора, великий князь Михаил Романов, к которому по воле Николая II должен был перейти, но не перешел трон. Один из участников этого преступления А. В. Марков впоследствии писал, что при поездке в 1918 г. в Москву после убийства он зашел по делам к Свердлову, тот провел его к Ленину. Ленин расспрашивал Маркова об убийстве Михаила Романова. «Я рассказал ему, — отмечал мемуарист, — что сделано было чисто, он сказал:

"Ну вот и хорошо, правильно сделали"»181. Есть основание доверять воспоминаниям Маркова. Ленин знал об убийстве Михаила, возможно, сам напрямую через ВЧК потребовал или санкционировал его, во всяком случае и пальцем не шевельнул относительно наказания виновных и предупреждения расправы над Семьей Николая II. Последовало массовое истребление Романовых, прежде всего там же, на Урале, и безнаказанное, со служебными поощрениями убийц. В свете данных об убийстве и убийцах Михаила Александровича нельзя не привести отрывки из письма Мясникова, ставшего оппозиционером и скрывавшегося от большевистского руководства, Ленину: «Если я хожу на воле, то потому, что я коммунист 15 лет, который свои коммунистические взгляды омыл страданиями, и ко всему этому меня знает рабочая масса, а если бы этого не было, а был бы я просто слесарь-коммунист того же завода, то где же был бы я? В Чека или, больше того, меня бы "бежали" как некогда я "бежал" Михаила Романова, как "бежали" Люксембург, Либкнехта»182. Это не просто указание на грязные, лживо-провокационные методы действий большевистского руководства, ВЧК, лично Ленина, но и, быть может, на причастность к убийству Михаила Романова, единение в этом Мясникова с Лениным. Здесь подчеркивается личная заслуга первого перед вторым, перед партией. Во всю эту систему вполне укладывается утверждение американского историка, специалиста по российским революционным проблемам Р. Пайпса: «Есть убедительные свидетельства, что вскоре после начала восстания Чехословацкого корпуса Ленин отдал распоряжение ЧК подготовить операцию по ликвидации всех Романовых, находившихся в Пермской губернии, использовав как предлог их мнимые "попытки к бегству". Получив такой приказ, ЧК разработала планы провокаций для трех городов, где в то время находились в заключении Романовы, — для Перми, Екатеринбурга и Алапаевска. В Перми и Алалаевске планы эти удалось осуществить. В Екатеринбурге от него отказались»183. К сожалению, Пайпс не привел источника и конкретных данных об упомянутом ленинском распоряжении ВЧК, ограничившись лишь известными к тому времени косвенными свидетельствами. Но такой приказ Ленин мог дать Дзержинскому и в устной форме. Это могло быть зафиксировано (хотя вряд ли) и в каком-то документе, который, быть может, когда-то увидит свет. Весь ныне имеющийся документальный материал логически подводит к выводу об отдаче Лениным соответствующего распоряжения. Все разыгрывалось на провокационной основе. То же предпринималось в Екатеринбурге, но не сработало из-за нежелания Николая Романова совершить побег, дать себя освободить «друзьям-офицерам» нападением на охрану, из-за многочисленности этой охраны, возможных живых свидетелей совершения провокации. Решили ограничиться в объяснении убийства ссылкой на существование заговора, документы (сфабрикованные письма) и угрозу освобождения (а в некоторых случаях, как было показано, утверждалось, что и попытка самого нападения имела место). В принципе, в Екатеринбурге применили тот же провокационный механизм. И, наконец, свидетельством об определяющей роли Ленина в цареубийстве являются факты, связанные с его реакцией на само его исполнение. Утром 17 июля, как отмечалось, на имя прежде всего Ленина, а потом уж и Свердлова непосредственные организаторы убийства посылают телеграмму о его совершении. Ту самую телеграмму, которую Ленин получил в 12 часов дня 17 июля, которая затем была передана Свердлову, сохранилась в его бумагах и дошла до нас. Вечером уже именно Ленину (на имя его личного секретаря Горбунова) с просьбой передать об этом и Свердлову посылается новая, уточняющая телеграмма, говорящая о том, что убиты все члены Семьи (дескать, не беспокойтесь, все сделано, как надо, утром дан лишь текст в варианте сообщения для прессы, обмана общественного мнения!)184. У Ленина все это лежало на столе. Он читал. Делал на этот счет пометки. И никакой отрицательной реакции! Наступившей ночью в Алапаевске уничтожается группа великих князей Романовых. Вечером 18 июля Президиум ВЦИКа по докладу Свердлова обсуждает вопрос о казни Николая Романова в Екатеринбурге и одобряет его решение. В тот же поздний вечер Свердлов приходит на заседание Совнаркома, наклоняется к Ленину, сообщает ему об этом, очевидно, о том, что на Президиуме ВЦИКа все прошло благополучно (о самом убийстве Ленин еще накануне все знал). Ленин, будто бы противник казни Царской Семьи, и бровью не повел (хотя бы для протокола, для маскировки своей роли в деле); он предоставляет слово для информации Свердлову, информация принята к сведению, и Ленин спокойно продолжает вести заседание.

Дав 19 июля информацию о расстреле Николая II в печать, Ленин и его окружение тщательно и долго скрывают факт убийства всей его Семьи. Причиной этого было то, что германские власти, оккупировавшие огромные территории России, старавшиеся контролировать большевистское правительство Ленина, требовали выдачи им «немецких принцесс» — жены и детей Николая II. К самому же бывшему Императору они были по меньшей мере индифферентны. Получение немцами достоверных данных об убийстве Семьи Николая Романова было чревато для Ленина и его власти большой опасностью. Бывший нарком юстиции левый эсер И. 3. Штейнберг, характеризуя предательский по отношению к России Брестский мир, сделку Ленина с германскими властями в целом, приводил высказывание вождя большевиков, что тот откроет военные действия против немцев только в том случае, если они потребуют, чтобы Ленин, его правительство отошли от власти^185. На заседании ЦК партии 18 февраля он говорил примерно то же: «Если бы немцы сказали, что требуют свержения большевистской власти, тогда, конечно, надо воевать»186.

Даже много времени спустя ленинское руководство через Г. В.Чичерина, К. Б. Радека вело переговоры с германскими властями об обмене давно уже убитых членов Царской Семьи на арестованных Л. Тышки, К. Либкнехта, Р. Люксембург. В переговорах использовался официальный канал — полпредство РСФСР в Берлине, его глава А. А. Иоффе. Последнего специально не информировали о расстреле всей Семьи. Он что-то подозревал, сомневался в том, что бывшая Царица и ее дети живы, но точно узнал о том, что «подставлен», много позднее. В его воспоминаниях сказано: «...в конце концов я стал сомневаться в правильности своей информации, ибо до меня все же доходили различные слухи. Несмотря, однако, на все мои запросы в Москву я по этому вопросу не мог добиться никакого толку Наконец, когда — проездом в Швейцарию — в Берлине (инкогнито) был покойный Ф. Э. Дзержинский, я пристал к нему и от него узнал всю правду причем он мне рассказал, как Владимир Ильич категорически запретил кому бы то ни было сообщать мне об этом.

— Пусть Иоффе ничего не знает, — говорил, по словам Дзержинского, Владимир Ильич, — ему там, в Берлине, легче врать будет»187.

Создавалась и видимость выявления и наказания виновных в трагедии Романовых. Есть пока не поддающиеся проверке документами просочившиеся в зарубежье сведения, будто в 1919 г. в Перми были даже учинены следствие и суд над большой группой бывших советских работников, в том числе чекистов, коммунистов и левых эсеров. Об этом сказано со ссылкой на одну из советских газет в книге Р. Вильтона «Последние дни Романовых». Но в газетах такого материала не встречается. Речь шла о том, что в числе предъявленных к некоторым лицам обвинений было и обвинение в убийстве Царской Семьи и ее ограблении. Назывались лица, на самом деле не имевшие отношения к убийству. Будто бы эсер Яхонтов признался в этом убийстве, даже руководстве им. И якобы он, а также Грузинов, Малютин, А. Апраксина, Е. Миронова были по делу Царской Семьи приговорены к смертной казни и расстреляны^188. Если вариант газеты или просто слух со ссылкой на печать, распространяемый на Западе советскими властями, и имел место, то он также был актом дезинформации. А может быть, и реально произведенным актом расправы над политическими противниками большевизма по ложному обвинению. И слухи: «Романовы живы»189.

Этой лжи, распространяемой официально версии, что члены Семьи Николая II живы, поверили, и надолго, многие и на Западе, и в самой России. И до сих пор в печати муссируются слухи о выезде всех или части членов Семьи Николая II за рубеж или в один из районов страны, проживании там до глубокой старости. К сказанному, не вдаваясь в подробности, следует добавить, что Ленин и после 17 июля, даже при обращении к нему М. Горького и других с просьбами о спасении от уничтожения того или иного из Великих Князей, кроме единственного случая (с Г. К. Романовым, отпущенным за рубеж), был непреклонен, посылая их на эшафот. Погибли значившиеся в ведении СНК как заложники Павел Александрович, Дмитрий Константинович, Георгий Михайлович, Николай Михайлович Романовы и другие. Со многими непосредственными организаторами убийства Царской Семьи и главным ее палачом Юровским Ленин потом встречался и продвигал их по службе, возносил, согласуя, конечно, это с их деловой пригодностью. Все делалось последовательно: от давно поставленной и провозглашенной Лениным цели истребления Романовых, их ареста, отказа от организации судебных процессов до поголовного расстрела в разное время в разных местах. В кровопролитии, от начала до конца «участвовал», как определял его социал-демократ, меньшевик, бывший сподвижник вождя А. Н. Потресов? — «злодейски гениальный Ленин»190. Доказательств его злодейской роли в решении судьбы Царской Семьи более чем достаточно. А что недостает его собственного публичного признания вроде: «Я дал распоряжение об уничтожении царской семьи», так это понятно всякому, поскольку он не желал этого делать ни в коем случае, всячески скрывал не только свою руководящую роль в этом, но и какую-либо причастность к делу.

По источникам удается выяснить, что в деле Романовых, в том числе Царской Семьи, помимо В. И. Ленина и Я. М. Свердлова, были задействованы также члены ЦК РКП(б) Г. Е. Зиновьев, М. С. Урицкий, Н. Н. Крестинский*. находившиеся в Петрограде и наездами бывавшие в Москве, Ф. Э. Дзержинский, Л. Д. Троцкий, И. В. Сталин, о которых есть определенные данные, и, наверное, другие^191. Не лишним будет привести свидетельство С. Л. Берия о том, что, как рассказывал ему отец — Л. П. Берия, Сталин называл Ленина инициатором расстрела Семьи Николая II, причем всей ее, включая детей. Роль Зиновьева и Крестинского выясняется из телеграфных обращений к ним руководителей Урала в июле 1918 г. непосредственно по решению различных вопросов или как к посредникам при запросах и информационных сообщениях для Ленина и Свердлова (телеграмма Зиновьева Ленину, дублирующая текст телеграммы Ш. И. Голощекина и Г. И. Сафарова из Екатеринбурга от 16 июля 1918 г.192; телеграмма А. Г. Белобородова Зиновьеву, Урицкому (а также Дзержинскому, Свердлову) от 18 июля 1918 г.193, свидетельство О. Н. Колотова об участии Зиновьева в деле убийства Романовых. О задействованности Крестинского писали и говорили Я. X. Юровский, П. Л. Войков (со слов Г. 3. Беседовского) и другие^194. Об участии в деле Романовых председателя ВЧК Дзержинского речь идет и в только что названных документах, где говорится о формировании специального отряда интернационалистов, о направлении для контроля за казнью Царской Семьи специального уполномоченного А. Е. Лисицына в Екатеринбург^195. О причастности к делу Сталина свидетельствуют телеграмма Б. В. Дидковского в органы власти в Пермь от 3 апреля 1918 г., в которой говорится о его с Лениным распоряжении относительно охраны Великих Князей^196, упоминание об участии его (Сталина) в деле, при формировании и посылке отряда в Тобольск Я. М. Свикке (Родионова)197, наконец, сообщение об этом Беседовского со ссылкой на беседу с П. Л. Войковым^198. При всем том, что Троцкий писал о своей непричастности к решению вопроса об убийстве Царской Семьи, практически невозможно представить, что это действительно так, учитывая значительность акции, роль его в партии и государстве фактически как второго лица и тот факт, что ранее он Ленин произносит речь на намечался главным обвинителем на случай организации над бывшим Красной площади. 1919 г. Императором судебного процесса.

Так, по известным, часто искажаемым, неправильно трактуемым и неизвестным массе читателей документам и материалам, действовали руководители страны и Урала по подготовке и принятию решений об уничтожении в Ипатьевском доме Царской Семьи и обслуживающих ее лиц, формированию группы убийц, персональным составом этой группы, ролью определенных руководителей в центре и Екатеринбурге. Определенно выясняется, что ни малейших реальных шагов к организации судебного процесса над Николаем II не предпринималось. И он, и другие члены Дома Романовых, истреблялись бессудно, с применением провокационных методов, зверски. Планомерно и согласованно действовали партийные вожди в Кремле и Екатеринбурге, при определяющей роли первых и рвении экстремистски настроенных вторых, ставка на которых была не случайной, а предусмотрительной. Источники свидетельствуют, что непосредственными убийцами явились целиком или почти целиком местные чекистские силы и версия о совершении убийства латышами или интернационалистами-военнопленными практически не имеет под собой почвы. Национальный же состав организаторов и вдохновителей преступления как в верхнем, так и низовом эшелонах власти был неоднозначным; однозначной — большевистской — была лишь партийная принадлежность. На вершине пирамиды стоял В. И. Ленин. У автора в этом нет никаких сомнений. Представляется, что после ознакомления с документальными материалами отпадут сомнения в этом и у читателей.

ГЛАВА 6

ЗАХОРОНЕНИЯ И СОЖЖЕНИЕ

1. Выбор места для захоронения

Вопрос о месте захоронения останков Царской Семьи, несмотря на обнаружение этого места уже более двух десятилетий тому назад, остается важным и актуальным прежде всего из-за удивительно живучей версии о том, что Царская Семья не была убита или были убиты не все ее члены, или что найдены трупы случайных людей, возможно какой-то семьи, расстрелянной чекистами и похороненной для введения в заблуждение общественности. Имеет значение и то, что найдены останки лишь 9 из 11 расстрелянных и дело их поиска не может считаться завершенным. Начиная с момента убийства, когда уже 17 июля среди жителей Екатеринбурга прошел слух о ночных выстрелах в Ипатьевском доме, и особенно через несколько дней, после распространения листовок и проведенного в новом городском театре митинга с сообщением о расстреле Николая II, пошли разговоры, высказывались самые различные предположения. Многие поверили в официальное сообщение о расстреле одного бывшего Царя и сохранении жизни членам его Семьи, их тайном вывозе из города под Нижний Тагил или в Пермь. Речь шла и об освобождении или побеге дочерей, в частности Анастасии.

М. А. Медведев, оценивая реакцию жителей города, страны, мировой общественности на сообщение официальных органов власти об убийстве лишь Николая II, в 1960-е гг. отмечал: «Это заведомо ложное сообщение в печати породило в народе живущие по сей день слухи о спасении царских детей, бегстве за границу дочери царя Анастасии и прочие легенды»1. Впоследствии лже-Анастасию (А. Андерсен — Ф. Шанцковску) даже некоторые родственники и придворные Царской Семьи в зарубежье признавали как настоящую Анастасию (их почему-то не очень смущало даже незнание ею русского языка, что объясняли сильным душевным потрясением). Определенную пищу для предположений, что Семья и даже сам Николай Романов живы, дал следствию камердинер Т. И. Чемодуров, освобожденный из тюремной больницы со вступлением в Екатеринбург белых. Крестясь, он говорил следователю и знакомым, в частности П. А. Жильяру: «Слава Богу; Государь, ее Величество и дети живы. Расстреляны Боткин и все другие»2. Чемодуров был тяжело болен, говорил бессвязно, без доводов в защиту своей версии, вскоре он умер. В голове этого надломленного человека, многие годы прослужившего Семье Помазанника Божия, видимо, не укладывалась мысль, что кто-то покусится на жизнь ее членов.

Не найдя ни трупов Царской Семьи, ни чьих-либо иных в Ганиной яме, первая следственная группа (А. П. Наметкина), а затем и вторая (И. А. Сергеева) всерьез предполагали, что члены Царской Семьи, во всяком случае дети, не были убиты. Пошли досужие разговоры о том, что вместо них красные расстреляли какую-то идентичную по составу членов семью. В это, видимо, поверил начальник Екатеринбургского уголовного розыска А. Ф. Кирста, которому военными властями поручалось вести уголовное дело. С необъяснимым упорством он искал в показаниях подследственных и свидетелей какие-либо данные о членах Семьи Николая II, которым сохранили жизнь, и знать не хотел никаких доказательств их гибели, тем самым сбивая следствие с правильного пути, укрепляя веру в сохранение жизни детям или всем членам Семьи Романовых.

Многие версии о том, что дети Романовых или вся Семья остались в живых, возникали и получали устойчивое распространение в зарубежье. Чаще они строились на досужих слухах и выдумках некоторых людей, никакого отношения не имевших ни к убийству (или хотя бы охране), ни к захоронению трупов, вывезенных из Ипатьевского дома. Но западную печать продолжали питать и некоторые материалы и выводы раннего ведения следствия, в частности упорные заявления в таком духе И. А. Сергеева, лишь в итоге, под нажимом признавшего факт убийства всех членов Царской Семьи. И все же, будучи отстраненным от дела, он сказал в интервью Г. Бернстайну, корреспонденту американской газеты «Нью-Йорк трибюн»: «После моего расследования я не думаю, что здесь были казнены все — и царь, и его семья. По моему убеждению, в доме Ипатьева не были казнены императрица, царевич и великие княжны. Но я полагаю, что царь, семейный врач доктор Боткин, два лакея и горничная были действительно здесь убиты»3. Это интервью, если верить журналисту, данное еще в январе 1919 г., было опубликовано почему-то лишь 5 сентября 1920 г. Такая публикация была куда более весомой, чем иные, для использования в качестве аргумента сторонниками версии о сохранении жизни почти всем членам Семьи Романовых. (Многие авторы до сих пор утверждают, что найденные под Екатеринбургом останки не принадлежат ей.) Хождение, правда меньшее, эта версия имела в СССР и до последнего времени имеют в России, в частности в публикациях писателей и журналистов А. Н. Грянника, И. П. Бунича и даже Э. С. Радзинского, много сделавшего для выяснения истины^4. В том или ином виде она поддерживается и многими историками. Так, И. Г. Непеин отстаивает точку зрения, что найденные под Екатеринбургом трупы не являются останками Царской Семьи и в то же время берет на веру версию об отрубленных головах ее членов и доставке их Ш. И. Голощекиным в Москву. В частности, Непеин пишет: «Итак, получается, что Романовых хоронили и перезахоранивали одетыми, а Рябов нашел чьи-то раздетые трупы... Мало ли в те годы было всяких казней и расстрелов, мало ли еще какие трупы находятся в земле, в окрестностях Свердловска. Так неужели их всех мы будем выдавать за трупы Романовых? ...Создается впечатление, что русский народ сознательно дурачат, уводя этими недоговоренностями о новонайденном черепе Николая II от простого вопроса — если головы убитых увезены в Москву, тогда где они сейчас?»5.

Автор поверил в отрубание голов и аргументирует этим отказ верить в факт найденных останков Семьи Романовых. На том же уровне находится и аргумент, что останки должны быть в одежде. Забегая вперед, отметим, что от Ганиной ямы, по свидетельству похоронщиков, они действительно увозились полностью обнаженными, одежда была снята и сожжена. Упомянутый А. Н. Грянник отрицает убийство Царской Семьи, уверовав в спасение ее... Юровским, о котором будто бы «все говорит, что он не мог убить»6 — это чуть ли не главный его довод; от Ипатьевского дома отошли два автомобиля, а не один, свидетельские показания говорят, что один ушел по Вознесенскому переулку, другой — по Вознесенскому проспекту. Одним словом, и ныне ведется полемика вокруг вопросов: убиты ли были члены Царской Семьи, если да, то все ли, не были ли они подменены при вывозе из дома Ипатьева трупами какой-то другой (купеческой) семьи, как и где было совершено захоронение и т.д. Не перестаешь удивляться разнообразию и нелепости сенсационных публикаций о якобы недавно умерших членах Царской Семьи или их останках, найденных в самых различных точках Земли. В газетах «Комсомольская правда» и «АиФ», к примеру, появились сообщения о том, что болгарский исследователь — Благой Емануилов — начал эксгумацию похороненных в селе Габарево русских эмигрантов Элеоноры Крюгер и Жоржа Жудина, предполагая, что эти скелеты могут принадлежать детям русского императора Николая II княжне Анастасии и князю Алексею^7. Видимо, череда подобных «находок» будет продолжаться и впредь.

Захоронению, причем непременно тайному, с гарантией, что трупы найдены не будут, руководство в центре и Екатеринбурге придавало не меньшее значение, чем самому убийству. Было подготовлено официальное объявление об уничтожении одного лишь Николая II и эвакуации остальных в «безопасное», «надежное» место; следовало создать такое впечатление исчезновением и живых, и мертвых Романовых и других убитых. У Ш. И. Голощекина возникла идея поручить подыскание надежного места и непосредственное руководство захоронением П. 3. Ермакову, хорошо ему известному прежде всего по военно-комиссарской линии; к тому же из круга крупных карателей он был чуть ли не единственным коренным жителем, хорошо знающим окрестности Екатеринбурга, Особенно ВИЗа. Удобным представлялось наличие в его поселковом военкомате карательного отряда, состоявшего из местных рабочих, также знающих окрестности. Об этом выборе писали Юровский, Медведев (Кудрин), Родзинский и другие. Родзинский, в частности, указывал: «Подумаешь там перестрелять, не важно даже с какими титулами они там были. А ведь самое ответственное было, чтобы укрыть, чтобы следов не осталось, чтобы никто использовать это не мог в контрреволюционных целях. Это самое главное было. А об этом и не думали (автор воспоминания неточен, — думать-то «думали», но, как потом выяснилось, не все решили должным образом. — И. П.). И это дело пошло на откуп Ермакову; что ли. Товарищ такой был. Считали, он местный человек, он все знает, как упрятать, а куда он думал упрятать — никого это не интересовало. Он у нас в ЧК не работал. Он был известен как местный человек, и руководство местное решило, видимо, что вот, мол, он знает чего, куда и как»8. Сам П. 3. Ермаков писал: «...вызвали меня, то мне сказали, на твою долю выпало счастье расстрелять и схоронить так, чтобы никто и никогда их трупов не нашел, под личную ответственность; сказали, что мы доверяем, как старому революционеру. Поручение я принял и сказал, что будет выполнено точно; подготовил место, куда и как скрыть, учитывая все обстоятельства важности политического момента»9.

Потом в воспоминаниях все чекистские руководители стали пенять Ермакову за выбор места и прочие неудачи. Родзинский говорил: «Привлекали его (Ермакова. — И. П.) для этого, и получилось с этим знаете страшенное дело». Юровский задним числом также выражал неудовольствие действиями Ермакова, выбором места захоронения. При этом Юровский беззастенчиво лгал, заявляя, что к этому выбору не имел никакого отношения: «Где предполагалось схоронить трупы, я не знал, это дело, как я говорил выше, поручено было, очевидно, Филипом [Голощекиным] т. Ермакову... который и повез нас куда-то в В[ерх]-Исетский завод. Я в этих местах не бывал и не знал их»10. В действительности место было выбрано при непосредственном участии Юровского. Об этом говорят источники. Ложью он пытался снять с себя вину за посыпавшиеся потом на похоронщиков неудачи.

Юровский был ответственным за убийство, и трудно было бы предположить, что он не участвовал в «прятании концов в воду» — в определении подходящего места, да и в самом захоронении трупов. И следствием действительно были собраны данные, определенно свидетельствовавшие о том, что Юровский участвовал в выборе места захоронения и, выходит, одобрял его. Коптяковский крестьянин М. А. Волокитин в июне 1919 г. свидетельствовал: «Я хорошо помню, что в первых числах июля месяца (в то время, да и позднее, многие пользовались старым календарным стилем; начало июля в переводе на новое исчисление — его середина. — И. П.) я шел в Екатеринбург той дорогой, что идет из Коптяков. На этой дороге я встретил троих всадников, ехавших верхами в седлах. Два из них были мадьяры. Они были в австрийской солдатской одежде. Третий был Юровский, которого я хорошо знал... В руках у Юровского я видел простой плотничий топор. Встреча эта произошла у нас часа в 4 дня. Ехали они, направляясь прямо к переезду № 9 184 (к Коптякам). Юровский еще перекинулся со мной несколькими словами, спросил меня, много ли ягод. Я не могу припомнить, какого именно числа произошла эта моя встреча с Юровским, но я убежден, что это было еще тогда, когда я не слышал об убийстве Государя Императора, и незадолго до того дня, когда большевики объявили об этом официально в газетах»11.

Записаны показания горного техника И. А. Фесенко, производившего в те дни в районе урочища Четыре Брата работы по изысканию руды. Его показания зафиксированы так: «Однажды во время работы в местности около Четырех Братьев он увидел ехавших верхами на лошадях Юровского и с ним двух неизвестных лиц, одного из которых рабочие называли Ермаковым, а другой был пленный австриец, мадьяр или кто другой, он не знает. Юровского он знал до того, он занимал какое-то видное место при большевиках и был многим известен, а Ермакова и пленного видал в первый раз в жизни и до этого их совершенно не знал.

Встретясь с ним, они спросили его сначала, чем он тут занимается. Он объяснил им, что занимается разведкой руд. Тогда они спросили его, можно ли будет проехать по этой дороге на Коптяки и далее на автомобиле-грузовике, и при этом объяснили ему, что им нужно провезти 500 пудов хлеба... Разговор с ним вел более Юровский. Повстречались они с ним под вечер, приблизительно часов около пяти. Было это около 11 июля или после этого числа, он хорошо не упомнит, но только знает, что в те именно числа.

После проезда Юровского и Ермакова он еще работал сколько-то времени — день или два в означенной местности, а затем работы были прекращены, так как красноармейцы начали выгонять из той местности людей под предлогом военных действий»12.

Работа и пребывание в том месте Фесенко подтверждается найденной еще 30 июля 1918 г. следователем А. П. Наметкиным отметкой и надписью на березе: «Горный техник И. А. Фесенко. 11 июля 1918 г.». На основе этих двух показаний следователь Н. А. Соколов заключил, что речь идет о двух поездках Юровского в смежные дни — 14 и 15 июля сначала в поисках дороги, пути проезда к шахте (второе показание), а на следующий день — уже по известному ему пути. Могло быть и так, но, с нашей точки зрения, скорей всего речь идет об одной и той же поездке Юровского. Человеку в те дни очень занятому подготовкой убийства вряд ли надобно было дважды осматривать шахту и путь к ней от железнодорожного разъезда. Расхождение же в показаниях (один спутник Юровского в австрийской форме, другой — в иной; в одном случае — в 4, в другом — в 5 часов вечера и т.п.) — несущественны. Допрос производился спустя год, летом 1919 г., свидетели что-то могли запамятовать. Ермаков — верх-исетский военный комиссар, незадолго до того командовавший красногвардейским отрядом в боях под Оренбургом, наверняка был в военной форме. На дошедших до нас двух фотоснимках тех дней Ермаков в военной форме. Совсем не исключено, что он мог надеть и иноземный френч, что делалось многими военными. В памяти одного из свидетелей по прошествии времени военная форма спутников Юровского могла ассоциироваться с военнопленными. К тому же нельзя допустить, что Юровский обследовал место предстоящего захоронения без Ермакова или его какого-то товарища-визовца, хорошо знавшего указанный район. Уместным будет вновь обратиться к свидетельствам И. П. Мейера, писавшего, что 15 июля Юровский и Ермаков вместе с «Хорватом», которого он именует «начальником Международной бригады», отправились на место будущего захоронения трупов. Вполне могло быть и так.

Соколов при датировании поездки (поездок) допускает противоречия: в одном случае пишет о 15 и 16, в другом — о 14 и 15 июля^13. Между прочим, он опирается при этом на показания упоминавшейся послушницы женского монастыря Антонины, которая 15 июля при посещении ДОНа с продуктами для заключенных вместе с другой послушницей, Марией, получила от Юровского задание — доставить на следующий день (16 июля) «полсотни яиц и четверть молока, и яйца велел упаковать в корзинку». Все это 16 июля, «во вторник» (перед казнью), «рано утром» они и доставили^14. Сухой калорийный продукт явно был нужен убийцам для питания целой группы вне города^15. Но этот продуктовый запас мог планироваться Юровским для питания именно при ночном захоронении 17 июля. Поездка верхом (накануне убийства) вряд ли могла быть очень длительной, ездоки могли и не проголодаться. На троих захваченных полсотни яиц (да еще и четверти молока, как сообщали послушницы в другом случае) было много. Наличия корзины у верховых замечено не было. Поездка Юровского для разведки намечаемого под захоронение места ранним и возвращение уже совсем поздним вечером буквально перед намечавшейся казнью (вспомним, что Юровский был ответственным за ее проведение) просто немыслима. По многочисленным данным, Юровский вечером 16 июля был в доме Ипатьева. Так и должно было быть. Когда же могла в действительности состояться поездка Юровского с Ермаковым к Ганиным ямам? 14 июля, в день приезда из Москвы Голощекина (это произошло утром) или на следующий день. Но скорей всего именно вечером 14 июля. Дело в том, что в этот воскресный решающий день (поздно вечером будет принято постановление об убийстве) Голощекин со своими друзьями, как помнит читатель, устроил гуляние в лесу. В нем участвовали и видные руководители, вовлеченные вдело Романовых. Казалось бы, среди них должен был быть и Юровский, но его там не было. Не было его и на состоявшемся вечером решающем заседании. Почему? Вероятно, он был занят чем-то другим: торопился вместе с Ермаковым подыскать место для захоронения. Надо было с этим спешить: убийство могло быть совершено и в ночь на 16 июля, к исходу следующего дня. Вполне возможно, что указание даты 16 июля в рассматривавшихся нами заготовленных загодя вариантах извещения для печати о казни Николая Романова могло быть и не опиской. Видимо, именно в этот день, с возвращением Голощекина, получив от него соответствующие указания, Юровский и закрутился в водовороте завершения подготовки убийства. С местом захоронения Юровский ознакомился и определил его 14 или 15 июля, никак не позднее. И показания Фесенко, что он после этой встречи работал в урочище еще «день или два», пока не появилось оцепление красноармейцев (16 июля), подтверждают обоснованность предположения.

Участвовали ли в выборе места захоронения более высокопоставленные уральские руководители? М. К. Дитерихс на этот вопрос, видимо имея в виду некоторые свидетельские показания, отвечает положительно. Он писал: «Место в Коптяковском лесу для сокрытия тел членов Царской семьи выбирали Исаак Голощекин и Янкель Юровский по указанию Петра Ермакова. Для этого Янкель Юровский с Ермаковым и Вагановым ездили верхами в урочище "Четырех братьев" еще 14 или 15, где их видел горный техник Фесенко и некоторые из проезжавших по Коптяковской дороге крестьян и дачников. Утром же 16 июля Исаак Голощекин, Янкель Юровский и, возможно, Белобородов, собравшись в Ипатьевском доме, ездили оттуда в лес на легковом автомобиле с шофером Люхановым и вернулись назад уже под вечер»16. В данном случае автор не дает ссылки на источник. Не делает он этого и в первом случае указания на эту поездку; там говорится, что у встречных местных жителей расспрашивали «...про состояние дорог и интересовались проходимостью для автомобиля боковых маленьких дорожек», время обозначено «днем» 16 июля^17. У Н. А. Соколова упоминания об этом существенном эпизоде мы не находим. Возможно, он недостоверен. В то же время и отвергать утверждения Дитерихса полностью не приходится. Как отмечалось, утром 16 июля Голощекин и Белобородов заходили в дом Ипатьева, затем, быть может, съездили на намеченное место захоронения, только вряд ли уже с участием Юровского, который был там накануне и вплотную занимался подготовкой убийства. В целом же выясняется, что выбор места захоронения не был отдан на откуп Ермакову. Решение вопроса находилось в поле зрения областного руководства, задействованного в деле истребления Романовых. А что этим непосредственно занимался Юровский — совершенно достоверно.

Какими мотивами руководствовался Ермаков, выбрав район Ганиной ямы? Почему именно это место? Видимо, потому, что его Ермаков знал лучше, чем какие-либо другие места. Там находилось несколько заброшенных железорудных шахт, относительно удаленных от города, да и само место было довольно глухим. Конкретный выбор места предопределялся тем, что в этом районе находился покос рабочего ВИЗа (семьи визовцев, как и рабочих других заводских поселков Урала, обычно вели и крестьянское хозяйство, имели скот и т.д.), одного из видных коммунистов-карателей А. Болотова, с которым Ермаков был очень дружен и состоял в каком-то родстве^18. Там бывал прежде и сам Ермаков. Вот это место, заброшенную шахту вдали от города, Ермаков и посчитал подходящим для захоронения, смог внушить это Юровскому и другим руководителям области. Как он сам, так и другие совершенно не предполагали, что акция будет столь масштабной и с участием такой массы людей, что привлечет внимание крестьян близлежащей деревни Коптяки и тайное ее осуществление окажется практически исключенным. Да и шахта, весьма неглубокая, не могла служить надежным местом для захоронения. Это стало ясно руководителям практически сразу же, в первый день. Ермаков навлек на себя большое неудовольствие. Впоследствии, путая и перевирая ход событий, он заявил, что захоронение в шахте им было задумано как мера временная (!), он планировал в дальнейшем трупы из нее извлечь и сжечь^19. Ложью было заявление и о выборе временного места захоронения, и о предварительном планировании сжигания трупов вне шахты. Спрашивается: зачем же было сбрасывать трупы в шахту, потом лезть туда, в ледяную воду, привязывать уже поврежденные взрывами гранат трупы веревкой и один за другим долго, с трудом извлекать их оттуда и пытаться сжигать, уже предельно намокшие и охлажденные? Все другие руководители преступления и некоторые рядовые исполнители показывают, что шахта была выбрана именно как место погребения, идея сжигания трупов возникла уже после их извлечения. Никаких горючих материалов 17 июля к шахте доставлено не было. Возникновение нового плана и процесс его реализации с помощью Войкова 18-19 июля подробно описывается Юровским и другими (Медведевым, Родзинским, Сухоруковым и т.д.). По первоначальному плану мыслилось сбросить трупы в шахту, на дне которой была вода, поэтому и Ермакову, и остальным могло казаться, что ее глубина гораздо большая, чем на самом деле. Особо следует подчеркнуть, что предусматривался непременный взрыв и завал шахты. Одним из недосмотров Ермакова и других явилось то, что они не изучили состояние сруба, укреплявшего стены шахты. Его просто не приняли во внимание или решили, что он уже насквозь прогнил и ствол шахты должен обрушиться при взрыве нескольких гранат. Однако затея провалилась — сруб выстоял. Между прочим, таким же образом сутки спустя пытались погрести и Великих Князей, содержавшихся в Алапаевске. С той лишь разницей, что в шахту, более глубокую, сбрасывали не трупы Романовых, а живых людей, затем бросали гранаты, так ее и не обвалившие, даже не убившие, а лишь искалечившие жертвы. Среди местных жителей ходила молва о том, что и сутки спустя из шахты доносилось пение молитв. Если бы руководители ликвидаторов трупов верно оценили прочность выбранной шахты в Ганиной яме, они захватили бы с собой большую партию взрывчатки и подрывника и хлопот с перезахоронением можно было бы избежать. Но в этом случае белые, занявшие Екатеринбург, руководствуясь многочисленными свидетельскими показаниями, найденными вещественными доказательствами вплоть до редчайших драгоценностей, бриллиантов, сразу же обнаружили бы и раскопали останки расстрелянных.

Неудача с выбором первоначального места захоронения в шахте у Ганиной ямы, именуемой теперь окрестным населением «Царской», сыграла палачам на руку. Они нашли, казалось бы, простейший, но куда более надежный путь погребения — прямо под дорогой. Кто мог догадаться там искать? Не догадывались!

Место, выбранное Ермаковым для захоронения трупов и одобренное Юровским, а возможно, хотя бы заочно, по описанию, и более высокими областными руководителями, — несомненно. Оно находится примерно в 17 километрах к северо-западу от Екатеринбурга, Верх-Исетского завода, где верстах в трех от шахты, на берегу Исетского озера, в довольно глухом по тем временам месте расположена небольшая деревня Коптяки. Крестьяне занимались хлебопашеством, огородничеством, сенокосами, рыбным промыслом, брали дары природы, кругом были леса. Туда вела проселочная дорога, местами имевшая съезды, потом выводившие на ее наиболее наезженную часть. Коптяковская дорога пересекала два железнодорожных пути: ведущий на Казань с последующими ответвлениями и Горнозаводской — на Нижний Тагил — Пермь, ближе к Коптякам. Первый из этих переездов имел № 803, второй — 184 (один из съездов-веток Коптяковской дороги шел южнее и пересекал железную дорогу у будки-переезда № 185, потом выводил к тому же переезду № 184). События, разыгравшиеся в связи с захоронением и перезахоронением, протекали в окрестностях переезда № 184, сначала много дальше на северо-запад, почти у Коптяков, а потом — в непосредственной близости от него. Этот переезд находился примерно на полпути от ВИЗа к Коптякам вдоль Коптяковской дороги. Ныне это место совсем недалеко от разросшегося города, на краю поселка Шувакиш. Дальше от переезда раскинулось урочище Четыре Брата, названное по четырем росшим там прежде могучим соснам. К 1918 г. от них оставалось лишь два пня. Еще дальше к Коптякам местность именовалась Ганиной ямой (Ганины ямы, Ганины овраги), по имени находившегося там небольшого Ганиного пруда. И там и там, севернее разъезда, находилось большое количество заброшенных рудниковых шахт и ям, многие из которых были затоплены. Одна из хорошо сохранившихся железорудных шахт находилась примерно в 150-200 метрах слева от Коптяковской дороги на расстоянии около двух километров от Коптяков. (Ныне там обосновался мужской монастырь Царственных страстотерпцев, построено 5 деревянных храмов и будут строиться еще 2.) На поверхности шахты был большой и хорошо сохранившийся сруб из бревен и горбылей. Глубже было раздвоение — большой и малый колодцы, также в срубах. Малый колодец служил для откачки воды. Глубина большого составляла 5 сажен и 7 вершков, то есть около 11 метров. На дне шахты был слой никогда не таявшего льда, поверх него — немного воды. Ермаков, очевидно, не измерил глубину воды, а значит и шахты в целом. Отсюда у него и Юровского возникла иллюзия, что трупы будут утоплены в воде, шахта взорвана и их обнаружить никому не удастся. Кругом был лес. Он закрывал видимость на шахту с Коптяковской дороги. Место заброшенное, глухое^20. Там, в шахте, и началось захоронение, потом продолженное и завершенное у переезда № 184, ближе к Екатеринбургу. Долгое время советские граждане, в том числе уральцы, полагали, что останки сожженных членов Царской Семьи были брошены в болото где-то у деревни Палкино. Многие знали, слышали, что в месте первого захоронения их не нашли. Реальное, выявленное ныне место захоронения Царской Семьи ближе к ВИЗу и действительно уже ближе к Палкинскому болоту, нежели к Коптякам. На это указывал в своих публикациях П. М. Быков. Он в 1921 г. написал: «...трупы казненных были отвезены за город в лес в район Верх-Исетского завода и дер. Палкино, где и были на другой день сожжены»21. В публикации 1926 г. он писал несколько иначе, неопределенней, но в чем-то ближе к истине: «...останки трупов после сожжения были увезены от шахт на значительное расстояние и зарыты в болоте, в районе, где добровольцы и следователи раскопок не производили. Там трупы и остались и теперь благополучно сгнили»22. Здесь указано и на сожжение, и на наличие останков. Большая подсказка. Так было определено первое место захоронения останков убитых в доме Ипатьева членов Царской Семьи и других, всех одиннадцати (об упомянутом П. М. Быковым другом месте — скажем позднее и подробнее).

2. Первое захоронение

Были не только главный убийца — руководитель расстрела и главный похоронщик, но и ответственный за вынос и погружение тел в машину. «Принимать трупы, — отмечал Я. X. Юровский, — я поручил Михаилу Медведеву... Это он вместе с Ермаковым Петром Захаровичем должен был принять и увезти трупы»23. Это подтверждал и сам Медведев. Он вспоминал:

«Около грузовика встречаю Филиппа Голощекина.

— Ты где был? — спрашиваю его.

— Гулял по площади. Слушал выстрелы. Было слышно.

Нагнулся над царем.

— Конец, говоришь, династии Романовых?! Да...

Красноармеец принес на штыке комнатную собачонку Анастасии — когда мы шли мимо двери (на лестницу во второй этаж) из-за створок раздался протяжный жалобный вой — последний салют императору Всероссийскому. Труп песика бросили рядом с царским»24.

— Собакам — собачья смерть! — презрительно сказал Голощекин. Я попросил Филиппа и шофера постоять у машины, пока будут носить трупы. Кто-то приволок рулон солдатского сукна, одним концом расстелили его на опилки в кузове грузовика — на сукно стали укладывать расстрелянных. Сопровождаю каждый труп: теперь уже сообразили из двух толстых палок и одеял связать какое-то подобие носилок...»25.

Все одиннадцать трупов людей и нескольких собачек погрузили под руководством М. А. Медведева и при ассистировании высокого руководителя всей акции Ш. И. Голощекина на мощный грузовой автомобиль по тем временам одной из лучших марок — «Фиат». Здесь же, во дворе, стояла и легковая автомашина. В начале четвертого ночи «Фиат» двинулся в путь. Шофером был свой человек — С. И. Люханов. С ним отправились М. А. Медведев, П. 3. Ермаков, С. П. Ваганов и, видимо, два чекиста-охранника. А. А. Якимов отмечал: «Вместе с трупами уехал сам Юровский и человека три «латышей» или же не русских — не знаю»26. Якимов был несколько неточен. Юровский отправлял грузовик, но сам затем уехал на легковой машине. Была ночь, темно. Ермаков, Ваганов, Медведев были сочтены Якимовым за «латышей», хотя и с оговоркой. Его можно понять: все трое были участниками расстрела. Один-два чекиста-охранника все же были в грузовике. На одного из них точно указывал В. Н. Нетребин^27. Более точен П. С. Медведев, указывавший, что «на автомобиле этом с трупами уехали два члена следственной комиссии, один из коих был Ермаков, а другой — вышеописанных примет, ему не известный (выше мы показали, что это был Ваганов. — И. П.)»28. У М. А. Медведева по этому поводу сказано: «Ермаков садится к шоферу; в кузов залезают несколько человек из охраны с винтовками. Машина трогается с места, выезжает... За Верх-Исетском в нескольких верстах от деревни Коптяки машина остановилась на большой поляне, на которой чернели какие-то заросшие ямы»29. Медведев забыл «поместить» себя в автомобиль, но рассказывает о его продвижении, остановке и о подъезде на легковой машине чуть позднее Юровского и Голощекина. Значит, он ехал не с ними, а с Ермаковым. Ваганова он не вычленяет из охранников. Нельзя не принять во внимание и свидетельство А. Г. Кабанова: «...автомашина... в сопровождении четырех товарищей, сидящих в машине, и двух верхом сидящих на лошадях отошла от дома...»30. Быть может, верховые сопровождали машину лишь в черте города, но возможно, и далее. Ваганов потом подъезжал на коне, охраняя место захоронения.

Здание Главной конторы Верх-Исетского завода, у которого в ночь на 17 июля останавливался шедший на Коптяки грузовик с телами жертв Ипатьевского дома (современный вид).

По вопросу о том, кто выехал на грузовом автомобиле с трупами, в публикациях много противоречий. Они обусловлены скудностью и противоречивостью источников. С нашей точки зрения, неоспоримо лишь то, что на «Фиате» выехали П. 3. Ермаков, М. А. Медведев и С. П. Ваганов, очевидно, все трое или двое в кабине, и несколько (двое-трое) чекистов из внутренней охраны, среди которых (если не все) были нерусские, в роли захоронщиков.

Наиболее существенным является невыясненный вопрос о том, был ли с ними, на «Фиате», а значит в кабине, Я. X. Юровский или он уезжал отдельно. Имеются авторы, которые вообще (и решительно!) отрицают поездку его на место захоронения под Коптяками и участие в нем. К. Бронников по этому поводу многократно заявляет, что Юровский туда не выезжал, оставался в городе и решал совсем другие задачи: подбирал «двойников» расстрелянных и отправлял их в Пермь и т.д. Будто и заявление его о поездке, и описание хода захоронения — «бред» или «ловко и умело сработанная фальшивка». Одним из поводов к такому заявлению послужило утверждение из «Свидетельства» Юровского 1922 г., что он ехал с Ермаковым и разговаривал с ним по дороге. Юровский писал: «...Мы двинулись по направлению к Верх-Исетскому заводу». Далее он пишет об общении с Ермаковым в пути, переговорах об инструменте (лопатах и т.д.), появившихся далее людях верх-исетского военного комиссара... В «Записке» и «Докладе» Юровский пишет об общении с Ермаковым в пути уже только на подъезде к шахте. Но во всех случаях он пишет, говорит о поездке туда. Однако он не дает ни единого повода для утверждения о том, что выехал, как и Ермаков, на «Фиате», «сидел в кабине» и т.п. Тем не менее Бронников приписывает Юровскому именно это и, ссылаясь на приводившиеся выше свидетельства Медведева, «уличает» его во лжи. «Сам Юровский, — заявляет К. Бронников, — упрямо настаивает на том, что это он находился тогда в кабине грузовика...» Отсюда у публициста следует отвержение свидетельств Юровского, обвинение в его адрес, а ход событий освещается искаженно, с описанием похищения трупов и т.д. А все дело в том, что на место захоронения помимо «Фиата» выехала еще одна, легковая автомашина с Юровским (и другими лицами); в пути, особенно при неоднократных задержках, погрузке инструмента на ВИЗе, застреваниях на проселочной дороге, затем на «сверстке» к шахте и происходило общение, велись разговоры. Возможно, разговоры шли уже за чертой города и ВИЗа, когда грузовик стал двигаться медленно и легковая машина с Юровским и другими седоками его догнала и продвигалась уже одновременно или почти одновременно, поотстав. Больше осталось свидетельств о «Фиате», тяжело нагруженном, сильно рычащем, с особым трудом проходившем, и о его седоках, меньше — о ехавших на легковой машине.

Путевой сторож Я. И. Лобухин на допросе через год свидетельствовал: «Как-то ночью летом прошлого года (не помню месяца и числа), во время сенокосов, когда я и семейные мои спали, я проснулся от шума автомобиля. Дело это было удивительное, потому что никогда раньше такого дела не бывало, чтобы автомобили мимо моей будки да еще по ночам ходили. Я в окно выглянул, вижу: идет по дороге к Коптякам грузовой автомобиль. Я не видел, что в нем было. Совсем я этого не заметил. Только заметил я, что сидело в нем человека четыре с винтовками, кажется, в солдатской одеже. Было это на рассвете...»31. Речь шла именно о «Фиате», его продвижении через железнодорожный переезд рано утром 17 июля. Людей и одежду Лобухин видел плохо. Кто-то был с винтовками, а кто-то и с лопатами, которые в руках могли показаться винтовками (Якимов отмечал, что уезжавшие взяли лопаты). Ермаков, Ваганов, Медведев имели револьверы и вряд ли взяли винтовки.

Исследователи и публицисты уделяют большое внимание автомобилю или автомобилям, выехавшим со двора дома Ипатьева, их типу, направлению их движения — «по Вознесенскому проспекту» или «по Вознесенскому переулку» — ив связи с этим делают принципиальные заключения, начиная с того, что показания или воспоминания, в которых есть разночтения, недостоверны, и кончая тем, что вышли две машины, обе грузовые, одна — по проспекту, другая — по переулку, значит ушли из города в разных направлениях: одна увезла (живых или мертвых) членов Царской Семьи, другая — другую семью, расстрелянную для введения в заблуждение всех и вся. Дело в том, что ворота из усадьбы в заборах имелись и на проспект, и в переулок. Наиболее крупными были ворота со двора в Вознесенский переулок^32. До грузовой машины из прихожей нижнего этажа, выходящей во двор, выносить трупы было ближе всего. Эта машина выходила определенно в переулок, потом могла повернуть налево, в горку, на Вознесенский проспект, а по нему — на Главный проспект, затем на ВИЗ, а могла повернуть, пойти по переулку и направо, вниз, на Колобовскую улицу и буквально через какие-то метры повернуть по ней тоже на Главный проспект и идти на ВИЗ. Не знающие Екатеринбурга авторы этого не учитывают. А что касается нескольких свидетельских показаний, в которых действительно имеются противоречия насчет того, куда пошла машина, то они объяснимы. Охранники со двора не видели, куда повернула машина после выхода из-за второго высокого забора. Жители же, кроме очевидцев, ночью могли судить о направлении движения лишь по звуку. Судить им было тем труднее, что машина начинала движение по переулку, а до того и другого поворотов (Вознесенский проспект или Колобовская улица) было очень короткое расстояние. При этом следует опять же иметь в виду, что машин было две: одна грузовая, «та самая», другая — легковая, которая вышла вскоре вслед за первой. Второй грузовой машины не было^33. Легковая вначале могла повернуть и в другую сторону. Что же касается направления движения «Фиата», то с уверенностью можно говорить, что он вышел на Вознесенский проспект, то есть сначала на Вознесенский переулок, повернул налево, на проспект, затем — направо и вышел на Главный проспект. Это в одном квартале. Дело в том, что наблюдавшие, слышавшие гул этого автомобиля П. Ф. Цецегов и Ф. Я. Буйвич были снаружи. Цецегов — ночной сторож именно на Вознесенском проспекте и в эту ночь как раз дежурил, а Буйвич — жилец с первого этажа дома Попова, окна которого выходили на Вознесенский переулок, на ворота, из которых выходил автомобиль^34. Ехавшие в нем и оставившие воспоминания Ермаков и Медведев о такой детали не сообщили. Вообще же этот факт для исследования темы не имеет значения: машины, только одна грузовая и только одна легковая, выходили на Главный проспект и уходили в сторону ВИЗа, к месту захоронения.

Выход автомобилей со двора ДОНа был не одновременным, а с некоторой паузой. Сам Юровский и некоторые охранники отмечали, что по уходе грузовика он еще отдавал распоряжения в доме о замывании комнат нижнего этажа от крови, устранении во дворе следов убийства. П. С. Медведев говорил: «После увоза трупов из дома комендант Юровский приказал позвать команду и вымыть пол в комнате, где был произведен расстрел, а также замыть кровь в ограде, на парадном крыльце двора и где стоял автомобиль... Юровский ушел со двора в канцелярию при доме...»35. Юровский заходил и на второй этаж. Еще раз напомню место из воспоминаний палача А. Г. Кабанова, который писал: «Когда я слез с чердака дома и вошел в помещение, ранее занимаемое Николаем Романовым, то там студент горного института разбирал драгоценности династии Романовых — он драгоценные камни складывал в одно место, простые самоцветы — в другое. На студенте был бархатный пояс одной из дочерей Николая, тов. Юровский предложил студенту снять пояс и распороть его. Когда студент это сделал, то оказалось, что вместо пуговиц были пришиты крупные бриллианты, обшитые бархатом. В бантах, расположенных сзади пояса, также были зашиты крупные бриллианты»36. Не исключено, что Кабанов не точен: речь должна идти о ком-то другом, ибо Юровский задержался в ДОНе на очень короткое время, да и охранников впустили на второй этаж, где до того хозяйничали люди Лисицына, не сразу. Сам Кабанов после расстрела, погрузки тел в автомашину и все последующие дни находился в доме Ипатьева, участвовал в упаковке и погрузке ценностей. Здесь важно отметить и то, что Юровский уехал не сразу, на грузовике с Ермаковым, а позднее, на легковой машине, и то, что ночью во время убийства уже обыскивали помещения, осматривали одежду, захватывали ценности. Притом после убийства, ко времени, когда к этому подключились охранники — Кабанов, Нетребин и другие, ценных документов Николая Романова, в частности его (и жены) текущих (по крайней мере) дневников, личной переписки уже не было. Видимо, это все было изъято, как представляется, Лисицыным и его командой во время расстрела.

Итак, первой вышла грузовая машина, которую по дороге или чуть позднее, уже на месте, догнала легковая с Юровским и Голощекиным. Возможно, с ними же (или в отдельной машине) к шахте уехали Белобородов, Войков. Выехали на пролетке, по описанию И. П. Мейера, он и А. Мебиус (если это не одно и то же лицо, то и А. Е. Лисицын, о чем — далее). Отправившийся первым по Вознесенскому и Главному проспектам «Фиат» вышел на ВИЗ, миновал его и ушел в урочище Четыре Брата и к Ганиной яме. Отъезд от Ипатьевского дома и прибытие к заброшенной шахте с трупами именно Царской Семьи и ее приближенных, а не каких-то подменных или параллельно вывозимых лиц удостоверяли все участники расстрела: Я. X. Юровский, Г. П. Никулин, М. А. Медведев (Кудрин), П. 3. Ермаков, А. Г. Кабанов, В. Н. Нетребин^37; шофер С. И. Люханов в рассказах своим товарищам-охранникам, знакомым и просто случайным людям, часть из которых оказалась в распоряжении следствия белых властей, также давал аналогичные сведения^38. О том, что к Ганиной яме привезли именно 11 трупов из Ипатьевского дома и об их захоронении в воспоминаниях рассказал привлеченный к этому чекист Г. И. Сухорукое^39, свидетель событий в доме Ипатьева и захоронения И. П. Мейер^40, один из руководителей убийства П. Л. Войков в доверительном рассказе Г. 3. Беседовскому^41, одним словом, все лица, которые непосредственно руководили убийством, участвовали в нем и затем в самом процессе захоронения в шахте или наблюдали за ним.

Такие же сведения были получены следствием белых властей от П. В. Кухтенкова, который в июле 1918 г. на протяжении двух вечеров слышал разговоры собиравшихся участников расстрела и захоронения: П. 3. Ермакова, А. Е. Костоусова, Н. С. Партина, В. И. Леватных и между собой, и при встречах с председателем Верх-Исетского совета С. П. Малышкиным и коммунистом А. И. Кривцовым. Разговоры шли не только об убитой Царской Семье, но и об отдельных ее членах, о том, как они выглядели, о первой попытке захоронения и о перезахоронении^42. Осталось множество косвенных показаний (родственников, близких знакомых непосредственных участников убийства, захоронения), просто свидетелей, отмечавших, что под Коптяки, к Ганиной яме, были доставлены именно тела убитых в доме Ипатьева, об усиленной охране этого места, намеченного для захоронения, еще с ночи крупными нарядами красногвардейцев, основную силу которых составлял 2-й Екатеринбургский эскадрон. Этот эскадрон был сформирован из части состава 1-го Екатеринбургского эскадрона (и пополнения), переданного в начале мая 1918 г. в распоряжение главнокомандующего Оренбургским фронтом В. К. Блюхера и отправленного туда вместе с 1-м Уральским стрелковым полком РККА. В 1950-1960 гг. при разработке темы по истории формирования и боевых действий Уральской партизанской армии Блюхера автору довелось встречаться со многими еще здравствовавшими бывшими красноармейцами из ее состава^43. Беседовал я и с некоторыми бывшими бойцами 2-го эскадрона, в частности с упоминавшимся уже С. С. Постни — венгром, осевшим в России, долгое время работавшим в административно-хозяйственной части Свердловского горного института. Постни рассказывал, что бойцы эскадрона группами отъезжали с постов к автомобилю, к пролеткам, на которые перегрузили трупы, к Ганиной яме, к шахте, у которой трупы лежали довольно долго, и рассматривали их, расспрашивали участников и свидетелей убийства о кровавых часах в доме Ипатьева. Это были трупы членов Царской Семьи. Не сомневались в том, что для захоронения в шахте привозили Царскую Семью и крестьяне-коптяковцы, ибо все было обставлено предосторожностями, чрезвычайно охраняемо, а потом осталась масса вещественных улик. Крестьянин из Коптяков Н. В. Папин и скрывавшийся в деревне офицер А. А. Шереметьевский показывали, что «до того глухая, заросшая травой» дорожка к руднику оказалась «накатанной», видно было, что по ней «какие-то экипажи проехали», дорогу преграждала охрана, слышалось «непривычное ржанье множества коней», затем «было прекращено всякое движение по коптяковской дороге, и рудник был оцеплен заставами»44.

В воспоминаниях И. П. Мейера мы находим сведения об участии в охране упомянутого 2-го Екатеринбургского эскадрона, в котором состояло немало бывших австрийских военнопленных, которых он знал по долгу службы и лично^45. Находился в охране и визовский отряд Ермакова. В его составе были и упоминавшиеся в связи с показаниями П. В. Кухтенкова коммунисты. Отряд (дружина) за жестокость, убийства не только противников советской власти, но и мирных жителей вообще, насилия и грабежи обрел самую дурную славу. О моральном облике ермаковских молодцов свидетельствует характеристика встречи с ними при доставке тел убитых, данная в «Записке» Юровского: «Проехав Верх-Исетский завод в верстах 5, наткнулись на целый табор — человек 25 верховых, в пролетках и т.д. Это были рабочие (члены Совета, исполкома и т.д.), к-ых приготовил Ермаков. Первое, что они закричали: "Что ж вы нам их неживыми привезли?!" Они думали, что казнь Романовых будет поручена им. Начали перегружать трупы на пролетки, тогда как нужны были телеги. Это было очень неудобно. Сейчас же начали очищать карманы — пришлось и тут (как и в доме Ипатьева, где сразу же началось воровство со стороны охранников. — И. П.) пригрозить расстрелом и поставить часовых»46. Склонностью к грабежам, воровству отличались и многие бойцы эскадрона, который за это и за недисциплинированность на некоторое время ранее даже расформировывался.

Пытавшиеся было утром проехать и пройти по дороге в Екатеринбург крестьяне Коптяков задерживались и прогонялись обратно под угрозой расстрела за неподчинение. Разъезды и пешие заставы заявляли им, что запрет вызван продвижением по дороге воинской части с артиллерией. Так, крестьянка Н. П. Зыкова с сыном Н. С. Зыковым рано утром 17 июля выехали в Екатеринбург и наткнулись в урочище Четыре Брата на пеших и конных красноармейцев, часть которых двигалась на телегах. Конные во главе с известным ей С. П. Вагановым повернули их с руганью назад. Вернулись в Коптяки, а там: «Когда она прискакала в Коптяки, вся деревня слушала ее.

Крестьянин Н. М. Швейкин потом показывал: «Как Настасья приехала, весь народ взбулгачила: войско идет. Сказывала она, что у самых у Четырех Братьев, как только они доехали до них, им попалось войско. Войско, говорит, идет, а сзади чего-то везут в автомобиле. Так она и сказывала про автомобиль... Все это Настасья нам рассказывала на улице при всем собрании»47.

Скрыть место захоронения, как было рассчитано, не удавалось. Сказалось двухчасовое опоздание с убийством из-за задержки телеграммы-приказа из Москвы, а также из-за плохой проселочной, еще не просохшей дороги, по которой автомобиль вообще никогда не ходил. На место захоронения перед рассветом, когда собирались перевезти трупы, или несколько позднее прибыли все руководители области, в большей или меньшей степени задействованные в деле Семьи Романовых. Уже приводились сведения М. А. Медведева (Кудрина) о приезде на легковом автомобиле вслед за грузовиком Голощекина и Юровского^48. Один из них — фактически первый руководитель области, второй — глава облчека, ставший не только главным палачом, но и руководителем захоронения. Есть данные о том, что там находились А. Г. Белобородов и П. Л. Войков. И. П. Мейер весьма правдоподобно сообщал: «Когда мы приехали на нашей коляске, то горело несколько костров, вокруг которых сидели красногвардейцы. Голощекин, Белобородов, Войков и Юровский стояли в группе отдельно, недалеко от которой Ермаков спал около костра»49. Но Мейер указывает на приезд с ним и присутствие А. Мебиуса — председателя ревштаба. Вновь напомню, что это мог быть представитель центра, действовавший в дальнейшем под именем А. Е. Лисицына.

Таким образом, решительно все активные участники событий, включая руководителей, убийцы, похоронщики, прямые свидетели того и другого, бойцы оцепления в районе Ганиной ямы свидетельствуют, что из Ипатьевского дома увезли и к шахте в Ганиной яме, под Коптяками, привезли, а затем хоронили трупы членов Царской Семьи и еще четверых погибших с ними, что никакой подмены не произошло, ни один человек из этих 11 не спасся. Истина только в этом. Косвенные данные — все увиденное жителями Коптяков — подтверждают это же. Все бесчисленные версии о подмене, о спасении и т.д. и т.п., бытующие многие десятилетия, исходят не от прямых и даже косвенных свидетелей, а от людей, не имевших ко всему этому делу отношения, от слухов, от официально распространявшейся большевиками дезинформации и от людей с неуемной фантазией, часто просто нечестных — лжесвидетелей.

На захоронении, очевидно, полностью или частично присутствовала команда ВЧК Лисицына. Свидетельств на этот счет достаточно. Во-первых, сам представитель Свердлова и Дзержинского пишет, что из Екатеринбурга должен был выехать до рассвета, но выехал (из-за непредвиденной задержки с расстрелом) с рассветом, то есть, выходит, одновременно с другими участниками убийства и захоронения, во-вторых, основания для такого предположения дают воспоминания И. П. Мейера, в-третьих, есть показания целого ряда случайных свидетелей, видевших нерусских, австро-венгров, причем не «местных», а из Москвы, в-четвертых, существуют и некоторые вещественные доказательства на этот счет. Лисицыну нужно было выезжать так рано, чтобы, как он потом докладывал, «не поставить всю операцию под угрозу срыва»50. Р. Вильтон на основе свидетельских показаний писал следующее: «Вечером 18 июля проехал через железнодорожный переезд в Коптяки легковой автомобиль с шестью молодыми солдатами и одним штатским, по описанию свидетеля, — "еврей с черной, как смоль, бородой". Два солдата вернулись к переезду из леса, в разговоре сказали, что они "московские"»51. Вильтон полагал, что этим приезжавшим с командой человеком и был тот самый посланец Москвы, который приехал с Голощекиным, появлялся затем в доме Ипатьева и выглядел именно так. Этим человеком «с черной, как смоль бородой» в штатском вряд ли мог быть Юровский, как многие предполагают (речь идет не о его приезде 17 июля, описанном выше, а о повторном приезде через сутки), ибо он добирался до места верхом на лошади, а затем пешком и прибыл туда ночью. 17 же июля в эту пору он также разъезжал и ходил пешком совсем в другом месте: по Московскому тракту, у глубоких шахт в поисках нового места для захоронения^52. Не мог этот бородатый человек быть и Голощекиным, тогда бороды не носившим. Да к тому же оба они коптяковцам были хорошо известны. Нет, это был кто-то иной. По всей видимости, московский посланец со своей командой (или частью ее). Побывавший у шахты в урочище Четырех Братьев генерал С. А. Домонтович нашел вырванный лист из немецкой книги по анатомии, а следователь Н. А. Соколов — обрывок газеты пробольшевистского характера на немецком языке. В тексте говорилось о II-ом Интернационале, о выступлении чехо-словаков против большевистской власти^53.

Сведения о человеке с черной бородой более обстоятельно даны в книге Р. Вильтона, хотя в какой-то мере отражены и в книгах Н. А. Соколова и М. К. Дитерихса. Откуда они взялись у Вильтона? Из показаний Е. Д. Лобановой, данных следствию еще 1 августа 1918 г. Лобанова, жительница Коптяков, постоянно бывала и в Екатеринбурге, где работал ее муж. Сообщила, что вечером 18 июля («перед закатом солнца») на лошади выехала из города в свою деревню. За железнодорожной будкой № 184 ей сообщили, что дальше не пропускает оцепление (у грузового автомобиля с бочонком). «Мы вернулись к будке, — рассказывала Лобанова, — и стали обсуждать, что нам делать. В это время из города приехал легкий автомобиль, в котором сидели 6-7 человек. Кажется, все они были в солдатской форме и молодые, за исключением одного, походившего на еврея, с черной, как смоль, бородой и усами. Мой извозчик подбежал к ним и закричал: "Не пропускают!" Один из ехавших на автомобиле сказал: "Почему не пропускают, мы сейчас узнаем" и поехали дальше. Приблизительно через полчаса автомобиль вернулся к будке уже с двумя лицами; остановившись у будки, они стали со мной разговаривать, пить чай. Один из этих мужчин назвал себя Московским, но ни тот, ни другой мне совершенно неизвестны. Поздно ночью с той стороны, куда был запрещен въезд» вернулось четверо мужчин, «среди которых человека с черной бородой уже не было». Они сели и уехали в сторону города^54. Прежде всего обращает на себя внимание личность руководителя группы и то, что вся группа или часть ее были людьми из Москвы. Они приезжали на перезахоронение. Человек в гражданском остался на ночь и, очевидно, участвовал в его сложной процедуре с перемещением в ночь на 19 июля. Напрашивается вывод, что человек с бородой и был тот самый, что прибыл 14 июля от Свердлова с Голощекиным. Дело в том, что, судя по описанию, это лицо не походило на кого-либо из местных руководителей, которых всех Лобанова лично знала, ибо ее муж М. А. Лобанов работал казначеем исполкома Екатеринбургского горсовета, супруги непосредственно соприкасались с активом^55. Лобанова пыталась даже вспомнить, не видела ли она ранее этих молодых военных людей, но пришла к выводу, что они ей не знакомы^56. Почему — становится понятно; поскольку они были московскими, приезжими. К сказанному нужно добавить, что охранники видели нового человека с похожей внешностью, приходившего перед расстрелом в ДОН, о чем речь уже шла.

Еще раз следует подчеркнуть, что у шахты были в наличии все 11 трупов, и именно членов Царской Семьи и обслуживавших их лиц. Об этом в разное время свидетельствовали все названные уже участники и очевидцы расстрела: Юровский, Медведев (Кудрин), Ермаков, Мейер. Некоторые из них описывают это в связи с раздеванием, ощупыванием, поиском и изъятием из одежды драгоценностей, поименно называют тела то одного, то другого из убитых членов Семьи. (Спрашивается, откуда на трупах какой-то подменной семьи громадное количество драгоценностей, да еще явно принадлежавших Семье Николая II?!) В свидетельских показаниях нет никакого намека на обезглавленные трупы ни 17 июля, ни в последующие дни. К шахте они были привезены еще полураздетыми. Хранившиеся в одежде женщин драгоценности не были в доме Ипатьева в спешке полностью обнаружены, разграблены и изъяты. Юровский в 1920 г. писал: «Когда стали раздевать (речь идет уже о событиях у шахты. — И. П.) одну из девиц, увидели корсет, местами разорванный пулями, — в отверстии видны были бриллианты. У публики явно разгорелись глаза. Ком[ендант] решил сейчас же распустить всю артель, оставив на охране несколько человек часовых и 5 человек команды. Остальные разъехались. Команда приступила к раздеванию и сжиганию. На А. Ф. оказался целый жемчужный пояс, сделанный из нескольких ожерелий, зашитых в полотно... Бриллианты тут же переписывались, их набралось около полупуда»57. В 1934 г. Юровский об этом же говорил: «Ценности собрали, вещи сожгли».

Детально об этом писал он в 1922 г.: «Я приступил к раздеванию трупов. Раздев труп одной из дочерей, я обнаружил корсет, в котором было что-то плотно зашито. Я распорол и там оказались драгоценные вещи. Масса народу при такой обстановке была совершенно нежелательна. Драгоценности невольно вызывали крики, восклицания. Не зная хорошо этих ребят, я сказал: "Ребята, это пустяки: простые какие-то камни". Остановил работу и решил распустить всех, кроме некоторых, наиболее мне известных и надежных, а также нескольких верховых. Оставив себе пять человек, и трех верховых, остальных отпустил. Кроме моих людей было еще человек 25, которых приготовил Ермаков. Я приступил снова к вскрытию драгоценностей. Драгоценности оказались на Татьяне, Ольге и Анастасии. Здесь подтвердилось особое положение Марии в семье, на которой драгоценностей не было. (Это объяснялось тем, что она выехала с родителями спешно; специальные пояса, корсеты и прочее с драгоценностями в Тобольске изготовлялись для остальных дочерей. — И. П.) На Александре Федоровне были длинные нитки жемчуга и огромное витое золотое кольцо или вернее обруч, более полфунта весом. Как и кто носил эту штуку мне показалось очень странным. Все эти ценности я тут же вынимал из искусно приготовленных лифчиков и корсетов. Драгоценностей набралось не менее полпуда. В них находились бриллианты и другие драгоценные камни. Все вещи (платье и т.д.) здесь же на костре сжигались. У всех на шее были одеты подушечки, в которых были зашиты молитвы и напутствия Гришки Распутина. На месте, где были сожжены вещи, находили драгоценные камни, которые, вероятно, были зашиты в отдельных местах и складках платья. Однако [один] из после прибывших красногвардейцев принес мне довольно большой бриллиант, весом каратов в 8 и говорит, что вот возьмите камень, я нашел его там, где сжигали трупы»58.

Более лаконично это действие описывается у И. П. Мейера: «Мертвые лежали еще завернутые в шинельное сукно на краю шахты. Чего все они (то есть похоронщики, их руководители. — И. П.) еще ждали, не было совсем понятно. Во всяком случае казалось, что все делается очень медленно. Только после того, как Мебиус резкими словами начал торопить Юровского, появилось немного жизни в различных группах. Ермаков был разбужен, и он с Войковым начали разворачивать мертвых из шинельного сукна и их раздевать, причем они внимательно обыскивали одежду. Юровский положил свою фуражку на землю и туда складывал все драгоценности, которые находились у мертвых. Действительно, Царица и дочери имели большое количество драгоценностей на теле. Они, наверное, надеялись с этими драгоценностями куда-нибудь еще убежать.

Я стоял приблизительно в 30 шагах от них. Все мертвые были раздеты, за исключением Наследника, у которого они, должно быть, не предполагали найти никаких драгоценностей. Мы стояли до тех пор, пока не столкнули мертвых в шахту».

В данном случае важно еще раз указать на то, что Мейер, несомненно, был свидетелем события: другой его участник — чекист-захоронщик Г. И. Сухоруков отмечал, что «все были голыми, за исключением наследника, который был в одной матроске нательной, но без штанов»59. Его воспоминания, находившиеся в спецхране, опубликованы совсем недавно. О том, что извлеченные из нательной одежды женщин драгоценности передавались Юровскому, писал и П. 3. Ермаков, и сам глава ЧК. Он отмечал: «Бриллианты тут же переписывались, их набралось около полупуда»60. Все делалось в спешке, небрежно, на глинистом отвале. Множество предметов, деталей одежды, иконок, крестов, наконец драгоценностей втаптывалось ногами, просто не замечалось, оставалось в кострище. Потом люди из оцепления, похоронщики, а затем крестьяне Коптяков находили их и, как правило, утаивали. Упомянутый Г. И. Сухоруков отмечал, что утром 18 июля «братва начала рыться, догадавшись, что здесь сжигали царскую одежду; кое-кому попало изрядно, например, Поспелов нашел 2 крупных бриллианта, оправленных платиной, Сунегин нашел бриллиантовое кольцо и т.д.». Еще через год, летом 1919 г., люди следователя Н. А. Соколова собрали многие десятки предметов, которые бывшие служители царского Двора опознавали, как принадлежавшие тому или иному из погибших^61. Так что тела были раздеты донага, за исключением Алексея, на котором оставалась лишь матроска^62. Естественно, и потом, при окончательном захоронении, трупы были обнаженными, а поэтому и на найденных во время раскопок останках и не должно было быть остатков одежды.

Как «хоронили» трупы 17 июля? По описаниям организаторов и участников первого захоронения — Юровского (три текста), М. А. Медведева, И. И. Родзинского, П. 3. Ермакова, всей группы визовцев, — разговоры которых о похоронах подслушал П. В. Кухтенков, И. П. Мейера, наблюдавшего их, и других, трупы, уродовавшиеся лопатами, прикладами (особенно лица), были сброшены на дно шахты. Медведев описал это довольно подробно: «Заглянули в шахту Сначала хотели засыпать трупы песком, но затем Юровский сказал, что пусть утонут в воде на дне — все равно никто не будет их искать здесь, так как это район заброшенных шахт, и стволов тут много. На всякий случай решили обрушить верхнюю часть клети (Юровский привез ящик гранат), но потом подумали: взрывы будут слышны в деревне, да и свежие разрушения заметны. Просто закидали шахту старыми ветками, сучьями, найденными неподалеку гнилыми досками»63. Относительно забрасывания фанатами: Юровский в 1920 г. писал, что шахту гранатами забрасывали («...при попытке завалить шахту при помощи ручных гранат, очевидно, трупы были повреждены и от них оторваны некоторые части»...)64. Крестьянин из Коптяков Н. В. Папин говорил: «Все эти дни на руднике слышны были взрывы гранат»65. Другие крестьяне свидетельствовали, что взрывы 2-3 ручных гранат слышали только «рано утром 17 июля»66. Говорил об этом и Ермаков своим друзьям. Явные признаки взрывов гранат, осколки внутри шахты и около нее, на отвале, были обнаружены и следствием белых. Это отражено в целом ряде документов. Следовательно, попытка завала шахты была, но, как и следовало ожидать, оказалась безрезультатной. Воды в шахте поверх людей оказалось мало, она накрыла лишь часть трупов. Получилось на ледяной основе в грязном месиве скопление трупов, едва забросанных плахами, дровами, мусором, глиной, землей. Обвал шахты из-за того, что деревянный сруб в ней оставался прочным, не удался. Кое-что, включая труп собаки, сбросили в соседний ствол, служивший для откачки воды.

Тем же утром, как только сокрытие трупов в шахте завершилось, руководители области вернулись в Екатеринбург. А. Е. Лисицын, возможно, в тот же день (или на другой?) и, может быть, даже с ближайшего разъезда с частью команды срочно отправился в Москву. Он доставил точные сведения о подготовке и исполнении расстрела, о последующем захоронении, как непосредственный наблюдатель (и соучастник). Очевидно, он увез с собой дневники Царской Четы, возможно и дочерей, во всяком случае текущие, переписку, другие ценные документы, не исключено, что и какие-то драгоценности, из числа тех, которые так никогда и не были найдены. Но об этом речь пойдет в следующей главе. От Свердлова Лисицын имел поручение доставить и изъятый у Николая II запечатанный и особо важный пакет с документами и ценными бумагами, но не успел забрать его у Юровского^67.

Юровский некоторое время утром еще оставался у шахты. Ее район продолжал охраняться. Областные руководители вернулись в Екатеринбург и, видимо, сразу же отправились в дом Ипатьева. Некоторые из убийц и караульных участвовали в изъятии, сортировке и упаковке ценностей. Начальство дало им на этот счет определенные установки. Начальник караульной команды, участник расстрела П. С. Медведев писал: «...проснулся я часу в 9-м утра и пришел в комендантскую комнату Здесь уже были председатель Областного совета Белобородов, комиссар Голощекин и Иван Андреевич Старков, вступивший на дежурство разводящим... Во всех комнатах был полный беспорядок: все вещи разбросаны, чемоданы и сундуки вскрыты. На всех бывших в комендантской комнате столах были разложены груды золотых и серебряных вещей. Тут же лежали и драгоценности, отобранные у Царской семьи перед расстрелом, и бывшие на них золотые вещи: браслеты, кольца, часы. Драгоценности были уложены в два сундука, принесенных из каретника»68. Вероятный участник расстрела, член внутреннего караула В. Н. Нетребин вспоминал: «С наступлением утра мы взялись за упаковку вещей для отправки их в Москву». Он подробно описывает ход упаковки, сами вещи, но не называет участников поименно, кроме как просто учащегося горного училища^69. К сбору и упаковке вещей сразу же подключился и А. Г. Кабанов, отметивший, что этим занимался и студент горного института. Разводящий, очевидец расстрела, А. А. Якимов прибыл в дом Ипатьева для смены разводящего И. А. Старкова к двум часам дня 17 июля. Областного начальства он уже не видел. Отвечая на специально поставленный вопрос следователя, был ли там в тот день Юровский, Якимов сказал; «С 2 часов дня 17 июля я дежурил до 10 часов вечера. Юровского я не видел в этот день в доме вовсе. Я не думаю, чтобы он мог быть в доме и я бы его не видел. Я думаю, что его совсем не было в этот день в доме, по крайней мере, с 2 часов дня до 10 часов вечера его там не было»70. Все отмечают, что в отсутствие Юровского и областного начальства там все время находился и распоряжался упаковочными работами помощник коменданта — расстрельщик Г. П. Никулин. Юровский продолжал заниматься «похоронными делами», приехал от Ганиных ям днем, возможно и заглянул до двух часов в ДОН, до появления там Якимова, но вряд ли. Сам он об этом не упоминает, говорил, что из-под Коптяков уехал в город лишь «часа, примерно, в два».

Запустив дело по упаковке ценностей и имущества Царской Семьи, подготовке их к вывозу, областные руководители утром же удалились из дома Ипатьева. Если не рано утром, то в это время они составили (или доработали) упоминавшуюся телеграмму с текстом для публикации известия о расстреле Николая II, с краткой мотивировкой постановления, принятого президиумом Уралсовета, и телеграфом отправили ее Ленину и Свердлову в надежде, что те вступят в переговоры сразу же и дадут разрешение на объявление, возможно с какими-то коррективами. Почтамт находился поблизости от ДОНа, почти на углу Вознесенского и Главного проспектов. О том, что подавал телеграмму не один человек из руководства, а двое или целая группа, свидетельствует заключительная фраза: «Ждем у аппарата». Телеграмма поступила в Москву в 12 часов дня. Ждали ответа, но, как свидетельствуют телеграфные тексты последующих дней, Москва 17 июля на связь не вышла, не подтвердила и получения той телеграммы. Голощекин, Белобородов и Войков, надо полагать, рассчитывая на переговоры в тот же день, в какой-то форме намеревались сообщить, что на самом деле Семья Романовых не «эвакуирована из города Екатеринбурга», а убита, приказ Москвы выполнен полностью. Чтобы у кремлевских вождей не возникло недоразумений и чтобы Ленин и Свердлов не усомнились в том, что убита вся Семья, им на имя секретаря Ленина и СНК Н. П. Горбунова, фактически Ленину, посылается шифровка о том, что «все семейство постигла та же участ что и главу оффициально семия погибнет при евакуации»71. Так заканчивался в Екатеринбурге день 17 июля, среда. Заканчивалась, казалось, и вся эпопея — с убийством и захоронением еще недавно Царственных Особ России. Но вышла серьезная осечка. Сложившаяся ситуация продиктовала необходимость перезахоронения.

3. Перезахоронение. Окончательное погребение

Ранее, рассматривая вопрос о месте захоронения Семьи Романовых, выбору которого руководство области уделило внимание еще 14-15 июля, до расстрела, автор выразил уверенность, что Ганины ямы, заброшенная шахта были определены как место окончательного погребения, хотя главные «поисковики и определители места захоронения Я. X. Юровский и П. 3. Ермаков и заявляли позднее, что место у Ганиных ям ими заведомо рассматривалось как временное. Юровский в 1920 г. писал: «Но Р-ых не предполагалось оставлять здесь — шахта заранее была предназначена стать лишь временным местом их погребения»72. Ему вторил Ермаков: «...я заранее учел момент, что зарывать не следует... я заранее решил их сжечь, для этого я приготовил серную кислоту и керосин, все было предусмотрено»73.

Конечно же, эти высказывания Юровского и Ермакова — не что иное, как стремление оправдать неудачу с первым захоронением — попыткой еще ночью скрытно сбросить тела убитых в шахту, взорвать ее и тем самым погрести их там надежно. Однако ни взрыв, ни завал шахты не получились; трупы даже не утонули: воды оказалось очень мало. Из-за опоздания прибытия к шахте, захоронения уже только утром, появления многих свидетелей, концентрации в районе неоправданно большого количества красногвардейцев и дружинников, которые вели себя разнузданно, мародерствовали, многие были пьяными, из-за опасения, что цель специальной операции будет ими разглашена, становилось ясным, что оставлять захоронение в таком состоянии никак нельзя. Место будет выявлено сразу же, трупы извлечены, доказательства убийства всех узников дома Ипатьева окажутся налицо и т.д. Другого места захоронения ни Ермаков с Юровским, ни кто-либо другой ранее не искали. Не было никакого иного плана. И они, и другие участники захоронения отмечали, что план возник уже потом. М. А. Медведев и И. И. Родзинский, не отвечавшие за определение места захоронения, совершенно определенно отметили, что оно было выбрано именно там отнюдь не как временное, что оказалось грубой ошибкой^74. Еще раз все взвесили, поняли — так не годится. Вероятно, к такому выводу раньше других и определенно пришел сам Юровский. И на самом деле, как можно было надеяться на сокрытие трупов в едва заваленной всякими древоотходами неглубокой шахте, наделав столько всякого шума при массе свидетелей, на виду у возбужденного окрестного населения? Юровский в 1934 г. говорил: «В нескольких десятках шагов от намеченной шахты для погребения сидели у костра крестьяне, очевидно, заночевавшие на сенокосе. В пути на расстоянии также встречались одиночки, стало совершенно невозможно продолжать работу на виду у людей. Нужно сказать, что положение становилось тяжелым, и все может пойти насмарку. Я еще в это время не знал, что и шахта-то ни к черту не годится для нашей цели»75. На этот раз Юровский уже не говорил, что место было выбрано для временного захоронения, явно отмечал, что оно имелось в виду всерьез, но обстановка 17 июля показала: здесь, в шахте, оставлять трупы нельзя, нужно что-то предпринимать. М. А. Медведев определенно писал, что население сразу же узнало, что в шахту бросили трупы членов Царской Семьи. «На следующий день — 18 июля 1918 года, — отмечал он, — в Уральскую областную ЧК поступили сведения, что весь Верх-Исетск только и говорит о расстреле Николая II и о том, что трупы сброшены в заброшенные шахты около деревни Коптяки. Вот-те и конспирация! Не иначе, как кто-то из участников захоронения рассказал под секретом жене, та — кумушке, и пошло по всему уезду»76.

Как, в какое время Я. X. Юровский стал искать новое решение?

В первом случае, в 1920 г., он писал, что, «кончив операцию и оставив охрану», «поехал с докладом в Уралисполком, где нашел Сафарова и Белобородова», и там стал решать вопрос о перезахоронении^77. Во втором же случае, в 1934 г., он описывал все подробнее, мотивированнее, иначе:

«Надумали взорвать шахты бомбами, чтобы завалить. Но из этого, разумеется, ничего не вышло. Я увидел, что никаких результатов мы не достигли с похоронами, что так оставлять нельзя и что все надо начинать сначала. А что делать? Куда девать? Часа примерно в два дня я решил поехать в город, т.к. было ясно, что трупы надо извлекать из шахты и куда-то перевозить в другое место, т.к. кроме того, что и слепой бы их обнаружил, место было провалено, ведь люди-то видели, что что-то здесь творилось. Заставы оставил, охрану на месте, взял ценности и уехал. Поехал в облисполком и доложил по начальству сколь все неблагополучно. Т. Сафаров и не помню кто еще послушали, да и так ничего не сказали. Тогда я разыскал Филиппа, указал ему на необходимость переброски трупов в другое место. Когда он согласился, я предложил, чтобы сейчас же отправить людей вытаскивать трупы. Я займусь поиском нового места. Филипп вызвал Ермакова, крепко отругал его и отправил извлекать трупы»78.

Обратимся к воспоминаниям Ермакова: «С 17 на 18 июля я снова прибыл в лес... когда всех вытащили, тогда я велел класть на двуколку, отвезли от шахты в сторону, разложили на три группы дрова, облили керосином, а самих — серной кислотой; трупы горели до пепла и пепел был зарыт... все это происходило в 12 часов ночи с 17 на 18 июля 1918 года. Восемнадцатого я доложил в исполком»79. Напомню, что Ермаков приписывал себе и заслугу находки горючего. В указанное Ермаковым время не было у шахт ни Юровского, ни других видных похоронщиков-чекистов, ни специально подобранной новой команды. И попытка нового захоронения, и окончательное захоронение произошли позднее (в итоге — более чем на сутки), чему служит масса доказательств. Не мог Ермаков погрузить все 11 трупов на одну двуколку и отвезти куда-то по болотистой, вязкой земле. Не было найдено где-либо поблизости трех новых больших кострищ. Много было в районе Ганиной ямы маленьких кострищ вокруг, рядом — обглоданные деревья, вытоптанная почва. Все участники следствия однозначно приходили к выводу, что это остатки небольших костров, разводившихся как курево для спасения от комаров и оводов лошадей. Лошадей там было очень много... При наличии лишь небольшого количества горючего вообще, да еще при том, что оно почти все находилось вдали, на автомашинах у железной дороги, при отсутствии запасенных сухих бревен, дров, без специалиста или специальных знаний о методах кремации сжечь 11 трупов, предельно охлажденных и увлажненных, да еще «до пепла», было вообще невозможно. При всем при том Ермаков оставил неоспоримый документ, опровергающий данную и сознательную его ложь: в 1920-х гг., как уже отмечалось, он один, а также с группой сфотографировался на подлинном месте захоронения Романовых — близ переезда № 184 в Поросенковом логу, прямо на шпальном настиле, под которым они и покоились. Но в воспоминаниях Ермакова, как говорится, «что-то есть», когда он пишет, что в урочище производилось сжигание трупов с помощью доставленных туда кислоты, бензина и других горючих материалов. Только это было не тогда, не там и производилось не Ермаковым. План родился в областных верхах.

Новый план возник не сразу. К его выработке подключились Ш. И. Голощекин, А. Г. Белобородов, П. Л. Войков и С. Е. Чуцкаев. И он рождался как комбинированный. В основе оставалась идея погребения трупов в шахте, только другой, глубокой и непременно затопленной. Но раздумывали и над возможностью просто уничтожения — сжигания если не всех, то части трупов и надежного укрытия их останков после сожжения. Первая возможность показалась вполне реальной, когда Юровский от Чуцкаева узнал, что «на 9-й версте по Московскому тракту имеются очень глубокие шахты», также заброшенные^80. Юровский готовится туда отправиться. В то же время Войков, имевший познания в химии, предпринимает меры по подготовке уничтожения трупов — изыскивает кислоты и горючий материал. Уже 17 июля развернулась работа по обоим направлениям, даже с некими вариантами. Дадим слово Юровскому: «Я добыл машину; взял с собой кого-то из облЧК, кажется Полушина, и еще кого-то и поехали (к шахтам по Московскому тракту. — И. П.), не доехав версту или полторы до указанного места, машина испортилась, мы оставили шофера чинить ее, а сами отправились пешком, осмотрели место и нашли, что хорошо, все дело только в том, чтоб не было лишних глаз. Вблизи здесь жил какой-то народ, мы решили, что приедем, заберем его, отправим в город, а по окончании операции отпустим, на том и порешили. Вернувшись к машине, а она сама нуждается, чтобы ее тащить. Решил ждать случайно проезжающей. Через некоторое время кто-то катит на паре, остановил, ребята, оказалось, меня знают, спешат к себе на завод. С большой, конечно, неохотой, но пришлось лошадей отдать.

Пока мы ездили, возник другой план: сжечь трупы, но как это сделать, никто не знает. Полушин, кажется, сказал, что он знает, ну и ладно, т.к. никто толком не знал, как это выйдет. Я все же имел в виду шахты Московского тракта, и, следовательно, перевозку, решил добыть телеги, и, кроме того, у меня возник план, в случае какой-либо неудачи, похоронить их группами в разных местах на проезжей дороге. Дорога, ведущая в Коптяки, около урочища, глинистая, так что если здесь без посторонних глаз похоронить, ни один бы черт не догадался, зарыть и обозом проехать, получится мешанина и все. И так, три плана»81.

По возвращении с Московского тракта Юровский встречается с Войковым. Тот «времени зря не терял». 17 июля по двум требованиям комиссара снабжения, одного из организаторов убийства, члена «тройки» Войкова его подчиненный — служащий Зимин во второй половине дня и еще раз вечером получил в аптеке 11 пудов и 4 фунта серной кислоты. Одновременно приготовлено было несколько бочек бензина, по прикидкам следствия весом «самое меньшее 40 пудов»82. И все это двумя грузовиками ночью и днем 18 июля стали доставлять, но не на новое место — к шахтам по Московскому тракту, а на прежнее. Юровский организовал также присылку к шахте нескольких тележных упряжек от тюрьмы, но без кучеров, с использованием чекистов. Из-за плохой проходимости автомобили остановились примерно на 150 саженей дальше переезда № 184. Вечером один из них вернулся в город. Все следственные материалы говорят о том, что 18 июля у шахты находился только тот автомобиль, который привез трупы, другие два грузовика с горючим и кислотой стояли у переезда. Там остались следы, в том числе след на поляне от разворота в обратную сторону, произведенного вечером 18 июля^83. На рудник содержимое доставлялось на лошадях.

Но все ли? Или только бензин для заправки находившегося там большого грузового автомобиля С. И. Пюханова? Неясно. Зачем было везти все туда, а не на новое место, которое было гораздо ближе и в ином направлении? Это обстоятельство подтверждает заявление Юровского о «третьем плане» — намерении захоронить (или уничтожить) трупы у Ганиной ямы. Туда же во второй половине дня 18 июля уехал Юровский. По ряду свидетельских показаний, с ним в автомобиле находились Голощекин и еще ряд лиц. Среди них были новые похоронщики, в том числе из чекистов. По крайней мере двое из них — И. И. Родзинский и Г. И. Сухорукое оставили воспоминания. Давал некоторые сведения и М. А. Медведев, но со слов Родзинского, ибо он после 17 июля в Ганины ямы уже не возвращался. О воспоминаниях Ермакова речь уже шла; они путаны и лживы. Сухоруков с его товарищами был направлен на перезахоронение, которое началось 18-го. Среди этих новых лиц были комиссар его отряда Д. М. Полушин, упоминавшийся Юровским, Ф. Тягунов, А. Баженов, Н. В. Поспелов, И. В. Поспелов, Н. Самойлов, М. Веселков, Д. Пономарев, А. Рябков, Гурьев, Петров, некий Яша и два эстонца — Кильзин и Кют. Все они с отрядом только что прибыли из Кусьвинского завода и были зачислены в отряд при облчека. В числе участников захоронения Сухоруков называет Юровского, Родзинского, Ермакова, Горина и мадьяра, фамилию которого не вспомнил. Затем он называет В. Сунегина: был ли он из его же группы, из прежних похоронщиков — неясно. Среди визовцев такого как будто бы не было. Зато продолжали участвовать в начатом близкие сподвижники Ермакова — А. Е. Костоусов, В. И. Леватных и Н. С. Партии. Наиболее полно и определенно Сухоруков описывает извлечение трупов из шахты: «Приехали утром к шахтам, где были трупы, около шахты пепел, ни костра, братва начала рыться, догадавшись, что здесь сжигали царскую одежду кое-кому попало изрядно, например, Поспелов нашел 2 крупных бриллианта, оправленных платиной, Сунегин нашел бриллиантовое кольцо и т.д. Время шло, работа ударная, нужно было приступить к извлечению трупов, кругом расставили конных и пеших патрулей и приступили к работе, первым спустился в шахту с веревкой в руке Сунегин Владимир, и начали извлекать сначала дрова, цельными плахами, потом работа показалась нудной и длинной, решили взяться прямо за трупы, но на подмогу Сунегину спустился я, и первая попавшая нога оказалась Николая последнего, который и благополучно был извлечен на свет божий, а за ним и все остальные. Для точности можно отметить, что все были голыми, за исключением наследника, который был в одной матроске нательной, но без штанов. По извлечении трупы сложили недалеко от шахт и закрыли палатками, приступили к обсуждению, куда девать. Сначала решили вырыть яму прямо на дороге, закопать и сильно снова заездить, но грунт оказался каменистым, и эту работу бросили, решили дождаться автомобилей и с соответствующим грузом отвезти в В[ерх]-Исетский пруд (еще один, четвертый вариант захоронения? — И. П.).

Вечером пришли грузовые автомобили (на разъезд. — И. П.), трупы были уже погружены на повозки, и мы с повозок их снова перегрузили на автомобили и поехали»84. По данным Сухорукова, попыток сожжения трупов как будто бы не предпринималось. Куда большее доверие вызывают эти воспоминания, нежели хвастовство Ермакова, который писал, что сам все это сделал!

Родзинский также говорил о погружении извлеченных трупов на машину и отъезд на новое место^85.

Медведев, со слов других, сказал: «Готового плана перезахоронения у ребят не было, куда везти трупы, никто не знал, где их прятать — также. Поэтому решили попробовать сжечь хотя бы часть расстрелянных, чтобы число их было меньше одиннадцати. Отобрали тела Николая II, Алексея, царицы, доктора Боткина, облили их бензином и подожгли. Замороженные трупы дымились, смердили, шипели, но никак не горели. Тогда решили останки Романовых где-нибудь закопать. Сложили в кузов грузовика все одиннадцать тел (из них четыре обгорелых), выехали на коптяковскую дорогу и повернули в сторону Верх-Исетска»86. Данный источник может использоваться лишь в сопоставлении с другими. Рассказ о неудачной попытке сожжения четырех тел мог быть навеян Медведеву рассказами о попытке нового захоронения, поступлении горючего и намерении сжечь часть трупов. В главном — новой попытке захоронения в районе Ганиных ям — данные Медведева подтверждаются и уже приведенными, и другими воспоминаниями. И прежде всего — Юровского.

В 1920 г. Юровский кратко сообщал: «Чтобы изолировать шахты (первую старательскую) на время операции, объявили в деревне Коптяки, что в лесу скрываются чехи, лес будут обыскивать, чтоб никто из деревни не выезжал ни под каким видом. Было приказано, если ворвется в район оцепление, расстрелять на месте. Между тем рассвело (это был уже третий день, 18-го). Возникла мысль: часть трупов похоронить тут же у шахты. Стали копать яму почти выкопали, но тут к Ермакову подъехал его знакомый крестьянин и выяснилось, что он мог видеть яму. Пришлось бросить дело. Решено было везти трупы на глубокие шахты»87. В 1934 г. все описано Юровским подробнее: «Я поехал к начальнику снабжения Урала Войкову добывать бензин или керосин, а также серной кислоты, это на случай, чтобы изуродовать лица, и, кроме того, лопаты. Все это я добыл. В качестве товарища комиссара юстиции Уральской области я распорядился взять из тюрьмы десять подвод без кучеров. Погрузили все и поехали. Туда же направили грузовик. Сам же я остался ждать где-то запропавшего Полушина, «спеца по сжиганию». Я его ждал у Войкова. Но прождав до 11-ти часов вечера, так его и не дождался. Потом мне сообщили, что он поехал ко мне верхом на лошади и, что он с лошади свалился и повредил себе ногу и, что поехать не может. Имея в виду что на машине можно снова засесть, уже часов в 12-ть ночи, я верхом, не помню с каким товарищем, отправился к месту нахождения трупов. Меня тоже постигла беда. Лошадь запнулась, встала на колени и как-то неловко припала на бок и отдавила мне ногу. Я с час или больше пролежал, пока снова смог сесть на лошадь. Приехали мы поздно ночью, шли работы по извлечению [трупов]. Я решил несколько трупов (в отличие от Сухорукова, Юровский говорил о попытке захоронения здесь не всех, а части трупов. — И. П.) похоронить на дороге. Приступили копать яму. Она к рассвету почти была готова, ко мне подошел один товарищ и заявил мне, что несмотря на запрет никого близко не подпускать, откуда-то явился человек, знакомый Ермакова, которого он допустил на расстояние, с которого было видно, что тут что-то роют, т.к. лежали кучи глины. Хотя Ермаков и уверял, что тот ничего видеть не мог, тогда и другие товарищи, кроме сказавшего мне, стали иллюстрировать, то есть показывая, где тот был и что он, несомненно, не мог не видеть. Так был провален и этот план. Яму решено было реставрировать. Дождавшись вечера, мы погрузились на телегу. Грузовик же ждал в таком месте, где он как будто был гарантирован от опасности застрять (шофером был злоказовский рабочий Люханов). Держали мы курс на Сибирский тракт»88. Необходимо заметить, что имеется в виду один и тот же тракт, который местными жителями называется к западу от Екатеринбурга — Московским, к востоку — Сибирским.

Приведенные воспоминания — наиболее значимые источники, исходящие от непосредственных участников захоронения. Потому-то они особо ценны, но вместе с тем не могут не вызывать и некоторого настороженного, критического к себе отношения. Мы видим, что их немного, а большие — вплоть до взаимоисключающих — противоречия налицо: трупы пытались сжечь, но это не получилось; трупы сожгли и останки захоронили там же; трупы в районе шахты в Ганиной яме не сжигались. Выясняется как неоспоримый факт, что 17-го же июля, убедившись в легкой возможности обнаружения тел в мелкой, практически обезвоженной шахте, при привлечении к ней внимания населения, как к месту происшествия чего-то сверхсекретного, каратели пришли к решению непременно захоронить трупы, предварительно обезобразив до неузнаваемости, а по возможности, сжечь их вообще. Туда отправили кислоту и горючее, а также выявившегося «умельца» по сжиганию трупов в лице чекиста, недавнего комиссара Полушина. Но Полушин, упавший с лошади и повредивший ногу, как будто не прибыл. Одно это могло послужить причиной отмены намеченного сжигания, ибо даже для людей неискушенных было ясно, что привезенного горючего для этого явно не хватало: трупов много, они холодные и мокрые, местность болотистая, деревья сырые, достаточного количества сухих дров не набрать. Практически бесперспективная процедура могла занять весь день 18 июля и также привлечь внимание населения. Автору представляется, что сжигания трупов у шахты в районе Ганиной ямы все же не было. К этому выводу прийти не просто, не только потому, что о сожжении говорили Ермаков и Медведев (правда, один с чужих слов, а другой говорил о полном сжигании, в сочетании с другими небылицами). Дело в том, что и следствие, владевшее информацией о том, что для уничтожения трупов, особенно кислотой, потребовалось бы огромное количество таких горючих и разъедающих материалов, во многом все же склонялось к выводам о сожжении (хотя и продолжало неустанно искать трупы). Тем более что о таковом широко распространились слухи, а у шахты были найдены дощечки и веревочка от разбитого ящика^89. Это может свидетельствовать о намерении использовать кислоту, но до этого дело, вероятно, не дошло (могли облить лица этой кислотой: большего сделать одной бутылью не удалось бы), ибо яма для последующего захоронения останков так и не была выкопана, работу из-за нежеланного свидетеля — знакомого Ермакова пришлось прекратить. Кстати, при описании этого момента, проверки того, мог ли этот человек видеть производимые работы, все указывали на единственный их признак — рытье ямы на дороге. Никаких намеков на костер, на сжигание трупов и, естественно, сильнейший запах, который прежде всего должен был быть замечен, в воспоминаниях нет. Но, конечно же, главными источниками, позволяющими утверждать, что сжигания трупов у шахты не производилось, служат воспоминания Юровского, Родзинского и Сухорукова. О трупах сказано лишь, что они «были покрыты палатками» и их потом с этого места брали, грузили на повозки, а затем — в машину. Нет никаких указаний на сожжение, тогда как о сожжении в Поросенковом логу — сведения непременные и подробные, хотя сжигались только два трупа^90. В ряду с этими источниками стоят запротоколированные следствием показания П. В. Кухтенкова о разговорах на протяжении двух дней также непосредственных участников захоронения: А. Е. Костоусова, В. И. Леватных, Н. С. Партина с участием П. 3. Ермакова в рабочем коммунистическом клубе ВИЗа. В них ни слова не было сказано о сожжении 17-18 июля. Речь шла лишь о захоронении и перезахоронении^91. Ныне свидетельством о том, что сведения о сжигании трупов у шахты неверны, служит и такой важнейший факт: на 9 найденных скелетных останках расстрелянных не обнаружено никаких следов огня, сжигания (кроме воздействия кислотой)92. 9 трупов ни в этом новом месте, ни ранее не жгли; в Поросенковом логу были сожжены только два трупа, останки которых до сих пор не найдены. А ведь Медведев писал о сжигании не двух, а четырех, а Ермаков — всех 11 трупов! Источники свидетельствуют о том, что все или почти все горючее оставалось в машинах на разъезде, а в дальнейшем было увезено и использовано в Поросенковом логу. Инженер В. С. Котенев, проезжая 18 июля через этот переезд, видел на автомобиле бочонок с бензином. В. Я. Лобухин в тот же день после обеда сходил к автомобилям, остановился у второго из тех, которые, как он заметил, везли бензин, попросил налить бутылку. Просьбу находившиеся там люди удовлетворили^93.

Все это пошло в дело лишь в ночь на 19 июля в другом месте. К тому же, что важно подчеркнуть, похоронщики и перед последним захоронением говорят о трупах как об опознаваемых, а не полусожженных, даже об их лицах. Сведения о двукратном (или более) сжигании трупов — несостоятельны.

Теперь о следственных материалах, «вещественных доказательствах» якобы произведенного сожжения трупов у шахты. Многие участники первоначального следствия, а отчасти и заключительного, в том числе М. К. Дитерихс и Н. А. Соколов, не обнаружив трупов в районе Ганиной ямы, но видя кострища, предметы сжигавшейся одежды казненных, даже некие костные и жировые останки в них или около них, а также прислушиваясь к мнению некоторых коптяковских крестьян и визовских рабочих, к распространявшимся большевиками слухам, приходили, как уже говорилось, к выводу о действительном сожжении трупов. Состояние кострищ при первом обследовании давало определенный повод для таких выводов. Схваченный видный большевик-подпольщик А. Я. Валек сообщал следствию: «В последних числах ноября прошлого года я, по партийным делам, был в Перми... Был у меня... разговор с Белобородовым. Разговор был мимо-летный. Могу вам сказать, что у меня в результате сложилось мнение: вся семья убита и сожжена»94. О том же говорили перед отступлением некоторые красноармейцы, причем один из них будто бы тоже со слов Голощекина. Под хмельком бойцы ермаковского отряда, участвовавшие в захоронении или охране района Четырех Братьев, своим крестьянам-возчикам под Нижним Тагилом говорили: «Мы вашего Николку и всех там пожгли»95. По поводу ермаковцев следует заметить, что в заключительном этапе захоронения с сожжением части трупов вряд ли кто из них, кроме Ермакова и его помощника Ваганова, участвовал. Там были чекисты. Визовцы пользовались слухами о том, что где-то в ночь на 19 июля происходило сожжение, знали и видели 18-го машины с горючим, предназначенным для этого, и могли сами оказаться дезориентированными, тем более что их комиссар Ермаков уже тогда выдавал себя за «главного» и распространялся о том, как он всех «пожег».

Подобных данных и заявлений не могло не учитывать следствие. Тем более что оно останков так и не находило. Первый следователь А. П. Наметкин рассказывал, что когда он со спутниками был на шахте, то видел лежавшее наверху этого сваленного пепла как бы перегоревшее ребро, которое, когда он хотел его взять, рассыпалось в мельчайший пепел. В общем впечатление первоначально здесь побывавших людей, включая коптяковцев, было, как констатировал М. К. Дитерихс, таковым: «Около шахты на костре жгли не только предметы одежды, белья и обуви, но, возможно, сжигались тела и самих убитых, а потом остатки и пепел разбросали вокруг в траву; и само место кострища засыпали глиной»96. Считали, что это первое кострище — у самой шахты, шагах в восьми от глиняной площадки — было разбросано еще похоронщиками. Второе кострище находилось шагах в тридцати от шахты, северо-западнее, у березы. Оно было разбросано уже коптяковцами, искавшими в пепле драгоценности. Здесь также были найдены обгоревшие предметы одежды, но еще и кусочки каких-то костей. Упомянутые крупные обгорелые, раздробленные и разрубленные кости были найдены следователем Н. А. Соколовым в 1919 г. Он демонстрировал их врачу А. Н. Белоградскому, который сказал: «Я не исключаю возможности принадлежности всех до единой из этих костей человеку. Вид этих костей свидетельствует, что они рубились и подвергались действию какого-то агента», но он же утверждал, что точную их принадлежность может определить лишь профессор сравнительной анатомии. Соколов получил в числе вещественных доказательств, найденных близ первого кострища, и сальные массы, смешанные с землей. В его книге значится: «Куски сальных масс, смешанных с землей». Он заключает, что трупы расчленялись на части, которые и сжигались в кострах при помощи бензина и уничтожались серной кислотой, что «сжигаемые на простой земле трупы выделяли сало. Стекая, оно просалило почву»97. Конечно же, все это надлежало подвергнуть квалифицированной экспертизе. В своей книге Соколов лишь выражает сожаление, что поражение Колчака не дало возможности произвести таковую. Заметим все же, что в Омске, Томске, Иркутске, Харбине имелись большие медицинские силы и лаборатории, были целые месяцы в запасе. И почему-то это не сделано было и в эмиграции, хотя, как будто бы, подобные материалы следствия из Харбина вывезли за границу. Считается, что в дальнейшем эти вещественные доказательства так и не были найдены. Учитывая все эти обстоятельства и опираясь на выводы следователя Н. А. Соколова, некоторые авторы и современный следователь В. Н. Соловьев предполагают, что двух трупов в Поросенковом логу не обнаружено потому, что они были сожжены не там, а еще у шахты, под Коптяками^98. Настаивает на этом и А. Н. Авдонин, годами производящий там же раскопки. Мы полагаем, что эта гипотеза абсолютно несостоятельна. Наиболее ценные указания — воспоминания, другие документы И. И. Родзинского, Я. X. Юровского, Г. И. Сухорукова, составлявшиеся для «внутреннего» пользования советского режима, такую версию напрочь отвергают. И все же на минуту предположим, что она состоятельна. Где должны быть останки двоих, сожженных в районе шахты?

Трупы были отнесены от шахты, хотя и совсем недалеко (и закрыты палатками). Дорога (прежняя заросшая дорожка, только теперь, в связи с попытками захоронения, ставшая наезженной) шла в восточном, точнее, в юго-восточном направлении, к Коптяковской дороге, к Четырем Братьям. Если производилось сожжение трупов и захоронение двух из них, то это производилось где-то именно в этом месте, в этой стороне от шахты. Но никакого кострища или его остатков в этом месте обнаружено не было ни тогда, ни позднее. Многократно зафиксированы лишь два кострища — прямо у шахты, на глиняном отвале, в котором X хоронить останки было бессмысленно, ибо ясно было, что розыски начнутся не только в стволах шахты, но и в отвале, и в 50 шагах к северо-западу от шахты, то есть с обратной стороны от нее, не там, где дорога. И, что немаловажно, те костры, по всем показаниям, были разведены еще перед утром 17 июля, в обоих сжигалась одежда, наличествовали ее остатки. В источниках мы не прочитываем того, что могло бы служить признаками нового кострища (ясно, что большого, с остатками бревен, кусков древесных стволов и т.п.). Нельзя принимать всерьез предположение следователя Соколова, что трупы были облиты горючим и сожжены прямо на земле (а не на специально устроенном громадном костре). Что касается найденных жировой массы, смешанной с землей, мелких обгоревших костей, то это могли быть остатки брошенных в костер трупов убитых и увезенных на захоронение собак Семьи Романовых. А большие разрубленные и обгоревшие кости, найденные близ кострища? Это, конечно, вопрос. Увы, они так и не были подвергнуты экспертизе. Скорей всего, кости там оказались случайно и раньше; похоронщики, охранники могли для утоления голода поджаривать на костре кусок или куски говядины с костями. Людей там насчитывались многие десятки, если не одна-две сотни. Потом они жаловались, что находились там полуголодными. Следствием найдены останки лишь одной из собачек Царской Семьи, а их было брошено в грузовик, по свидетельствам, две или три. Останки еще одной или двух из них, вероятно, и были брошены в костер вместе с одеждой^99. Или просто: кто-то нашел поблизости давнюю падаль и бросил туда же — в костер...

Мы видели, что попытка захоронения трупов на пути от шахты к Коптяковской дороге оказалась неудачной из-за появившегося вблизи и увидевшего рытье ямы крестьянина, который без труда догадался бы (или уже догадался?) о ее предназначении. В связи с этим принимается новое решение. Точнее, вернулись к плану перевозки трупов к глубоким, залитым водой шахтам близ Московско-Сибирского тракта. Место было уже разведано с участием самого Юровского. Суть идеи заключалась в том, чтобы трупы с грузом, привязанным к каждому, утопить. Предварительно надлежало под предлогом обыска арестовать и удалить находившихся там сторожей. Не буду описывать и приводить всю массу свидетельств путейцев-железнодорожников, случайных проезжих и прохожих о том, как в ночь с 18 на 19 июля из урочища Четырех Братьев по Коптяковской дороге через переезд № 184 Горнозаводской линии проехали два грузовых автомобиля, в том числе большой «Фиат», конные повозки («коробки», телеги). Наличие «Фиата», который двое суток назад проехал в сторону Коптяков и не возвращался, еще раз свидетельствует о том, что до этого момента его груз — трупы — оставался у шахты. В операции продолжали участвовать видные чекисты во главе с Юровским. Более того, почти все это время за их действиями «бдело око» непосредственно присутствовавшего Ш. И. Голощекина. Во второй половине дня 18 июля он на автомобиле подъехал с двумя чекистами к переезду № 184, оставил там автомобиль и дальше ушел к шахте пешком^100.

Уже отмечалось, что после отбытия по Коптяковской дороге 18 июля легкового автомобиля его видела сторож переезда № 803, что на Кунгурско-Пермской линии, Е. И. Привалова, знавшая Голощекина в лицо. Она свидетельствовала: «На нем сидело три или четыре человека. Из них я разглядела только одного Голощекина. Я раньше его видела и в лицо знала. На другой день (19 июля) рано утром на зорьке, когда я корову выгоняла, этот автомобиль назад прошел. В нем опять сидел Голощекин с несколькими людьми, но этими или другими, не знаю. Он сидел в автомобиле и спал». Белыми был захвачен и допрашивался И. Мельников, который показал, что 18 июля увез Голощекина в Коптяковский лес. Голощекина уезжавшим туда 18 июля и возвращавшимся на следующее утро видели и другие. Можно предположить, что вместе с Голощекиным могли видеть чекистов И. И. Родзинского, В. М. Горина и еще кого-то. На обратном пути в город на ВИЗе этот автомобиль также видели А. Зубрицкая («все сидели понурые, головы свесили, как бы пьяные или сонные, не выспались») и священник И. Приходько («рядом с шофером сидел человек блондин, а в кузове — четыре человека еврейского типа, и все, развалившись, спали»)101. Такими были наблюдения свидетелей. Несколько слов относительно показаний священника Приходько о блондине, сидевшим впереди, рядом с шофером. Вполне вероятно, что речь, как и в свидетельствах Приваловой, идет о Голощекине. По описаниям близко знавших Голощекина, в частности С. Г. Логинова, уже приводившимся, «волосы на голове» у него были «светло-русые, с рыжеватым оттенком»102. Но этим седоком в автомобиле мог быть и И. И. Родзинский. По некоторым описаниям, он (по волосам) был «беловатым». И автомобиль мог быть другим. Юровский писал, что машин кроме грузовиков было «две легких, одна для чекистов»103. Об этом следовало бы упомянуть еще вот почему. Родзинский говорил, что пока шло захоронение трупов, особенно сжигание части их («долго жгли их»), «пока горели, съездил, доложился в город и потом уже приехал. Уже ночью было, приехал на легковой машине, которая принадлежала Верзину»104. Если это было так, то ночная поездка действительно состоялась (а в середине июля в предутреннюю пору было уже довольно светло). Священник И. Приходько мог видеть и Родзинского, ибо в источнике — протоколе допроса точное время не обозначено. Обращает на себя внимание и то, что не только Голощекин с Юровским и другими чекистами не спали, занимались захоронением непосредственно, но и другие руководители области где-то в городе «бдели», с нетерпением ждали информации о результатах нового захоронения. Возможно, они давали информацию и в Москву, хотя следов таковой пока не обнаружено. Юровский описывает этот момент несколько иначе: «Потеряв нас, когда мы уже все кончили, приехали ребята из облЧК: товарищи Исай Родзинский, Горин и еще кто-то»105. На деле это был, видимо, не приезд, а возвращение чекистов.

Юровский, Родзинский, Горин и, разумеется, Голощекин вряд ли выполняли непосредственную физическую работу. Для этого использовалась упоминавшаяся в воспоминаниях Сухорукова группа вновь зачисленных в облчека красногвардейцев. А их было около десяти. Все они к утру 18-го были у шахты и проследовали дальше. Сухорукое упомянул «мадьяра», который был в сером костюме и сжег его кислотой, очевидно, при окончательном захоронении. Назван этот безымянный мадьяр в ряду чекистских руководителей — Родзинского, Горина и Юровского^106. Взяли ли туда похоронщиков-визовцев — неясно, вполне вероятно, что нет, ибо, по описанию Юровского и других участников захоронения, а также семьи железнодорожного сторожа Я. И. Лобухина, людей уже было немного (на большом грузовике лишь около четырех, примерно столько же было на малом, группа руководителей на легковушках), правда, много — с десяток — «коробков» (легких повозок, обшитых лубом), в которых обычно находилось по два седока^107. Часть из них, разумеется, была и нагружена. Юровский говорил, что он «взял из тюрьмы десять подвод без кучеров», которые «загрузили»108. Видимо, в них и сидели в основном «свежеиспеченные» чекисты-похоронщики. Но в районе Ганиных ям и Четырех Братьев по-прежнему оставалось оцепление. Итак, по описанию Юровского, Родзинского, Сухорукова и со слов других участников последнего захоронения, в частности Медведева (Кудрина), «Фиат» с погруженными на него телами и десять или более подвод отправились к Коптяковской дороге. Перед переездом № 184 к ним присоединились малый грузовик с серной кислотой, керосином и два легковых автомобиля. Но это произошло лишь через несколько часов, так как «Фиат» продвигался очень тяжело, застревал, его приходилось то и дело вытаскивать. Колонна двигалась к названному переезду, чтобы миновав его, а затем переезд № 803, выйти вновь на ВИЗ, а оттуда на Московский тракт, к глубоким затопленным шахтам для сбрасывания в них всех трупов с как будто бы уже приготовленным разведчиками каменным грузом. Там их обнаружить или вообще не удалось бы (белые о возможности захоронения в тех шахтах не догадывались, поисков там не производили), или удалось бы очень не скоро, не будь каких-либо наводящих данных. И если бы когда-то трупы с обезображенными кислотой лицами все же нашли, трудно было бы догадаться, кому они принадлежат. Юровский писал: «...три шахты, очень глубокие, заполненные водою, где и решил утопить трупы, привязав к ним камни... На случай, если бы не удался план с шахтами, решено было трупы сжечь или похоронить в глинистых ямах, наполненных водой, предварительно обезобразив трупы до неузнаваемости серной кислотой»109.

После извлечения из шахты в Ганиной яме, одной из непременных установок сокрытия трупов как в прежнем, так и в новом месте было еще и их разъединение. Об этом Юровский говорил уже в связи с попыткой захоронения на дороге близ шахты, у Коптяков. Об этом говорил и Родзинский: «Ну, это шахта (там была не одна шахта. — И. П.) была глубинная, потому что они («разведчики» от облчека. — И. П.) лазали в нее и сказали, что там внизу топка и засосет. Мы тут грузила приготовили. Нуу решили так, что часть сожжем, а часть спустим в шахту, либо всех сожжем. И что всех изуродуем все равно, потом иди различи. Нам важно, чтобы не оставалось количества 11, потому что по этому признаку можно было узнать захоронение. Ну а так что же, ну расстрелянные были люди, брошены, а кто? Царь или кто»110. По мысли Юровского, сбросить трупы следовало партиями в две или все три шахты^111.

Итак, большая колонна из машин и упряжек вечером двигалась к ВИЗу. По пути машины застревали. Приходилось с помощью подручных средств их то и дело вытаскивать. Шло время. Наступала ночь на 19 июля. К переезду № 184 добрались около полуночи^112. Миновав этот переезд, застряли в низине основательно. Это и было то заболоченное место, которое население неблагозвучно именовало Поросенковым логом^113. Надвигалось утро, и увеличивалась опасность провала плана тайного захоронения, возможность встречи вновь с случайными людьми. Руководителям пришла мысль отказаться от попыток дальнейшего продвижения и уничтожить или захоронить трупы именно здесь, прямо на дороге. Собственно, она, как мы видели, возникала и раньше. Была даже попытка ее реализации. Юровский в 1920 г. писал: «Около четырех с половиной утра 19-го машина застряла окончательно. Оставалось, не доезжая до шахт, хоронить или жечь», а в 1934 г.: «Пробившись часа два, мы приближались уже к полуночи, тогда я решил, что надо хоронить где-то тут, т.к. нас в этот поздний час вечера действительно никто здесь видеть не мог, единственно кто мог видеть нескольких человек — это был железнодорожный сторож разъезда, т.к. я послал натаскать шпал, чтобы покрыть ими место, где будут сложены трупы, имея в виду что единственной догадкой нахождения здесь шпал, будет то, что шпалы уложены для того, чтобы привезти грузовик»114. Идентичность у Юровского в главном и расхождения в частностях, особенно в определении времени: в первом случае говорится уже о раннем утре, во втором — о приближении к полуночи. А как обозначено время Родзинским и Сухоруковым? Первый из них свидетельствовал: «Вдруг наша машина на каком-то проселке там застряла, оказалась трясина. Дело было к вечеру Мы немного проехали. Мы все эту машину вытаскивали, еле-еле вытащили. И тут у нас мелькнула мысль, которую мы и осуществили». Второй писал примерно также: «Вечером пришли грузовые автомобили, трупы были уже погружены на повозки, и мы с повозок их снова перегрузили на автомобили и поехали. Недалеко была мочажина, настланная шпалами в виде моста, и здесь-то задний грузовик, почти проехавши, застрял, все наши усилия ни к чему не привели, и решили шпалы снять, выкопать яму, сложить трупы, залить серной кислотой, закопать и снова наложить шпалы»115. Отсюда видно, что грузовик с горючим был небольшим, относительно легким, он двигался впереди и прошел. «Фиат» же с трупами застрял. И Родзинский, и Сухоруков говорят о позднем вечере на исходе 18 июля. Сухорукое упустил из вида немаловажную для выяснения вопроса о захоронении деталь: шпалы были доставлены и уложены позднее (хотя какое-то количество ранее уложенных шпал там тоже могло оказаться).

Следует обратить внимание на разночтение и в такой важной детали: вытащили или не вытащили из ямы грузовик? Юровский писал, что грузовик застрял «окончательно», Родзинский — «еле-еле вытащили», Сухорукое — «почти проехавши, застрял», Медведев (с чужих слов) — «принесли доски и с трудом вытолкнули грузовик из образовавшейся болотистой ямы»116. Конечно же — вытащили, ибо в этой-то яме-выбоине на дороге и решили произвести захоронение, углубив, а затем зарыв ее и покрыв шпалами. А если так, то вся колонна могла проследовать дальше, но этого не сделали, идея захоронить трупы, пользуясь темнотой, в глухом, заболоченном месте, действительно стала довлеющей. В уточнении времени проезда машин и повозок через переезд № 184 и остановки в логу помогут показания сторожа Я. И. Лобухина и его сына В. Я. Лобухина, который свидетельствовал: «Около 12 часов ночи по дороге из Коптяков прошел через наш переезд грузовой автомобиль, должно быть, тот самый, который пришел из города ночью... Там в логу у них автомобиль застрял. Кто-то из них взял из нашей ограды шпал и набросал там мостик»117. Выше, в примечании, приводилось и свидетельство Я. И. Лобухина, что застрял большой грузовик, который двинулся по старой, полузатопленной в логу дороге («топкое место»). Получается, что остановка произошла в начале суток 19 июля.

Как, кому пришла в голову идея о сжигании и захоронении трупов именно в этом месте? Медведев рассказывал так: «И вдруг кому-то (Я. М. Юровский говорил мне в 1933 году что — Родзинскому) пришла в голову мысль: а ведь эта яма на самой дороге — идеальная тайная братская могила для последних Романовых»118. Сам Родзинский тоже затрагивает этот момент, правда, за инициатора себя не выдает: «И тут у нас мелькнула мысль, которую мы и осуществили...»119. Юровский идею эту ни себе лично, ни кому-либо еще не приписывает. Но, как выше, на основе его данных, отмечалось, закопать часть трупов прямо на дороге от рудника в Паниных ямах пытались еще 18 июля. В этом случае он прямо писал:«Я решил». Идея, в чьей бы голове она ни зародилась, оказалась злодейски гениальной, позволила ввести в заблуждение следствие белых властей и — на десятилетия — российскую и мировую общественность.

Как осуществили это последнее захоронение прямо на Коптяковской дороге (под дорогой), в Поросенковом логу, в нескольких километрах от поселка Верх-Исетского завода, теперь — Екатеринбурга, менее чем в двухстах метрах от железнодорожного переезда? До нас дошли сведения, данные все теми же тремя непосредственными участниками-чекистами, двумя руководителями и одним рядовым. Приведем и сопоставим их. В 1920 г. Юровский писал: «Хотели сжечь А[лексе]я и А[лександру] Ф[едоровну], но по ошибке вместо последней с А[лексе]ем сожгли фрейлину (имеется в виду горничная А. С. Демидова. — И. П.). Потом похоронили тут же под костром останки и снова разожгли костер, что совершенно закрыло следы копания. Тем временем вырыли братскую могилу для остальных. Часам к семи утра яма аршина в два с половиной глубины и три с половиной в квадрате была готова. Трупы сложили в яму; облив лица и вообще все тела серной кислотой — как для неузнаваемости, так и для того, чтобы предотвратить смрад от разложения (яма была неглубока). Забросав землей и хворостом, сверху наложили шпалы и несколько раз проехали — следов ямы и здесь не осталось. Секрет был сохранен вполне — этого места погребения белые не нашли»120. В «Свидетельстве» 1922 г. сказано так: «Я решил использовать болото. А частью трупы сжечь. Распрягли лошадей. Разгрузили трупы. Открыли бочки. Положили один труп для пробы, как он будет гореть. Труп, однако, обгорел сравнительно быстро, тогда я велел начать жечь Алексея. В это время копали яму. Яму в болоте копали там, где были намощены шпалы. Выкопали яму аршина в 2 1/2 глубиной, аршина три в квадрате. Уже было под утро. Жечь остальные трупы не представлялось возможным, так как снова начали крестьяне собираться на работу и поэтому пришлось хоронить эти трупы в яме. Разложив трупы в яме, облили их серной кислотой, этим закончили похороны Николая и его семьи и всех остальных. Наложили шпалы. Заровняли. Проехали. Прочно. Место, где были сожжены трупы, мы тут же выкопали яму, сложили туда кости, снова зажгли костер. И замели следы»121.

В 1934 г. Юровский дал более подробное описание действа: «Нужно сказать, что все так дьявольски устали, что уж не хотели копать новой могилы, но как всегда в таких случаях бывает, двое-трое взялись за дело, потом приступили другие. Тут же развели костер, и пока готовилась могила, мы сожгли два трупа: Алексея и по ошибке вместо Александры Федоровны сожгли, очевидно, Демидову. На месте сжигания вырыли яму; сложили кости, заровняли, снова зажгли большой костер и золой скрыли всякие следы. Прежде чем сложить в яму остальные трупы, мы облили их серной кислотой, яму завалили, шпалами закрыли, грузовик пустой проехал, несколько утрамбовали шпалы и поставили точку. В 5-6 часов утра, собрав всех и изложив им важность сделанных дел, предупредив, что все должны о виденном забыть и ни с кем никогда об этом не разговаривать, мы отправились в город. Потеряв нас, когда мы уже все кончили, приехали ребята из облЧК: товарищи Исай Родзинский, Горин и еще кто-то».

Сухорукое описал процесс захоронения так: «...решили шпалы снять, выкопать яму, сложить трупы, залить серной кислотой, закопать и снова наложить шпалы. Так было и сделано. Для того, что если бы белые даже нашли эти трупы и не догадались по количеству, что это царская семья, мы решили штуки две сжечь на костре, что мы и сделали, на наш жертвенник попал первый наследник и вторым младшая дочь Анастасия, после того как трупы были сожжены, мы разбросали костер, на середине вырыли яму, все оставшееся не догоревшее сгребли туда, и на том же месте снова развели огонь и тем закончили работу. Приехали в Екатеринбург на вторые сутки усталые и злые...»122.

Родзинский, спустя многие годы, рассказывал: «Мы сейчас же эту трясину расковыряли. Она глубокая бог знает куда. Ну, тут часть разложили этих самых голубчиков и начали заливать серной кислотой, обезобразили все, а потом все это в трясину. Неподалеку была железная дорога. Мы привезли гнилых шпал, проложили маятник (так в тексте; очевидно, опечатка, следует читать «мостик». — И. П.), через самую трясину. Разложили этих шпал в виде мостика такого заброшенного через трясину а остальных на некотором расстоянии стали сжигать. Но вот помню, Николай сожжен был, был этот самый Боткин, я сейчас не могу вам точно сказать, вот уже память. Сколько мы сожгли, то ли четырех, то ли пять, то ли шесть человек сожгли. Кого, это уже точно я не помню. Вот Николая точно помню. Боткина и, по-моему; Алексея. Ну, вообще, должен вам сказать, человечина, ой, когда горит, запахи вообще страшные^123. Боткин жирный был. Долго жгли их, поливали и жгли керосином там, что-то еще такое сильнодействующее, дерево тут подкладывали. Ну долго возились с этим делом. Я даже, вот, пока горели, съездил, доложился в город и потом уже приехал. Уже ночью было, приехал на легковой машине, которая принадлежала Берзину. Вот так, собственно говоря, захоронили»124.

Следует особо подчеркнуть, что, как неоднократно отмечал сам Юровский и другие похоронщики, предупреждение о неразглашении тайны делалось предельно сурово. «После этой тяжелой работы, — писал в 1922 г. Юровский, — на третьи сутки, т.е. 19 июля утром закончив работу, я обратился к товарищам с указанием на важность работы и на необходимость полной тайны до тех пор, пока станет официально известным». Сухорукое отмечал, что его группе еще перед отправкой на задание в облчека при предупреждении дали ясно понять, что при разглашении тайны им неминуемо грозит расстрел. А ЧК умела производить его и без предупреждений. Это явилось причиной невыдачи места действительного захоронения, его «технологии» кем-либо из большой группы участников. И прежде всего этим можно объяснить, почему даже словоохотливый Ермаков всю жизнь на публике и в письменных документах, воспоминаниях говорил о сожжении, полном уничтожении всех. Ему был дан карт-бланш на вранье партией и ЧК! А между тем на месте захоронения он сфотографировался и на обороте фото написал об этом (потом, правда, пытался стереть надпись); как и Юровский, Ермаков говорил правду А. И. Парамонову и другим близким.

Необходимо сделать одно отступление в связи со снимками П. 3. Ермакова и Р. Вильтона — Н. А. Соколова, поскольку не так давно возник прецедент. В «Комсомольской правде» за 25 ноября 1997 г. появилось «открытое письмо» Патриарху Московскому и всея Руси Алексию II журналиста А. П. Мурзина «О чем рассказал перед смертью цареубийца Петр Ермаков?». В своем обращении Мурзин вслед за многими другими (в который уж раз!) ставил под сомнение принадлежность Царской Семье и близким ей лицам найденных останков под Екатеринбургом, предлагая упокоить их лишь как предполагаемые. Мурзин утверждает, будто Ермаков за два месяца до смерти, в марте 1952 г., заявил ему, студенту, что в 1918 г. он трупы уничтожил, захоронения в Поросенковом логу, где обнаружены останки, не производилось, а по отступлении белых «летом, ближе к осени» там было Юровским имитировано чье-то захоронение и вместо имевшегося прежде и сфотографированного «моста» сделан совершенно новый. Утверждая, что снимок Вильтона-Соколова относится к весне 1919 г., а снимок Ермакова будто бы сделан Юровским где-то в августе или сентябре того же года, причем пользуясь некачественными копиями, особенно с первого, Мурзин и пытается убедить Патриарха и читателей, что с помощью умирающего Ермакова давно овладел тайной и знает, что останки Царской Семьи не найдены и найдены быть не могут.

Ручаемся, что читатель имеет дело с совершенно безответственным и недостоверным выступлением в центральной печати. Снимок Вильтона-Соколова действительно сделан в 1919 г., во время осмотра следственной группой рудника и его окрестностей^125. Этот участок дороги на фотографии выглядит таким, как и должно, поскольку в то время был заброшен, как непроезжий. Ненаезженными, грубо наброшенными смотрятся и шпалы над захоронением. Снимок же с Ермаковым сделан много позднее, не в 1919-м и даже не в 1920-м, а спустя еще 2-3 года. Участок дороги уже налажен, и видно, что им регулярно пользуются. «Мост» наезжен, выровнялся, порос травой. Лес, кустарники сильно разрослись. При тщательном рассмотрении снимков видно, что настил тот же: столько же шпал, те же самые из них выступают вправо или влево. Главное же в том, что Ермакова до конца 1919 г. вообще не было в Екатеринбурге, он лечился в госпитале в Ярославле, приехав к январю 1920 г. домой на короткое время, вновь выехал на запад, на фронт и долго не возвращался^126. Тем временем в 1920 г. навсегда уехал в Москву Юровский, давно забросивший ремесло фотографа. Так что ни летом 1919 г., ни даже летом 1920 г. встретиться и фотографироваться они не могли. К тому же с 1918 г. их отношения стали, мягко говоря, натянутыми, отнюдь не доверительными. И еще: Ермаков с 1919-1920 гг. служил в Красной армии, на значительных командно-комиссарских должностях. Тогда уже была утвержденная военная униформа: защитного цвета гимнастерка со стоячим воротником, с большими нашивками на рукавах (звезды, прочие знаки должностного отличия), портупея. На снимках гимнастерка или френч должны выглядеть светлыми. Ермаков же на снимке — в темной гимнастерке, причем с отложным воротником, без каких-либо нашивок на рукавах и без портупеи. С 1921-1922 гг. он уже не в армии, а в милиции и должен был сниматься как раз в темной (темно-синей) гимнастерке с отложным воротником, и т.д.

Сразу же после появления в печати статьи А. П. Мурзина автор этих строк направил в редакцию «Комсомольской правды» большой материал со всесторонним разбором ошибочных представлений Мурзина, освещением вопроса в целом с приложением копий документов. Однако ни публикации, ни возвращения материала не последовало: он был передан редколлегией Мурзину, который сообщил мне об этом, требуя новых данных под обещание упомянуть обо мне в готовящейся к изданию книге! Что он в ней напишет?

О вероятной подмене документов пишут Ю. А. Буранов и В. М. Хрусталев. «В 1919-1920 гг. Юровский и Голощекин были вновь на руководящих постах в Екатеринбурге, — пишут эти авторы, — что они могли совершить с останками Царской Семьи — неизвестно»127. О Юровском на этот счет уже сказано. Ш. И. Голощекин же в Екатеринбурге в 1919 г. и в последующие годы вообще не работал. После двухмесячного пребывания в Челябинске (август-сентябрь 1919 г.) он навсегда выбыл с Урала. И зачем эти авторы пишут еще о возможности подмены трупов или о подобных действиях по отношению к ним, коль твердо уверовали в полное сожжение? Ведь они и сегодня берут на себя миссию утверждать, будто следователь Н. А. Соколов «убедительно доказал, что именно там, у шахты "Открытая", трупы были расчленены и в течение трех дней сожжены и окончательно уничтожены»128. Глубочайшее заблуждение!

Захоронение до нашего времени вообще не вскрывалось, находилось все под теми же шпалами, взятыми в ночь на 19 июля 1918 г. во дворе дома путевого сторожа переезда № 184 по Горнозаводской железной дороге. Что касается приведенного и будто бы поведанного «откровения» Ермакова в марте 1952 г., то и оно, очевидно, неправдоподобно, ибо описанного им события не было, а в его многочисленных рассказах нет и тени приводимой Мурзиным версии. Перед смертью же Ермаков стал отрицать факт участия не только в уродовании трупов, но даже и в расстреле! Более обстоятельный разбор статьи А. П. Мурзина дан нами в ряде публикаций^129. Но вернемся к анализу исторических источников, связанных с захоронением останков, погребением частью в виде трупов, частью — только костей по сожжении и т.д.

Показания Юровского и Сухорукова в главном полностью совпадают: 9 трупов захоронили в сравнительно неглубоко вырытой яме болотистого лога, прямо на дороге, накрыли захоронение шпалами, два других — Алексея и одной из женщин — сожгли поблизости и замаскировали место вновь разведенным костром. При этом следует иметь в виду, что воспоминания Сухорукова составлены в 1928 г, за 6 лет до выступления Юровского с докладом. И он не мог иметь доступа к совершенно секретной записке Юровского 1920 г. В отличие от Юровского, он сказал о снятых ими с участка дороги шпалах и о повторной укладке их потом. Скорей всего он запамятовал, что шпалы были принесены с разъезда. Однако не исключено, что на дороге уже было какое-то количество шпал: здесь ежегодно ездили на лошадях, мучились с топким участком и могли сделать настил из шпал. Что касается воспоминаний Родзинского, то они подтверждают основное — время и место захоронения, сожжение части трупов, но по ряду моментов расходятся: захоронение (брошены в топкую яму) на очень большую глубину (но это была как-никак — проезжая, эксплуатировавшаяся дорога, а не трясина, по ней ездили до того и потом), сожгли не два, а больше трупов. Во-первых, следует иметь в виду, что Родзинский присутствовал только при начале операции, ибо выезжал в город. Во-вторых, он, естественно, как член коллегии облчека, а не рядовой похоронщик, сам не копал могилы, не бросал в костер трупы, потому не мог передать все в точности. В-третьих, он вернулся, когда все уже было закончено, и главное фактически произошло в его отсутствие. В-четвертых, он многократно подчеркивал, что может ошибаться в освещении события, многое забыл, не уверен — сколько трупов и чьих сожгли, и на этом фоне его попытка уверять, что в их числе были останки и Николая II, лишь подчеркивает приблизительную осведомленность (в разговоре там же или по возвращении в город он мог даже не спросить, кого же именно сожгли или, не видев происходящее своими глазами, не все мог и передать, не все мог вспомнить). Но для нас важно знать, что Родзинский лишь на время отлучался (а не только что приехал, как запомнилось Юровскому), прибыл в Поросенков лог от шахты в Ганиной яме, вместе с другими. Это один из нескольких непосредственных свидетелей захоронения. Медведев (Кудрин) же в общем воспроизводит рассказ Родзинского, тем более что воспоминания в виде интервью для записи оба они давали примерно в одно время (1963-1964 гг.), до того общаясь друг с другом.

Все три непосредственных участника захоронения, оставивших воспоминания, во-первых, решительно свидетельствуют о том, что имели дело с 11 трупами членов Царской Семьи и их слуг и не дают ни малейшего повода сомневаться в этом; во-вторых, не дают никакого повода для утверждения (или предположения) о доставке в Поросенков лог уже сожженных или полусожженных трупов; в-третьих, даже не намекают на обезглавливание тел (хотя бы некоторых); речь идет об опознании ими трупов даже в ночное время, при свете костра, хотя и не во всем точно. В связи с оценкой воспоминаний Юровского («Записки» и «Доклада»), Сухорукова и Родзинского, упоминанием о сообщениях (с чужих слов) Медведева, вновь следует напомнить о воспоминаниях Ермакова, заведомо ложных, но требующих к себе внимания, поскольку до сих пор многие на них опираются. Ермаков, во-первых, говорил об уничтожении, сожжении всех трупов, но на сутки раньше. И тоже не у шахты, ибо указывал на их погрузку и увоз, увоз трупов именно Царской Семьи, во-вторых, напомню, Ермаков документально — фотографией на подлинном месте захоронения с надписью об этом на обороте снимка — опроверг себя же и подтвердил истину. Интересно, что Ермаков, варьируя описание событий захоронения в шахте, «затем полного сожжения» трупов где-то недалеко («я велел класть на двуколку; отвести от шахты в сторону...») однажды написал: «на 8-м километре!»130, то есть воспроизвел реальное расстояние до подлинного последнего места захоронения (хотя говорил о «шахте»), как примерно отмечали его другие участники и схватила память поэта В. В. Маяковского («На девятой версте»). Воспоминания написаны всеми участниками в разное время, для разных учреждений (и закрытого хранения), без предварительного ознакомления с воспоминаниями своих «сподвижников», в разных местах. Карту Ермакова разыгрывать нет смысла. Останков близ шахты на самом деле быть не может.

Захоронение проходило с полуночи до утра. Завершилось оно, то есть тела и останки двух сожженных трупов были зарыты, ранним утром 19 июля 1918 г. Юровский в разное время называл и к 5-6, и около 7 утра. Первое обозначение времени, наверное, точнее; Е. И. Привалова — сторожиха переезда № 803, который расположен в каком-то километре от Поросенкова лога, свидетельствовала, что мимо ее будки в город машина с Голощекиным и другими возвращалась «рано утром на зорьке»131. В июльскую пору это очень рано, около 6 часов. Кстати, почти одновременно выехали в город другая легковая машина и грузовики, а позднее — и подводы. Кузов «Фиата» был сильно поврежден, часть досок выломана — на растопку («платформа его была разбита; с краев от досок были отрублены части»). Несмотря на некоторое старание замыть его еще в логу, в гараж он поступил утром все же в крови. Начальник гаража П. А. Леонов рассказывал: «Вся платформа автомобиля была запачкана кровью. Видно было, что платформу мыли и залетали, видимо, метелкой. Но тем не менее кровь явственно была видна на полу платформы»132.

Говоря о настиле из старых шпал на дороге, над захоронением, попутно заметим, что землей их, как часто пишут и говорят досужие публицисты и киноработники, не засыпали, а оставили как есть, предварительно лишь утрамбовав наездами грузового автомобиля. Только некоторое количество грязи с колес могло остаться на шпалах. О том, что дело обстояло именно так, свидетельствуют и фотоснимки с Ермаковым, сделанные через несколько лет и помещенные в последние годы в ряде изданий, и снимки 1919 г. следователя Соколова, точнее, его помощника. Р. Вильтон, выполнявший в следственной группе обязанности заведующего фотолабораторией, писал: «Через год я шел по следам грузовика от того места, где он оставил большую дорогу...» Вильтон первым опубликовал эти и другие снимки в своих книгах. Затем они были воспроизведены в книге Соколова и многих других изданиях^133. Настил только через годы естественным образом оказался под слоем земли. Руководствуясь указаниями в «Записке» Юровского, сотрудник МВД СССР Г. Т. Рябов совместно с геофизиком из Екатеринбурга А. Н. Авдониным и другими в 1979 г. обнаружил захоронение. Основным ориентиром и послужил находившийся на старой Коптяковской дороге (под дорогой), в логу (низине), на небольшом расстоянии от железнодорожного разъезда пути на Тагил-Пермь, шпальный настил.

Указание Юровского о точном месте захоронения, данное в виде приписки к своей «Записке» Покровскому, гласило: «Коптяки, в 18 в[ерстах] от Екатеринбурга к северо-западу. Линия ж[елезной] д[ороги] проходит на девятой версте между Коптяками и Верх-Исетским заводом. От места пересечения ж. д. погребена саж[енях] в 100 ближе к Исетскому заводу»134. Сажень — три аршина, иначе — 2 м 13 см. Значит, место захоронения находится под Коптяковской дорогой, примерно в 200-220 метрах (фактически ближе) от разъезда в сторону бывшего заводского поселка ВИЗ, ныне района города Екатеринбурга (Свердловска). (Возникший там поселок «Шувакиш» в административном отношении отнесен к городу Верхняя Пышма.) Низина, лог не исчезли, старая дорога просматривалась, нащупывание под слоем земли шпального настила большой проблемы не составляло.

Следует подчеркнуть, что Н. А. Соколов со спутниками, не допуская факта освобождения Царской Семьи, так и не обнаружив в результате раскопок в шахте у Ганиной ямы, а также в других местах того же района захороненных трупов или их сожженных останков, был все же на месте подлинного захоронения, выйдя к нему по следу двигавшихся по Коптяковской дороге «Фиата» и других грузовых автомобилей. Его заинтриговала их длительная ночная остановка. Похоже, что он стал было уже сомневаться, что она была связана только с вытаскиванием застрявшей машины, укреплением шпалами дороги, часами горевшего большого костра, будто бы из-за комаров и т.д. Он обстоятельно допрашивал сторожа переезда Я. И. Лобухина и его сына В. Я. Лобухина об этом. Допрошены они были 10 июля 1919 г., в обстановке завершения белыми эвакуации и отступления. Красные вот-вот должны были ворваться в город (это произошло через 4 дня). В те дни Соколов допрашивал Н. П. Зыкову и других и отмечал, что они вели себя очень осторожно, чего-то недоговаривали^135. Они опасались возмездия большевиков. Произведи следователи допрос Лобухиных летом 1918 г. или хотя бы несколькими месяцами раньше, они могли бы получить куда больше сведений. Вряд ли Лобухины не почувствовали запаха горелой человеческой плоти, не заметили чего-то странного в ночных действиях чекистов. Доказательством тому могут служить факт знания многими из окрестного населения, из поколения в поколение, что останки Царской Семьи зарыты именно тут, в Поросенковом логу, ночное убийство Я. И. Лобухина в 1930 г. неизвестными лицами и помещение в его жилье военной охраны^136.

H. A. Соколову тогда, в июле 1919 г., просто не хватило недели-двух для обнаружения останков. Ему было известно, что из Поросенкова лога после многочасового стояния в нем, у железнодорожного переезда, грузовая машина вернулась в город по прямой (по Коптяковской дороге), нигде уже не останавливаясь, что ее кузов был пуст и окровавлен. Соколов и его помощник стояли у места захоронения, на нем самом — на шпальном настиле. Поиск был прекращен. Соколов и его сотрудники после 10 июля срочно собрали материалы, вещественные доказательства и эвакуировались в Омск.

4. Проблемы поиска и обнаружения останков

Место подлинного захоронения трупов Царской Семьи было обнаружено в наше время, лишь два с лишним десятилетия назад, повторно — 11 лет тому назад, о чем чрезвычайно широко оповещала российская и мировая печать. Началась эпопея признания и оспаривания подлинности уже найденных останков. Таким же двойственным осталось отношение печати, различных общественных групп и к результатам квалифицированно проведенной после эксгумации останков комплексной экспертизы, идентификации их с убитыми 17 июля в Ипатьевском доме лицами. Не признающие ее результатов и факта нахождения подлинного места погребения вновь говорят то о том, что Романовы не были убиты, об их освобождении или спасении, то о замене советскими спецорганами останков Царской Семьи чьими-то иными, то о захоронении совсем в другом месте, которое еще не выявлено, и, наконец, о том, что трупы были полностью сожжены, уничтожены и их бесполезно искать, обнаружить невозможно. В последнем случае делается упор на получившее широкое распространение после убийства заявление одного из организаторов расстрела, члена «тройки» П. Л. Войкова, что «мир никогда об этом не узнает»137. Это упорно продолжают утверждать много публикующиеся Ю. А. Буранов и В. М. Хрусталев, не исследуя проблему, а ссылаясь лишь на вывод следователя Н. А. Соколова. «Именно там, у шахты "Открытая", — заявляют они, как уже отмечалось, — трупы были расчленены... и окончательно уничтожены»138.

Но есть мудрое изречение: «Тайное когда-нибудь да становится явным», и оно, как правило, оправдывается. Так обстоит дело и с захоронением Царской Семьи. О его точном месте с 1918 г. осталось очень много письменно-документальных свидетельств, остались живые свидетели трагедии и их потомки. Я. X. Юровский блефовал или глубоко заблуждался, когда в феврале 1934 г., в ответ на вопрос слушателей: «Живые свидетели могут вести всякие разговоры?», заявил: «Нет таких, которые знают. Они все были взяты, за исключением тех, которые были у белых»139. О свидетелях самого убийства речь выше уже шла, они оставались. ВЧК-ОГПУ-НКВД их «не взяли». «Не взяли» до памятных 1930-х и последующих годов и некоторых активных участников захоронения. Они оставались самыми непосредственными живыми свидетелями. Оставались свидетели, видевшие грузовик, пригнанный в город окровавленным, помимо прочего транспорта и скопища людей в Поросенковом логу, или узнавшие об этом от Лобухиных и других, наконец, от самих похоронщиков в те же годы.

Спецорганам и верхам уральского и екатеринбургского партийного актива место захоронения было известно всегда. И стихи поэта Владимира Маяковского о пребывании на месте захоронения бывшего Царя «на 9-й версте» от города во время приезда в конце января 1928 г. в Свердловск — не плод поэтического воображения. В стихотворении «Император» читаем:

...За И сетью,

где шахты и кручи, за Исетью,

где ветер свистел, приумолк

исполкомовский кучер и встал

на девятой версте.

Вселенную

снегом заволокло, Ни зги не видать -

как назло.

И только следы

от брюха волков

по следу

диких козлов. Шесть пудов

(для веса ровного!) будто правит

кедров полком он, снег хрустит

под Парамоновым, председателем

исполкома. Распахнулся весь,

роют снег пимы.

— Будто бы здесь?! Нет, не здесь. Мимо! —

Здесь кедр

топором перетроган,

зарубки

под корень коры, у корня,

под кедром дорога,

а в ней

император зарыт.

Лишь тучи

флагами плавают,

да в тучах

птичье вранье, крикливое и одноглавое,

ругается воронье.

Прельщают многих

короны лучи.

Пожалте,

дворяне и шляхта,

корону можно

у нас получить,

но только

вместе с шахтой»140.

Эту маленькую поэму Маяковский написал в основном в дни пребывания в Свердловске, выразив в ней сложные чувства по отношению к Императору, писал ее не просто — долго^141. Варианты-наброски строф занимают больший объем, чем окончательный текст. В вариантах непременно присутствуют «девятая верста», «зарубки у корня коры» и «дорога»142. В произведении упоминается имя председателя Свердловского горисполкома А. И. Парамонова. Член Компартии с 1907 г., активный участник Октябрьского переворота и гражданской войны, Парамонов был видным работником на Урале, сподвижником главнейших его большевистских руководителей в революционную пору. С конца 1930-х гг. много лет отбывал в сталинских лагерях, выжил, после смерти И. В. Сталина был освобожден и реабилитирован, проживал в Свердловске. В 1950-е гг. автору не раз довелось с ним встречаться. Стихотворение «Император», опубликованное тогда же, в 1928 г., в Свердловске и Москве (см.: «Красная новь», кн. 4), мне было известно, как и то, что Парамонов встречал Маяковского, водил его в рабочую аудиторию, показывал город. Однажды (в ноябре 1957 г.) на квартире Парамонова (жил он по улице Ленина, во Втузгородке) — очень крупного, кряжистого, с огромной седой бородой (в бытность молодым преподавателем я приходил, по договоренности, чтобы пригласить его выступить в студенческой аудитории), мы разговорились о событиях семнадцатого года и гражданской войны^143. Спросил я Анатолия Ивановича и о встречах с Маяковским, и о том, ездил ли он с ним на место захоронения Царя, и где это, и верно ли тот описал все. Парамонов ответил, что вообще-то верно, но ведь он же поэт, у него все от впечатления, под рифму, это там — по дороге на Коптяки.

— А какая там шахта, — спросил я, — писал же и П. М. Быков, что из шахты трупы достали, сожгли и остатки их закопали в другом месте, в болоте, при чем здесь шахта? Вот ведь в докладе Юровского (в то время я прочел в Свердловском партархиве стенограмму заседания старых большевиков 1 февраля 1934 г.) об этом сказано.

Парамонов тогда сказал:

— Да не в шахте, это ему (Маяковскому. — И. П.) рассказывал, что вначале в шахте были они, а потом забрали оттуда, он перепутал.

О точном месте захоронения Парамонов мне, пожалуй, почти сказал — «у разъезда, где дорога шла через лог».

— А вот Юровский говорил, — спрашиваю, — что часть убитых сожгли, их-то останки где?

— Да там же, рядом жгли и закопали, — отвечает.

О большем я не допытывался, неудобно было это делать, и оба мы интуитивно опасались продолжения разговора на «запрещенную» тему. Мог бы он, вероятно, все же прямо сказать: «В Поросенковом логу, у самого железнодорожного разъезда». Хотя уже понятно было, что именно в этом логу, «на 9-й версте».

Тогда он мне, разговорившись (память у него была отменная), поведал о таком, казалось, не менее интересном случае. Я начинал тогда работать по проблематике гражданской войны. А. И. Парамонов, с которым приходилось беседовать не раз и в дальнейшем, давал достоверные сведения о многих событиях гражданской войны. Он же был тогда начальником штаба, комиссаром в двух Уральских дивизиях, работником политотдела 2-й армии, а затем — председателем Екатеринбургского окружного и городского Совета, словом, виднейшим местным руководителем. После захвата власти в Екатеринбурге они, видные местные большевики, вскоре стали внимательно смотреть «жандармские дела», искали там сведения о себе, и как-то на его глазах И. М. Малышев стал из одной папки выдирать и уничтожать целые листы... Что-то, видно, компрометирующее там было против Малышева, ставшего председателем Уралобкома партии (скорее всего показания на своих товарищей при арестах и допросах). Так относились большевики к бесценным архивным документам! Для меня, молодого исследователя, подобное сообщение, полученное от «первоисточника», было и в новинку, и очень ценно.

О том, что Маяковский действительно ездил на лошади в январскую стужу на место захоронения тел Царской Семьи и упомянул об А. И. Парамонове не просто в рифму, а как летописец, всерьез, написал правду, я, таким образом, с 1957 г. знал определенно, из первых рук. Позднее Парамонов передал в Библиотеку-музей Маяковского в Москве (переулок Маяковского) собственноручное письменное свидетельство. В его записке сказано: «Вне всякого сомнения, я единственный человек, знающий, где сгнили останки последнего русского царя Николая II. Яков (Юровский) показал мне это место в 1920 году. И я сделал ножом зарубки на корнях березы, чтобы отметка сохранилась и в том случае, если березу срубят. В 1928 году благодаря этим знакам я нашел это место и показал его Владимиру Маяковскому; что он и описал в своем стихотворении "Император"»144. У Маяковского все верно, кроме того, что вместе с Николаем II захоронены члены его Семьи и другие жертвы и не в шахте, а в яме. И вместо «кедра», более звучного названия дерева, должны были стоять «сосна» или «береза». Их там и по сей день много, некоторые могли быть свидетелями захоронения. И, кстати, с одной из них, так уж получилось, место захоронения — шпальный настил на старой дороге — и было замечено одним из поисковиков, о чем речь пойдет далее. Касательно высказывания А. И. Парамонова о том, что он один знал, где были останки Николая II, следует сказать, что он заблуждался. В 1950-е гг. об этом знали и другие. До 1938 г., до смерти, знал это Я. Х. Юровский, до 1952 г. — П. З. Ермаков, до 1954 г. — С. И. Люханов, до 1987 г. — И. И. Родзинский. Все свидетели — непосредственные участники последнего захоронения. А. И. Парамонов умер в 1970 г. Можно вспомнить и других свидетелей, скажем, чекиста Г. И. Сухорукова, копавшего яму, бросавшего в нее трупы, сжигавшего два из них. Главные же свидетельства — документы, воспоминания, оставленные названными и другими участниками. Прежде всего, это «Записка» Юровского и воспоминания 1922 и 1934 гг., с указаниями на захоронение близ переезда № 184, прямо под дорогой, на полузаболоченном ее участке, накрытом шпалами. И уж совсем точно указано в приписке «Записки», чистовой текст которой был передан М. Н. Покровскому: в 100 саженях ближе к ВИЗу от переезда через железную дорогу, на Коптяковской дороге, «на девятой версте»145. Сопоставим эти сведения с данными в самой «Записке» и в докладе о месте захоронения — в низине, заболачиваемой части дороги, под ней самой, с указанием на то, что опубликованный Н. А. Соколовым снимок шпального мостика-настила — это и есть могила. Между прочим, в книге есть и снимок почти точно этого же места, только без захвата настила, но с видом на дом семьи сторожа переезда № 184 Я. И. Лобухина, где видна та же группа деревьев, что и на упомянутом снимке^146. Эти указания, хранившиеся в тайниках архивов, и книга Соколова в спецфондах лишь нескольких библиотек в Москве долгое время были доступны не всем, но все же доступны. Но и это не все. От Ермакова, как уже отмечалось, оставалась фотография, сделанная в 1920-е гг. на месте захоронения, в Поросенковом логу, с надписью на обратной стороне, подтверждающей, что он стоит именно на могиле^147. В 1919 же году был сделан снимок не только настила, но и дома сторожа. Это место привлекло внимание Соколова и Вильтона, но они не успели изучить окрестности, выяснить, что именно здесь покоились останки убитых. С уверенностью можно утверждать, что о захоронении здесь трупов знала и семья путевого сторожа разъезда Я. И. Лобухина (он сам, его жена, вскоре умершая, и сыновья — Василий и Семен). Оно производилось много часов, до рассвета. Долго сжигали два трупа. Это всего лишь в 150-200 метрах от их домика. Лобухины могли видеть (а юноши — сыновья — и просто из любопытства приблизиться, подсмотреть за действиями вдруг нахлынувшей к ним большой группы людей), уловить сильный запах сжигаемых человеческих трупов. Следователь Соколов догадался проследить путь грузового автомобиля к этому месту и допросить семью Лобухиных. Но допрос, как уже отмечалось, производился только 10 июля 1919 г., когда красная армия стремительно наступала и вот-вот должна была ворваться в Екатеринбург, а белые эвакуировались. Лобухины были на допросе крайне осторожны, ничего, кроме того, что возле них застрял автомобиль и у них брали со двора шпалы, доски, не сообщали. Ясно, что боялись дать откровенные показания: себе будет хуже. Им и тогда, в ночь на 19 июля 1918 г., красные похоронщики пригрозили в связи с попытками что-то у них спросить, о чем-то узнать. Однако и осторожность членов семьи не помогла: примерно в 1930-м году Якова Лобухина убили неизвестные^148. Можно лишь догадываться кто. Видимо, те, кто опасался утечки информации и после чьих действий в эпоху сталинизма убийц никогда не находили. Сыновья Лобухиных в это время жили уже отдельно, и судьба их неизвестна. Тайну захоронения Яков Лобухин, видимо, знал и хранил. Показания, данные 10 июля 1919 г. Соколову Лобухиными, для поисков места захоронения имели очень большое значение. В книгах Соколова и Дитерихса они отражены не полностью. А в их свидетельствах были и такие: «В последний самый день, уже вечером, от Коптяков прошел автомобиль и пошел прямо через лог, а не времянкой, как шли все остальные... Этот автомобиль в логу и засел в топком месте. Должно быть, вода им для него понадобилась... За ночь они там целый мостик выстроили: из шпал и тесу от моей городьбы. Это уж я потом тес назад взял, и там одни шпалы остались»149. Данные места из показаний Лобухиных появились в сборнике, опубликованном издательством «Посев» во Франкфурте-на-Майне лишь в 1987 г. Но могли они появиться, цитироваться за рубежом и в каких-либо других, более ранних публикациях. Здесь есть прямое указание на лог, топкое место — полное совпадение с указаниями Юровского и других похоронщиков; главное — указания на Поросенков лог, на этот участок старой дороги и никакой иной. Не упомянуто лишь название лога — Поросенков. Участники следствия белых на некоторых составленных ими в 1919-1920 гг. схемах обозначили и указали название этого лога. Есть такая схема в публикациях Р. Вильтона 1920 и других годов и М. К. Дитерихса 1922 г. Другого лога около разъезда нет. Лог один, и его название было известно окрестным жителям всегда.

Следует отметить, что некоторые местные жители — коптяковцы и, видимо, железнодорожники с 1918 г. знали, что Царская Семья похоронена в Поросенковом логу, под шпалами. Возможно, кому-то проговорились Лобухины (в связи с чем Я. И. Лобухин, видимо, и погиб) или кто-то из участников захоронения — визовских рабочих, бывших красногвардейцев, по возвращении в 1919 г. с фронта домой. Детей той поры взрослые попугивали этим местом — Поросенковым логом, костями Царя и Царицы. Но разглашать тайну было опасно. С разговорами остерегались. Автор данной книги сам в свое время случайно узнал такие сведения. Проректор Уральского политехнического института (ныне Уральский технический университет) профессор С. И. Кузнецов, большой любитель грибов, имевший с супругой В. К. Кузнецовой дачу у деревни Коптяки, рассказывал, как он однажды собирал грибы в Поросенковом логу. Много их там было. Сергей Иванович (ныне покойный; жена его Вера Константиновна здравствует и все это помнит) был удивлен этим и спросил встретившегося ему там старика: «Почему грибники-то сюда не ходят?» — «Потому, — ответил тот, — что тут похоронена Царская Семья!» Можно было старику тогда верить или не верить, а при надобности расспросить и проверить. Ясно лишь, что старик, а таких среди местного населения было немало, место захоронения знал точно. Если бы объявили об открытых поисках, обратились через средства информации или прямо к населению Коптяков, других селений, к железнодорожникам, проживающим в окрестностях ВИЗа, — знатоков и охотников помочь в поисках места захоронения, старой дороги, пересекающей Поросенков лог, нашлось бы немало. Можно было бы решить проблему и без документов, хранящихся в КГБ и секретных фондах других архивов. К тому же была возможность встречи с детьми Юровского, его сыном — А. Я. Юровским, который обладал сведениями, имел и документы отца и, как оказалось, черновик «Записки». В какой-то мере делу поиска могли служить и публикации П. М. Быкова в сочетании с книгой Н. А. Соколова, стоило лишь обратить внимание на факты: трупы от шахты по Коптяковской дороге вывезли на грузовике в сторону ВИЗа; у переезда № 184, в логу, в заболоченном месте застряли, находились много часов и вряд ли ради вытаскивания грузовика, так как взяли шпалы и доски вскоре после остановки, а сделать настил — нетрудное и недолгое дело для группы мужчин.

Но, конечно же, все становилось проще после выявления засекреченных документов и ознакомления с ними. Для исследователя, интересующегося этой темой, доступ к стенограмме доклада Я. X. Юровского на заседании старых большевиков^150 1 февраля 1934 г. в Свердловске, к воспоминаниям Г. И. Сухорукова был совершенно прост. А эти доклад и воспоминания, как мы видели, содержали довольно точное описание места захоронения. Даже доступ к «Записке» Юровского (без приписки о «саженях») был не столь уж сложным. Ее текст, как уже отмечалось, имелся и в бывшем партийном архиве Свердловска. Другая копия «Записки» и черновик М. Н. Покровского имелись в ГАРФ (в бывшем спецотделе ЦГАОР)151. После ознакомления с «Запиской», и прежде всего с припиской, непосредственно указывающей место захоронения, со стенограммой воспоминаний И. И. Родзинского, записанных в 1964 г.152, хранившихся в РГАСПИ и доступных не столь уж узкому кругу исследователей, никаких проблем с обнаружением места захоронения просто-напросто не могло бы уже быть. Было бы лишь разрешение на поиск или исключалось бы преследование за него со стороны КГБ и парторганов.

Останки обнаружила поисковая группа во главе с кинодраматургом, капитаном внутренней службы Г. Т. Рябовым и геологом, тогда кандидатом, а ныне — доктором наук А. Н. Авдониным. В 1979 г. ими было окончательно установлено место и произведено первое вскрытие захоронения. Обращает на себя внимание, что поиски были длительными и заняли 3 года. А. Н. Авдонин говорил: «Вместе с писателем Гелием Рябовым мы начали поиски в 1976 году: Трудились по выходным и во время летних отпусков. Через три года наша работа увенчалась успехом»153. Рябов отмечал, что они «неоднократно ходили по маршруту движения автомашины 19.07.18 г. от Ганиной ямы до переезда»154. Зачем было годами ходить по такому длинному маршруту, когда уже имевшиеся у них данные прямо диктовали необходимость поиска у разъезда, на заболоченном участке старой дороги?! Но поисковики, действуя, правда, не лучшим образом, оказались настойчивыми и приближались к цели. Длительное изучение второстепенных источников, как будто бы неосведомленность о наличии в местном архиве стенограммы доклада и копии «Записки» Юровского, воспоминаний участников, никаких попыток обращения к историкам, специалистам по проблематике гражданской войны, событиям в Екатеринбурге и на Урале той поры, судьбе Царской Семьи^155 — все это приводило к издержкам, потере нескольких лет и пр. В представлении поисковиков, судя по их заявлениям в печати, многое в истории гибели и захоронения Царской Семьи вырисовывается и поныне в не соответствующем документальной истине виде. Увы, это также влияет на умонастроение общества.

До настоящего времени так и не ясна подоплека возникновения идеи поиска останков Романовых, инстанция, санкционировавшая эту акцию, определявшая ее цели. Из рассказов Г. Т. Рябова ясно лишь, что в этом оказался каким-то образом заинтересован министр внутренних дел H. A. Щелоков. Приехав в 1975 г. в Свердловск, он проявил большой интерес к вопросу о сокровищах Царской Семьи, изучал по этой теме документы^156. Рябов состоял советником Щелокова, сопровождал его. Щелоков помогал ему в получении закрытой литературы и секретных документов. В 1978 г. Рябов получил черновик «Записки», а затем изучил и ее чистовик, составленный М. Н. Покровским, и приписку с координатами места захоронения^157. Поиски были уже привязаны к железнодорожному переезду, район их сузился. Осенью 1978 г. Г. Т. Рябов получил из Свердловска от А. Н. Авдонина письмо, в котором сообщалось, что при осмотре бывшей коптяковской дороги с высоты стоящей у дороги сосны его товарищ по имени Миша (очевидно, геолог М. С. Кочуров, впоследствии погибший при переправе через реку, на севере. — И. П.) увидел часть выходящих на поверхность земли шпал и предположил, что это может быть место, где находится могила^158. Тогда же место было прозондировано, и на глубине примерно 40 см действительно оказался шпальный настил. Рябов и Авдонин решили с наступлением весны и лета 1979 г. произвести раскопки^159.

Не буду подробно описывать обнаружение места захоронения, раскопки и извлечение останков. Это неоднократно делалось их участниками. Коснусь лишь их сути. Г. Т. Рябов в дневнике 31 мая 1979 г. записывал:

«...Пробито 5 скважин под шпалами. В двух из них (70 см друг от друга каждая скважина) бур извлек (глубина в 120 см) приблизительно двадцатисантиметровый слой черной субстанции с запахом мазута. Я уверен, что это искомое: останки трупов Романовых и их людей (в этой могиле 9 человек, все, кроме Алексея и Демидовой^160. Все, что осталось в результате воздействия бензина, серной кислоты...

Вдоль старой дороги под травой и водой, заросшей и невидимой простым глазом, лежат шпалы. Прощупываются щупом, начали бурить вручную, итоги описаны».

Запись 1 июня 1979 г.:

«...Сняли 1-й слой шпал, под этим слоем обнаружен 2-ой слой шпал, проложенный вдоль дороги, здесь же навалены сучки, остатки деревьев, камни, кирпич. Уперлись в 3-й слой шпал, поскольку здесь вдоль дороги протекает ручей и как раз он течет по искомому объекту; все заливает водой. Раскопано см 60, глина. Сквозь воду из глубины выходит воздух, вода пузырится...

Стоп! Зовут к раскопу. Эврика! Первая находка — на глубине 80 см обнаружена часть фрагмента тазобедренной кости, черного цвета, по виду обработанная сильным хим[ическим] реактивом...

Стал шарить руками под водой... прощупывает ребра, кисти рук с маленькими косточками. Пытаются отчерпать воду; но, кажется, это бесполезно...

Как здорово выбрал место Юровский, посреди дороги, в гати, залило мокрой глиной и водой.

Фрагментов одежды нет. В наиболее разработанной части кости превратились в золу. Теперь они обнаруживаются по всей площади раскопа... Трупы лежат друг на друге...»161.

В дальнейшем предпринималась попытка найти остатки кострища, а под ним — останки двух сожженных трупов, но безуспешно. В этих раскопках помимо Г. Т. Рябова и А. Н. Авдонина участвовали еще 4 человека — их жены М. В. Рябова (Кондратьева) и Г. П. Авдонина, а также инженер Г. Т. Васильев и геолог М. С. Кочуров. Извлечены были 3 черепа, все остальные кости возвращены в захоронение. Оно было приведено в прежний вид, накрыто теми же шпалами. Какие-то минимально щадящие меры к останкам были приняты. В то же время наличествовал и элементарный непрофессионализм, пренебрежение нормами археологических раскопок, в частности черепа вымыли в ручье, смыли наслоения, очевидно, даже остатки тканей, мозга. Многие обвиняли и обвиняют Рябова и Авдонина в кощунстве, в непрофессионализме, нарушениях норм и т.д. Конечно, это справедливо, но в то же время должно быть и понимание: в те годы при нашей отечественной антидемократической, безответственной, антигуманной системе трудно винить Авдонина и Рябова в содеянном. Раскопки могли произвести просто случайные люди, преступники, останки могли или вообще исчезнуть, или стать предметом торга и наживы, или быть просто уничтоженными службой КГБ (не смогли чекисты Юровского этого сделать, так сделали бы современные «юровские»). В реальной ситуации действия поисковиков могут быть и объяснены, и, видимо, оправданы. Во всяком случае, именно они в итоге раскрыли тайну захоронения, вернули обществу останки Романовых, тем самым внесли вклад в выяснение судьбы Царской Семьи. Они наглядно подтвердили, что никакое, даже самое тщательное уничтожение следов преступления не может гарантировать того, что оно не будет рано или поздно раскрыто.

По утверждению Г. Т. Рябова, изъятые черепа им были увезены домой, в Москву. Там он намеревался организовать их экспертизу, но не смог, не решился на официальное обращение к специалистам и т.п. В 1980 г. черепа, упакованные в полиэтиленовые мешки и деревянный ящик (для лучшей сохранности), вернули на прежнее место. Что происходило с находкой до ее возвращения, знает лишь он сам. В 1989 г., когда обстановка в стране несколько оздоровилась, Рябов дал интервью для «Московских новостей», в котором оповестил общественность о том, что ему известно место захоронения Романовых, и предложил произвести его вскрытие с участием государственных органов. Но соответствующей реакции с их стороны не последовало. Не помогли и обращения к генеральному секретарю ЦК КПСС, а с 1990 г. — президенту СССР М. С. Горбачеву^162. Тогда же и в последующие годы в различных изданиях появляются статьи, интервью, взятые у самого Рябова, у Авдонина, а также публикации журналистов, писателей, историков.

Наконец в 1991 г. на раскопки решились власти Свердловской области. Начало этому было положено тем, что по их же совету 10 июля 1991 г. А. Н. Авдонин обратился с официальным заявлением к начальнику Верх-Исетского районного отдела милиции г. Свердловска В. И. Пичугину. Он писал: «Сообщаю Вам, что несколько лет назад мною были обнаружены человеческие останки в лесу неподалеку от расположения Мостоотряда № 72. Это место могу показать. Авдонин»163.

Устно власти были им проинформированы о том, что это за останки. Заявление было написано как формальное основание для возбуждения уголовного дела и производства раскопок, составления группы, выделения материальных и технических средств на их проведение. Еще в начале 1991 г. Авдонин был на приеме у председателя Свердловского облсовета Э. Э. Росселя, который дал официальное согласие на раскопки и затем заявил представителю печати, что согласовал этот вопрос с Б. Н. Ельциным, за месяц до того ставшим президентом Российской Федерации^164. Подготовка шла в ударном темпе, и раскопки были произведены через несколько дней^165. Г. Т. Рябов, извещенный о том, что таковые состоятся, от участия отказался. «Нельзя было повторять кощунственное и некомпетентное вмешательство в захоронение — только силами дилетантов без привлечения к работе ведущих советских и зарубежных специалистов, техники и технических устройств»166. Производились раскопки 11-14 июля. Они были осуществлены с определенным минимумом подготовки, благо — все же с участием археолога Л. Н. Коряковой (ей помогал доцент-математик И. О. Коряков, хорошо знакомый с технической стороной полевых археологических работ). В целом их уровень, однако, не соответствовал общепринятым нормам. После официального первого «лопатного» раскопа еще находили сотни оставшихся в захоронении косточек и предметов, и хотя не сразу, но в нем выбрали, видимо, все^167. Останки все же извлечены, описано их положение в захоронении и состояние. Они сохранены для общества, истории и науки.

В обобщающем материале, главным образом по «Протоколу осмотра места происшествия», заключениям Коряковой, записано:

«В могиле на глубине от 70 см до 1 м от поверхности находились сложенные друг на друга и отдельно лежащие скелетированные останки 9 лиц. На одном из скелетов в области таза сохранились мягкие ткани в состоянии жировоска. Черепа от 3-х скелетов находились в деревянном ящике рядом с захоронением...

По мнению экспертов, принимавших участие в раскопках, на ряде черепов и костях имеются возможно огнестрельные и другие механические повреждения, причиненные прижизненно.

Остатков одежды в захоронении не обнаружено, но сохранились фрагменты веревок, что может свидетельствовать о том, что люди были помещены в могилу в обнаженном виде...

В процессе осмотра скелетов на месте происшествия, а затем и в Свердловском областном бюро судебно-медицинской экспертизы (где останки находились до захоронения в С.-Петербурге в 1998 г. — И. П.) были обнаружены фрагменты волос...

При рентгенографировании мягких тканей скелета № 2 были обнаружены (впоследствии извлечены) две пули. Еще одна пуля была обнаружена в небольшом фрагменте мягких тканей... изъятом со дна могилы.

В течение июля-августа останки были тщательно промыты и просушены. В процессе осмотра смывов и проб грунта были обнаружены фрагменты костей, зубы... обнаружено и изъято около 300 фрагментов мелких костей, 11 пуль, 14 мелких фрагментов керамики, 13 зубов, около 150 конгломератов мягких тканей, фрагменты веревок»168.

В дальнейшем, после первой экспертизы в Свердловске, производилась разносторонняя экспертиза останков специалистами Москвы, Санкт-Петербурга, Воронежа, Киева, Красноярска, затем — Англии и США. Особенно важной была молекулярно-генетическая экспертиза. Авторитетнейшие экспертные центры идентифицировали останки членов Царской Семьи Романовых: Николая Александровича, Александры Федоровны, их детей — Ольги, Татьяны, Анастасии, а также доктора Евгения Сергеевича Боткина. Другие останки, по всем признакам, принадлежат обслуживающим Семью и расстрелянным вместе с нею комнатной девушке (горничной Александры Федоровны) Анне Степановне Демидовой, лакею Николая II Алексею (Алоизию) Егоровичу Труппу, повару Ивану Михайловичу Харитонову. Крупнейший специалист по пластической реконструкции С. А. Никитин создал по найденным черепам скульптурные портреты. Проведенное затем фотосовмещение прижизненных портретов со скульптурными изображениями показало их полное совпадение. Сейчас и в будущем может возникать немало вопросов, связанных с частностями, например — была ли на черепе Николая Романова костная мозоль от травмы, полученной во время поездки в 1891 г. в Японию и т.д. Кстати, травмы от двух ударов, нанесенных Николаю II японским националистом-полицейским саблей плашмя через фетровую шляпу, были незначительными. В частности, во врачебном заключении о второй из них было записано: «...лобно-теменная рана находится выше первой на 6 сантиметров и идет почти параллельно ей, имеет 10 сантиметров длины, проникает через всю кожу до кости... извлечен свободно лежавший между сгустками крови осколок кости — клиновидной формы, около 2,5 сантиметров длины, 2 миллиметра ширины в одном его конце и 1 миллиметр — в другом. Толщина осколка в лист обыкновенной писчей бумаги»169. Правильно ли было сделано врачебное заключение и могла ли нарасти мозоль на месте тончайшего отслоения костной ткани? Не поврежден, не разбит ли людьми Юровского в числе других этот участок черепа Николая Романова лопатой или чем-то другим? Некоторые извлеченные из захоронения черепа повреждены очень сильно.

Останков бывшего царевича Алексея и великой княжны Марии среди 9 извлеченных и исследованных скелетов, как и ожидалось, нет. Следовательно, именно их трупы были сожжены. На сожжение Алексея указывали два главных (практически единственных) источника — похоронщики Юровский и Сухорукое. Алексея, путаясь, называл и Родзинский. Среди трупов раздетых женщин с изуродованными лицами, ночью, при отблесках, вполне возможно, на значительном расстоянии горевшего костра, в спешке отличить тот или иной труп было не так-то просто. Чекисты, видимо, намеревались сжечь труп Александры Федоровны, а когда притащили к огню один из многих, то поняли, что это не он, а чей-то другой. Юровский в первом случае говорил, что «сожгли фрейлину» (читай горничную), во втором — «сожгли, очевидно, Демидову», ее имя он называет уже с сомнением. Сухорукое же назвал одну из дочерей четы Романовых — Анастасию и был ближе к истине. Анастасия, будучи самой младшей из них, была полноватой, с более широкой костью. От старших — Ольги и Татьяны — широкой костью отличалась и Мария. Тела младших дочерей были похожи (тогда как, скажем, Ольга была болезненно худой, ее труп похоронщики сразу бы распознали).

Сожженные костные останки двоих на каком-то этапе советской истории могли быть случайно или целенаправленно найдены и извлечены. Но второе — в высшей степени маловероятно. Извлекать и уничтожать стали бы останки девяти. Кто-то мог найти случайно? В источниках, даже в досужей молве, нет никаких сведений о такой находке. Если такого все-таки не случилось, что почти на сто процентов вероятно, то найти место захоронения вполне реально. Можно обнаружить в нем хотя бы мелкие частицы костей, в самом худшем случае — признаки сожжения, кострища. Автор полагает, что в зоне захоронения содержится значительная часть сожженных и полуобгоревших костей. Можно предъявить общественности доказательства захоронения останков уже всех 11 жертв, тем самым полностью и доказать достоверность непосредственных документальных источников, и прояснить обстоятельства расстрела 17 июля в Ипатьевском доме, захоронения 19 июля 1918 г. в Поросенковом логу с позиций исторического исследования. Как и где искать второе захоронение? Эта задача также разрешима при условии тщательного исследования совокупности всех источников. А затем уже дело практических, но предельно продуманных действий.

5. Где похоронены цесаревич Алексей и великая княжна Мария

Автор абсолютно убежден, что главным ключом к решению этого вопроса, во всех отношениях напрямую связанного с процессом захоронения большинства членов Семьи Романовых и лиц, содержавшихся вместе с ними в доме Н. Н. Ипатьева, является анализ прежде всего тех же источников, которые указали на первое большое захоронение (девяти). При возвращении к ним мы в чем-то вынуждены и повториться.

Многими игнорируются указания Юровского и других участников захоронения на то, что два трупа сожжены и останки захоронены отдельно от остальных, чтобы ввести в заблуждение тех, кто вдруг найдет их. Нашедшему 9 трупов вместо 11 трудно будет связать находку с 11 убитыми в доме Ипатьева. Многие авторы, и даже кое-кто из специалистов в области истории и юриспруденции, верят в то, что «Записка» Юровского и воспоминания других участников захоронения Романовых — менее достоверны, чем воспоминания П. 3. Ермакова, который заявлял о полном сожжении трупов, причем всех до единого. Во всяком случае, многие полагают, что по крайней мере два недостающих трупа совершенно сожжены и захоронены еще под Коптяками, у шахты. Сторонником последней версии остается и В. Н. Соловьев, несколько лет занимавшийся расследованием этого дела^170. Далее дополнительно будет сказано о заведомой фальсификации Ермаковым событий цареубийства, времени и места настоящего захоронения и о мотивах этого. Существуют такие документы, которые свидетельствуют, что Ермаков прекрасно помнил о подлинных действиях над трупами и о месте их захоронения.

Многие из версий в исторической литературе обстоятельно рассматривались и отвергались. В последнее время зарождается еще одна, которая может получить широкое распространение. Она прямо относится к вопросу об Алексее и его сестре Марии, и на ней следует остановиться специально. Суть ее сводится к утверждению, что останки их захоронены вместе с другими, но глубже и до них при раскопках просто не добрались.

Так, В. В. Зайцев высказал и попытался обосновать предположение о том, что недостающие останки находятся в той же могиле, глубже, на «нижнем этаже», который тщательно замаскирован. Речь идет о «двух этажах» могилы, а также о неполном соответствии костей и т.п. В связи с последним моментом надо иметь в виду, что могила была потревожена после Великой Отечественной войны прокладчиками высоковольтного кабеля. С одного края могилы кости перемешаны и повреждены (там в 1991 г. был обнаружен кусок кабеля). При раскопе, сделанном тайно Авдониным и Рябовым еще в июне 1979 г., причем без единого специалиста, производилось не частично-поверхностное, а самое основательное вскрытие могилы с обнаружением восьми останков из девяти. Все это не могло не сказаться на состоянии скелетов, не могло не затруднить последующее их извлечение, проводившееся также не на должном научном уровне. Позднее, как уже отмечалось, Рябов признавал свои действия кощунственными и некомпетентными и участвовать в экспедиции 1991 г. отказался^171. Так что причин для повреждения костных останков было более чем достаточно. Главные же соображения и аргументы В. В. Зайцева таковы: «...в свидетельствах Юровского нет ни одного намека, что кто-то захоронен отдельно. Вот, положим, слова о заключительной операции: "Двое-трое взялись за копание могилы, потом приступили другие, тут же рядом (!) костер. На месте сжигания (!) вырыли яму; снова зажгли большой костер. Прежде чем сложить в яму остальные трупы, облили их серной кислотой, завалили шпалами, закрыли, грузовик пустой проехал и поставили точку". И еще. В одном абзаце Юровский подчеркивает небольшую глубину могилы (девятерых нашли, примерно, на отметке один метр), а в другом оперирует почему-то цифрой в "два с половиной аршина"?!»172

Одним словом, предпринимается попытка доказать, причем опираясь на свидетельства самого руководителя захоронения, что все 11 расстрелянных были погребены в одном и том же месте. Прежде всего учтем, что и «Записка» Юровского 1920 г., составленная им с помощью М. Н. Покровского, и последующие его зафиксированные свидетельства — «Последний царь нашел свое место» (1922 г.), доклад и ответы на вопросы на совещании старых большевиков в Свердловске 1 февраля 1934 г., — сугубо конфиденциальны. Первый и наиболее важный из этих документов — «Записка», в которой конкретно и точно указано место захоронения, — был особо засекречен на десятилетия. Юровский никоим образом не ставил при этом задачей афишировать сведения, сделать их достоянием общественности, тогда как Ермаков писал воспоминания для музея, автобиографии для приобщения к личным делам, то есть для достаточно широкого обозрения. Потому, главным образом, и писал он неправду, сохраняя тайну истинных мест захоронения. С утверждением Зайцева, будто свидетельства Юровского не дают «ни одного намека» о захоронении кого-то отдельно от остальных, согласиться как раз невозможно. Такой вывод прежде вроде бы никому еще не приходил в голову. Обратимся же к его свидетельствам. В «Записке» читаем: «Хотели сжечь А[лексе]я и А[лександру] Ф[едоровну], но по ошибке вместо последней с А[лексе]ем сожгли фрейлину. Потом похоронили тут же под костром останки и снова разложили костер, что совершенно закрыло следы копанья. Тем временем вырыли братскую могилу для остальных. Часам к семи утра яма аршина в два с половиной глубины и три с половиной в квадрате была готова. Трупы сложили в яму; облив лица и вообще все тела серной кислотой, как для неузнаваемости, так и для того, чтобы предотвратить смрад от разложения (яма была неглубока). Забросав землей и хворостом, наложили шпалы и несколько раз проехали — следов ямы и здесь не осталось»173. Всякому из «Записки» видно, что 9 трупов были захоронены в одном месте — большой («братской») могиле, перекрытой затем шпалами и прочим, а вторая могила — в другом месте и замаскирована вновь разведенным на этом месте костром. Юровский бесспорно говорит о своем стремлении похоронить часть трупов в одном месте, а остальные — в другом^174. Такая цель преследовалась специально, как весьма важная, маскировочная.

В. В. Зайцевым делается извлечение из доклада Юровского на совещании старых большевиков в 1934 г. как вроде бы менее четкое в указании на захоронение трупов в двух местах, но цитируется документ с большими искажениями, пропусками без отточий, из-за чего не столь очевидной становится картина захоронения трупов именно таким образом: в двух местах. Цитируем источник: «Двое-трое взялись за дело, потом приступили другие. Тут же развели костер, и пока готовилась могила, мы сожгли два трупа: Алексея и по ошибке вместо Александры Федоровны сожгли, очевидно, Демидову. На месте сжигания вырыли яму, сложили кости, заровняли, снова зажгли большой костер и золой скрыли всякие следы. Прежде чем сложить в яму остальные трупы, мы облили их серной кислотой, яму завалили, шпалами закрыли, грузовик пустой проехал, несколько утрамбовали шпалы и поставили точку»175.

Итак, могил — две: в одну сложили останки двух сожженных трупов, засыпав и замаскировав ее потом новым кострищем, затем в другую — остальные, засыпав их и покрыв шпалами, которые затем утрамбовали колесами грузовика. Зачем, спрашивается, тщательно маскировать общую могилу кострищем, золой перед тем, как навалить на нее шпал и проехать машиной? К тому же Юровский (и другие) подчеркнуто утверждал, что вторая, большая могила копалась в заболоченном месте, где и костер-то трудно было разжигать! Первая же могила копалась под костром в обычной, незаболоченной почве. Примечательно, что в данном случае Юровский говорил о плане захоронения останков «группами в разных местах»176. Это делалось специально. Цитировавшееся нами и В. В. Зайцевым место из доклада Юровского — один вариант его стенографической записи и расшифровки. В другом варианте сказано примерно то же: «Я велел разложить костер и приступить к сжиганию. Думаю, что пока удастся вытащить машину; часть будет сожжена». Отвечая на вопрос одного из участников совещания старых большевиков в 1934 г. о захоронении, Юровский подчеркнул о малом из них, который замаскировали костром: «мы сумели все собрать до самой мелочи». О большом: «облили... серной кислотой, яму завалили шпалами, закрыли, грузовик пустой проехал, несколько утрамбовал шпалы, и поставили точку»177. Совершенно определенно сказано о двух могилах.

На все это указывалось и другими похоронщиками, особенно определенно помощником Я. X. Юровского по облчека И. И. Родзинским. «Нам важно [было], — отмечал он в мае 1964 г. в организованной с санкции ЦК КПСС беседе, запись которой многие годы не публиковалась, — чтобы не оставалось количества 11, потому что по этому признаку можно было узнать захоронение. Ну, а так что же, ну расстрелянные были люди, брошены, а кто? Царь или кто»178. Участник захоронения чекист Г. И. Сухорукое, видный чекист М. А. Медведев (Кудрин), не присутствовавший в Поросенковом логу, но сразу же проинформированный Юровским и Родзинским и ссылавшийся на них, оставили свои свидетельства. Они составлялись без предварительного знакомства с документами Юровского, тем не менее совершенно согласуются с ними. В беседе Родзинский сказал следующее: «Вдруг наша машина на каком-то проселке там застряла, оказалась трясина. Дело было к вечеру. Мы немного проехали. Мы все эту машину вытаскивали, еле-еле вытащили. И тут у нас мелькнула мысль, которую мы и осуществили. Мы решили, что лучшего места не найти. Мы сейчас же эту трясину расковыряли. Она глубокая бог знает куда. Ну; тут часть разложили этих самых голубчиков и начали заливать серной кислотой, обезобразили все, а потом все это в трясину. Неподалеку была железная дорога. Мы привезли гнилых шпал, проложили маятник (опечатка, надо — «мостик». — И. П.), через самую трясину. Разложили этих шпал в виде мостика такого заброшенного через трясину а остальных на некотором расстоянии стали сжигать... Долго жгли их, поливали и жгли керосином там, что-то еще такое сильно действующее, дерево тут подкладывали. Ну долго возились с этим делом. Я даже, вот, пока горели, съездил, доложился в город и потом уже приехал»179. Медведев рассказывал о захоронении трупов в болотистом месте, затем замаскированном шпалами, предварительном сжигании части их (он не говорил конкретно, что эту группу похоронили отдельно, но также подчеркнул, что трупов должно было быть «меньше одиннадцати»)180.

Наконец, показания рядового чекиста, который, в отличие от названных руководителей, собственноручно закапывал трупы. У него мы читаем: «Недалеко была мочажина, настланная шпалами в виде моста, и здесь-то задний грузовик, почти проехавши, застрял, все наши усилия ни к чему не привели, и решили шпалы снять, выкопать яму, сложить трупы, залить серной кислотой, закопать и снова наложить шпалы. Так было и сделано. Для того, что если бы белые даже нашли эти трупы и не догадались по количеству; что это царская семья, мы решили штуки две сжечь на костре, что мы и сделали, на наш жертвенник попал первый наследник и вторым младшая дочь Анастасия, после того как трупы были сожжены, мы разбросали костер, на середине вырыли яму; все оставшееся не догоревшее сгребли туда, и на том же месте снова развели огонь и тем закончили работу»181.

Останки двух жертв искать в общей могиле было бесполезно, тем более что при повторном, официальном вскрытии 11-14 июля 1991 г. участниками приняты были меры к самому основательному ее обследованию в целях обнаружения останков еще двоих погибших. Было чуть позже и дополнительное откапывание, извлечение мелких костей и предметов.

В. В. Зайцев знал об этом, но все же полагал, что останки сожженных покоятся в глубине большого захоронения. Кроме того, он опять же по невниманию заявлял, будто Юровский в одном случае говорил о двух, а в другом — о трех трупах; у того речь шла только о двух. Рассуждения автора не лишены интереса. Приведем их: «..."гробовщики" вдруг наткнулись на скальный грунт, благодаря которому, видимо, и возникла соседняя трясина. Но скала залегла на севере, и там углубиться в почву и впрямь было невозможно. А с юга оставался сравнительно мягкий грунт, который легко поддавался лопатам. Отсюда и разные "высоты" по Юровскому. Выходит, что это была своеобразная двухэтажная могила. А значит, именно под девятью найденными останками в следующем нижнем слое и покоятся еще двое, упрятанные чуть дальше в южной части. Правда... участник раскопок Петр Грицаенко, собственными руками достававший первые кости, объяснил, что они дошли до самого дна, тщательно расчистили его. Дно отличалось по цвету от остальной породы. Это может быть объяснено тем, что "расстрельщики" произвели целый ряд маскировочных операций: разжигали костер, затем тут же устроили раскоп для оставшихся костей и прочей "мелочи", по выражению Юровского, потом снова прибегли к огню, затем трамбовали — немудрено, что верх первого "этажа" стал походить на низ второго»182.

Выполнить такое сверхсложное хитроумное дело в заболоченном месте, на глубине, уставшим, много часов не евшим, сутками не спавшим, в ночное время просто было немыслимо!183 Добавим, что с точки зрения здравого смысла это просто нелепо. Конечно, «охотнику» можно еще раз проверить дно захоронения, попытать счастья в поисках, но, с нашей точки зрения, это совершенно бесперспективно, ибо идет вразрез с приводившимися данными источников. К тому же, как отмечалось, археолог, ныне доктор исторических наук, Я. Н. Корякова, участница раскопок, определила границы захоронения по почвенно-геологическим признакам. Она, как и ее муж И. О. Коряков, также участник раскопок, отмечали: «Уровень дна в углублении был 110-127 см, тогда как в остальной части ямы — 95-100 см. Большая часть дна представляет собой скальный грунт (то ли "истинный" материк, то ли камень очень больших размеров). Именно эта скала обусловила как неровный рельеф дна, так и — что важнее — небольшую глубину ямы: лишь в южной части скала ушла вниз и позволила могильщикам углубиться, чтобы они смогли поместить все девять трупов»184. На вопрос о том, не остались ли в могиле еще какие-то останки, Корякова отвечала: «ручаюсь, все что можно было найти, найдено»185. Трупы итак оказались размещенными в два, если не в три этажа (последний из них). Не найдено на дне могилы, под девятым трупом и признаков предполагаемого В. В. Зайцевым кострища (как и вообще в этой могиле).

Чем выдумывать такие сложности, какие предположили этот и другие авторы (заметим, что В. В. Зайцев впоследствии отказался от этой надуманной версии), похоронщики могли выбрать и выбрали иной вариант. Главным для них было захоронить две группы не в одном месте, даже «на двух этажах», а именно и обязательно порознь. По крайней мере это уже обеспечивало достижение важной цели: если даже и не удастся основательно сжечь трупы, их останки будут в другом месте и в общей могиле — копай не копай — их уже не обнаружишь!

Какие выводы, заключения и предположения можно сделать из документальных источников, свидетельств участников захоронения останков Царской Семьи в ночь на 19 июля 1918 г? Прежде всего тот исходный вывод, что решительно все свидетельства, кроме показаний Ермакова, достоверны. О времени, месте и обстоятельствах захоронения в Поросенковом логу, прямо под Коптяковской дорогой, под шпалами, девяти останков, облитых серной кислотой, Я. X. Юровский, И. И. Родзинский, Г. И. Сухорукое и, с их слов, М. А. Медведев писали правду. Допущенные некоторыми из них ошибки, разноречия носят частный характер и объясняются издержками памяти, что они сами оговаривали. Разносторонняя медицинская, научно-криминалистическая экспертиза подтверждает, что найденные останки принадлежат девятерым из убитых в доме Н. Н. Ипатьева в ночь на 17 июля 1918 г. Значит, с полным доверием к свидетельствам похоронщиков следует относиться и по вопросу сожжения и захоронения отдельно останков двух жертв. Конечно, чекисты предпочли бы уничтожить, сжечь не только двоих, а даже всех, но понимали, что без опыта, при скудных средствах, в спешке, при опасности появления нежеланных свидетелей это невозможно, поэтому и ограничили свою задачу сожжением и захоронением останков лишь двоих. Причем, как можно понять Юровского и других, стремились сжечь именно членов Семьи Романовых, а не просто кого-то, что, естественно, создавало бы проблему перед следствием, если бы белым удалось обнаружить основное захоронение. Не лишним будет заметить, что и теперь одной из главных проблем в деле признания общественностью, представителями духовенства, даже специалистами подлинности останков Царской Семьи, найденных у Шувакиша, является их количество: всего 9 трупов, тогда как расстрелянных в доме Ипатьева было 11! Следует обратить внимание на то, что захоронщики единодушно указывают на отбор для сожжения приметной фигуры из Романовых — мальчика Алексея. Это так и есть, вопреки многократным заявлениям Рябова со ссылкой на результаты экспертизы специалиста кандидата наук С. С. Абрамова, будто один из изымавшихся им из могилы черепов принадлежит царевичу Алексею^186.

Что следует дальше? В том самом месте, где произведено было захоронение девяти, в логу, на заболоченном участке дороги застрял грузовой автомобиль. Его пытались вытаскивать и вытащили в сторону города, ВИЗа только после полной разгрузки, то есть после извлечения из кузова всех трупов. Юровский говорил: «Сгрузив все, вылезли»187. Куда сгрузили трупы, а возможно, и тару с горючим и кислотой? Из всего видно, что все трупы определенно сложили перед трясиной, будущим местом большого захоронения, недалеко от застрявшего грузовика, ближе к переезду. Перетаскивать все это по заболоченному, разбитому, разжиженному участку вперед вряд ли имело смысл вообще, и этого сделано не было. На то есть и доказательства. Грузовик марки «Фиат», за рулем которого был чекистский шофер С. И. Люханов, по тем временам был большим и мощным. Его передняя часть, с кабиной (обычно открытые сиденья, отделенные высокой перегородкой от кузова, иногда с добавочным тентом над головами седоков), составляла одну, а кузов — вторую, примерно равные половины. Выгружать из кузова поклажу и как-то перетаскивать ее через переднюю часть или протаскивать вдоль нее по заболоченной дороге было крайне трудно. В обратную же сторону, открыв задний борт, разгружаться было, наоборот, просто и легко, тем паче что тут, рядом, было возвышающееся, сухое место. Разгрузка именно в эту сторону диктовалась и деловой привязкой к оставшемуся позади, но совсем близко, в каких-то 200-х метрах переезду, дому путевого сторожа с имевшимися у него различными подручными лесоматериалами, необходимыми и для вытаскивания машины, и для производившихся затем захоронения и сжигания. О том, что похоронщики ходили за этими лесоматериалами — шпалами, как мы видели, есть данные в их воспоминаниях.

В распоряжении исследователей имеются показания сторожа Я. И. Лобухина и его сына В. Я. Лобухина. Лобухины рассказали, что грузовик «прошел... через переезд прямо через лог, а не времянкой, как шли все остальные (другие автомобили. — И. П.)... Этот автомобиль в логу и засел в топком месте... За ночь они там целый мостик выстроили: из шпал и тесу от моей городьбы. Это уж я потом тес назад взял, и там одни шпалы остались» (показания старшего Лобухина); «там в логу у них автомобиль застрял. Кто-то из них взял из нашей ограды шпал и набросил там мостик» (показания младшего Лобухина). Рассказал Яков Лобухин и о стычке его жены с одним похоронщиком, который потребовал ведро воды: «Баба моя на него за стук осердилась и сказала ему, что он нас напугал. Он на нее за это осерчал и говорит: «Вы тут, как господа, спите. А мы всю ночь маемся. У нас тут автомобиль согрелся. На первый раз простим, а в другой раз так не делайте»188.

Теперь важно выяснить вопрос о возможном месте разведения костра, на котором сжигали два трупа и под которым их останки закопали, и напомнить о времени этих действий — в ночь на 19 июля до раннего рассвета. Начиналось все в темноте, и костер был абсолютно необходим. В июльскую, хотя и короткую, но темную ночь костер понадобился, очевидно, сразу же, когда после неудачных попыток с ходу вытащить машину стала ясна необходимость приносить и подкладывать под ее колеса какой-то материал. В источниках идет речь только об одном, но дважды разжигавшемся костре (а значит, второго костра не было). Он должен был освещать и место размещения трупов и горючего, и застрявший автомобиль, и участок дороги, на котором действовали похоронщики в попытках его вытащить, протолкнуть вперед. А после этого костер понадобился для освещения при рытье могилы, забрасывании в нее трупов, заваливании ее землей и заделывании шпалами и досками. Одним словом, костер разожгли на весьма близком расстоянии от большой могилы, очевидно, со стороны переезда, на пригорке, значительно ближе опушки леса. Он был, по-видимому, буквально рядом, метрах в 10-20 от дороги. С обеих сторон дороги был лес. У самого леса, рядом с деревьями, костер разжигать, конечно, не могли из-за опасения лесного пожара, к тому же костер должен был быть достаточно близко, для хорошего освещения главного объекта — мочажины. Попробуем уточнить место, где был разожжен костер, под которым затем погребли останки двух сожженных трупов. Никаких указаний на то, что это было сделано на дороге, в источниках нет. Будь так, Юровский не преминул бы упомянуть об этом и об утрамбовывании потом не только могилы в мочажине, шпального настила над ней, но и просто участка дороги в другом месте. Хотя, конечно, нельзя исключать вероятность разжигания костра и второго захоронения тоже на дороге. Маскировка второй могилы производилась по-другому: над ней, на месте старого кострища, был разведен новый костер. Костер разжигался скорее всего или слева, или справа от дороги. По всей вероятности, слева (глядя со стороны ВИЗа), этот участок выглядит более подходящим — он сухой и близкий к лесу, где можно брать валежник для длительного поддержания большого костра. В той ситуации такое соображение тоже могло играть значительную роль. И потом: дорога в этом месте должна была оставаться свободной для проезда легковой машины чекистов, следовавшей за «Фиатом»; в числе ее пассажиров находился и фактический шеф облчека, уральский лидер Ш. И. Голощекин. О легковой машине упоминали (Юровский — даже о «двух легких, одной для чекистов»), писали участники захоронения^189. Голощекина, хорошо известного жителям, видели в легковом автомобиле возвращавшимся утром 19 июля через ВИЗ в город^190. Оба легковых автомобиля или один из них могли стоять на дороге тут же, чтобы, пользуясь светом костра, наблюдать за действиями захоронщиков. Правда, в одном из источников говорится о том, что Голощекин оставил автомобиль на разъезде. Напрашивается вывод, что остатки кострища и место захоронения останков Алексея и Марии находятся в каких-нибудь 3-5, максимум — 10 метрах в сторону разъезда, к северо-западу. Юровский пишет о месте захоронения их останков так: «...тут же под костром» «...тут же развели костер»191. В общем, где-то совсем рядом, близко. Попытаемся точнее определить это место.

Обратимся еще к двум специфическим и важным документам, связанным с именем Ермакова. В середине 1920-х гг., как уже отмечалось, Ермаков, а также целая группа уральских активистов специально сфотографировались на месте подлинного захоронения Царской Семьи. Ермаков отдельно снялся в рост, стоя на кромке шпального настила над могилой, с левой его стороны. Это само по себе примечательно и не может не обратить на себя внимания исследователей; особенно теперь, когда стало доподлинно известно, что это и есть истинное захоронение Царской Семьи, фотография одного из главных ее убийц на его фоне и похоронщиков лишний раз свидетельствует о том же. На обратной стороне фотокарточки сделана надпись карандашом, свидетельствующая о том, что снимок сделан на месте захоронения Царской Семьи. Надпись стиралась, но по ее остаточному следу легко прочитывается. В частности, это было сделано следователем, прокурором-криминалистом Генеральной прокуратуры В. Н. Соловьевым, много лет занимавшимся этой проблемой.

Главное же, о чем следует вести речь, над чем в сопоставлении с другими данными автор этих строк раздумывал уже несколько лет, — это брошенный на траву слева, подальше от Ермакова, кусок светлой плотной ткани размером приблизительно 60x70 см. Он, по глубокому убеждению автора этой книги, и может быть указателем места захоронения останков цесаревича Алексея и великой княжны Марии — его сестры. Ткань сама по себе тут появиться не могла. По всему видно, что она добротная, не рваная, плотная, по виду напоминающая брезент. При невероятной нищете населения, когда даже прочную заплатку на колени брюк крестьянину трудно было найти, этот добротный кусок не могли выбросить проезжающие или проходящие мимо. Если бы он выпал из повозки, то скорей всего лежал бы на дороге или близ нее. И лежать он мог только до появления первого проезжающего или проходящего. Значит появление его связано с прибытием сюда Ермакова и активистов. Зачем Ермаковым положена сюда ткань? Это не одежда, не пальто или плащ, сброшенные позирующим на фото для демонстрации своих милицейских формы и выправки. И расположена ткань не рядом с ним, а поодаль. Может быть, он и его товарищи решили устроить на природе, у «памятного места» пикник? Но рядом решительно нет никаких других предметов, которые бы свидетельствовали об организации пикника. К тому же этот лоскут слишком мал, чтобы служить скатертью для такой группы. Продуманно яркая, выделяющаяся на фоне травы ткань оставлена в полном отрыве от чего-либо еще как четкий специальный знак, деталь для фиксации на фотографии. Зритель не может не заметить, что этому знаку определено было точное место. Под лупой и даже без нее на фото можно ясно рассмотреть несколько камней, которыми ткань прижата, закреплена на нужном месте. Может быть, камни положены, чтобы ткань не унесло ветром, впрочем, погода тихая, трава, ветки деревьев, как видно на фотографии, довольно спокойны, гимнастерка Ермакова, ее не раздутые рукава тоже говорят о том, что ветра нет. Ткань, лежащая на траве, на самой ее поверхности, топорщащаяся на ней, придавлена, зафиксирована только что. Ее старательная фиксация на определенном месте — главное; это, вполне вероятно, мета для непременного попадания в памятный кадр. Кем же она сделана? Разумеется, Ермаковым, и конечно, только что, к моменту фотографирования. И он приложил старания, чтобы она была хорошо заметна, ярко выделялась на свежей траве.

Следует обратить внимание на композицию кадра, место, занятое для позирования самим Ермаковым. Он занял такую позицию, которая связывает в единое целое и шпальный настил, и особое место, столь старательно обозначенное. Расчет: и то, и другое должны попасть в объектив, и он сам с ними, между ними. И вообще трудно себе представить, чтобы специально приехав для того, чтобы запечатлеться на местах захоронения, он не обозначил бы и второе из них. Не имей особого значения ткань — пятно, необходимость его приближения, он скорей всего снялся бы или на фоне настила в целом, всей большой могилы, или стоя прямо на ней, попирая ее своим сапогом («она вот, подо мной»). Весь кадр смещен влево, очевидно, на главное место действий в ночь с 18 на 19 июля, оба захоронения одновременно, место памятное для Ермакова — одно из главных в его большевистской революционной жизни, деле свержения, уничтожения Царя и его Семьи в самом прямом смысле слова! Положенный Ермаковым и закрепленный камнями перед фотографированием на месте захоронения большой кусок ткани (а не «брошенный платок», по словам журналиста Л. Аннинского: см.: Родина. 1998. № 7. С. 12) может быть указанием на место захоронения останков Алексея и Марии, именно отсюда следовало бы начать обследование и раскоп. Не исключаем, что «малое захоронение» может находиться и в другом месте, но непременно в Поросенковом логу, близ «большого» вскрытого захоронения. Ненайденные останки двух жертв великого, исторического беззакония в Ипатьевском доме в ночь на 17 июля 1918 г. — Алексея и его сестры Марии — с большой вероятностью могут находиться в указанном месте.

К сказанному важно добавить еще один весомый аргумент, связанный также с фотодокументом, а именно с упоминавшимся снимком от 1919 г. Н. А. Соколова и Р. Вильтона. На нем виден мостик в таком же примерно развороте. В кадре слева (за местом, которое Ермаков обозначил куском ткани) виден лесок. Так вот, ближайшие деревья буквально оголены. Можно с большой уверенностью говорить о том, что людям Юровского 19 июля, год назад, не хватало валежника на поддержание костра и они срубили сучья, конечно же, ближайших к нему деревьев. Снимок Соколова-Вильтона и фото Ермакова с его «памятным знаком», думается, ставят на определении места «малого» захоронения точку. Совпадают все данные, рассмотренные выше, сводящиеся не только к важному визуальному свидетельству снимка Ермакова, но и к самой надписи на обратной стороне этой фотографии, которая гласит: «Место где сожжены Романовы». Искать останки следует здесь.

Что касается реакции других авторов на наши короткие публикации о том, где, в соответствии с историческими источниками, следует производить поиски сожженных останков Алексея и Марии, то она очень скупа и основывается по-прежнему в основном на выводах следователя H. A. Соколова. При этом не учитывается то, что Соколов должен был прервать расследование из-за вынужденного отъезда из Екатеринбурга перед вступлением в него армии красных в июле 1919 г. Например, Г. Б. Зайцев, участвовавший в раскопках у шахты (сотрудничающий с А. Н. Авдониным), отвергает нашу версию и аргументацию о захоронении останков сожженных Алексея и Марии в Поросенковом логу, так как там поиски уже производились и все обследовано^192. Он полагает, что останки находятся в Брюсселе (имея в виду не только отрубленный палец, обнаруженный следствием белых, но и увезенные Соколовым в Европу костные фрагменты из кострища у шахты) и хранятся в храме св. Иова, — хотя и оставляет открытым вопрос о том, кому они принадлежат. Г. Б. Зайцев делает еще один поразительный вывод: несмотря на то, что Юровский писал о сжигании двух тел рядом с основным захоронением, «то есть к югу от развилки железных дорог. Но нам известно, что в 1918-1919 гг. ни Н. Соколов, ни другие следователи в этом месте не искали... Следовательно, найденные (белыми на Ганиной Яме. — И. П.) костные останки были обнаружены севернее железнодорожных веток, и тем самым площадь поисков неимоверно расширяется». Подобными рассуждениями и предположениями он отводит исследователей от реального места захоронения в Поросенковом логу, утверждая, что автор данной книги безосновательно призывает к поискам на его территории останков Алексея и Марии^193.

Очевидно, что Г. Б. Зайцев, как и многие другие прежде и теперь, не учитывает оставленные участниками захоронения свидетельства, то есть документы: или обходит их, или лишь касается некоторых отдельных фрагментов, не анализируя и не опираясь на них. А ведь все свидетельства всех участников захоронения: Я. X. Юровского, Г. И. Сухорукова, И. И. Родзинского, М. А. Медведева и П. 3. Ермакова (несмотря на заведомое искажение событий в корыстных целях), — вопиют, неопровержимо свидетельствуют о захоронении всех жертв убийства в одном и том же месте — Поросенковом логу, только там и нигде больше! Допустимо ли игнорировать единственные первоисточники, никоим образом не фальсифицированные, абсолютно достоверные?

Да, останки двоих в Поросенковом логу искали, но не так, как следовало, на недостаточной глубине (щуп забивали в землю всего на 40-50 см, притом с очень крупным шагом сетки в 1 м) и без применения современной техники! Искать захоронение, причем совершенно необычное, наугад, беспланово, с помощью металлического щупа ограниченной длины — практически бесполезно. Группа во главе с историком А. Ф. Шориным несколько лет тому назад прощупала таким образом в Поросенковом логу площадь в 10 тысяч квадратных метров, все вокруг — безрезультатно.

Если бы этой группой предварительно были изучены и тщательно проанализированы документальные источники, то она сосредоточилась бы на не очень большом участке, буквально прилегающем к месту большого захоронения, шпального настила, в сторону железной дороги, где находились трупы, где, скорее всего, и разводился костер. Не исключено, конечно, и то, что костер-захоронение мог находиться и с другой стороны от дороги, и с другой от большого захоронения, — в сторону города, но, вне всякого сомнения, рядом, близ большого захоронения. Об этом и о необходимости непременного использования более современных методов обследования грунта приходится — пока, увы, безрезультатно — твердить со времени первой публикации о работе проведенной группой А. Ф. Шорина^194.

Сохранились ли в захоронении останки? Можно с большой долей уверенности ответить на этот вопрос положительно. По крайней мере никогда не просачивалось никаких сведений об их нахождении и извлечении. Утрамбовка и кострище на могиле были хорошей, надежной маскировкой. Вскоре это место заросло травой, совершенно затерялось на поляне. К моменту фотографирования Ермакова в Поросенковом логу в травяном покрове еще могли сохраниться некоторые остатки кострища. Да он и по памяти, еще свежей, мог обозначить место достаточно точно. Наверняка захоронение сделано на значительной глубине. На какой — большой вопрос. Юровский говорит о глубине основной, большой могилы «аршина два с половиной» (около 180 см), хотя тут же добавляет, что она «была неглубокая»195. Оказалось, что она действительно была мелкой, гораздо меньше двух аршин. А может быть, могила в 2,5 аршина — другая, малая? Сам он не копал ни ту, ни другую. Кто-то мог сказать: «два с половиной аршина — хватит!» — и ему это врезалось в память. Тем более что он ведет речь о захоронениях вперемежку, перескакивая с одного на другое. Вырыть могилу в рост человека на сухом месте, без скальных пород, да еще малой площади (в нее предстояло сбрасывать не два трупа, или даже костяка, а лишь их недогоревшие костные останки) не составляло труда. Юровский, напомним, говорил: «сложили кости», Сухорукое: «все оставшееся недогоревшее сгребли туда». Последний мог и лично «сгребать оставшееся». Полной кремации, очевидно, не могло получиться, кости в каком-то виде оставались, но были сброшены кучей и уместились на самом дне могилы. Если могила достигала в глубину двух с половиной или хотя бы двух аршин, останки составили небольшую груду костей; не зная точного места захоронения, щупом (даже полутораметровым) их обнаружить почти невозможно. Они, надо надеяться, покоятся на своем месте. Только совокупные указания источников, особенно фотографии Ермакова, логические умозаключения подсказывают, где они скорее всего могут быть.

С учетом того, что объем останков мал, точная глубина их нахождения неизвестна, а ткань — мета Ермакова может лежать и не прямо над ними, предстоящие раскопки, имеющие огромное значение, должны быть подготовлены и проведены на высочайшем профессиональном уровне. Возможно, вскрытием следует сразу охватить 6-10 квадратных метров, на площади которых легче сразу выявить остатки кострищ. Уже верхний слой, дерн, если не будут получены определяющие предварительные результаты с помощью приборов, должен просеиваться для обнаружения признаков былого кострища. И чем дальше будут углубляться участники раскопа, археологи, тем внимательней им следует быть, все время памятуя, что сожжение останков могло приближаться к уровню кремации. Во всяком случае, многие кости истлели. Юровский говорил: «мы сумели все собрать до самой мелочи»196. Необходимо иметь в виду все же некоторую вероятность обнаружения и извлечения кем-либо костей, в связи с чем важное значение могут иметь эти самые «мелочи», малейшие остатки, фрагменты костей, осадок их, признаки могильника, последнего кострища сверху и предыдущего, уходившего в отвал и зарытого затем с землей. Но все же есть основание питать полную надежду на сохранение в могиле, на ее дне, именно груды, кучки обгоревших костей, в том числе двух черепов или их фрагментов, зубов.

В данном разделе книги вниманию читателя предлагается для уяснения хода событий, истории вопроса остановиться и на некоторых сведениях о личном участии автора в истории поисков могилы Цесаревича. Уверенность автора в том, что малые останки сожженных Алексея и Марии находятся именно в указанном месте или близ него, основывается на совокупном документальном материале, прежде всего на указаниях непосредственных участников последнего захоронения, писавших для закрытых спецхранов «чистую правду» перед компартией и спецорганами. Она подкрепляется почти полувековым опытом обработки и анализа документов по сложнейшим вопросам российской истории этого периода. Приняты во внимание и ответы на мои вопросы А. И. Парамонова, и содержание беседы директора Института истории партии при Свердловском обкоме КПСС доцента Я. С. Юферева с П. 3. Ермаковым в начале 1952 г. в моем присутствии, и другие свидетельства. Автор этой книги уже очень давно знал о месте «большого захоронения», ныне выявленного, и предполагал, что «малое захоронение» находится где-то буквально рядом. Первое захоронение выявить было легче, второе — сложней. Уверенно и обоснованно указать его место в состоянии, по-видимому, лишь автор этих строк. Другим наша версия, к сожалению, представляется невероятной. Общественность находится во власти слухов и путаных, противоречивых сведений, распространявшихся на протяжении десятилетий людьми, не участвовавшими непосредственно в конечном захоронении.

Автор готов был поделиться своими знаниями и выводами о гибели Царской Семьи и ее захоронении уже несколько лет тому назад. Поныне остаются нерешенными два главных вопроса: а) всестороннее историческое обоснование обстоятельств гибели членов Царской Семьи, принадлежности найденных в 1970-1990-х гг. останков девятерых под Екатеринбургом именно Царской Семье и ее близким и б) поиск и обнаружение останков двух недостающих жертв убийства в доме Ипатьева в ночь на 17 июля 1918 г. Считал и считаю, что решить эти вопросы мы в состоянии. Рукопись этой монографии давно лежала в набросках, затем, уже готовая, дополненная всеми этими данными, шесть лет пылилась в издательствах. В 1991 г. была создана правительственная комиссия. Автор этой книги был уверен, что его, специалиста по истории гражданской войны, обладающего научными и почетными степенями и званиями, автора 900 работ, публикаций по судьбе Царской Семьи, многих книг по истории гражданской войны, давнего члена проблемного совета АН СССР (теперь — РАН) по революциям и гражданской войне, председателя его Уральской секции, привлекут к работе комиссии. Увы, не дождался. Она вообще стала обходиться без специалистов по истории гражданской войны на Урале, противоборства красных и белых, без знатоков событий тех лет в Екатеринбурге. Автору на протяжении многих лет больше, чем другим, довелось общаться, переписываться с десятками непосредственных участников тех бурных и сложных событий. Отодвинув самолюбие исследователя на задний план, руководствуясь исключительно соображениями полезности, я сам предложил свои услуги, беседуя во время приезда в Екатеринбург в 1993-1995 гг. с прокурором-криминалистом В. Н. Соловьевым, работавшим в комиссии. Тогда же дал ему понять, что смогу предметно помочь во многом, в том числе в поиске недостающих останков. В. Н. Соловьев на предложение никак не откликнулся. В 1996 г. автор вновь обратился с предложением своей помощи комиссии к ее тогдашнему председателю Ю. Ф. Ярову и к президенту Б. Н. Ельцину, делая акцент на то, что поможет поставить «точку над i» — найти останки цесаревича Алексея и его сестры, решить многие вопросы исторического плана. Реакции не было никакой, даже ответа не получил. С 1997 г. началась шумная, с резонансом во всем мире подготовка к погребению найденных и идентифицированных останков жертв ипатьевской трагедии. Автор книги решил действовать через свердловского губернатора Э. Э. Росселя, позвонил в его секретариат, изложил суть дела, назвал свои телефоны. Шли месяцы; звонков, вызовов, разговора не последовало. В то же время накануне погребения везде и всюду, на всех уровнях поднимался вопрос о поисках останков Цесаревича.

В ноябре 1997 г. появлялись сообщения о том, что предстоящим летом будут развернуты грандиозные и дорогостоящие поиски останков Алексея и Марии. Указывалось, что «американская комиссия под руководством Роберта Мейсона решила летом 1998 г. послать в Россию 17 экспертов-поисковиков из Пентагона с соответствующей аппаратурой для розыска праха царевича Алексея и его сестры Марии» и что «Комиссия под руководством Бориса Немцова утвердила предложения Синода... Под новые исследования выделено 2 млрд. рублей»197. Не желая, видимо, участия в акции американских специалистов, Э. Э. Россель в начале февраля 1998 г. в Москве в выступлении на НТВ заявил, что ему «известно место захоронения царевны Марии и царевича Алексея», имея в виду? как выяснилось, информацию А. Н. Авдонина^198. Последний же не замедлил опровергнуть ее, указав в телеинтервью и заявлении для печати, что ему определенно это место неизвестно, что останки «могут находиться в трех местах» и их придется искать, возможно, годы, на идентификацию, «потребуется еще лет пять-десять» и просил для своей группы, «500 тысяч деноминированных рублей»199. И тогда, и позднее Авдонин заявлял о необходимости производить поиск у места попытки первого захоронения, утверждая, что в Поросенковом логу этих останков нет, там все исследовано. Он сделал вывод об уничтожении и захоронении останков под кострищем еще у шахты под Коптяками, оказавшись в плену предположения следователя Н. А. Соколова.

Наблюдая такую ситуацию, полное непонимание проблемы, беспомощность перед историческими источниками и в то же время безудержную трату на протяжении многих лет народных средств на зарубежные поездки и прочее, повторение всей этой кутерьмы под предлогом поисков цесаревича Алексея, автор данной монографии решил открыто сказать о месте, где следует искать его останки и княжны Марии. Некоторые из моих товарищей не советовали этого делать, ибо идею, научное открытие могут попросту украсть: нравы теперь такие. Оставалась надежда на то, что этого не случится, а обществу я помогу — останки детей Николая II будут к началу лета 1998 г. найдены, идентифицированы и упокоятся в Петропавловском соборе вместе с другими. В середине февраля вновь созвонился с чиновниками приемной Э. Э. Росселя. В ответ последовало требование подробного обоснования, доказательств и оформления всего этого в официальном заявлении. К мотивированному заявлению мною был дан ряд приложений. Просил, по возможности, ознакомиться с рукописью данной монографии и помочь ее опубликовать безгонорарно в интересах решения большой совокупности вопросов исторического плана, которые выдвигаются до сих пор и Патриархией. Указал на то, что с коллегами-учеными и своими учениками при малой технической помощи берусь безвозмездно произвести поиск и раскопки. Ответа вновь не последовало ни тогда, ни позднее. С таким же заявлением опять обратился уже к новому председателю правительственной комиссии — Б. Е. Немцову. Лишь в апреле 1998 г. получил извещение из Администрации президента за подписью советника Отдела писем Т. А. Воеводиной, где говорилось: «Сообщаем, что Ваше обращение, поступившее на имя Первого заместителя Председателя Правительства РФ, направлено на рассмотрение в секретариат Б. Е. Немцова». От Немцова и его аппарата ни писем, ни звонков не последовало.

Между тем решил обратиться к общественности, написал варианты статей и передал их в 1998 г. в столичный журнал «Родина» и екатеринбургскую газету «Подробности». В журнале эти материалы были опубликованы под заголовком «Знак», во втором номере, а в газете — в выпусках от 24 («Здесь погребены царские дети») и 27 февраля («Захоронение было разбойно-большевистским. Большевистским стало и вскрытие»). В них вновь указал на бескорыстное участие в поиске, если моей группе дадут такую возможность; поместил снимки вероятного места захоронения останков; выступил с интервью по местным «4-му» и «41-му» телеканалам. Все это не вызвало резонанса со стороны комиссии Немцова и губернатора Росселя. А между тем было произведено погребение останков девятерых в Петропавловском соборе. Много писали и говорили о необходимости искать останки Алексея и Марии. Э. Э. Россель вместе с А. Н. Авдониным решили летом и осенью 1998 г. искать их в районе урочища Четыре Брата, у шахты, где останков, как выше уже доказывалось, не должно быть. «Искать однозначно надо, — говорил Э. Э. Россель. — Но все упирается в финансы. На бюджет надеяться не стоит. Нужно искать спонсоров. Есть люди, готовые оплатить поиски. И среди них даже губернатор»200. По некоторым сведениям, по распоряжению губернатора Э. Э. Росселя А. Н. Авдонину было тогда передано около 1 млн. (новых) рублей. Эти деньги были истрачены в августе-октябре на раскопки у былой шахты, под Коптяками. Естественно, останков не нашли. В многочисленных интервью А. Н. Авдонин настаивал на необходимости новых средств на свои поиски и в 1999 году, и далее. Затраты на копание, с обезображиванием больших площадей, длились 3 (!) года. Спрашивается, сколько же будут продолжаться траты средств в нашей стране, Свердловской области, введение в заблуждение научной и гражданской общественности?

Зная о намерении губернатора и геолога начать раскопки в урочище Четыре Брата, автор этих строк еще в середине июня 1998 г. при поддержке главного редактора газеты «Уральский рабочий», известного краеведа Г. М. Каеты опубликовал краткий материал как последний призыв — предостережение от ошибки в готовящихся поисках и напрасной траты времени, сил и средств, указав на то место, где надо искать останки Алексея и Марии, с очередным кратким обоснованием своих позиций, с иллюстрациями. Вот текст публикации:

«ОНИ ЗАКОПАНЫ ГДЕ-ТО РЯДОМ

До сих пор считается, что место захоронения останков сожженных цесаревича Алексея и его сестры Марии неизвестно. Ожидается приезд в Екатеринбург большой группы специалистов из США с новейшей аппаратурой для начала поисков мест с кострищами в районе Четырех Братьев, под Коптяками. Поиски планируется вести, по всей вероятности, наугад.

Автором этих строк за последний год дважды обоснованно предлагалось руководителям области, правительственной комиссии во главе с Ю. Яровым, а затем уже с Б. Немцовым указать с высшей степенью вероятности место захоронения (и место сжигания) двух ненайденных останков членов царской семьи. Но никто предложением не заинтересовался. Публикации в журнале "Родина" (1998, № 2), екатеринбургской газете "Подробности" (1998 г., № 15 и 16) также не привлекли внимания. Реакции правительственных «поисковых» структур не последовало. Слышатся все те же заявления, что "место захоронения неизвестно".

В свое время этим делом занималась группа руководителей облЧК и рядовых чекистов. Из них пять человек оставили в разное время сведения о процессе захоронения и месте. Все они утверждали, что останки 11 жертв были привезены в Поросенков лог — "мочажину" — в ночь на 19 июля. Два трупа сожгли, остальных не смогли. Их и зарыли тут же, покрыв яму шпалами. Останки двоих — груда костей (зубы не горели, должны полностью сохраниться) — находятся в непосредственной близости от вероятного места захоронения девяти.

Малое захоронение находится рядом, и нигде больше! Где — рядом?

На снимке 20-х годов с Ермаковым (фото № 1), стоящим у настила, места "большого захоронения", видно поодаль светлую ткань, зафиксированную камнями, с разворотом фотокадра на эту деталь. Скорей всего так показано место "малого захоронения". Хотя оно может быть и с другой стороны дороги, но обязательно тут, рядом. И вряд ли мы сделаем ошибку, если со всеми мерами научной предосторожности, анализом почвы для выявления признаков кострища, органических, жировых и прочих остатков сожжения, начнем раскоп именно с этого, точно обозначенного места (фото № 2). Автор везде подчеркивал, что берется вместе с коллегами при определенной поддержке властей произвести эти работы безвозмездно. Ради истины и науки.

И. Плотников, академик Академии гуманитарных наук, заслуженный деятель науки РФ, доктор исторических наук, профессор Уральского госуниверситета»201.

Увы, публикация не помогла. Готовились копать там, где не должно. Узнав об этом и следя за попытками помочь святому и научному делу, также возмущаясь неоправданной затратой средств на несостоятельные проекты, корреспондент «Литературной газеты» H. H. Зенова встретилась с автором этих строк и 26 августа опубликовала такой материал:

«НА УРАЛЕ ЕСТЬ СВОИ ПРОРОКИ

В Екатеринбурге наконец объявлено: скоро начнутся поиски захоронения царевича Алексея и великой княжны Марии.

Такое заявление сделал геолог А. Авдонин, нашедший в свое время, напомню, захоронение на Коптяковской дороге. Поскольку он возглавлял фонд "Обретение поддерживаемый губернатором Свердловской области, можно считать, что это озвученное решение местных властей.

Подчеркну: результаты поисков имеют решающее значение — в случае их успеха все "неверующие" должны будут отринуть сомнения, и точка в царском деле действительно будет поставлена.

Но почему работы так долго не начинались? "Все упирается в финансы", — звучал ответ. Оказывалось также, что необходимы помощь американских специалистов, особая техника и годы труда...

В это можно было бы безоговорочно верить, если не знать: в Екатеринбурге есть человек, который давно и безуспешно предлагает провести работы быстро и, по сути, совершенно безвозмездно. Это И. Плотников — доктор исторических наук, профессор, член проблемного совета РАН по истории революций и председатель Уральской секции данного совета, академик Академии гуманитарных наук. Равного ему специалиста по периоду гражданской войны на Урале, в стране, просто нет.

"Не нужно перекапывать километры земли, не нужно приглашать американцев, не нужно тратить миллионы — я на 99 процентов уверен, что точно знаю место, где тот самый горел костер, на котором жгли трупы цесаревича и его сестры, — сказал мне при встрече И. Плотников. — Если бы было "добро" от властей, мы бы сами со своими учениками и коллегами проделали всю работу".

Но не только согласия, но и вообще никакого ответа ни от кого И. Плотников за последние годы ни разу не получил: ни из правительственной комиссии, которой он предлагал свои услуги, ни из администрации президента, ни от местных властей. Впрочем из резиденции губернатора пришла просьба обосновать свою позицию подробно, что он и сделал. На этом все закончилось.

Но странно, что именно в последнее время вдруг стали раздаваться голоса: мол, нам уже известно место сожжения Алексея и Марии. Однако про сокращение масштаба планируемых затрат речь при этом отнюдь не идет...

Поневоле начинаешь думать: действительно, прав мой собеседник — слишком много вокруг царских костей людей, которые озабочены не столько поиском истины, сколько лаврами первооткрывателей, большими деньгами, которые под это дело можно получить, возможностью ездить по миру. Во всяком случае, пренебрежительно высокомерное молчание чиновников в ответ на предложение помощи со стороны авторитетнейшего ученого я лично объяснить не могу.

А будь иначе, не исключено, что останки всех членов царской семьи уже покоились бы в соборе Петропавловской крепости.

Наталья Зенова, соб. корр. "ЛГ"»202.

Реакции опять не последовало никакой, «закапывание средств» продолжалось. После его завершения основатели тех поисков продолжали бесплодный труд в 1999-2000 гг. И на первом плане были и остаются требования денег. Но в деле есть один очень существенный момент: в октябре 1998 г., когда стали появляться слухи, а затем сообщения в печати, в частности в «Московском комсомольце» о том, будто А. Н. Авдонин нашел останки двоих^203, у автора книги возникло предположение, что он без огласки начал раскопки в указанном в публикациях месте, и мы с членами редакции газеты «Подробности» съездили туда вновь. Увиденное и сфотографированное озадачило: именно на указанном месте (или в метре от него) появилось большое кострище, совершенно свежее, осеннее (о чем говорят не только его состояние, признаки, но и утверждения работников находящегося рядом Мостоотряда), а напротив — с другой стороны былой дороги — ископано лопатой около 30-40 квадратных метров почвы (об этом писала сотрудница «Подробностей» в номере за 3 ноября 1998 г). Загадка: или там копался дилетант, полагая, что рытья на глубину совка лопаты достаточно, чтоб обнаружить кострище 80-летней давности, или это дело рук какой-то организованной группы. Вскоре появились заявления А. Н. Авдонина корреспонденту газеты «Подробности» о том, что в 1998 г. он там никаких раскопок не производил. Ни слова не говорилось и не говорится о раскопках в Поросенковом логу^204. Делу может быть нанесен непоправимый ущерб. Не может ли большое кострище маскировать следы вскрытия почвы, поиска и возможной находки, до поры до времени утаиваемой, не сделано ли оно по давнему примеру Юровского? А следы лопаты поблизости — может, это маскировка под дилетантские, случайные попытки «найти»? Властям необходимо как-то организовать охрану этого места, наконец, наверное, выслушать наши аргументы, познакомиться с необходимым кругом документов и материалов. Сделать все по-научному, по-граждански, да в конце концов, по-людски.

Обнаружение (уже одно оно) и последующая экспертиза костных останков двоих членов Семьи Романовых поставит, наконец, как уже подчеркивалось, точку над «i». У многих скептиков отпадет желание оспаривать факт обнаружения под Екатеринбургом, в Поросенковом логу, именно останков Царской Семьи. Это даст возможность завершить работу Правительства и параллельно действующей в этом направлении Патриархии Русской Православной Церкви и предметно решить вопросы захоронения всех останков именно как принадлежащих Царской Семье и канонизации жертв большевистского террора, погибших вместе с ними в июле 1918 г., как таковых поименно.

Но и вне зависимости от того, будут ли еще производиться поиски останков двух жертв, вопрос об идентификации найденных в Поросенковом логу останков девяти человек следует считать окончательно решенным. Найдены Романовы и их близкие люди. В этом вопросе поставлена точка. Из дома Ипатьева трупы вывезли 17 июля 1918 г. На протяжении этого и следующего дня перемещали, перезахоранивали не чьи-то трупы, а именно тела расстрелянных членов Семьи Николая II и обслуживавших ее лиц, придворных. Захоронили окончательно «на 9-й версте», близ переезда, в логу, под затопляемым участком старой Коптяковской дороги. Это был один из первых актов красного террора, официально еще не объявленного, но уже вошедшего в практику.

Извлечение останков, их идентификация квалифицированными научными силами России и зарубежных стран дали, с нашей точки зрения, окончательный и исчерпывающий ответ: расправа над Царской Семьей в ее полном составе в Екатеринбурге в ночь на 17 июля 1918 г. была историческим фактом. Не будучи специалистом в области криминалистической медицины и генетики, автор доверяет результатам экспертизы останков, найденных в 1991 г. под Екатеринбургом у Шувакиша, произведеной такими авторитетными центрами и специалистами, как профессора П. П. Иванов (зав. отделом молекулярно-генетических исследований Российского центра судебно-медицинской экспертизы), В. Л. Попов (Военно-Медицинская академия Санкт-Петербурга), РАН, Республиканский центр судебно-медицинской экспертизы Минздрава РФ, П. Гилл (Алдермастонский Криминалистический Центр Министерства внутренних дел Англии), У. Мейплз, М.-К. Кинг (судмедэксперты США), Военно-Медицинский институт Министерства обороны США в Вашингтоне), тем более что они полностью согласуются с результатами исторического исследования.

Произведенное в июле 1998 г. погребение в Петропавловском соборе найденных останков и канонизация членов Царской Семьи Патриаршей Русской Православной Церковью в августе 2000 г. обоснованы и справедливы, как и начатое уже строительство Храма-на-Крови во имя Всех Святых, в земле Российской просиявших, на месте Ипатьевского дома. Но помимо строительства храмов на месте первого захоронения, близ Коптяков, достойно и оправдано было бы возведение храма и в Поросенковом логу, где действительно были захоронены все члены Царской Семьи и до конца преданные им близкие люди. Однако, призываем предварительно произвести поиск и раскопки места сокрытия сожженных останков Алексея и Марии.

ГЛАВА 7

СОКРОВИЩА ЦАРСКОЙ СЕМЬИ

1. Разграбление и изъятие драгоценностей в Екатеринбурге

Одной из целей большевиков при уничтожении Царской Семьи, членов Дома Романовых, как и вообще захвата власти в России, было присваивание национального достояния, частной собственности, имущества для распоряжения ими от имени народа в партийных, революционных и личных целях. И вожделеннейшей мечтой большевистских вождей было овладение сокровищами империи, Романовых, аристократии, предпринимателей, интеллигенции, Церкви, музеев, одним словом, — «золотом» (в прямом и переносном смысле), легко поддающимся реализации и незамедлительному использованию. Золото Царской Семьи и всего царствовавшего более трех веков Дома Романовых явилось важнейшей составной частью «золота партии», впоследствии почти целиком исчезнувшего вместе с огромным количеством бесценных предметов искусства, национальных реликвий.

К июлю 1918 г. большевики, действуя главным образом через ВЧК, другие карательные органы, «грабили награбленное» повсюду. На имущие слои населения налагались контрибуции, повсеместно производились обыски и конфискации. Они сопровождались арестами, пытками, выбиванием признаний о хранимых ценностях. Широко культивировались доносы. Люмпенские, уголовные элементы общества с ликованием восприняли проходившую становление новую систему власти. И их ожидания оправдывались. Возникли не только общие благоприятные условия для ограбления имущих. Создавались и законодательные, официальные возможности для этого. 30 ноября 1917 г. Совнарком в постановлении о реквизиции золота назначил премии тем, кто его «обнаружит», донесет, в сумме одного процента его рыночной цены^1. Доносительство, сыск сочетались со стихией разбоя, ограбления и истребления имущих слоев населения, складов, банков, очагов культуры, музеев, церквей, монастырей. И, естественно, дворцов, прежде всего — бывшего императорского Дома Романовых, Царской Семьи. Как уже отмечалось, 13 июля в Кремле был подготовлен и утвержден декрет СНК «О национализации имущества низложенного российского императора и членов бывшего императорского дома». Опубликован он был лишь 19 июля^2, очевидно, чтобы не вызвать в стране неизбежных толков о готовящемся кровавом злодеянии. Однако многим и так было ясно, что к чему: декрет опубликован в дни официального одобрения убийства Царской Семьи, извещения об этом общественности, а принят практически накануне этого события...

Каким было содержание декрета?

Первый пункт его гласил: «Всякое имущество, принадлежащее низложенному революцией российскому императору Николаю Александровичу Романову; бывшим императрицам Александре и Марии Федоровнам Романовым и всем членам бывшего российского императорского дома, в чем бы оно ни заключалось и где бы оно ни находилось, не исключая и вкладов в кредитных учреждениях, как в России, так и за границей, объявляется достоянием Российской Социалистической Федеративной Советской Республики». Ни оставления какой-либо доли имущества, ни назначения хотя бы в самых малых размерах пенсиона престарелым представителям Романовых никак не предусматривалось. Как и просто сохранения жизни. Невзирая на то, что среди них были и боевые генералы, офицеры — защитники Отечества, ученые и общественные деятели. В пункте втором разъяснялось, кто относится к императорскому Дому: «все лица, внесенные в родовую книгу бывшего Российского императорского дома: бывший наследник царевич, бывшие великие князья, великие княгини и великие княжны и бывшие князья, княгини и княжны императорской крови». Это более чем расширительное — в одном, и несколько суженное толкование — в другом смысле. Морганатические супруги великих князей удостаивались титулов, входили в Дом Романовых, не принадлежа ему по крови. При отдаленности родственных связей некоторые из Романовых той или иной их ветви выпадали из круга Дома Романовых. В придворном календаре за 1917 г. указано 65 человек, принадлежащих к особам императорской фамилии, в числе которых было лишь 15 великих князей^3. Подписавшие же декрет В. И. Ленин и В. Д. Бонч-Бруевич подвели «правовую основу» для лишения имущества (а фактически и жизни) любого родственника бывшего Императора. Были среди разоренных и убитых и люди, не состоящие с Романовыми в кровном родстве, и просто — бывшие придворные и слуги. Декрет содержал угрозы в адрес тех, кто не сообщит в двухнедельный срок сведений об имуществе Романовых. Народ заверяли, что все предназначенные для национализации ценности станут его достоянием — «достоянием... Республики».

Имущество Царской Семьи, даже то, что имелось при ней в ссылке, в целом было огромным. По отчетам П. Д. Хохрякова, лишь со второй ее партией (в мае) из Тобольска в Екатеринбург было перевезено 2700 пудов (более 44 тонн)4 багажа. И хотя драгоценности Семьи в массе своей были оставлены, спрятаны в Тобольске, немало их вывезли и в Екатеринбург. При этом следует оговорить, что в Тобольск из Царского Села были увезены только то имущество и драгоценности, которые принадлежали Семье, а не династии в целом. Основная часть драгоценностей Семьи находилась при ней, частью в открытом виде, но в основном — зашитыми в одежде женщин (включая А. С. Демидову), в подушках, остальные — в одежде, хранившейся в кладовых.

Конфискация имущества, а точнее — расхищение ценностей Романовых, как и их сопровождающих, началась задолго до принятия и издания декрета СНК от 19 июля. Причем «изъятие» началось сразу по прибытии членов Семьи в дом Ипатьева. Это выразилось в помещении их имущества в сарае, каретнике, подсобных помещениях с последовавшим затем запретом им доступа туда и опечатыванием, стихийным воровством караульных того, что «плохо лежит»: посуды, приборов и прочего из предметов хозяйственного обихода, а также украшений из комнат, в некоторых случаях прямо на глазах жертв. Но стихийное мародерство, утечка богатств из ДОНа в дома караульных, на рынок, частью в обмен на самогонку, — все это, естественно, не устраивало представителей власти. Все ценности должны были поступать в их руки. Часть украденного у охраны была отнята или найдена припрятанной в укромных местах усадьбы, в саду. Несанкционированное разграбление было пресечено, а сам факт разграбления явился одной из причин замены коменданта А. Д. Авдеева и его помощника А. М. Мошкина (даже кратковременного заключения последнего под стражу) Я. X. Юровским и Г. П. Никулиным; вместе с этим заменили всю внутреннюю охрану. Однако главная причина замены, как мы убедились, заключалась в подготовке физического уничтожения заключенных, что было доверено облчека, ее руководителю, подобранным им лично людям. Драгоценности Семьи, за исключением отдельных предметов (например, двух браслетов Александры Федоровны, которые она не смогла снять; часов^5), были вложены в ящичек, включены в опись, хранились в комнате бывшей Царской Четы и потом проверялись Юровским. Николай Александрович воспринял это с удовлетворением. 6 июля (23 июня) он записал: «Вчера комендант Ю[ровский] принес ящичек со всеми взятыми драгоценностями, просил проверить содержимое и при нас запечатал его, оставив у нас на хранение»6. Манипуляция Юровского с драгоценностями оказала успокаивающее психологическое воздействие на Семью, не подозревавшую, что драгоценности спрятаны и опечатаны не столько от воров, сколько уже от нее самой. Ценности в сундуках, убранных в опечатанные подсобные помещения, брались на карандаш, учитывались, а частью изымались, отправлялись в облисполком. И там, в помещении Волжско-Камского банка, в сундуках и чемоданах И. Л. Татищева, В. А. Долгорукова, А. В. Гендриковой и других лиц из окружения заключенных Романовых рылись «любители ценностей», и не кто-нибудь, а сами местные вожди. Так, в полуопустошенном сундуке Гендриковой оказался документ, адресованный Г. И. Сафарову, впопыхах, очевидно, оброненный им. Исключительно ценными были многие иконы, а для большевиков-атеистов — оклады на них, в первое время мало привлекавшие их внимание. Руководителям области, причастным к убийству, и его участникам не было известно, что драгоценностями, заключенными в ящик (большую шкатулку), и теми, что на руках узников, их количество не исчерпывалось. При тщательном личном обыске заключенных Б. В. Дидковским и другими многие ценности, спрятанные в одежде женщин и подушках А. С. Демидовой, не были обнаружены. До последнего момента тюремщики так и не догадались, что под видом обшитых пуговиц, поясов, похожих на кучерские, скрыты драгоценные камни. Драгоценности имелись также в части одежды и белья, отправленных в склады.

При расстреле, докалывании полуживых жертв штыками предметы туалета женщин, подушки Демидовой продырявились, часть драгоценностей вывалилась в комнате казни или при переноске трупов. Поняв, что в одежде жертв имеются драгоценности, палачи, наспех обыскивая трупы, кое-что извлекли. Увидев расхватывание ценностей подчиненными, Юровский потребовал их немедленной сдачи, часть из них была сдана, часть утаена. Драгоценности обнаруживали бойцы оцепления, визовские каратели Ермакова по прибытии грузового автомобиля в район захоронения. Произошло то же, что и в доме Ипатьева: стихийное расхищение драгоценностей и последующее их (конечно, не полное) отнятие чекистами под угрозой суровой расправы. Затем полное раздевание трупов, кроме мальчика Алексея (на нем оставалась только матроска), новое извлечение драгоценностей, складывание их в фуражку Юровского. По словам Юровского, их «набралось около полупуда»7. И вновь сказалась спешка: часть драгоценностей оставалась в одежде, которую бросали в костер, или рассыпалась, втаптывалась в землю, глину. Некоторые из них нашли тогда же, другие позднее обнаружили в пепле костра крестьяне ближайшей деревни Коптяки. Лишь некоторая часть ценностей была ими не утаена, а сдана властям. Ценности находили потом и участники следственной группы белых. Драгоценности и прочие предметы опознавались Т. И. Чемодуровым и другими придворными, привлеченными к делу следствием^8.

Снятые с трупов, извлеченные из одежды, поднятые с пола в комнате расстрела, с почвы у шахты драгоценности были лишь малой частью сокровищ Семьи. Одновременно с казнью, погрузкой тел убитых в «Фиат» производились обыск и изъятие ценностей в комнатах, где содержалась Семья Николая II и другие заключенные. Но искали не только драгоценности. Не меньшее значение имели документальные материалы. Этот обыск производился уполномоченным центра А. Е. Лисицыным и его людьми. Как отмечалось, даже чекисты — члены команды внутренней охраны, не участвовавшие в расстреле, были отправлены в полуподвал, а вход оттуда на второй этаж был закрыт. Охранник Ф. П. Проскуряков, привлеченный для замывания от крови пола и стен в комнатах (нижнего этажа), показывал, что и в это время вход в верхний этаж был еще закрыт^9. Разумеется, 358 начальствующие лица через парадный, особо охраняемый вход, могли входить и поднимались на второй этаж. К раннему утру, вскоре после увоза трупов, когда чекисты из команды внутренней охраны, в том числе участники расстрела, поднялись на второй этаж, они обнаружили там нечто необычное. В. Н. Нетребин отмечал, что когда он пошел по комнатам, то пришлось шагать «по толстому слою разнообразных вещей», там был «полный хаоса»10. Кто-то за считанные час-два основательно похозяйничал, производя тщательный обыск.

Обратим внимание на то, что Голощекин и Юровский вскоре уехали. И чекист А. Г. Кабанов, и члены команды внешней охраны (П. С. Медведев, А. А. Якимов, М. И. Летемин, похитивший много вещей, в том числе дневник цесаревича Алексея) говорили о дневниках дочерей и сына Романовых, но никто — о дневниках самих Николая Александровича и Александры Федоровны. Кабанов вспоминал: «Все дочери царя аккуратно вели дневники»11. Ни Нетребин, ни Кабанов, ни кто-либо другой не сказали о дневниках бывших коронованных супругов, где речь шла о приезде в Екатеринбург, заключении в доме Ипатьева, о них — охранниках, о Юровском и т.д. Можно с уверенностью утверждать, что этих дневников охранники не видели, тем более не держали их в руках. Их в помещениях дома уже не было. И еще о дневниках. В ответ на провокационное, сочиненное П. Л. Войковым с помощью И. И. Родзинского письмо от имени «офицера», написанное до 26 июня^12, доверившийся Николай Александрович, на случай освобождения Семьи, подчеркнул необходимость захвата и вывоза как особо ценного имущества дневников и переписки, хранившихся в сарае (каретнике) во дворе усадьбы. «Беспокоился в особенности за номер А № 9 малень. черный ящик и большой черный ящик № 13 Н. А. со старыми письмами и дневниками, конечно, комнаты наполнены ящиками, кроватями и вещами на произвол ворам, которые нас окружают. Все ключи и в отдельности № 9 у командира (имеется в виду комендант. — И. П.)...»13.

Информация в письме-ответе Николая Романова о ящике с дневниками и перепиской не представляла для грабителей-охранников никакой ценности. Да ее Войков им и не сообщил, конечно, как не сообщил и о провоцировании Романовых подложными письмами. Но дневники и переписка Николая II представляли огромный интерес для большевистских вождей, в частности в целях составления ими более или менее предметного, «документированного» обвинения его в чем-то антинародном, антиреволюционном. Даже в огромном количестве ящиков, сундуков, чемоданов, наваленных один на другой (быть может, у властей была точная информация, что дневники и переписка не спрятаны где-то в Царском Селе или в Тобольске, а находятся именно в Ипатьевском доме), найти тетради, рукописи, завладеть ими уже не представляло труда. К 16-17 июля информация у Голощекина, Войкова, Белобородова и др. уже имелась, была точной и адресной, вплоть до конкретных номеров ящиков (в группе «Д», «№ 9» и «№ 13»). Все это, видимо, было уже изъято. Среди ящиков, чемоданов, сундуков, вскрывавшихся чекистскими охранниками 17 июля и в последующие дни, ящиков с дневниками и перепиской уже не было (если они еще и находились в ДОНе, то где-то в особом месте, недоступном рядовым). Не увидели охранники и текущих дневников Царской Четы, которые они, очевидно, оставили в «своей» комнате.

Вопрос о дневниках, переписке последней царствующей Семьи Дома Романовых сам по себе значителен и интересен. Его исследование, выяснение обстоятельств и времени доставки этих и других документов Семьи Николая II в Москву открывает дополнительные возможности в решении проблемы взаимоотношений центра и Екатеринбурга, принятия принципиального, исходного распоряжения об убийстве и даже прямого участия центра в его совершении через своих непосредственных представителей. Доказательство того, что интимная переписка и дневники Романовых были изъяты и доставлены из Екатеринбурга в Москву для передачи их Ленину, Свердлову и Дзержинскому, по-видимому, задолго до расстрела, скажем, еще в конце июня, — одно это уже позволяет утверждать, что никакого суда над членами Семьи Николая Романова не мыслилось, в живых их оставлять не намеревались. И действительно, 18 июля, за несколько дней до приезда в Москву Юровского, Никулина и Голощекина (вновь), Свердлов заявил во всеуслышание, для печати (заявление было распространено на другой день), что в «... распоряжении ЦИК находятся сейчас важный материал документы Николая Романова его собственноручные дневники, которые он вел последнего времени дневники его жены детей переписка Романова точка Имеются между прочим письма Григория Распутина Романову его семье точка Все эти материалы будут разобраны опубликованы ближайшее время точка»14. Вдумчивый и опытнейший следователь Н. А. Соколов по поводу этого заявления написал: «Свердлов лгал, когда так говорил... Дневники и письма царской семьи были при ней в доме Ипатьева. Нет сомнения, для Царя письма к нему Императрицы были самым ценным. Как же можно было раньше убийства взять у него эти письма? Сделать это — раскрыть умысел убийства. Эти письма взяли у Царя, перешагнув через его труп»15. Следователю не было известно, что при членах Семьи были лишь текущие дневники, старые письма хранились в опечатанном каретнике, куда Николай Александрович не имел доступа. Даже зная большевиков довольно, Соколов не постиг степени их аморальности: они могли взять у живого Николая II, при надобности, все, что им было бы угодно. Они способны были вторгнуться в интимное, влезть в душу человека, да и отнять ее по произволу, у кого угодно и когда угодно.

Соколов ошибался, предполагая, что дневники и прочее было отправлено в Москву с Юровским, который выехал туда лишь в ночь на 20 июля, уже после убийства. Да, текущие дневники Николая и Александры Романовых были отправлены, конечно же, после убийства. Но и они к вечеру 18 июля, к заседанию Президиума ВЦИКа, могли лечь на стол его председателю, если какой-то гонец выехал в Москву ночью или утром 17 июля специальным поездом, с грозным документом-предписанием к железнодорожникам отправлять его незамедлительно, вне всякой очереди, как это в подобных случаях делалось. Сорока часов на доставку документов из Екатеринбурга в Москву вполне могло хватить. Такую возможность исключать нельзя. Спецпоездом мог выехать из Екатеринбурга А. Е. Лисицын или кто-то из его помощников. Однако, если говорить о старых дневниках, более правдоподобным будет предположение, что после получения 26 июня от самого Николая Романова сообщения, в каких ящиках хранятся дневники и переписка, они были изъяты и доставлены в Москву еще выехавшим туда Голощекиным. Соколов не доисследовал вопрос о режиме заключенных. Первоначально им с особого разрешения позволяли входить в сарай, к своим сундукам, брать какие-то вещи или просматривать их. Но затем, еще при коменданте Авдееве (примерно в начале июня), доступ к вещам был закрыт. Это отражено в «Книге записей дежурств» и в дневнике Николая II. Он по косвенным данным узнал, что вещи охраной растаскиваются. Конкретно же, какие именно — не знал, ибо не имел возможности проверить^16. Так что старые дневники, переписка могли быть изъяты и в конце июня, и Николай Александрович выявить их отсутствие был не в состоянии. Дневники текущие — да, они до конца были при Романовых, путь овладения ими лежал «через их трупы». Так что заявление Свердлова о дневниках, переписке, материалах, которые «будут разобраны», вполне могло быть правдой. Их привез Голощекин (вряд ли он мог ничего не привезти). Слова же Свердлова о том, что Николай и Александра Романовы вели дневники «до последнего времени» могли означать лишь его информированность и ожидание обязательного получения и этих дневников в ближайшие дни. Свердлов не врал. И вообще факт изъятия у Романовых без их ведома самого ценного — переписки, дневников — задолго до казни может служить лишним доказательством абсолютной ее предрешенности. Охранники похищали все, что попадало под руку, — предметы обихода, столовые наборы, одежду и прочее; коменданты, руководители области собрали все, как они считали, драгоценности, которые были у членов Царской Семьи на себе и при себе, в их комнатах, и заключили эти драгоценности в шкатулку. Потом, после обнаружения на трупах драгоценностей, спрятанных в нательной одежде, стали тщательно осматривать вещи Семьи, находившиеся в комнатах и складских помещениях. С утра 17 июля в доме Ипатьева производилась сортировка и упаковка драгоценностей, документальных материалов и имущества Романовых для отправки в Москву.

Посмотрим, как это делалось. Один из убийц — начальник внешней охраны П. С. Медведев показывал: «...проснулся я часу в 9-м утра и пришел в комендантскую комнату. Здесь уже были председатель областного совета Белобородов, комиссар Голощекин и Иван Андреевич Старков.

Во всех комнатах был полный беспорядок: все вещи разбросаны, чемоданы и сундуки вскрыты: на всех бывших в комендантской комнате столах были разложены груды золотых и серебряных вещей. Тут же лежали и драгоценности, отобранные у Царской семьи перед расстрелом, и бывшие на них золотые вещи — браслеты, кольца, часы.

Драгоценности были уложены в два сундука, принесенных из каретника. Помощник коменданта находился тут же (речь идет о Г. П. Никулине. — И. П.)»17.

Разводящий А. А. Якимов, заступивший на смену, говорил: «Расставив посты, я вошел в комендантскую... На столе комендантской лежало много разных драгоценностей. Были тут и камни, и серьги, и булавки с камнями, и бусы. Много было украшений. Частью они лежали в шкатулочках. Шкатулочки были все открыты...

Вывоза вещей из дома 17 июля... не было»18. Это свидетельства лиц, которые, во-первых, в деле сортировки и упаковки имущества не участвовали, во-вторых, появились в ДОНе тогда, когда эта деятельность была в полном разгаре. Обратимся к воспоминаниям чекистов внутренней охраны — В. Н. Нетребина и А. Г. Кабанова. Нетребин: «С наступлением утра мы взялись за упаковку вещей для отправки их в Москву... Один из товарищей, просматривающий нательное белье, предназначающееся для стирки и принадлежащее быв/княг, со смехом тряс таковое. В белье он нашел пояс из черного бархата. Этот пояс был обшит пуговицами, то же из черного бархата, но имеющим что-то в середине твердое, наподобие дерева. Пояс очень походил на кучерский. «Что это Николай в кучера готовился, что-ли ребята!» — сказал товарищ, нашедший пояс. Мы осмотрели пояс и решили его подвергнуть той же участи, что и иконы: «Кидай его вон на Николу Святителя», предложил кто-то из ребят, указывая на вблизи валявшуюся икону Николая Святителя большого размера. "Пусть мол он подпоясывается", продолжал смеяться тот же товарищ. Пояс полетел. Через некоторое время тов., кинувший пояс, снова поднял его и разорвал на одной из пуговиц бархат. Вместо мнимых деревяшек оттуда заблистали бриллианты. Мы все стояли, как вкопанные, пораженные неожиданным раскрытием этих дьявольских хитростей. Этот случай возбудил в нас подозрение ко всему уже пересмотренному и валявшемуся на полу. Мы стали более тщательно относиться к пересмотру вещей и снова рыться в пересмотренном. В результате мы еще нашли несколько мотыльков, вернее что-то подходящее под образ мотыльков... тоже из черного бархата и служило для прикрытия безопасных булавок, которыми б/княжны прикалывали на нижней части спины, снаружи, блузки к юбке. Внутри них было что-то твердое; распоров бархат, я увидел там бриллианты. Из драгоценностей мы еще обнаружили несколько бус. Так что ими мы наполнили пол ящика. Из ценностей мы собрали еще два ящика золотых и серебряных вещей. Закончив работу, я еще, в последний раз, пошел посмотреть по комнатам, шагая по толстому слою разнообразных вещей. В задних комнатах я осмотрел бегло все. Мне показалось, что какая-то особенная тишина стояла в них. Полные хаоса, они стояли как умерщвленные свидетели происшедшего, живо напоминая все пережитое за последние дни. Охваченный какими-то неприятными чувствами, я вышел из них. Облегченные исполнением своей миссии, мы ждали освобождения от своих обязанностей. Однако выяснилось, что мы должны еще пустой дом караулить несколько дней. Что мы и делали. Кажется, если не ошибаюсь, два дня. Нашлась еще работа. В кладовой этого дома находилось несколько десятков сундуков, которые мы и занялись перетаскивать, вскрывая и перекладывая разные вещи, находящиеся в таковых... В сундуках мы не встретили ценностей. Тут была и всячина... Два дня мы перекладывали эти сундуки»19.

Сходные, но более лаконичные сведения давал много лет спустя и Кабанов: «Когда я... вошел в помещение, ранее занимаемое Николаем Романовым, то там студент горного института разбирал драгоценности династии Романовых — он драгоценные камни складывал в одно место, простые самоцветы в другое. На студенте был бархатный пояс одной из дочерей Николая. Тов. Юровский (мемуарист, по прошествии десятилетий, видимо, перепутал Юровского, занятого захоронением и вернувшегося в город только днем, с Никулиным, оставшимся за коменданта. — И. П.) предложил студенту снять пояс и распороть его. Когда студент это сделал, то оказалось, что вместо пуговиц, были пришиты крупные бриллианты, обшитые бархатом. В бантах, расположенных сзади пояса, также были зашиты крупные бриллианты. После этого стало вполне ясным, что необычные для молодых княгинь деревенские, длинные до пят ситцевые платья, русские сапоги с высокими голенищами и с низкими каблуками, нелепые, как у прежних легковых извозчиков, широкие бархатные пояса, в которых были запрятаны бриллианты колоссальной стоимости, не были бессмысленным маскарадом, а это была тщательная подготовка к побегу...

Все имущество Николая и его семьи хранилось в чемоданах, которые оказались запертыми на внутренние замки, а ключей мы найти не могли, почему чемоданы пришлось вскрыть при помощи ломика. Много верхнего и нижнего платья и обуви Николая Романова и его семьи... много небольших икон»20.

Кроме того, там же Кабанов сообщал о том, что в портфеле Николая Александровича ничего ценного, никаких документов уже не было. К моменту привлечения к основному грабежу чекистов из внутренней охраны, впущенных на второй этаж не сразу, все было уже изъято. Это еще одно доказательство быстрого обыска, просмотра вещей Царской Семьи уже во время ее казни и сразу после нее людьми «человека с черной, как смоль бородой», прибывшего из Москвы, — А. Е. Лисицына.

В первую очередь чекисты-охранники принялись за поиск драгоценностей, и им крупно повезло: драгоценностей оказалось много. Далеко не все они содержались в ящике (шкатулке) с описью и в одежде, в которой жертвы спустились на первый этаж. Примечательно, что к сортировке и упаковке драгоценностей каратели готовились загодя. Этим занимался студент Уральского горного института (по свидетельству Нетребина, этот горняк был в их охране).

К драгоценностям, обнаруженным в доме Ипатьева, в том числе на убитых после расстрела, утром было присовокуплено (привезено Голощекиным или Белобородовым?) то, что нашли у места захоронения. Все это, собранное вместе, и видели уже Медведев и Якимов. Перед их глазами было сказочное богатство Семьи Николая II. Но и это, как оказалось, было не все. В одежде даже после тщательного просмотра ее 17 июля и в последующие дни оставались драгоценности, они были обнаружены позднее. В 1934 г. Юровский говорил: «В Перми, где я проводил разборку бывших царских вещей, была снова обнаружена масса ценностей, которые были попрятаны в вещах до черного белья включительно, а добра всякого было не один вагон»21.

После просмотра, перетряхивания и сортировки имущество Романовых и их близких укладывалось в сундуки, чемоданы, ящики, тюки и прочее. Однако кое-что из него (в том числе некоторые драгоценности) было похищено в те же дни внутренней и внешней охраной, а также руководителями области и облчека. Многое из похищенного раздавалось приближенным особам последних, некоторым служащим. Этим азартно занимались Голощекин, Белобородов, Войков и др. Многочисленные факты на этот счет отложились в материалах следствия, проведенного в 1918-1919 гг. антибольшевистскими властями. Обнаруживались царские драгоценности у палачей и организаторов казни, близких к ним лиц и при советской власти. Поэтому вряд ли можно согласиться с Г. 3. Иоффе, который пишет: «Нет, Голощекин, Белобородов или Юровский — это не такие люди, которые в июне 1918 г. в пермском милицейском участке делили вещи убитых великого князя Михаила Александровича и его секретаря. Да, они тоже ограбили убитых, забрав ценности, обнаруженные у них, но не для себя лично. Бриллианты и украшения были, кажется, обращены ими на пользу "диктатуры пролетариата"»22. Вот именно: «кажется». Конечно, многое припрятывали и для себя лично и для своих близких. Носил ли украшения из золота с бриллиантами лично Голощекин — данных не имеется. Но то, что он в Екатеринбурге и в Перми распоряжался имуществом Царской Семьи, щедро раздаривал его своим людям, проходит по ряду источников. Близкий к Голощекину коммунист С. Г. Логинов, направленный им и Свердловым в начале 1919 г. в качестве резидента-подпольщика в Екатеринбург, показывал, что раздача производилась «по протекции» его местного лидера. Он буквально экипировал за счет вещей Семьи Романовых большевичку Е. К. Голубеву, медика по образованию, но взятую им в аппарат обкома партии в качестве делопроизводителя, подписывавшую документы и за секретаря. В частности, при поездке в декабре 1918 г. в Москву для встречи с Я. М. Свердловым и получения назначения на должность члена Урало-Сибирского (Сибирского) бюро ЦК РКП(б) Голощекин особо приодел Голубеву и брал ее с собой^23. Есть сведения и о раздаче имущества Романовых Белобородовым, но тоже неизвестно, носил ли он какие-либо из драгоценностей, к примеру, кольца. Что касается Войкова, тот не ограничивался раздачей ценностей, с удовольствием брал их и себе. В. А. Сахаров, один из руководителей облчека, носил на руке кольцо с бирюзой, по имевшейся у него информации, принадлежавшее Анастасии^24. Богатства России, драгоценности Романовых шли и за рубеж, на мировую революцию, но как-то очень быстро оказывались у банкиров и проходимцев, прилипали они и к большевистской номенклатуре и ее близким. Насколько выясняется, Юровский был исключением и из награбленного ничего не присвоил.

Итак, уцелевшие от расхищения драгоценности и имущество Царской Семьи, а также их близких были подготовлены к увозу из Екатеринбурга. О том, как, кем, когда и куда это было увезено, существуют многочисленные противоречия в литературе, да и в воспоминаниях. Большую лепту в это внес «первоисточник» — Юровский. В 1934 г. он сообщал: «19-го вечером я уехал в Москву с докладом. Ценности я передал тогда члену Ревсовета III Армии Трифонову их, кажется, Белобородов, Новоселов и еще кто-то схоронили в подвале, в земле какого-то домика рабочего в Лысьве и в 19-м году; когда ехала на Урал комиссия ЦК для организации Советской власти на освобожденном Урале, я тогда тоже ехал сюда на работу; ценности тот же Новоселов, не помню с кем извлекли, а Н. Н. Крестинский, возвращаясь в Москву, увез их туда. Когда в 21-23 годах я работал в Гохране республики, приводя в порядок ценности, я помню, что одна из жемчужных ниток Александры Федоровны была оценена в 600 тысяч золотых рублей»25.

Юровский вряд ли мог запамятовать, как распорядились центральная и уральская власти драгоценностями Царской Семьи, добытыми после ее уничтожения. Автору довелось изучать документы, воспоминания, связанные с формированием большевистского подполья в тылу белых, деятельностью Уралобкома, местных комитетов РКП(б), Урало-Сибирского (Сибирского) бюро ЦК партии и его отделения, занимавшегося в основном Западным, Северным и Средним Уралом^26. Во главе всего этого дела стояли И. Н. Смирнов и уральские работники Ш. И. Голощекин и Н. И. Уфимцев. Выясняются вопросы оставления средств для партийного подполья, партизанского движения и масштабной подрывной работы в тылу противника. Во многих городах, пригородах оставлялись денежные средства, оружие, боеприпасы и изредка некая толика драгоценных изделий на случай невозможности использования денежных знаков. Имеются данные и об извлечении их неиспользованной части после изгнания с Урала войск белых. Но данных об «ипатьевской золотой добыче», будто бы спрятанной в Лысьве или в Алапаевске, не встречается. Вероятно, Юровский имел в виду запрятывание части ценностей спецпоезда Ф. Ф. Сыромолотова с охраной во главе с В. П. Матвеевым на Западном Урале. Но они были вывезены еще в июне, то есть задолго до расстрела в Ипатьевском доме и изъятия драгоценностей у Семьи Николая II. Можно предполагать оставление лишь какой-то незначительной части имущества Романовых с последующим его извлечением. В приведенном высказывании Юровского много несоответствий, в частности об Н. Н. Крестинском. Он работал в центральном аппарате, был членом Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б), и его кратковременный приезд на Урал летом 1919 г. преследовал организационно-партийные цели. Вряд ли он занимался извлечением спрятанных сокровищ и их доставкой в Москву. Во всяком случае, данных о сдаче им (или С. А. Новоселовым) ценностей в Москве не имеется. А вот данные о сдаче ценностей в Москве, в Кремле самим Юровским имеются, они документированы. По каким-то соображениям он не счел возможным сказать об этом старым большевикам. Не такие были люди — большевики, чтобы при нормальном для военных условий процессе отступления и эвакуации в 1918 г. где-то прятать сокровища, да еще имея особые указания из центра о конфискуемых у Семьи Романовых ценностях!

Вернувшись утром 19 июля в город с места окончательного захоронения останков своих жертв, Я. X. Юровский незамедлительно занялся подготовкой к отъезду в Москву для отчета перед центром, передачи большевистскому руководству документов и ценностей. Он готовился также к вывозу своей семьи (за исключением старой матери), в Пермь. Поэтому хлопоты его были очень большими. В экипаже с кучером А. К. Елькиным Юровский сновал между своим домом, ДОНом и Американской гостиницей (облчека), где в последнее время проводил большую часть времени. В ДОНе из внутренней охраны во главе с Г. П. Никулиным до конца оставался — чуть ли не единственным — А. Г. Кабанов. Там он ночевал, а днем упаковывал вещи Романовых. Он вспоминал: «Тов. Юровский вечером 18 июля (издержка памяти, на самом деле 19 июля. — И. П.) 1918 г. с небольшим чемоданчиком, в котором были сложены драгоценности Николая Романова, вернее, трудового народа России, выбыл в Москву сдавать эти ценности»27. О том, что Юровский увез драгоценности, свидетельствуют другие чекисты — соратники его по руководству облчека и ликвидации Семьи Романовых: М. А. Медведев (Кудрин), Г. П. Никулин и др.28. Но главным доказательством увоза именно им основной части драгоценностей служат документы о сдаче им таковых, и в очень большом количестве, в комендатуру Кремля. За подписями «Я. Орлова (Юровского)», «коменданта Дома особого назначения», — сдавшего и «Малькова» (П. Д. Малькова) «коменданта Кремля*, — принявшего, значатся 7 длинных списков ценностей (один из них содержит перечень двух групп ценностей — с отдельной нумерацией каждой). Первый список содержит перечень золотых вещей (всего 42); второй, третий и четвертый — серебряных (31 + 34 + 42, то есть всего 107 предметов); пятый под заголовком «Ключ А» — около 90 меховых изделий, костюмов и платьев, сгруппированных по видам в перечне из 34 порядковых номеров; шестой — «Ключ. Ящик № 4» — мужская, отчасти военная, в том числе морская одежда, одеяла, всего 55 вещей за 34 номерами)29; седьмой — «Дорожная сумка Ал. Фед. с золотой монограммой снаружи» — 49 предметов, в основном из женского повседневного обихода, часть из которых была изготовлена из драгоценных металлов, под 31 номером. Всего — около 343 предметов^30. Предпосланные двум спискам заголовки «Ключ А» и « Ключ. Ящик № 4» означают шифровку мест (сундуков, чемоданов, ящиков) хранения имущества Царской Семьи, помещавшихся в каретнике дома Ипатьева по видам, частью по принадлежности отдельным членам Семьи. Записи Мальковым и Юровским этих шифров, вероятно, воспроизведены неточно: должно было быть: «Ключ А Ящик № (такой-то)»; «Ключ Б Ящик № (такой-то)». Места (ящики) эти, как можно судить, Юровским были захвачены целиком, в той же упаковке.

Ценность привезенных Юровским в Москву предметов была колоссальной. Особенно по первому — «золотому» списку, в котором значатся часы, цепи, портсигары, рамки, коробочки, пасхальные яйца работы Фаберже, кольца и прочее. Многие из изделий были с алмазами, рубинами и другими драгоценными камнями. Сразу же отметим, что отдельных драгоценных камней вне изделий Юровский не сдавал. А их, зашитых в одежде, было великое множество — многие килограммы. Драгоценные камни должен был везти в Москву кто-то другой. Как и огромное количество одежды, обуви и другого ценного и высококачественного имущества.

Итак, Юровский говорил неправду, что драгоценности были спрятаны на Урале, увезены в Москву не им, а другими и лишь в 1919 г., не ранее лета. В автобиографии, составленной в 1922 г., Юровский писал: «В июле 1918 года специальные поручения по вывозу ценностей с Урала, Пермского и Екатеринбургского Государственных банков»31. Довольно ясно сказано: увез драгоценности Царской Семьи. Видимо, не хотел, чтоб возникали вопросы: все ли он доставил в Москву, не «прилипло» ли что-то к рукам его самого и его близких? Между прочим, драгоценные предметы, которые в те июльские дни и позднее видели на партийных активистах Урала и их близких и которые, по описаниям придворных, лиц, сопровождавших Семью в Тобольск и Екатеринбург, были в наличии, в «списках Юровского» не значатся (значит, они оставались у уральских советских функционеров, у грабителей).

Теперь о времени сдачи Юровским всех этих ценностей в Кремль. Приводимые документы за подписями его и Малькова не датированы. Умышленно ли это сделано, по небрежности или по малообразованности бывшего матроса Малькова — факт остается фактом: дата отсутствует. Но это, конечно же, происходило в июле 1918 г., в 20-х числах. Выехал Юровский, сбрив бороду и усы, под фамилией Орлова, в ночь на 20-е июля. Через какое-то время, отъехав на 50 километров до Бисерти, Юровский послал председателю обл-совета телеграмму: «Мною забыт в доме особого назначения бумажник деньгами на столе около двух тысяч прошу передать попутными прислать Трифонову для меня Юровских». Хотя Н. А. Соколов в книге привел фотокопию телеграммы, текст ее воспроизвел явно не точно: выпустил слова «на столе», слова «передать попутными» понял как «первым попутчиком». Авторы так традиционно телеграмму и цитируют, что, однако, общего смысла ее не меняет. Как и то, что телеграмма адресована не персонально «А. Г. Белобородову», а «председателю облсовета». Пожалуй, важнее датирование телеграммы: «20А/Н 2а 40». На первый взгляд отметку можно принять за 20 часов 40 минут, но телеграфист, видимо, отразил часы в «смешанном» обозначении — цифрой с буквенным окончанием. Знак после цифры «2» (цифра —двойка и буква «а») совпадает с написанием телеграфистом буквы «а» в других местах. И он явно не означает ноль — «0», ибо не совпадает по написанию с имеющимся в тексте нолем. Отправление телеграммы из Бисерти почти в 3 часа ночи свидетельствует об отъезде Юровского из Екатеринбурга не 19-го, а уже в начале 20 июля. Приходится об этом писать и потому, что источник может восприниматься (и воспринимается уже) кое-кем неправильно: не зная местонахождения небольшой станции «Бисерть», полагают, что телеграмма послана уже издалека и деньги должны были передать в Перми через Трифонова не Юровскому, а его семье. Повод для такого заключения дал уже Соколов. Он рассуждал: «Почему для доставления денег потребовалось посредничество Трифонова и почему телеграмма кончается словом "Юровских", а не "Юровский"?

Юровский — слишком видная фигура у большевиков. Если бы он эвакуировался в Пермь, где он потом и находился, его адрес был бы в любую минуту известен Белобородову.

19 июля он выехал из Екатеринбурга с женой и детьми. Он их оставлял в Перми, а сам ехал в Москву... Юровский просил Белобородова переслать бумажник чекисту Трифонову; чтобы он передал его жене Юровского»32.

С подписью все могло быть проще: Юровский на станции мог просто продиктовать текст телеграфисту, а тот — неточно расслышать и передать его фамилию (на Урале и в Сибири фамилии с окончанием на «их» были широко распространены). Следует обратить внимание на то, что Юровский просил передать деньги все же ему («Трифонову для меня»). Юровский не только имел в виду остановку в Перми. Он действительно ее там сделал, поселил семью, кое с кем встретился, а затем уж выехал в Москву, и далее двигался безостановочно. Тот факт, что он просил переслать бумажник видному военному работнику В. А. Трифонову, свидетельствует о намерении пробыть в Перми самое короткое время, спешном отъезде в Москву, нерешенности вопроса о месте, адресе поселения эвакуируемой семьи. И еще: Юровский ехал под именем Орлова с секретной миссией, ценнейшим грузом, и ему просто не следовало афишировать свой приезд в Пермь и место остановки, тем более что неизвестно было, с каким человеком могут послать бумажник. Им мог оказаться не вполне «проверенный» коммунист, а то и просто беспартийный. Из всего сказанного можно заключить, что из Перми Юровский мог выехать в Москву вечером 20 или 21 июля и прибыть на место, попасть в Кремль 22-23 июля. Датировать доставку им документов и ценностей в Москву следует этим временем, серединой 20-х чисел июля 1918 г.

Юровский действительно спешил в Москву, сам вез и тогда же сдал там драгоценности. Доказательства того, что именно он увез их из Екатеринбурга, приводились. И чекисты, в том числе видные — М. А. Медведев, Г. П. Никулин, И. И. Родзинский, неизменно указывали, что именно он тогда доставил документы и драгоценности в Москву. Сданные Юровским-Орловым ценности соответствуют по количеству мест и другим характеристикам увезенному им из Екатеринбурга грузу. Кучер А. К. Елькин 27 ноября 1918 г. свидетельствовал: «В последний раз я подал Юровскому лошадь 19 июля к дому Ипатьева. Из дому вышли молодые люди и с помощью старшего красноармейца вынесли и положили ко мне в экипаж семь мест багажа, на одном из них, представлявшем из себя средних размеров чемодан черной кожи, была сургучная печать»33. Елькин предполагал, что в нем могли быть документы. Сдал Юровский Малькову 6 ящиков и дорожную женскую сумку (все же не чемодан). О седьмой упаковке в виде чемодана речи в документах не идет. Он был сдан в другое место — или непосредственно Я. М. Свердлову или передан ему же и В. И. Ленину через Ф. Э. Дзержинского. Сдавай ценности Юровский не в 1918 г., а действительно год спустя — летом или осенью 1919 г., он назвался бы не комендантом Дома особого назначения, а председателем Екатеринбургской губчека. По приезде в Москву в июле 1918 г.

Юровский долго находился и работал там, был заведующим районными ЧК Москвы, членом коллегии МЧК, в 1919 г. — заместителем заведующего административным отделом Московского совета. На Урал вновь выехал и вступил в должность председателя Екатеринбургской губчека только в конце лета 1919 г.34. Не лишними будут и личностные источниковые сведения. В 1968 г. дочь Юровского — Р. Я. Юровская, в прошлом одна из руководителей комсомола на Урале, затем в стране в целом, приезжала в Свердловск. Мне довелось провести с ней значительное время, организовывать встречи со студентами, ее соученицами по 2-й женской гимназии. Она твердо помнила и утверждала, что в ночь на 20 июля в составе семьи вместе с отцом выехала из Екатеринбурга в Пермь, там оставалась, а отец с «царским золотом» уехал дальше — в Москву. Наконец, сдавай Юровский драгоценности в конце 1919 г. или в 1920 г., их принял бы от него не П. Д. Мальков, а кто-то другой, потому что этот кремлевский охранник уже отправился на фронтовую комиссарскую, а позднее —хозяйственную работу. Из вышесказанного вытекает несколько выводов.

1. Я. Х. Юровский был тем самым «срочным курьером», посылку с которым «документов о заговоре» уральские руководители в утренней телеграмме 17-го июля в Москву предполагали, а в разговоре с Я. М. Свердловым 20 июля подтвердили, что он (Юровский) «вчера выехал к вам... с интересующими вас документами»35. Как видно, к 17 июля центр среди прочих документов особо интересовали не только подложные письма, состряпанные П. Л. Войковым от имени «офицера», но и, разумеется, — ответы на них Николая II, попавшегося в ловушку. Они-то были подлинными и особо ценными при выстраивании обвинения его в участии в заговоре! Часто задаются вопросом: знал ли центр, что «письма офицера» подложные? Надо полагать, знал, вероятно, еще из сообщения Голощекина. Во всяком случае, узнал позднее: опубликованные в «Известиях» выдержки из писем были тщательно отредактированы, языковые и смысловые несоответствия устранены. Это было аналитически продемонстрировано Г. Т. Рябовым^36. Юровский, вопреки утверждению уральских руководителей, выехал все же не 19, а 20 июля, ибо не уложился в срок со сборами. Но, надо полагать, его отправки в Москве ждали даже ранее, чем 19 июля. Помешали неудачи с первым захоронением и перезахоронением, потребовавшие двух дополнительных суток, когда Юровский из-за непригодности к этому делу Ермакова оказался самым нужным организатором-исполнителем.

2. Курьером и человеком, доставлявшим в Москву спешно требовавшиеся кремлевским вождям документы, не был Голощекин. Он вообще в те дни в Москву не выезжал. Голощекин свое дело уже сделал и до роли курьера, доставщика информации и ценностей лично «не опускался». М. К. Дитерихс ошибочно пришел к твердому выводу, что речь как о курьере шла о Голощекине, и в своей книге во всех случаях написал, что в Москву, причем 19 июля, уехал именно он. В одном случае Дитерихс писал: «После совершения преступления. 19 июля вечером, Исаак Голощекин поехал в специальном вагоне-салоне в Москву, причем вез с собой в салоне три тяжелых не по объему, простых ящика, в которых, по его словам, были "образцы снарядов для Путиловского завода"»37; в другом: «Исаак Голощекин выехал из Екатеринбурга в отдельном вагоне-салоне поздно вечером 19 июля и направился прямо в Москву Он ехал тем самым специальным курьером. о котором Белобородов сообщал Янкелю Свердлову в разговоре по прямому проводу и который вез "документы", интересовавшие Янкеля Свердлова. Он вез с собой в салоне три очень тяжелых, не по объему; ящика»38. И т.д.

Дитерихса, владевшего следственными материалами, но далеко не вполне разобравшеюся в них, в рассматриваемом случае сбили с толку появившиеся в зарубежной печати вымыслы насчет «отрубленных голов», доставки их в Москву Голощекиным, демонстрации головы Николая II собранию советских вождей и т.д. О том, что версия с «отрубленными головами» бытует и в современной российской литературе, речь уже шла. Здесь следует подчеркнуть, что сама процедура их отделения и доставки в Москву приписывается именно Голощекину. Доказывая, что Голощекин не выезжал в Москву ни 19, ни 20 июля, ни вообще в числе первых живых вестников о казни Романовых, мы тем самым попутно опровергаем курьезные суждения о «головах», например И. Г. Непеина: «Уже давно не секрет, что по приказу Шаи Исаковича Голощекина у трупов... были отделены головы, но что стало с ними дальше, оставалось тайной для нас, тайной, которую западный читатель знал достаточно хорошо»39. Приведенные высказывания Дитерихса Непеин и другие авторы без обиняков выдают за выводы всей следственной группы, следствия вообще. Подчеркну, что Соколов считает курьером Юровского и не дает ни малейшего повода для рассмотрения в качестве такового другого человека, в том числе Голощекина. Наоборот, он предметно показывает присутствие и конкретные действия 19 июля и в последующие дни Голощекина в Екатеринбурге. Он указывает и на публичное выступление Голощекина 20 июля^40. Но у O. A. Платонова мы читаем: «Следственной комиссии белых удалось также установить, что 19 июля 1918 года Шая Голощекин выехал в Москву в отдельном салон-вагоне. С ним было три "тяжелых не по объему ящика"». и т.д.41. Все это досадные примеры повальной практики выдергивания отдельных мест из книг Дитерихса, Соколова или каких-то показаний следствию без изучения их во всей совокупности, без критической проверки другими источниками. Еще раз следует подчеркнуть, что, полагая с 19 июля Голощекина находящимся в отъезде, Дитерихс и вслед за ним — историки и писатели считают авторами телеграмм из Екатеринбурга в Москву и т.д. не Голощекина, а Белобородова. Голощекин в 20-х числах занимался эвакуацией Екатеринбурга, прежде всего военных учреждений. Он в это время, как показываюсь, занимался вопросом о восстановлении на командном посту Р. И. Берзина, военными вопросами вообще. Чекисты, в том числе М. А. Медведев, И. И. Родзинский не давали сведений об отъезде Голощекина в те дни в Москву. Горничная Американской гостиницы, то есть помещения облчека, Ф. А. Дедюхина в феврале 1919 г. показывала, что Голощекин там, в отведенном ему № 10, бывал, «но жил он в нем лишь последние 10 дней перед эвакуацией»42. Он значится в числе эвакуировавшихся в Пермь по документам^43. В числе политических заключенных, которыми занималась облчека, увезенных 20 июля из Екатеринбурга в Пермь, был С. Н. Смирнов. Он потом говорил Н. А. Соколову о том, что Голощекин как «главное лицо» в сопровождении «комиссаров» дважды приходил в пермскую тюрьму для решения вопроса о последовавших расстрелах^44. К сожалению, конкретное время этих посещений не зафиксировано. Возможно, это происходило сразу же вскоре после прибытия заключенных. То есть создается впечатление, что Голощекин уезжал в Москву примерно в конце июля, а возможно, в тот момент вообще оставался на Урале. Приходится пока придерживаться общепринятой точки зрения, что и он уезжал тогда по делу Царской Семьи, но ясно, что это не могло быть сразу после ее убийства и захоронения. Вопрос требует доисследования.

3. Юровский, незамедлительно выехавший в Москву, вез с собой туда сравнительно небольшой груз ценностей, и именно тот, который вместе с документами предназначался только для конечных получателей. Но для отправки из Екатеринбурга готовилось несколько вагонов с имуществом, в том числе с частью драгоценностей. Имеющееся разночтение, когда и кем это было сделано, должно и может быть устранено. Наиболее распространенную версию об отправке всего имущества и ценностей одновременно с Я. X. Юровским и Г. П. Никулиным, их совместной поездке в Москву^45 следует решительно отбросить. Совокупность подлинных источников свидетельствует о том, что с отправкой Никулина не спешили. Он не был тем самым «срочным курьером» и доставщиком не только драгоценностей, но и документов. Отправка Никулина планировалась на вечер 20 июля. Он руководил упаковкой, погрузкой имущества. Охранник М. И. Летемин показывал: «В течение 18, 19, 20 и 21 числа июля как из помещений, занимаемых царской семьей, так и из кладовых и амбаров, увозили на автомобиле царские вещи. Увозом вещей распоряжались два молодых человека — помощники Юровского; вещи увозили на вокзал...»46 Летемин, много наворовавший в доме Ипатьева и взявший там во обличение себя неубитую собачку, остался в городе и был арестован белыми в первые же дни их прихода^47; его показания с фактической точки зрения особо ценны — они наиболее свежи (от 7 августа и 9 ноября 1918 г.). По некоторым сведениям, 20 июля были увезены последние вещи. Летемин же говорил, что часть их оставалась и далее. Он, между прочим, указывает, что на заключительном этапе вещами занимался и А. Н. Жилинский, ведавший в облисполкоме снабжением. Летемин говорил, что и в самом конце, при снятии караула, «часть вещей, представлявших небольшую ценность, просто валялась в разных местах без всякого призора на дворе, на полу в комнатах и в амбаре»48. Для нас ценны указания Летемина и на то, что погрузкой и вывозом имущества на станцию занимались два молодых человека — помощники Юровского. Официальным помощником Юровского, а какое-то время после его отъезда фактически комендантом Ипатьевского дома, являлся Никулин — человек действительно молодой (родился в 1884 г.). Под вторым имеется в виду, очевидно, Кабанов, который во внутреннем карауле являлся начальником пулеметной команды, как бы заместителем (помощником) Никулина, наиболее «заслуженным» чекистом в ряду других. И сам А. Г. Кабанов отмечал, что все время оставался в ДОНе и после отъезда Юровского занимался упаковкой вещей. От него же мы узнаем, что далее упаковкой и увозом груза в Пермь руководил именно Г. П. Никулин, что с собой он взял чекистов все той же внутренней охраны. А. Г. Кабанов писал: «К вечеру 19 июля (мемуарист вновь ошибся на сутки, на сей раз назад; следует — 20 июля. — И. П.) мы закончили погрузку в товарный вагон всего имущества царя и его семьи, и наш поезд особого назначения в составе одного товарного вагона направился в Пермь.

Когда мы прибыли в Пермь, товарищ Никулин занялся сдачей имущества царя, а я пошел в общежитие»49.

Будь Юровский еще в Перми, он наверняка встретил бы поезд с грузом ценностей, а Никулин стал бы действовать через него. 21-22 июля Юровского в Перми уже не было.

Итак, Г. П. Никулин выехал из Екатеринбурга почти на сутки позднее Я. X. Юровского. Он вывозил все то ценное из имущества Романовых и, возможно, их придворных, что еще не было расхищено в Екатеринбурге. Никулину был выдан для беспрепятственного провоза партии груза специальный мандат, который он сохранил:

«20 июля 1918 г.

Рабоче-Крестьянское правительство Российской Федеративной Республики Советов Уральский областной Совет Рабочих, Крестьянских и Солдатских Депутатов Президиум

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Выдано товарищу Никулину Г. П. в том, что он командируется Уральским Советом для охраны груза специального назначения, находящегося в двух вагонах, следующих в Пермь. Все железнодорожные организации, городские и военные власти должны оказывать товарищу Никулину полное содействие.

Порядок и место выгрузки известно товарищу Никулину согласно имеющимся у него инструкциям.

Председатель областного Совета Урала

А. Белобородов»50.

Как видно, вагонов с грузом было два. Кабанов был неточен. Конечно, не исключено, что в одном из двух, скажем в пассажирском вагоне, размещался Никулин с охраной и вагон не был полностью загружен. Неверны и некоторые сохранившиеся в материалах следствия заявления отдельных свидетелей об отправке из Екатеринбурга царского имущества в трех вагонах^51.

Имущество в Перми было сдано, в дальнейшем частично отправлено в Москву, частично растащено партийным активом Уральской области, Пермской губернии и «иже с ними». Никулин же через несколько дней выехал из Перми в Москву. По свидетельствам и воспоминаниям самого Никулина, его отъезд в Москву, как до того и Юровского, был обставлен конспиративно. Он был одет крестьянином-мешочником, драгоценности были сложены в мешок из грязного рубища^52. Он вез, видимо, преимущественно бриллианты и другие драгоценные камни, ибо Юровский сдавал лишь целые (неповрежденные) ювелирные изделия, из которых камни не были извлечены. Куда и кому он сдал их в Москве — неизвестно. Скорее всего в ВЧК еще на вокзале.

Читатель по различным, в основном косвенным источникам наслышан не только о растранжиривании ленинско-сталинским руководством за бесценок на международном рынке художественных ценностей страны, раздаче их авантюристам разного рода на дело мировой революции, но и о том, что масса из них просто уничтожалась. Широчайшее распространение получила практика выковыривания драгоценных камней из золотых ювелирных изделий, а сами они, как и оклады с икон, сминались, прессовались и переплавлялись в слитки. Ювелирные изделия, в том числе редчайшие, не имевшие цены, исчезали, вновь превращались в сырье, правда, само по себе дорогое. Пример такого вандализма можно привести все из той же истории отношения к сокровищам Царской Семьи уральского руководства. Это относится к той части ценностей, которая после отъезда в Москву Юровского и Никулина оставалась еще в Перми. 18 августа 1918 г. Уральской областной коллегией финансов был составлен акт о переплавке части золотых и серебряных изделий Семьи Николая II, хранившихся в двух чемоданах: «Серебряные изделия весом 1 пуд, б фунтов, 71 золотник и золотые — весом 1 фунт, 21 золотник и 84 доли переплавить и стоимость зачислить в доход казны»53. Вот так легко и просто! В слитках удобно хранить!

Данный факт заставляет еще больше сомневаться в правдивости утверждения Юровского, что драгоценные изделия Царской Семьи хранились на Урале, прятались ив Москву доставлялись лишь летом 1919 г., после изгнания белых. Таким образом, драгоценности, привезенные Романовыми из Тобольска в Екатеринбург открыто, и те, которые были запрятаны в одежде, были изъяты, отчасти расхищены, но большей частью тогда же увезены Юровским и Никулиным в Пермь и в Москву. Оставлена в Перми, на Урале при отступлении оттуда красных могла быть лишь самая небольшая их часть, скажем те, которые, как только что говорилось, были переплавлены и, возможно, потом все же переправлялись в Москву (или содержались в Перми, а по ее эвакуации — в Вятке, расходовались на месте). Вспомним еще, что часть драгоценностей, не собранных, рассыпавшихся при раздевании трупов у шахты, оказалась в кострищах, была втоптана в глину; несколько предметов, топазовые бусы, фрагменты золотых украшений и т.п. были найдены в результате раскопок группы А. Н. Авдонина в 1998-2000 гг. Екатеринбургская часть сокровищ Семьи Романовых на поверку была очень велика. Но все же наиболее объемной и ценной была та, что оставалась в тайниках Тобольска и его района.

2. О судьбе тобольских сокровищ Царской Семьи

Из немалого количества ценностей, привезенных Семьей Николая II в 1917 г. в Тобольск, основная часть осталась там и после перемещении Семьи в Екатеринбург. И речь идет не о доставленных в Тобольск, в бывший губернаторский дом, старинной мебели, коврах, картинах, сервизах, иных столовых предметах, а о драгоценностях. О тобольских царских сокровищах существует большая литература, хотя многое и до сих пор остается не проясненным. Автор не намерен говорить обо всем этом подробно, ибо тема очень широкая, специальная, а лишь кратко представить, каким образом большевистские власти, чекисты выходили на тобольские сокровища.

После установления в стране власти большевиков сначала в центре, а затем и на периферии, с марта-апреля 1918 г., Семье Романовых, заключенной в Тобольске, становилось все более ясно, что их шансы на освобождение и спасение резко уменьшились, предстоит перевод в другое место, предполагалось — в Москву. Вырисовывалась и реальная угроза нападения на губернаторский дом, убийства членов Семьи и разграбления ее имущества. С помощью ближайших помощников, посредников, прежде всего Е. С. Кобылинского, оберегавшего Семью, сблизившегося с нею, имевшего возможность беспрепятственного выноса имущества, драгоценности стали интенсивно укрывать в целом ряде надежных мест посредством привлеченных к этому нескольких местных жителей, монахинь Ивановского (Иоанно-Введенского) женского монастыря^54. Тайна хранения оберегалась строжайшим образом. Причастных к ней лиц понуждала к этому не только христианская, человеческая совесть, но и вера в то, что большевизм, пора разграбления государственных и личных богатств — явление преходящее и сменится властью закона. Некоторые надеялись и на возрождение монархии, возвращение к власти Романовых. Таким образом, в Тобольске и его районе весной 1918 г. оказались спрятанными значительные ценности. Можно предположить, что из советских руководителей кто-то мог лишь догадываться об их существовании. Многие после расстрела Царской Семьи в Екатеринбурге, изъятия имевшихся при ней ценностей, в том числе обнаруженных на убитых женщинах, сочли, что это все, ничего иного нет. К тому же Тобольск более года находился под властью белых. Но еще при них, а затем при большевиках стали просачиваться слухи о тобольских царских кладах. Проникнуть в их тайну удалось не сразу. К началу 1920-х гг. спецорганы смогли получить сведения о некоторых спрятанных ценностях и найти их. Уральские, в том числе тобольские, чекисты в основном через аресты и допросы монахинь Ивановского монастыря вышли на хранившиеся в монастыре некоторые предметы. Бывший местный чекистский деятель С. В. Малецкий, работавший позднее в Москве, в декабре 1931 г. писал на Урал одному из своих коллег, Юринсу: «В 1922-24 г. в бытность мою в Тобольске велась разработка бывшего Ивановского монастыря (он от Тобольска, кажется, 7-8 км), было обнаружено много спрятанного (замурованного в могилах, в колокольнях, в стенах монастыря) имущества, среди которого было много имущества, принадлежащего царской семье (белье, посуда, переписка Распутина и т.п.). Все это было обнаружено с помощью монашек, среди которых был антагонизм, что помогало ГПУ. Причем было установлено, что есть спрятанное ожерелье царицы, его прятала бывшая игуменья Дружинина, она умерла при аресте, и еще знала одна схимница, очень старая, больше никто. Все это было проверено...»55 Фразой «умер при аресте» обычно прикрывалась смерть в результате допросов «с пристрастием», т.е. с применением пыток. Игуменья погибла, но никаких сведений так и не дала. А именно она была главной хранительницей ценностей, основные данные о них были сосредоточены у нее в руках.

С конца 1920-х годов из центра на Урал, в Тобольск, начали поступать указания местным работникам разыскивать людей из бывшего окружения Романовых и связанных с ними горожан-тобольцев. Часть из них продолжала жить в Тобольске, иные (из не уехавших за границу) скрывались по всей стране. Источниками информации являлись также допрошенные, подвергнутые пыткам священнослужители и особенно те, кто окружал Царскую Семью в период ее пребывания в этом городе. В дальнейшем, к началу 1930-х годов, как видно из документов, спецорганам удалось склонить кого-то из арестованных к сотрудничеству. Об этом, в частности, свидетельствует факт вызова из Китая полковника Е. С. Кобылинского и его жены К. М. Битнер (Кобылинской) письмом этого «сотрудника». Кобылинский вскоре после ареста погиб.

Аресты, допросы, пытки продолжались: была вновь арестована выпущенная после гибели мужа К. М. Кобылинская, а также особо доверенные лица Царской Четы: А. П. Кирпичников, супруги К. И. и А. В. Печекос, бывший предприниматель В. М. Корнилов и другие. В 1930 г. заключили под стражу и семью священника Благовещенской церкви А. П. Васильева (к тому времени уже умершего), служившего для Царской Семьи в Тобольске.

Таким образом, данные о местах хранения части ценностей спецорганами были получены^56. Представление обо всем этом во многом дает «Спецзаписка» руководящих работников спецорганов Урала Решетова и Самойлова, составленная в конце 1933 г. и направленная заместителю председателя ОГПУ Г. Г. Ягоде. Сравнительно небольшой по объему документ концентрирует основные результаты поиска. Приведу его полностью: «В результате длительного розыска 20-го ноября с. г. в городе Тобольске изъяты ценности царской семьи. Эти ценности, во время пребывания царской семьи в г. Тобольске были переданы на хранение камердинером царской семьи Чемодуровым игуменье тобольского Ивановского монастыря Дружининой. Последняя незадолго до смерти передала их своей помощнице — благочинной Марфе Ужинцевой, которая прятала эти ценности в монастыре в колодце, на монастырском кладбище, в могилках и ряде других мест. В 1924-25 году Ужинцева собиралась бросить ценности в реку Иртыш, но была отговорена от этого б[ывшим] тобольским рыбопромышленником Корниловым В. М., которому и сдала ценности на временное хранение.

15 октября с. г. Ужинцева призналась в хранении ею ценностей царской семьи и указала место их хранения. В указанном первоначально Ужинцевой месте ценностей не оказалось. Тогда был доставлен в Тобольск Корнилов В. М. Он указал действительное место хранения ценностей. По указанию Корнилова ценности были изъяты (ценности в двух стеклянных банках, вставленных в деревянные кадушки, были зарыты в подполье, в квартире Корнилова).

Среди изъятых ценностей имеются: 1) брошь бриллиантовая в 100 карат, 2) три шпильки головные с бриллиантами в 44 и 36 карат, 3) полумесяц с бриллиантами до 70 карат (по некоторым сведениям, этот полумесяц был подарен царю турецким султаном), 4) диадемы царских дочерей и царицы и друг[ие].

Всего изъято ценностей по предварительной оценке наших экспертов на сумму в три миллиона двести семьдесят тысяч шестьсот девяносто три золотых рубля (3.270.693 руб.)»57. Из составленного списка всех изъятых у Корниловых драгоценностей, самых разнообразных, видно, что их насчитывалось более двухсот (201)58. По некоторым данным, в доме Корниловых в дальнейшем были найдены и другие ценные вещи. Драгоценные изделия передавались семьям Печекосов и Васильевых, члены которых переезжали в разные города, в частности в Омск. Часть их была спрятана в старообрядческом ските Святого Дмитрия в 200 верстах от Тобольска. Допросы позволили удостовериться в этом, но ценности были спрятаны настолько тщательно (возможно, вплоть до погружения в воды Иртыша), что так и не были найдены. Ценные предметы передавались для хранения и другим лицам, включая одного из организаторов их сокрытия полковника Е. С. Кобылинского. Все или почти все люди, арестовывавшиеся по делу о сокровищах Царской семьи в Тобольске, погибли^59. Специфической чертой «тобольских» ценностей, в отличие от обнаруженных на телах убитых членов Царской Семьи и в подушке А. С. Демидовой, было то, что они состояли из цельных ювелирных изделий. Екатеринбургские же, исключая хранившиеся в шкатулке браслеты, кольца, часы, представляли собой алмазы и другие драгоценные камни. И, возможно, они по количеству и стоимости не шли ни в какое сравнение с ценными предметами, найденными и исчезнувшими или до сих пор покоящимися в не установленных тайниках на Тобольщине.

Поиски романовских сокровищ, увезенных Семьей Николая II в место ссылки, официально были прекращены накануне Великой Отечественной войны — 8 февраля 1941 г., когда дело о них было сдано в архив^60. Но спецорганы и потом эпизодически к ним возвращались^61.

Обнаружение драгоценных изделий, за исключением похищенных самими чекистами (а этим они стали заниматься уже с июльских дней в доме Ипатьева), отражалось в актах. Найденное переправлялось в Москву и там сдавалось в спецорганы. Первые партии, как было показано, Я. X. Юровским были сданы в Алмазный фонд, заведование которым вскоре было именно ему и поручено. В докладе В. И. Ленину он живописал, как все беззастенчиво разворовывалось. Принимались драгоценности из Тобольска, видимо, не только Алмазным фондом. Где ныне все эти сокровища, ювелирные изделия, широко известные в свое время при Императорском дворе и в России, многие из которых просто бесценны, — неизвестно. Писатель, в прошлом видный работник МВД СССР, инициатор поиска останков жертв Ипатьевского дома Г. Т. Рябов утверждает, что не обнаружил никаких следов этих драгоценностей (имея в виду в основном изъятые в Екатеринбурге) в двух хранилищах, где по законам они могли бы находиться: в Гохране и Алмазном фонде (из прежнего имущества Романовых «довелось обнаружить мне карманные часы Николая II, которые были при нем»62). Главным каналом исчезновения ценностей было, видимо, даже не прямое расхищение, а организованная руководством страны через посредников их распродажа на западном рынке по бросовым ценам (чаще всего они превращались уже в слитки золота, в отдельные от оправы бриллианты и прочее), чтобы добыть средства «на индустриализацию страны», так в технологическом и экономическом отношениях и оставшейся отсталой, или на «мировую пролетарскую революцию».

Таковы основные данные о сокровищах Царской Семьи, спрятанных ее доверенными лицами в Тобольске и его районе, и их судьбе. Однако эта тема еще требует серьезного изучения и дополнительного исторического исследования.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

История жизни и гибели Николая II и его Семьи напрямую связана с историей всего Дома Романовых, да и Российского государства вообще. Представитель Романовых (Кошкиных, Захарьиных) Михаил Федорович в 1613 г. взошел на царский престол в смутный для Руси период междоусобиц и военных неудач. Михаил со своей матерью Ксенией Ивановной (насильственно постриженной под именем инокини Марфы) до призвания на царство в феврале 1613 г., при Б. Ф. Годунове и В. И. Шуйском, находился под Костромой, в Ипатьевском монастыре. Отец его Федор Никитич еще в начале 1601 г. был сослан в Антониев-Сийский монастырь и насильственно пострижен под именем Филарета, а с 1611 г. находился в польском плену. В опале оказались и их родственники. Родные дяди Михаила по отцу, бояре Михаил, Василий и Иван Никитичи, были отправлены на Урал и там заточены в ямы. Михаил находился в погосте Ныроб в Перми Великой, Пермской земле (ныне — Пермская область), Василий и Иван — в селении Пелым Верхотурского уезда (ныне близ пос. Пелым Свердловской области). Двое первых там и погибли. Выжил последний — Иван Никитич. В 1605 г. на троне оказался Лжедмитрий, выдававший себя за брата покойного царя Федора Иоанновича, и следовательно, за родственника бояр Романовых (матерью царя Федора была Анастасия, происходящая из семьи Захарьиных-Романовых). Иван Никитич вернулся в Москву, вошел в правительство («Семибоярщина»), но потом вновь попал в опалу, только без ссылки и заточения в яму. С воцарением племянника, вступлением по возвращении в 1619 г. из плена в фактическое правление страной брата Филарета (Федора), избранного патриархом, Иван стал при Дворе значительной фигурой. Останки бояр Михаила и Василия Романовых несколько лет покоились на Урале. В 1606 г. их перевезли в Москву и погребли в Новоспасском монастыре.

Семья последнего императора Николая Александровича Романова погибла в революционной смуте 1917 г. Она погибла не сразу — трагедия длилась много месяцев: с момента отречения Николая II от престола, заключения под стражу его с женой и детьми до захвата власти большевиками во главе с В. И. Лениным, узаконившими произвол, насилие и террор, которые предопределили непременное применение крайних форм насилия к членам Дома Романовых, прежде всего к их главе. Что бы ни говорили, ни писали — благополучный побег Царской Семьи, ее спасение из Тобольска были невозможны. Наиболее действенной, реальной силой, которая не преминула бы пресечь попытку к бегству и спасению Семьи из Тобольска, выступила бы все та же сила, особенно явственно проявившая себя позже — уральское большевистское руководство, которое и до 1918 г. имело определяющее влияние на своих единопартийцев-единомышленников в Зауралье. Урал в сложившейся к 1918 г. ситуации оказался совершенно не случайным, а закономерным, можно даже сказать, роковым местом последнего заключения и гибели Царской Семьи. Именно здесь большевиками были собраны, а затем и казнены чуть ли не все Великие Князья из Дома Романовых.

Под Екатеринбургом в безвестном месте многие десятилетия лежали тела семи членов Царской Семьи. Как известно, останки пятерых из них нашли упокоение в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга; останки двоих сожженных пока еще не обнаружены. Найденные же останки комплексно и убедительно идентифицированы в крупнейших, авторитетных научно-исследовательских центрах России и зарубежья. По утверждению эксперта-генетика П. Л. Иванова, вероятность принадлежности останков Романовым равна 99,99999999, что означает практически абсолютную достоверность^1. Останки пятерых членов Семьи, врача, трех преданных слуг хранились в судебно-медицинском морге № 1 г. Екатеринбурга, потом в специальном помещении судебно-медицинской экспертизы. Они долго ждали христианского погребения и упокоения. Православную и гражданскую общественность России и зарубежья волновал вопрос о том, канонизирует ли Русская Православная Церковь, как это сделала Православная Церковь Заграницей, безвинно, насильственно умерщвленных? Остро стоял вопрос и о месте погребения останков членов Царской Семьи и их близких. Архиерейский Собор, созванный Святейшим Патриархом и состоявшийся 21 марта — 4 апреля (н.ст. 3-17 апреля) 1992 г., поручил Синодальной Комиссии по канонизации святых под председательством митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия изучить дело о гибели членов Дома Романовых на предмет их возможной канонизации. Работа продолжалась более трех лет и в сентябре 1996 г. была в общем завершена. Председатель Комиссии 10 октября 1996 г. представил Патриарху «Доклад о работе Комиссии Священного Синода по канонизации святых по вопросу о мученической кончине Царской Семьи». В нем отмечено, что Комиссия стремилась учесть и факт канонизации в 1981 г. Царской Семьи, других лиц, связанных с нею, Русской Православной Церковью Заграницей. Синодальная Комиссия высказала свое мнение. Учитывая, что А. Е. Трупп был римокатоликом, а Е. А. Шнейдер — лютеранкой, Комиссия сочла невозможной канонизацию их Патриаршей Церковью. Относительно же И. Л. Татищева, В. А. Долгорукова, К. Г. Нагорного, И. Д. Седнева, Е. С. Боткина, А. С. Демидовой, И. М. Харитонова, А. В. Гендриковой, также канонизированных за границей как мучеников, было отмечено, что «не представляется возможным окончательное разрешение вопроса о наличии оснований для канонизации этой группы мирян». Иным, совершенно определенным явился вывод Комиссии о членах Семьи Николая II. В докладе сказано: «Комиссия в полном единомыслии находит возможным поставить вопрос о причислении клику святых страстотерпцев Императора Николая Александровича, Императрицы Александры Федоровны, Царевича Алексия, Великих Княжон Анастасии, Марии, Ольги и Татьяны». Комиссия высказалась за то, чтобы вопрос об их канонизации был решен Архиерейским Собором. В конце февраля 1997 г. состоялся очередной Архиерейский Собор; при рассмотрении вопроса о канонизации Царской Семьи голоса разделились поровну, вопрос предварительной инстанцией решен не был. Все должно было решиться на юбилейном Архиерейском Соборе^2. Он состоялся 13-16 августа 2000 г. и канонизация была осуществлена в предлагавшемся Комиссией варианте.

Останки членов Царской Семьи сочли уместным похоронить в родовой усыпальнице Романовых в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. Но если вопрос о канонизации — прерогатива Православной Церкви, то вопрос о захоронении решался свечой властью. Была создана Правительственная комиссия Российской Федерации по идентификации и перезахоронению царских останков. В Правительственной комиссии сначала преобладала та же точка зрения — хоронить в Петропавловском соборе, потом некоторые ее члены высказались за захоронение в Москве, в храме Христа Спасителя, и не только останков Царской Семьи, но и погибших с нею вместе, оставшихся верными ей Боткина и других^3. Однако губернатор Свердловской области Э. Э. Россель решительно заявил, что захоронение должно производиться на месте убийства, где вместо снесенного дома Ипатьева будет возведен храм. Конец спорам положила Правительственная комиссия. Она постановила произвести похороны останков по чину царской семьи (вместе с останками лейб-медика и слуг) в Петропавловском соборе в Санкт-Петербурге, приурочив погребение к 80-летию их гибели — 17 июля 1998 г.

Следует отметить, что у руководства Патриаршей Русской Православной Церкви решении вопроса о признании подлинности найденных останков Царской Семьи возникли сомнения и недоверие. Член Правительственной комиссии митрополит Ювеналий опираясь на общее согласие Священного Синода, высказал «особое мнение»: подождать, пока наука третьего тысячелетия сможет без запятых, твердо сказать: это — Романовы и тогда, только тогда — хоронить останки из Екатеринбурга как останки Романовых. А до того — «похоронить во временной символической могиле». Позже со стороны Патриархии были сделаны заявления о возможности захоронения, но просто как жертв террора времен гражданской войны. 26 февраля Священный Синод постановил, что останки должны быть похоронены, но «лишь как предполагаемый прах царских особ и их слуг». Следует отметить, что малая часть останков сохранена для возможного продолжения исследований по идентификации.

Патриарх Алексий II не принял участия в церемонии захоронения. Не планировал своего участия в похоронах и президент Б. Н. Ельцин, но в самый последний момент изменил свое решение. Похороны состоялись с правительственно-светскими и церковными торжествами, с участием только местных священнослужителей при безымянном поминовении на заупокойных службах в Екатеринбурге, в храме Вознесения, и в Санкт-Петербурге — в Петропавловском Соборе. Церемония была определена 19 мая в основном по протоколу последних императорских проводов — Александра III. Орудийны, залпов произвели не 21, а 19, поскольку император Николай II отрекся от престола. Наконец-то пятеро из Царской Семьи вместе с четырьмя близкими людьми нашли упокоение в усыпальнице рода Романовых. Предусмотрено место еще для детей — Алексея и Марии...

А между тем как в России, так и за ее пределами, продолжаются споры: многие, включая Православную Церковь Заграницей, считают, что найденные и погребенные 17 июля 1998 г. останки — не романовские, подлинные находятся в Брюсселе или еще где-то. Плодятся разноречивые публикации, вплоть до жизнеописаний новых самозванцев, теперь уже внуков Николая II. Одна из коренных причин этого — недостаточное историческое обоснование решения данной проблемы и отсутствие останков цесаревича Алексея и великой княжны Марии.

К сожалению, и в православной среде останки не почитаются подлинно Царски» Но повторяем: для сомнений нет больше никаких оснований, и очень хочется надеяться что это станет очевидным для всех и долг перед памятью членов Царской Семьи будет исполнен. Много дополнительных сведений для этого могут дать материалы следствия по делу о гибели Романовых, производившегося Н. А. Соколовым и другими официальными лицами, опубликованные пока только частично, причем в основном за рубежом. Один из комплектов материалов следствия, вывезенных в марте 1920 г. из Харбина Соколовым с помощью французского генерала П. М. Жанена, приобретен Россией. Публикация его в нашей стране позволила бы решить немало неизвестных или спорных моментов по данной теме, реконструировать ход событий более полно. Очень многое могут дать дальнейшее рассекречивание и изучение документов спецфондов архивохранилищ нашей страны.

История династии Романовых — часть истории России. В обстоятельствах гибели Семьи Николая II — одна из точек отсчета невиданной трагедии, постигшей нашу страну в начале XX в., гражданской войны, уничтожившей миллионы сынов и дочерей нашего Отечества, обозначившей конец одной и начало другой исторической эпохи. Мы должны в полной мере осознать истоки этой трагедии, чтобы предотвратить ее повторение в будущем в какой бы то ни было форме, свести к нулю вероятность нового кровавого беззакония.

ИСТОЧНИКИ И ПРИМЕЧАНИЯ

Введение

1 Набоков В. Д. Временное правительство. М., 1990. С. 16.

2 Дневники Императора Николая II. М., 1991. С. 679.

3 Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993. С. 235-236.

4 Дневники Императора Николая II. М., 1991. С. 646.

5 Алексеев В. В. Гибель царской семьи: мифы и реальность (Новые документы о трагедии на Урале). Екатеринбург, 1993. С. 18-51.

6 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. В 2-х ч. Владивосток, 1922; переиздана в 1991 г. в Москве.

7 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. Берлин, 1925; в последние годы переиздана в ряде стран, в том числе в СССР и России (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1990, и др.).

8 Вильтон Р. Последние дни Романовых. Берлин, 1923, в переводе на русский язык; ранее, в 1920 г., на английском — в Лондоне; работа неоднократно переиздавалась, в том числе в сборнике: Последние дни Романовых. М., 1991.

9 Быков П. М. Последние дни последнего царя // Рабочая революция на Урале. Эпизоды и факты. Екатеринбург, 1921; Быков П. М. Последние дни Романовых. Свердловск, 1926. Обе работы неоднократно переиздавались. В частности, первая — в кн.: Последние дни Романовых. Документы, материалы следствия, дневники, версии. Свердловск, 1991; вторая — отдельной книгой: Быков П. М. Последние дни Романовых. Свердловск, 1990.

10 См.: Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых. М., 1991. Ч. 1. С. 30, 283-317, 332-342; Вильтон Р. Последние дни Романовых. — В кн.: Последние дни Романовых. М., 1991. С. 460, 464-469, 475.

11 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. Версия преступления и фальсифицированного следствия. М., 1992 (переиздание; впервые опубликована в Иерусалиме в 1990 г.).

12 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 291.

13 Через всю книгу М. Хейфеца проводится мысль, что в высшем эшелоне власти определяющую роль в убийстве Царской семьи сыграл не Я. М. Свердлов, который был лишь исполнителем чужой воли, а В. И. Ленин. В общем, в конечном счете так оно и было.

14 Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию». Николай II: жизнь и смерть. М., 1993. С. 356; см. также: Иоффе Г. Революция и судьба Романовых. М., 1992. С. 306-307.

15 По стечению ли обстоятельств или по иным причинам в феврале 1920 г. непосредственными руководителями расстрела бывшего Верховного правителя России, адмирала А. В. Колчака, в соответствии с тайным приказом В. И. Ленина, оказались также большевики-пред-ставители еврейской национальности: председатель Иркутской губчека С. Г. Чудновский и комендант города Иркутска И. Н. Бурсак (Б. Блатлиндер) (см.: Ширямов А. Иркутское восстание и расстрел Колчака // Сибирские огни. 1924, № 4; Бурсак И. Н. Конец белого адмирала. — В кн.: Разгром Колчака. Boen. М., 1969; Плотников И. Ф. Александр Васильевич Колчак. Жизнь и деятельность (биография, документы, материалы, комментарии, приложения с иллюстрациями) // Белая армия. Белое дело. Исторический научно-популярный альманах. Екатеринбург, 1996, № 2. С. 150-153; 1997, №6); он же. Кто убил Колчака? // Родина. 1995, № 1; он же. Александр Васильевич Колчак. Жизнь и деятельность. Ростов-на-Дону, 1998.

16 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых. Ч. 1. С. 103, 124-125, 134, 139; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 206-213.

17 Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. Париж, 1923; он же. Красный террор в России 1918-1923. М., 1990; он же. Судьба императора Николая II после отречения. Париж, 1951.

18 Пагануцци П. Правда об убийстве Царской семьи. Джорданвилль, 1981 (в 1991 г. переиздана в Москве).

19 Ферро М. Николай II. Париж, 1990 (в 1991 г. переиздана на русском языке в Москве).

20 Дзулиани, де М. Д. Царская семья. Последний акт трагедии. Милан, 1991 (в 1992 г. переиздана в Москве).

21 Пайпс Р. Русская революция. М., 1994. Ч. 2.

22 Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. М., 1978.

23 Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. М., 1996.

24 Иоффе Г. 3. Великий Октябрь и эпилог царизма. М., 1987; он же. Революция и судьба Романовых. М., 1992.

25 Иоффе Г. Революция и судьба Романовых. С. 311.

26 Платонов О. Убийство царской семьи. М., 1991. Книга без значительных изменений включена составной частью в монографию: Платонов О. А. Терновый венец России. М., 1996.

27 Буранов Ю., Хрусталев В. Гибель императорского дома. 1917-1919 гг. М., 1992.

28 Волкогонов Д. Ленин. Политический портрет. В двух кн. М., 1994. Кн. 1; он же. Семь вождей. Галерея лидеров СССР. В двух кн. М., 1995. Кн. 1.

29 Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. М., 1996.

30 Авдонин А. Н. В жерновах революции. Екатеринбург, 1995.

31 Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию».

32 Попов В. Л. Судебная медицина: компетенция, нравственность. СПб., 1997.

33 Там же. С. 64, 105, 235-236.

34 Сонин Л. Покер на костях, или Как скрывают правду о судьбе Николая II. Екатеринбург, 1998.

35 Фельштинский Ю. Троцкий и убийство царской семьи // Русская мысль, 1985, 2 авг.; Лешкин Н. Последний рейс Романовых // Рифеи-89. Челябинск, 1989; Рябов Г. «Принуждены вас расстрелять...» // Родина. 1989, № 4-5; Боровиков Д., Гаврилов Д. Расстреляны пролетарской рукой: еще один неизвестный документ об убийстве царской семьи Романовых. Свердловск, 1991; Корякова Л. Н., Коряков И. О. Раскопки на лесной поляне // Наука Урала. 1991, авг. № 31; Зайцев Г. Семьдесят восемь дней // Урал. 1993, № 6; Козлов В. Но был 386 один, который мс стрелял // Родина. 1998, № 1; и др.

36 Плотников И. Ф., публикации: О военном положении в районе Екатеринбурга летом 1918 г. и возможности эвакуации из него царской семьи // История Советской России: новые идеи, суждения. Тюмень, 1991; О захоронении царской семьи и найденных под Екатеринбургом останках // История России первой трети XX в.: историография, источниковедение. Екатеринбург, 1996; Нетронутый исследователями пласт данных об уничтожении царской семьи // Судьба России: духовные ценности и национальные интересы. Екатеринбург, 1996; Тайна «Тобольского пакета» Николая II // Республика (Екатеринбург), 1996. № 30.11 июля; Из истории убийства царской семьи в Екатеринбурге // Конституционализм в России. Теория, история, современность. Екатеринбург, 1996; Жизненные и политические метаморфозы Константина Мячина // Уральская старина, альманах. Екатеринбург, Вып. 2, 1998; Здесь погребены царские дети // Подробности (Екатеринбург). 1998. № 15. 24 февраля; Захоронение было разбойно-большевистским. Большевистским стало и вскрытие // Там же. № 16.27 февраля; Они закопаны где-то рядом // Уральский рабочий. 1998.14 июля; На Урале есть свои пророки (интервью) // Литературная газета. 1998. № 34-35. 26 августа; К вопросу о гибели последнего российского императора Николая II и его семьи. — В кн.: Царизм и российское общество в начале XX века: новые подходы и задачи изучения проблемы. М., 1998. Ч. 2.; и др.

37 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской Семьи (Август 1918 — февраль 1920). Составитель Николай Росс. Изд. «Посев». Франкфурт-на-Майне, 1987.

38 Последние дни Романовых. Документы, материалы следствия, дневники, версии. Свердловск, 1991.

39 Бунич И. Быль беспредела, или Синдром Николая II. СПб., 1995.

40 Ювеналий, митрополит Крутицкий и Коломенский, председатель Синодальной Комиссии по канонизации святых. Доклад о работе Комиссии Священного Синода по канонизации святых над вопросом о мученической кончине Царской Семьи // Православная газета. 1996 от Рождества Христова. № 21 (55).

41 Дневники императора Николая II.

42 Письма Царской Семьи из заточения. Под ред. Е. Е. Алферьева. Джорданвилль, 1974. Последние письма членов семьи Романовых помещены и в следующем издании: Непеин И. Перед расстрелом. Последние письма царской семьи. Омск, 1992.

43 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 138.

44 ЦДООСО. Ф. 221. Оп. 2, д. 497, л. 9-15. В 1958 г. от сына Юровского — Александра в этот Свердловский архив поступила целая группа документов, точнее, в большинстве своем, — копий, перепечаток с них, заверенных подписью приславшего. А. Я. Юровский «Записку» озаглавил: «Воспоминания коменданта Дома особого назначения в г. Екатеринбурге Юровского Якова Михайловича, члена партии с 1905 г., о расстреле Николая II и его семьи». Своей рукой А. Я. Юровский дописал, по машинописному тексту копии, слова, данные в оригинале в сокращениях («ком.» — «комендант», «А. Ф.» — «Александра Федоровна» и т.д.), к неправильно названной в документе фамилии повара «Тихомиров» приписал — «Харитонов». Внизу он вписал чрезвычайно важное пояснение: «Этот материал передан Я. М. Юровским в 1920 году М. Н. Покровскому, историку». Заверяя документ своей подписью, А. Я. Юровский поставил дату: «22 января 1958 г.». Данный документ вместе с другими Юровский прислал не случайно, а в подтверждение того, что его отец умер 2 августа 1938 г. своей смертью в кремлевской больнице, а вовсе не был репрессирован, как враг народа, о чем в тогдашнем Свердловске распространились слухи.

Все полученное было оформлено в одно дело и хранилось в спецфонде (Партийный архив Свердловского обкома КПСС, ныне — ЦДООСО. Ф. 222. Оп. 2, д. 497, озаглавленное: «Автобиография, личные документы, фотографии и воспоминания Юровского Якова Михайловича»). Это дело находилось и находится сейчас в том же фонде ЦДООСО, лишь несколько лет тому назад оно пополнилось. Если раньше «Записка» («Воспоминания») была пронумерована листами «7-13», то теперь — «9-15».

Автор этих строк, изучавший историю Урала в бытность аспирантом, доцентом, еще в 1952 г. прочел стенограмму доклада Я. X. Юровского в 1934 г. В 1958-м же году, вскоре после поступления в Свердловский архив, довелось познакомиться и с «Запиской» Я. X. Юровского, другими документами. В «Записке», правда, не было приписки о месте захоронения у железнодорожного переезда № 184 останков Николая II и других. Мне, молодому кандидату наук, тогда являвшемуся составителем, соредактором и автором главы по гражданской войне монографии «Большевики Екатеринбурга во главе масс» (изданной в 1962 г.), и эти и другие материалы выдавались без препятствий, ибо эту работу курировали партийные органы. Я написал около полутора страниц текста о расстреле и захоронении Царской Семьи, группе исполнителей. Однако при обсуждении рукописи в горкоме партии меня заставили свести все к одному абзацу без упоминания имен. Настаивали на исключении «эпизода» вообще, но я сопротивлялся нажиму, в итоге тема едва заметно, но все же прозвучала. Но об этом пишу, чтобы сказать, что спор вокруг «открытия» «Записки» Юровского, ознакомления с ней того или иного писателя в 1970-1990-х годах беспредметен. По крайней мере, мне, как специалисту по истории гражданской войны на Урале, она была известна двумя десятилетиями раньше. О ней упоминается и в публикациях М. К. Касвинова начала 1970-х гг. Спор может идти лишь о приоритете публикации «Записки» в конце 1980-х гг. В указанное же «мое» время изучения «Записки», «Доклада Юровского» опубликовать их было совершенно невозможно.

45 С последней и всеми другими публикациями историка Ю. А. Буранова, как и часто выступающего вместе с ним в печати соавтора В. М. Хрусталева, о Царской Семье связаны корни позиций основных противников официальных выводов Правительственной комиссии о действительной ее гибели и подлинной принадлежности найденных под Екатеринбургом останков. Обращение к Президенту страны и Патриарху группы лиц, выражающих эту позицию, основывается на выводах Ю. А. Буранова и выдвигает прежде всего его кандидатуру в состав комиссии по пересмотру достигнутых результатов расследования дела о Царской Семье (см. публикации: «По царскому делу», Независимая газета, 1998,4 февраля; «И все-таки не спешите их хоронить!», «Комсомольская правда», 1998, 27 января; «Царские останки» не имеют ничего общего с Романовыми», «Комсомольская правда», 1998, 5 февраля; «В Петропавловской крепости похоронен не Николай II», «Комсомольская правда», 2001, 20 июля и т.д. Особенно в продвижении взглядов Ю. А. Буранова и его сторонников преуспевает, проявляет настойчивость и в итоге оказывает влияние на позицию даже священнослужителей Русской Православной Церкви «Комсомольская правда», с удовлетворением и гордостью заявляющая: «Церковь поддерживает "Комсомолку" (публикация в номере от 28 февраля 1998 г.), «В споре о сокровенном Патриарх Алексий заодно с "Комсомолкой" (публикация в номере за 21 марта 1998 г.) и т.д. Книги Ю. А. Буранова издаются и в зарубежье, оказывая влияние на международное общественное мнение.

Русская Православная Церковь, ее предстоятель Патриарх Алексий II, многократно заявляли, что ждут более обстоятельных и убедительных свидетельств о действительных обстоятельствах убийства Царской Семьи, захоронении жертв, подлинности найденных останков, иначе говоря, доказательств достоверности исторических документальных источников. Вот почему автор счел необходимым подробнее рассмотреть взгляды Ю. А. Буранова, в основе которых лежат утверждения, будто документы, свидетельства участников июльских событий 1918 г. в Екатеринбурге и его районе, связанные с делом Царской Семьи, «фальсифицированы», именно здесь, в разделе источников и комментариев, не затрагивая основных разделов книги.

Ю. А. Буранов считает «главным грехом» «Комиссии по изучению вопросов, связанных с исследованием и перезахоронением останков российского Императора Николая II и членов его семьи», причиной приписываемого им впадения в ошибки следование ее и представителя Генпрокуратуры В. Н. Соловьева «Записке Юровского», комплексу документов, исходивших от участников убийства Царской Семьи, а шире — всей «советской» их части (в отличие от «белогвардейской»). Он пишет: «Б. Н. Соловьев неуклонно (с постоянным цитированием) следует за комплексом документов, широко теперь известных как "Записка Юровского"... приводятся обильно цитируемые воспоминания Г. Н. Сухорукова, И. И. Родзинского, М. А. Медведева (Кудрина), А. Г. Кабанова, П. 3. Ермакова. Цитируются и следственные материалы, снятые при допросах арестованных в 1918-1919 гг. "белым" следствием (П. С. Медведева, Проскурякова, А. А. Якимова)». (Правда о екатеринбургской трагедии. Сб. док. С. 9.)

При этом Ю. А. Буранов в качестве главного обоснования своей точки зрения указывает на недостаток (или отсутствие) анализа Госкомиссией исторических документов следствия, что во многом является справедливым. Причиной этого служило отсутствие в ее составе специалистов по истории гражданской войны на Урале в целом и событий в Екатеринбурге в 1918-1919 гг., ученых, способных аналитически разобраться в комплексе личных документов, в крупных и мелких вопросах, подчас существенно влияющих на систему доказательств.

Однако историк, заостряя вопрос, доводит обвинение до утверждения, что «комиссия Соловьева» и в показаниях отмеченных лиц вообще «не проанализировала всех противоречий и нелепостей» (там же). При этом следует напомнить, что в своих собственных публикациях, в том числе в монографиях в соавторстве с историком В. М. Хрусталевым, Ю. А. Буранов до последнего времени придерживался почти той же концепции в оценках упомянутых источников, что и госкомиссия, прокурор-следователь В. Н. Соловьев, в том числе в оценке собственно «Записки Юровского», хотя уже выяснил, что текст ее составлен рукой М. Н. Покровского. К настоящему же времени Буранов встал на точку зрения, что «Записка» вообще фальсифицирована, ложно освещает события; он так или иначе переносит данную оценку не только на другие известные документы Юровского, связанные с освещением гибели Царской Семьи, но также и на другие воспоминания непосредственных участников трагедии. В ответ на вопрос корреспондента «Литературной газеты» Н. Н. Зеновой о его прежних ссылках на «Записку Юровского» как важнейший достоверный документ, Буранов ответил, что он теперь «полностью изменил свой взгляд» (там же. С. 13; Литературная газета, 1997 г., № 3, 22 января). Ю. А. Буранов с В. М. Хрусталевым высказывают эту точку зрения и в новой книге «Романовы: уничтожение династии» (М., 2000). «Записку» и воспоминания Юровского они подчеркнуто называют «дезинформацией», а то и образцом дезинформации (с. 368 и др.). Авторы настаивают на такой оценке показаний участников событий о месте окончательного захоронения расстрелянных, полагая, что все трупы были сожжены. При этом авторы не удосужились проконсультироваться со специалистами по вопросу о том, сколько потребовалось бы горючего и времени, чтобы успеть сжечь 11 неразложившихся трупов, тем более при отсутствии у команды соответствующих знаний и опыта. Опять же не учитывается то важнейшее обстоятельство, что «Записка», другие документальные работы Юровского и других составлялись специально для советских секретных служб и заведомо должны были быть достоверными. Надо сказать, что авторами сильно преувеличивается и «малограмотность» Юровского (с. 364). Он, судя по «наследию», был в этом отношении вполне на уровне других партийных, советских работников того времени среднего и многих представителей высшего звена.

Ю. А. Буранов, длительное время работавший в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), много сделал для выяснения происхождения, характера «Записки Юровского». Главное — он выявил в фонде М. Н. Покровского в РГАСПИ машинописный текст «Записки Юровского», значившийся в описи как «Изложение расстрела семьи Романовых», с каковым ранее ему довелось познакомиться в Архиве президента, и рукописный текст этого документа, значившийся как «Рукописные записки М. Н. Покровского о расстреле Романовых» (Правда о екатеринбургской трагедии. Сб. док. С. 19). Машинописный текст является таким же, как и текст из личного архива сына Я. X. Юровского — А. Я. Юровского, с которым ранее, в 1978 г., познакомился драматург Г. Т. Рябов. В 1989 г. в Музее революции с документом, еще одним машинописным его оттиском, познакомился и впервые его опубликовал (Огонек. 1990 г., № 21) писатель Э. С. Радзинский, правда, без приписки в конце о точном месте захоронения останков узников Ипатьевского дома. В тексте, хранящемся в музее, приписки нет. Полностью текст стали давать в литературе позднее, после опубликования его Г. Т. Рябовым (Рябов Г. «Принуждены вас расстрелять». Родина, 1989 г., № 5) Все эти три исследователя — Рябов, Радзинский и позднее Буранов — выявили «Записку Юровского», заявили об этом в печати или опубликовали ее, тем самым сделали важное открытие. Последний сделал больше — нашел рукописный текст, выполненный рукой М. Н. Покровского, провел другую исследовательскую работу. Экспертизой было установлено, что рукопись документа сделана рукой М. Н. Покровского, им же сделаны небольшие приписки к одному из машинописных оттисков. Следует добавить, что на копиях документа значится надпись сына Юровского —Александра: «Копия документа, переданного моим отцом Яковом Михайловичем Юровским в 1920 г. историку Покровскому М. Н.» Он заверил ее своей подписью.

Итак, выяснилось, что документ написан рукой известного историка-большевика М. Н. Покровского, во времена Октября и гражданской войны и некоторое время 1920-х гг. входившего в высшую элиту Советского государства. Историки, прочие авторы, члены Госкомиссии, например историк С. В. Мироненко, прокурор-следователь В. Н. Соловьев пришли к выводу, что мы имеем дело не с чем иным, как воспоминаниями Я. X. Юровского, записанными М. Н. Покровским. При этом учитывалась «малограмотность» Юровского и соответствие содержания документа реалиям (см.: Русская мысль. 1997, 16 апреля).

Ю. А. Буранов же пришел в конечном счете к выводу, что документ — фальшивка. И не только потому, что он вышел не из-под пера Юровского, а потому, что, по его мнению, документ совершенно не соответствует самим событиям, искажает их «в угоду» каким-то инстанциям власти. В то же время Буранов пытается доказать, что Покровский все же брал что-то от реальности, но из публикаций антисоветских авторов. С одной стороны, Буранов пишет о документе все же, как о «показаниях и противоречивой версии» «Якова Юровского», а с другой — как о творении Покровского по заданию кого-то. Покровского в связи с этим он наделяет званием «Первого и главного фальсификатора цареубийства», что совершенно несостоятельно и несправедливо по отношению даже к такому противоречивому историку. Оценка документа Бурановым в итоге однозначна — «фальшивка» (Правда о екатеринбургской трагедии. Сб. док. С. 24).

По поводу того, что другие специалисты на основе сопоставлений «Записки» с другими свидетельствами участников воспринимают ее как документ, фиксирующий показания Юровского, Буранов пишет: «Все вроде здесь гладко, но с таким "анализом" "документов" вряд ли согласится хотя бы один историк, по-настоящему объективно оценивающий трагические события 1918 года в Екатеринбурге» (там же. С. 24). Представляется, что это слишком самонадеянное заявление! Есть и еще будут появляться такие историки, ибо данный документ по всем важнейшим моментам подтверждается другими источниками первостепенного значения. И сочинить его не только в деталях, но и в общем плане «главный фальсификатор» М. Н. Покровский никак не мог. Почему бы не предположить, что именно «малограмотность» (или недостаточная грамотность) Юровского могла быть причиной того, что профессор М. Н. Покровский по чьему-то поручению сверху, скажем, того же В. И. Ленина или просто «для истории», по своей инициативе, что менее вероятно, записал и отредактировал рассказ Юровского, приведя его к удобочитаемому виду? Не извлечем ли мы когда-нибудь из «хранилищ за семью печатями» еще один машинописный текст «Записки» с резолюцией: «Читал (ознакомился) такого-то числа, Ленин»?

Ю. А. Буранов и мысли не допускает, что такое могло быть. А подобный вывод историка С. В. Мироненко он отвергает, не приводя никаких доказательств. Вот его отношение к позиции названного историка: «Мироненко заявил, что записки являются "воспоминаниями" Юровского, но "написаны (надо же!) Покровским". Все правильно: признать, что весь комплект документов по царскому делу является не чем иным, как искусной фальсификацией...» Ни больше ни меньше, только так! Также неблагосклонен Ю. А. Буранов к воспоминаниям Я. X. Юровского 1922 и 1934 гг., и других участников убийства и захоронения, прежде всего М. А. Медведева (Кудрина) и И. И. Родзинского. О последних он отзывается, как о «сущей нелепице» (там же. С. 23). Но почему же? Обратимся еще к одному важному источнику. В середине 1960-х гг. А. Н. Яковлев (в то время зав. Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС) по поручению Н. С. Хрущева выявил, пригласил в ЦК и совместно с сотрудником радиокомитета беседовал с М. А. Медведевым (Кудриным) и Г. П. Никулиным об их участии в уничтожении и захоронении Царской Семьи. Был приглашен и И. И. Родзинский. «Пригласил их, — вспоминал он, — на беседу. Как показали последующие события, я был последний, кто официально разговаривал с участниками расстрела семьи Романовых.

Поначалу приглашенные не могли понять, зачем их вызвали в ЦК. Объяснил, что есть поручение Хрущева выяснить обстоятельства гибели царской семьи. После одной-двух встреч собеседники начали оттаивать, сообразив, что для каких-то "претензий" их вызвали бы в другое заведение. Договорились, что их рассказы будут записаны на пленку...

В заключение рассказа об этом преступлении власти хочу передать мои ощущения от показаний Никулина и Родзинского. Я уверен, что они говорили правду. Они расстреливали именно царскую семью. О своих действиях они говорили без восторга, но и не сожалели о содеянном. У них не было никакого смысла лгать» (Яковлев А. Омут памяти. М., 2001. С. 148, 151.). И в самом деле: зачем было старым коммунистам говорить в «святая святых» своей партии неправду о событиях полувековой давности, да еще для хранения, как отмечал (и как сделал) Яковлев, в «особом хранении в Институте марксизма-ленинизма»1 Не лишним при этом будет заметить, что, по утверидцению А. Н. Яковлева, часть пленок с записями воспоминаний выстригалась и продавалась «за большие деньги». Он полагает, что часть записей исчезла. (ЦПА ИМЛ, ныне — РГАСПИ).

Источники говорят о том, что при поездке в июле 1918 г. в Москву Я. X. Юровский составил (и не мог не сделать этого, учитывая существующую практику) доклад. Это признает и Ю. А. Буранов. Текст выявленного документа мог быть составлен Покровским по письменному докладу и дополнительным письменным или устным уточнениям Юровского. Следует обратить внимание на то, что документ, во-первых, решительно расходится с распространявшейся тогда большевиками официальной, предназначенной для дезинформации версией событий в Екатеринбурге, во-вторых, никак не предназначался для печати, десятилетиями находился в спецхранах, в-третьих, воспроизведен в общих и главных чертах, совершенно независимо, в разное время другими участниками событий, да и самим Юровским в 1922 и 1934 гг. Возможное участие в логической и стилистической обработке воспоминаний в 1922 г., скажем, его дочери Р. Я. Юровской, не делает их фальсифицированными, тем более что текст завизирован Юровским. Сделанные им самим поправки к тексту расшифрованной стенограммы доклада в 1934 г. свидетельствуют о постепенном повышении уровня его грамотности. О том же говорят содержание доклада и ответы на вопросы. Но об этом далее. Подчеркну лишь сейчас, что во всем основном, несмотря на большой временной промежуток между составлением документов, освещение хода событий в них совпадает. И это ли не важнейший аргумент, подтверждающий достоверность зафиксированного рукой М. Н. Покровского раннего воспоминания, копия которого хранилась в семейном архиве, как собственный документ Юровского?!

Ю. А. Буранов на страницах своих публикаций очень часто утверждает, что изложенное в документе Юровского — Покровского «вызывает массу сомнений», «полно противоречий и довольно неуклюжих попыток скрыть истинную картину расстрела и последующего "захоронения"», говорит о «нелепости картины расстрела Романовых» и т.д. Однако доказательств этих «нелепостей» не приводится. Упоминаются лишь частные разночтения: перепутанная фамилия повара («Тихомиров» вместо — «Харитонов»), забытая фамилия Демидовой, названной однажды не «комнатной девушкой», а «фрейлиной», указание в одном случае на 12, а в другом на 11 расстрелянных и т.д. В частности, к числу «нелепостей» Буранов относит упоминание в «Записке» Юровского — Покровского о нахождении драгоценностей при раздевании трупов у шахты, поскольку, дескать, известно, что они были изъяты комендантом ранее, еще в доме Ипатьева. Как в данном, так и в других случаях историк просто слабо ориентируется в документальных источниках — воспоминаниях участников убийства и материалах следствия. Дело все в том, что основная масса драгоценностей, увезенных из Тобольска в Екатеринбург, была зашита в искусно изготовленные («кучерские») пояса, лифчики великих княжон Ольги, Татьяны и Анастасии, а также в подушки, которые были переданы на хранение А. С. Демидовой, поэтому их и не обнаружили при личном обыске заключенных. Юровским были изъяты у Романовых лишь те предметы, которые находились в их комнатах, на пальцах рук и т.д. (см.: Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1990. С. 162, 249-250, 259-274, 291; Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. М., 1991. Т. 1. С. 147, 185, 227; Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи (Август 1918 — февраль 1920). Франкфурт-на-Майне, 1987. С. 9-50, 148-161; Последние дни Романовых. Док., материалы... Свердловск, 1991. С. 144, 156-158, 165, 259, 263; Алексеев В. В. Гибель царской семьи: Мифы и реальность. Екатеринбург, 1993. С. 110-116, 118, 127. И многие другие источники, известные и не историкам). «Аргумент» Ю. А. Буранова звучит более чем странно. Он абсолютно несостоятелен. В тех немногих случаях, когда историк предпринимает попытки разоблачить автора «фальсификации» — Покровского, это делается недобросовестно, с явным передергиванием фактов, с той самой «фальсификацией», в которой обвиняются им другие. Так, Ю. А. Буранов пишет: «он (Юровский. — И. П.) уверенно говорил (в Свердловске), что "белые" ничего не нашли под коптяковским "мостиком", куда он закопал девять из одиннадцати трупов расстрелянных жертв в Ипатьевском доме. Можно и дальше приводить примеры несуразностей и противоречий, заложенных в "записке" Юровского...» (Правда о екатеринбургской трагедии. Сб. док. М., 1998. С. 32). Если можно приводить «примеры несуразностей», то надо бы это и сделать, поскольку приведенные Бурановым легко опровергаются как надуманные. Юровский просто констатировал факт, что белые стояли на мостике, но не догадались копать под ним. «Всего полтора месяца тому назад, — рассказывал Юровский, — я впервые читал книгу Соколова, из этой книжки я увидел, что моя хитрость оправдала себя. Там сказано, что по дороге был сделан помост, очевидно, для грузовика. Они этого места найти не могли, хотя и видели. Они пошли по ложному следу. В книге был помещен снимок, на котором были эти шпалы» (ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1, д. 151, л. 18.). Так все и было. Белые не только не искали, но, увы, и не догадались поискать под мостиком захоронение. Сфотографировали его, но только как место, где застревал автомобиль команды Юровского, и тот этим гордился: вот как хитро поступил! Так оно и было. У кого же тут обнаруживаются «несуразности» и «противоречия»? Обнаруживается лишь невладение автора историческим материалом или необъективный подбор «аргументов».

Да, в «Записке» и прочих документах, связанных с именем Юровского и других убийц и похоронщиков, есть противоречия, частью самими же ими позднее исправлявшиеся или сразу же оговаривавшиеся, но они носят частный характер (особо стоят лишь воспоминания П. 3. Ермакова) и легко объяснимы, что в данной книге и показывается. На эти воспоминания накладывали отпечаток и издержки памяти, и практически полная невозможность обращения к источникам, и амбициозность некоторых, через десятилетия стремящихся присвоить себе особую роль (Ермаков — руководителя смертоубийства и захоронения; Юровский и Медведев-Кудрин — первый выстрел в Царя...), и, наконец, особая, экстремальная ситуация, в которой они действовали (и дни, и бессонные ночи, и нервное напряжение, невозможность под страхом расстрела рассказать о событиях кому-либо и т.д.). Документ, составленный рукой Покровского, имеет самое прямое отношение к Юровскому, как к его соавтору и больше — автору исходного текста. Машинописный текст его, как уже отмечалось, хранился последним всю жизнь, и членам семьи он выдавал его за собственный «для Покровского». Суть изложенного, подавляющая часть деталей повторена им в дальнейшем в двух документах, в том числе в докладе на собрании старых большевиков. Абсолютно очевидно, что «Записка» не есть фальсификация. Она составлена по достоверным данным виднейшего участника событий из первых рук. Это будет предметно, по ходу освещения событий, анализа источников, сопоставления совокупности документов показано.

Немаловажным является вопрос о датировании «Записки» Юровского — Покровского. Она датирована сыном Юровского Александром при участии дочери Юровского Риммы со слов отца, уже покойного (при передаче ее копии в 1958 г. в Свердловский обком КПСС), 1920-м годом. Эта же дата названа А. Я. Юровским Г. Т. Рябову при ознакомлении последнего с текстом в 1978 г. В начале 1960-х гг. указание А. Я. Юровского было принято, очевидно, после анализа самого документа сотрудниками Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Есть основание для принятия этой даты, как совершенно реальной и весьма точной, давно уже введенной в научный оборот. Анализ содержания документа, сопоставление его с другими позволяет твердо утверждать, что она достоверна. Отклонение может быть лишь в сторону начала 1921 г., ибо в нем о 1919 г. говорится в прошедшем времени.

Ю. А. Буранов решительно оспаривает известную дату, утверждая, что «Записка» была написана на несколько лет позднее, после 1924 г. Мотивируется эта точка зрения все тем же предположением о «фальсификации», полном неучастии в составлении документа Я. X. Юровского, описании всего М. Н. Покровским, который, не будучи участником событий, мог это сделать только после выхода в свет книг по данной теме. На этот счет приводится аргумент — факт заимствования составителями «Записки» данных о производившихся в 1918-1919 гг. белыми поисках останков Семьи Романовых у деревни Коптяки и о нахождении там «пальца» и т.п. Ю. А. Буранов исходит из твердого убеждения, что составитель «Записки» мог это узнать только из книг. Эта позиция — глубокое заблуждение. Что же об этом сказано в «Записке»?

В документе говорится: «При этом (при первом захоронении трупов 17 июля, сбрасывании их в шахту. — И. П.) кое-что из ценных вещей (чья-то брошь, вставная челюсть Боткина) было обронено, а при попытке завалить шахту при помощи ручных гранат, очевидно, трупы были повреждены и от них оторваны некоторые части — этим ком[ендант] объясняет нахождение на этом месте белыми (к-рые потом его открыли) оторванного пальца и т. б.» (Последние дни Романовых. Док. С. 157).

Ю. А. Буранов заключил, что факт всех этих находок — пальца и прочего — был известен «узкому кругу следователей "белого" движения», Покровский не мог их «знать» и мог получить эти сведения и написать «уже после выхода в 1920-1924 годах книг Вильтона, Дитерихса, Соколова и других, изданных в Лондоне, Владивостоке, Париже и Берлине. В них-то и были изложены упомянутые выше детали» (Правда о екатеринбургской трагедии. Сб. док. М., 1998. С. 19-20). Но в тексте прямо говорится, что М. Н. Покровскому об этом было сказано комендантом — Я. X. Юровским. И тому, и другому, особенно последнему, в 1920 г. вовсе не надо было ждать выхода книг указанных авторов. Они это знали точно. Но если бы даже и не знали, то узнали бы точно уже в том же 1920 г., когда сначала в Лондоне на английском, затем в Париже на русском языке вышла книга Р. Вильтона «Последние дни Романовых». В ней прямо говорилось: «Нашли холеный палец, отрезанный, наверное, чтобы снять с него кольцо, а также искусственную челюсть с золотой отделкой, — то и другое признали за принадлежавшее доктору Боткину», упоминалось также об «огромном количестве драгоценностей» в том числе о конкретных предметах (Последние дни Романовых. С. 442). Эти находки были сделаны следствием белых еще в середине августа 1918 г., о чем, вопреки мнению Буранова, стало широко известно населению Екатеринбурга, газетчикам, сообщавшим о том в российской и зарубежной печати. Юровский мог знать об этом, находясь в Москве, так или иначе еще тогда же, скажем, через коммунистов-связных с большевистским подпольем, и уж, во всяком случае, с лета 1919 г., когда прибыл в Екатеринбург в качестве председателя губернской ЧК и занимал эту должность целый год, пока вновь не уехал в Москву. Под его руководством производились аресты, допросы и расстрелы по делу белого следствия и поиска останков Романовых. Были схвачены, допрошены и расстреляны первые следователи — А. П. Наметкин и И. А. Сергеев, знавшие все в точности по рассматриваемому вопросу. Местный большевик П. М. Быков, опубликовавший в 1921 г. работу «Последние дни последнего царя», материалы к которой подбирал и текст составлял с 1920 г., о следствии белых и его результатах был осведомлен; неужели руководитель облчека ничегошеньки об этом не знал?! Просто нелепое предположение. С лета 1920 г. Я. X. Юровский вновь на работе в Москве, и, конечно же, по указанному моменту мог дать пояснение М. Н. Покровскому. До книг он был не охотник. С книгой Н. А. Соколова, вышедшей в свет еще в 1925 г., он, как отмечал сам, познакомился лишь в конце 1933 г., незадолго до выступления с докладом в Свердловске (ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1, д. 151, л. 18). Записка не могла быть составлена до 1920 г., ибо в ней говорится в прошедшем времени о 1919 г.: в «19-м году откопано и привезено в Москву (речь о добытых драгоценностях при раздевании трупов у шахты. — И. П.)» (Последние дни Романовых. Док. С. 157.) И вряд ли она была составлена в 1921-м, разве что в самом его начале, ибо в «Свидетельстве», датированном в отпечатанном виде весной этого года, емком и составлявшемся, надо полагать, начиная с предыдущего года, исправлен целый ряд частных неточностей (написание фамилии повара, дана фамилия «фрейлины», которую к составлению «Записки» он «забыл», и т.д.), описано все более обстоятельно и точно, рассказано о роли целого ряда лиц, прежде даже не упоминавшихся. Это лишнее и веское доказательство абсурдности предположения, что «Записка» составлена после 1925 г. По отношению к «Свидетельству» она выглядит набросками.

Итак, с полнейшей уверенностью можно подтвердить датирование «Записки» Юровского-Покровского второй половиной 1920 г., когда Юровский переехал в Москву (в крайнем случае — началом 1921 г.).

Следовательно, мы имеем дело с документом, составленным руководителем расстрела и захоронения Романовых в Екатеринбурге Юровским и видным советским историком М. Н. Покровским, написанным рукой последнего по устным и, очевидно, письменным данным самого Юровского (докладу, специальному тексту по запросу?). Нахождение доклада, сличение такового с рукописью Покровского сняло бы сомнения у самых недоверчивых. Но и без этого ясно, что данный документ ни в коей мере не есть фальсификация. Он достоверен. Он уникален и в изучении екатеринбургской трагедии восполним разве что «Свидетельством», его разделом «Последний царь нашел свое место», которое исследователями до сих пор практически игнорируется. В свете приведенной аргументации ясно: всем принимающим писания Ю. А. Буранова по рассматриваемому вопросу как результат добросовестного и квалифицированного анализа и оценки исторических документов пора отнестись к его выводам с той критичностью, которой они заслуживают.

46 См.: Источник. 1993. № 0. С. 108-116.

47 Жильяр П. Трагическая судьба русской императорской фамилии. Ревель, 1921. Переиздана в Москве в 1992 г.; Император Николай II и его семья. Вена, 1921. Переиздавалась в России, в частности в Ленинграде в 1990, в Москве в 1991 г.

48 Волков А. А. Около царской семьи. Париж, 1928. 395

49 Мельник-Боткина Т. Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции. Белград, 1921. Переиздана в Москве в 1993 г.

50 Панкратов В. С. С царем в Тобольске // Былое. 1924. № 25-26. Воспоминания воспроизведены также в качестве одного из приложений в упомянутой книге т.е. Мельник-Боткиной.

51 Марков С. Покинутая царская семья. 1917-1918. Царское Село —Тобольск — Екатеринбург. Вена, 1928.

52 Матвеев П. Воспоминания о тобольском заключении царской семьи // Уральский рабочий. 1990, 16 сент.; Царское Село — Тобольск — Екатеринбург (записки-воспоминания о Николае Романове П. М. Матвеева). — В кн.: Последние дни Романовых. Документы.

53 Яковлев В. (Мячин К.). Последний рейс Романовых // Урал, 1988. № 8. См. также переиздания. // Яковлев В. Последний рейс Романовых. Убийство царской семьи Романовых. Свердловск, 1991; Мячин К. А. (Яковлев). Из воспоминаний. Последние дни Романовых. Документы.

54 Белобородов А. Г. Из воспоминаний. —В кн.: Авдонин А. Н. В жерновах революции; Воробьев В. Конец Романовых // Прожектор. 1928,15 июля; Мейер И. Как погибла царская семья: свидетельство очевидца. Лос-Анжелес, 1956; переиздана в 1990 г. в Москве; Ермаков П. Воспоминания. — В кн.: Последние дни Романовых. Документы; Авдеев А. Д. Николай Романов в Тобольске и Екатеринбурге. — Там же; Стрекотин А. А. Казнь Романовых. — Там же: Кабанов А. Г. Последние дни Дома Романовых // Труд. 1992, 16, 17 дек.; Стенографическая запись воспоминаний М. А. Медведева, Г. П. Никулина и И. И. Родзинского, частично опубликована в сб.: Алексеев В. В. Гибель царской семьи: мифы и реальность.

Глава 1

Без суда и следствия. Первая попытка убийства

1 См.: Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. II. С. 208. Команда гвардейцев, как и оба поезда, особенно тот, в котором ехала Царская Семья, выглядели великолепно. Встречавший в Тюмени и сопровождавший пароходом «Русь» Царскую Семью в Тобольск помощник командующего Омским военным округом С. М. Немчинов вспоминал: «Поезд поражал своей роскошью и комфортом. (Как я впоследствии узнал, состав поезда был "императорский", т.е. тот, которым Николай II пользовался и до революции...). Вагоны прибывшего поезда охранялись часовыми гвардейских полков...

Первым из вагона вышел бывший Император, за ним — Императрица и дети: Алексей Николаевич, Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия Николаевны.

Вывший Император Николай II был одет в военное пальто, в погонах полковника гвардии Императорской фамилии полка с трафаретами Императора Александра III и с георгиевской лентой в петлице. Бывший наследник Алексей Николаевич был в военной шинели солдатского сукна, в погонах гвардии ефрейтора и с георгиевской медалью 4-й степени на груди. Бывшая Императрица и великие княжны были в дорожных пальто (Русский рубеж, 1991, № 6).

2 ГАРФ, Ф. 130, Оп. 1, д. 73, л. 24; Ф. 1700, Оп. 7, д. 38, л. 153-154.

3 Там же.

4 Вечерний час (Петроград), 1918, 12 янв.

5 Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. М., 1974. Т. 5. С. 242

6 Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. С. 121.

7 Наше слово, 1918, 13 апреля.

8 Новый Вечерний час, 1918, 22 апреля.

9 Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. С. 121.

10 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 21. С. 17.

11 Троцкий Л. Дневники и письма. М., 1994. С. 118-119.

12 Пайпс Р. Русская революция. М., 1995. Ч. 2. С. 436-437.

13 Троцкий Л. Дневники и письма. М., 1994. С. 118.

14 Иоффе Г. Революция и судьба Романовых. С. 310.

15 ГАРФ, Ф. 1235, Оп. 34, д. 36, л. 9.

16 Там же, л. 31.

17 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 53.

18 В первые недели после Октябрьского переворота Петроградский Военно-революционный комитет ставил вопрос о переводе семьи Н. А. Романова в Кронштадт, но правительством в этом было отказано, было решено ее пока оставить в Тобольске.

19 Волкогонов Д. Ленин. Политический портрет. Кн. 1. С. 385.

20 Быков П. М. Последние дни Романовых. С. 65-68.

21 Центр документации новейшей истории Челябинской области, Ф. 596, Оп. 1, Д. 360, л. 53-55; Красная новь, 1928, № 5. С. 187. В опубликованном варианте воспоминаний значится, будто сам мемуарист вернулся со съезда партии (причем не из Москвы, где он состоялся, а из «Питера»). Делегатом или гостем VII съезда РКП(б) Авдеев не был. На деле имеется в виду Ш. И. Голощекин, — действительно участвовавший в работе съезда.

22 Быков П. М. Последние дни Романовых. С. 67-68. Инициалы Ш. И. Голощекина в данном и других случаях автором указаны неправильно — «И» (правда, иногда его именовали Исаем).

23 ЦДООСО. Ф. 41, Оп. 1, д. 28, л. 11; Урал. 1976, № 3. С. 150-152.

24 Быков П. М. Последние дни Романовых. С. 69.

25 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых. Ч. 1. С. 34, 94.

26 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 256-257.

27 Быков П. М. Последние дни Романовых. С. 75.

28 Московские новости, 1993, 16 мая; Авдонин А. Н. В жерновах революции. С. 204.

29 ГАРФ, Ф. 130, Оп. 2, д. 1109, л. 14-15 об. Отдельные авторы факт посылки этой телеграммы из Екатеринбурга в Москву от 13 апреля за подписью зам. председателя облсовета Б. В. Дидковского, активное его участие в деле Царской Семьи объясняют особой, чуть ли не первостепенной ролью в нем вообще. Так же трактуется факт встречи В. В. Яковлева (Мячина) в Екатеринбурге (перед тем, как отправиться в Тобольск) с Ш. И. Голощекиным и Б. В. Дидковским, без А. Г. Белобородова. Но все дело в том, что в те дни месяц как избранного председателем облсовета Белобородова не было в Екатеринбурге, он был направлен в командировку в Вятку, за него оставался Дидковский, и официальные документы от имени руководства Совета мог подписывать именно он. А дни эти — с середины апреля оказались решающими в борьбе уральских большевиков с западносибирскими за право определять участь Царской Семьи. Белобородов вспоминал: «Мне не пришлось участвовать в принятии мер на первых шагах деятельности Областного совета по вывозу Николая из Тобольска. Эти меры по решению Облсовета были приняты в мое отсутствие Бор. Вл. Дидковским — моим заместителем, товарищем председателя Облсовета, когда я находился в Вятке по поручению Облсовета» (Белобородов А. Г. Из воспоминаний // Авдонин А. Н. В жерновах революции. С. 203.). Дидковский и далее, пока не уехал из Екатеринбурга до наступления трагедии, играл значительную (член «тройки»!) роль, но ведущую, определяющую — никогда.

30 Там же, л. 16-17.

31 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 53-54.

32 Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. М., 1974. Т. 5. С. 43.

33 Антон — одна из партийных кличек К. А. Мячина.

34 Убийство царской семьи Романовых. С. 49-53.

35 ГАРФ, Ф. 1235, Оп. 93, д. 558, л. 13-14.

36 Буранов Ю., Хрусталев В. Гибель императорского дома. С. 187-188.

37 Убийство царской семьи Романовых. С. 57.

38 Правильно: Гиббс.

39 Опущена часть документа, где идет перечисление всех проживавших лиц из числа бывших придворных и обслуживающего персонала.

40 ГАРФ, Ф. 601, Оп. 2, д. 33, л. 54.

41 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 58-59.

42 ГАРФ, Ф. 601, Оп. 2, д. 32, л. 4.

43 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 62.

44 В «Биографической хронике» В. И. Ленина указано, что он вечером 28 апреля вместе с Я. М. Свердловым вел переговоры с Екатеринбургом на протяжении трех часов (см.: Т. 5. С. 413.).

45 ГАРФ, Ф. 130, Оп. 2, д. 1109, л. 15-16; Иоффе Г. Революция и судьба Романовых. С. 191-194.

46 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 64.

47 Там же. С. 67.

48 Там же. С. 68.

49 ГАРФ, Ф. 601, Оп. 1, д. 32, л. 82.

50 ГАРФ, Ф. 130, Оп. 2, д. 1109, л. 22.

51 Неясность в записи. Вероятно, имеется в виду посылка Отрядом особого назначения одной из делегаций в Петроград или в Москву для связи с Совнаркомом и ВЦИК и освещения положения с охраной Царской семьи.

52 В данном документе, во многих воспоминаниях и публикациях фамилия командира 2-го батальона 1-го Уральского полка дается неточно, нужно — «Бусяцкий» (А. А. Бусяцкий).

53 Правильно — «Иевлево». Село в Тобольской губернии на берегу р. Тобол, по тракту Тобольск-Тюмень.

54 Ночевка была в Иевлево.

55 Речь идет об А. И. Неволине.

56 Здесь и далее в абзаце протоколист вместо Тюмени ошибочно указывает Омск. Названные переговоры К. А. Мячина с Я. М. Свердловым велись из Тюмени. Отсюда же уехал («скрылся») С. С. Заславский.

57 Телеграмма Уралсовета за подписью его председателя А. Г. Белобородова была разослана 28 апреля.

58 В Екатеринбург поезд № 42 прибыл днем 30 апреля 1918 г., сначала на ст. Екатеринбург-1, затем — на ст. Екатеринбург-2 (ныне ст. Шарташ) или на товарную станцию, что была между ними.

59 Информация А. И. Неволина позволяет судить не только о характере плана провокации и убийства в районе с. Иевлево бывшего Царя и членов его Семьи, но и о том, что на это часть красноармейцев идти не желала.

60 Имеется в виду р. Тобол.

61 К К. А. Мячину в Иевлево А. И. Неволин был доставлен П. В. Гузаковым, давшим дополнительные тревожные сведения насчет готовящегося нападения.

62 ЦГИАРБ. Ф. 954, Оп. 1, д. 22, л. 103-104.

63 «Уральская жизнь. Газета демократическая, общественная, литературная и экономическая», выходила в 1918-1919 гг. в Екатеринбурге. Издавалась П. И. Левиным. При советской власти редакция газеты (редактор В. П. Чекин) старалась быть к ней лояльной. См.: Пайпс Р. Русская революция. Ч. 2. С. 442,445-446, 571. Этот автор так и пишет: «в октябре 1918 г. Яковлев перешел к Колчаку и дал интервью газете "Уральская жизнь". Оно было перепечатано в монархическом журнале «Русская летопись» (1921, № 1. С. 150-153)».

64 Русская летопись. Париж, 1921, № 1. С. 150.

65 Это вводное предложение при публикации в «Уральской жизни» выпало. Вместо: «... в беседе с нашим сотрудником» сказано: «... в беседе с сотрудником "Известий"».

67 Данный абзац, предваряющий собственно интервью, «Русской летописью» опущен.

68 В данном случае К. А. Мячин неточен. Он назначил отъезд на 26 апреля. Слова «назначенного мною на 27-ое апреля» в «Русской летописи» опущены.

69 Здесь и далее в «Русской летописи» слова «царь», «он» (Николай), «ему» и т.п. даются с большой буквы, то же — относительно Александры Федоровны. Слова «бывший», «бывшая» изъяты.

70 В «Русской летописи» вместо «с ним» напечатано — «с Государем».

71 Вместо «Алексеем» здесь и далее в «Русской летописи» напечатано — «Наследником».

72 Данная фраза в «Русской летописи» переиначена: «Государь спокойно выслушал меня, но потом сказал умоляющим голосом».

73 В «Русской летописи» вместо «Николай Романов» значится «Государь». И далее практически везде сделано точно так же.

74 В «Русской летописи» здесь и далее вместо «Александра Федоровна» значится «Императрица».

75 В интервью фамилия названа неточно, нужно — «Долгоруков».

76 В данном случае и во многих других публикациях Демидова Анна Степановна, расстрелянная вместе с Царской Семьей, «фрейлиной» называется ошибочно. Она была комнатной девушкой (горничной) Александры Федоровны.

77 Начиная со слов «Но Кобылинский» по «мужа» включительно редакция текст без отточий опустила.

78 Река Иртыш ошибочно названа «Иршаном», и это в литературе повторяется.

79 Большой кусок интервью, начиная со слова «Благодаря» до слов «семьи, погоды и еды» включительно, в «Русской летописи» опущен, за исключением перефразированного положения: «в 9 вечера прибыли в Тюмень, где был приготовлен поезд, который должен был доставить царскую семью в Екатеринбург, куда было приказано перевести Государя». Причиной исключения большого куска интервью явились, по-видимому, далеко не лестные, да и отчасти несправедливые характеристики, данные Мячиным Николаю Александровичу и Александре Федоровне.

80 Надо — «Иевлево».

81 Известия ВЦИК, 1918, 16 мая; Уральская жизнь, 1918, 29 мая; Русская летопись. Париж, 1921, № 1. Автора публикации, подписавшегося А. А-в, установить не удалось. Необходимо отметить еще следующее. Во-первых, в екатеринбургской газете, в отличие от столичных «Известий», в заключение публикации дана расписка председателя Уралоблсовета А. Г. Белобородова К. А. Мячину (В. В. Яковлеву) о принятии доставленных из Тобольска членов Царской Семьи, которая перепечатана в «Русской летописи». Во-вторых, в ней окончание публикации существенно переиначено. Оно и сокращено в целом, и характеристики членов семьи Романовых, в частности их отношения к Церкви, к Яковлеву (Мячину) и охране, даются только в позитивном плане. Включен эпизод с утомлением и болезнью в дороге лейб-медика Е. С. Боткина, что отмечалось потом многими мемуаристами и взято у них. В парижском издании текст выглядит так: «Проезжая мимо церкви, Государь всегда снимал шапку набожно крестился. Я вынес впечатление, что Он человек добрый, глубоко верующий и религиозный, действительно любит свою Семью и очень о ней заботится. Держал Он Себя, как всегда, просто и кротко. Говорил со мной о жизни простого народа и, видимо, искренно и сердечно к нему относился. Царь с Царицей и княжной перенесли это путешествие довольно бодро. Царица, несмотря на Свою болезнь сердца и ног, должна была идти пешком несколько верст, но Она старалась не показывать Свою усталость. Всю дорогу Александра Федоровна сидела молча, ни с кем не разговаривая, и держала Себя гордо и неприступно, в то время как Государь был приветлив и разговорчив. Меня поразила незлобливость этих людей. Они ни на что не жаловались. Профессор Боткин не выдержал всей тяжести пути и в дороге захворал. Отряд, взятый мною для охраны, состоял из 35 человек, кроме того, на всех остановках были расставлены небольшие патрули. б Тюмени был подан поезд, и мы двинулись дальше в Екатеринбург. Со станции Екатеринбург 2-ой я дал знать местному совету о своем приезде. Приехали Председатель Совета и члены президиума, которым я сдал Царя под следующую расписку...» (Русская летопись, 1921, № 1.С. 153.).

82 По выписке из церковной книги (см.: Государственный архив Оренбургской области, Ф. 173, Оп. 16, д. 582, л. 56). Сам Мячин не знал точного дня рождения, даже месяца, указывал «сентябрь», и в одной из анкет не твердо — «16».

83 Иоффе Г. 3. Великий Октябрь и эпилог царизма. С. 255-256; Документы и материалы, хранящиеся у дочери К. А. Мячина — Карповой Л. К.

84 ГАРФ, Ф. 601, Оп. 1, д. 31, л. 104; ЦДНИЧО, Ф. 596, Оп. 1, д. 399, л. 128.

85 РГВА, Ф. 169, Оп. 1, д. 925, л. 3.

86 ГАРФ, Ф. 719, Оп. 1, д. 20, л. 2; ЦГАООРБ, Ф. 7655, Оп. 1, д. 47, л. 46-62.

87 ГАРФ, Ф. 719, Оп. 1, д. 20, л. 3.

88 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 164.

89 ГАРФ, Ф. 749, Оп. 1, д. 20, л. 1 и об.

90 См.: Последние дни Романовых. Свердловск, 1991. С. 40-42; Рифеи-90. С. 187-188 (с сокращениями). Авторы дают неправильную ссылку на источник. Следует: Центральный государственный архив общественных организаций Республики Башкортостан, Ф. 1832, Оп. 2, д. 83, л. 2. Частично опубликовано в «Вестнике Временного правительства» (Омск), 1918, 20 нояб.

91 Рифеи-90. С. 160.

92 Копия документа хранится у Л. К. Карповой.

93 В дальнейшем В. И. Алексеев остался в Уфе, перешел к красным. 23 января 1919 г. он составил и передал в политотдел 5-й армии подробную записку о К. А. Мячине, очевидно, сохранившуюся в спецархивах, к сожалению, нам недоступную. Он давал показания против Мячина.

94 ЦГАООРБ, Ф. 7655, Оп. 1, д. 68, л. 41-43; Оп. 2, д. 19, л. 2-3; ЦДНИЧО, Ф. 596, Оп. 1, д. 338, л. 20-21, 250-260; РГАСПИ, Ф. 124, Оп. 1, д. 1140, л. 4-6; Ф. 7655, Оп. 1, д. 31, л. 16; ГАНО, Ф. 5, Оп. 2, д. 585, л. 42. Подробнее см.: Плотников И. Ф. В тылу врага, Уфа, 1971. С. 24-27; он же. Во главе революционной борьбы в тылу колчаковских войск. Свердловск, 1989. С. 106-119.

95 РГАСПИ, Ф. 71, Оп. 15, д. 151, л. 10; ЦГАООРБ, Ф. 7655, Оп. 1, д. 31, л. 16; д. 47, л. 46-62, д. 48, л. 1-16.

96 Копия документа хранится у Л. К. Карповой; опубликована в кн.: Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 80-82.

97 Урал, 1988, № 7. С. 167.

98 Статьи обвинения гласили: «опасен обществу»; контрреволюция, государственное преступление; «необходимая оборона» (провокатор, изменник, шпион) (так в кодексе. — И. П.)

99 Рифеи-90. С. 159.

100 Документ хранится у Л. К. Карповой.

101 Ленинец, Уфа, 1976,4 ноября, № 137.

102 К. А. Мячин отмечал, что всего в заключении пробыл около полутора месяцев, некоторое время затем скрывался в Омске, затем выехал в Харбин. Очевидно, это произошло во второй половине января 1919 г. Порученец H. A. Соколова поручик Б. В. Молоствов ему докладывал, что Яковлев в распоряжение Зайчека был передан 2 января и что он «предлагал за свое освобождение 500 тысяч рублей» (см.: Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 355).

103 Соколов Н. А. Убийство царской семьи. С. 71-73.

104 ГАТО, Ф. р-810, Оп. 1, д. 2, л. 393. 401

Глава 2

В екатеринбургском заключении

1 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 7-8, 567.

2 Там же. С. 567.

3 Последние дни Романовых. Документы. С. 91; Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 150-152.

4 Авдонин А. Н. В жерновах революции. С. 206.

5 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых. Ч. 1. С. 192.

6 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 24-26.

7 Дневники Императора Николая II. С. 681; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 96.

8 Последние дни Романовых. Документы. С. 73, 91, 248.

9 Там же. С. 91.

10 См.: Урал. 1993, № 6. С. 86. Недавно Г. Б. Зайцев опубликовал данную работу в несколько расширенном варианте отдельной книгой (см.: Зайцев Г. Романовы в Екатеринбурге. 78 дней. Документальное повествование. Екатеринбург, 1998).

11 Быков П. М. Последние дни Романовых. С. 78; Авдонин А. Н. В жерновах революции. Документальный очерк о комиссаре В. В. Яковлеве. Екатеринбург, 1995.

12 Последние дни Романовых. Документы. С. 72-73.

13 Там же. С. 91.

14 Там же.

15 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 147.

16 Дневники императора Николая II. С. 147.

17 ГАРФ, Ф. 640, Оп. 1, д. 326, л. 54-56.

18 Авдонин А. Н. В жерновах революции. С. 207.

19 Дом Романовых. Последние дни последнего царя. С. 121.

20 Быков П. М. Последние дни Романовых. С. 78.

21 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 147.

22 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 260-262; Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 132.

23 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 186.

24 Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. С. 375.

25 См.: Звезда, 1973, № 10. С. 170-171.

26 Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. С. 245.

27 Дзулиани М. Д. Царская семья. С. 121.

28 Последние дни Романовых. Документы. С. 91-92; Дневники Императора Николая II. С. 676.

29 Жильяр П. Император Николай II и его семья. С. 235-238.

30 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 88.

31 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 141.

32 Дневники императора Николая II. С. 680.

33 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 233-234.

34 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 147.

35 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 233-234.

36 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 148.

37 Гибель Царской Семьи. Материала следствия. С. 233.

38 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 147.

39 Волков А. А. Около Царской Семьи. Париж, 1928.

40 Авдонин А. Н. В жерновах революции С. 208.

41 Соколов Н. А. Убийство Царской Сек л. С. 149.

42 Последние дни Романовых. Документы. С. 96.

43 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 427, л. 32; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 88.

44 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 148-149.

45 Там же. С. 149.

46 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 451.

47 Дзулиани М. Д. Царская семья. Последний акт трагедии. С. 101.

48 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 149.

49 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 95.

50 Дневники Императора Николая II. C. 680.

51 Там же. С. 683.

52 Там же. С. 675-676.

53 Там же. С. 676.

54 Там же.

55 Там же. С. 679.

56 Там же.

57 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 94.

58 Там же. С. 95.

59 Там же. С. 98-99; Дневники Императора Николая II. С. 681-684.

60 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 88-89.

61 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 456.

62 Авдонин А. Н. В жерновах революции. С. 208.

63 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 153-154.

64 Дневники Императора Николая II. C. 677-678.

65 А. Д. Авдеев в декабре 1917 г. арестовал владельца фабрики Н. Ф. Злоказова, отвез его в тюрьму и возглавил деловой совет (см.: Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 158-159).

66 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 154-155.

67 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 95. В одном случае К. И. Украинцева помощником коменданта называет и Я. X. Юровский, при этом однако не упоминая имени А. М. Мошкина (см.: Источник. 1993. № 0. С. 110).

68 Дневники Императора Николая II .C. 676-677.

69 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 87-88.

70 Там же.

71 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 432, л. 25; ГАСО. Ф. р-1913, Оп. 1, д. 18, л. 28.

72 Быков П. М. Последние дни Романовых. Копия на иллюстративной вклейке.

73 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 432, л. 55-56.

74 Дневники Императора Николая II. С. 678-679.

75 Там же. С. 678-680.

76 Там же. С. 678.

77 Там же.

78 Прожектор (журнал). 1928.15 июля.

79 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 432, л. 57-58.

80 Там же.

81 Дневники императора Николая II. С. 678.

82 Там же.

83 Там же.

84 Соколов H. A. Убийство Царской Семьи. С. 155-156, 288; Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 38, 273-275.

85 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 263-264 об.; Соколов H. A. Убийство Царской Семьи. С. 156-157.

86 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 432, л. 40; См.: д. 149, л. 264; Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 154-157; Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых. Ч. 1. С. 274-277; Последние дни Романовых. Документы. С. 97.

87 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 432, л. 17; Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 275-277; Последние дни Романовых. Документы. С. 97.

88 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 432, л. 43.

89 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 272.

90 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 306. Я. X. Юровский уже занимался вопросами охраны Царской Семьи. Возможно, его назначение комендантом не было инициативой А. Г. Белобородова, а сделано было по требованию Ш. И. Голощекина, высказанному в его телеграмме или при отъезде в Москву, хотя бы предположительно. Такое требование — предложение Голощекину мог высказать по приезде того в Москву и Я. М. Свердлов. Он хорошо знал Юровского, когда в апреле 1917 г. приехал в Екатеринбург, то проживал на его квартире (Платонов О. Убийство Царской Семьи. С. 63).

91 См.: Платонов О. Убийство Царской Семьи. С. 130; Последние дни Романовых. Документы (текст составителей). С. 171; Зайцев Г. Семьдесят восемь дней // Урал, 1993, № 6. С. 119 и др.

92 Рябов Г. Принуждены вас расстрелять // Родина, 1989, № 5. С. 91; Иоффе Г. Революция и судьба Романовых. С. 320.

93 Письма Царской Семьи из заточения. 404 94- См.: Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 586.

95 Там же. С. 337-338.

96 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 147.

97 Там же. С. 145-147.

98 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 284-286.

99 Там же. С. 337-338.

100 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 289.

101 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 280-281, 318-320.

102 Последние дни Романовых. Документы. С. 259.

103 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 157.

104 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 264 об.

105 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 155-158.

106 См.: Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 276-277.

107 Там же. С. 281.

108 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 110, 277, 599; Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 277.

109 ЦДООСО. Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 20.

110 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 218; ГАСО. Ф. р-1913, Оп. 1, д. 18, л. 29.

111 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 281.

112 Последние дни Романовых. С. 468. Цитируем по работе Р. Вильтона, помещенной в названном сборнике, сличая текст с фотографией, из. ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 20; Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 153;

113 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 37-38, 57-58.

114 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 128.

115 Источник. 1993, № 0. С. 109.

116 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 4, 21; д. 1, л. 70 об.; Источник. 1993, № 0. С. 109.

117 Последние дни Романовых. Документы. С. 259.

118 ЦДООСО, Ф. 221, Оп. 2, д. 416, л. 2-4; Уральский рабочий, 1918, 11 янв.

119 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 20.

120 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 124.

121 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 167 об. -168.

122 Там же, л. 159.

123 Mecapolis Continent. Международная газета. Москва, 1991, № 25.

124 Там же. Брат А. Г. Кабанова — М. Г. Кабанов занимал в иерархии карательных органов большевиков Екатеринбурга значительный пост — «комиссара 2-й тюрьмы», в которую и были заключены все близкие к Царской Семье лица, приехавшие из Тобольска, часть из них была расстреляна (см.: ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 427, л. 35). По утверждению Кабанова, другой его брат был начальником тюрьмы.

125 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 109.

126 Там же. С. 170, 277.

127 Там же. С. 284, 338.

128 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 283, 286.

129 Там же. С. 289, 293.

130 Там же. С. 175. Американская гостиница находилась поблизости, в двух кварталах от дома Ипатьева, по Покровскому проспекту. Ранее она принадлежала С. Н. Зуеву. После национализации ее заняла областная ЧК.

131 Последние дни Романовых. Документы. С. 155.

132 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 124.

133 Иногда называется и 9, и 11 человек (включая пом. коменданта Г. П. Никулина), но в подавляющем большинстве случаев — 10.

134 Огонек. 1990, №2. С. 26.

135 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 20.

136 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 338.

137 Там же. С. 109-110, 148-160, 270-277, 283-286. «в. ЦДООСО, Ф. 221, Оп. 2, д. 774, л. 9.

139 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 176.

140 Там же. С. 218; Последние дни Романовых. С. 447.

141 Бунич И. Быль беспредела, или Синдром Николая II. С. 138.

142 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 281.

143 Там же. С. 337, 345, 424.

144 Там же. С. 345.

145 Последние дни Романовых. Документы. С. 264.

146 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 132.

147 Российская газета. 1992, 29 авг.

148 См.: Mecapolis Continent. Международная газета. М., 1991, №24, 25; Комсомольская правда. 1991, 30 нояб.; Труд. 1991, 16, 19 дек.

149 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 21; Последние дни Романовых. Документы. С. 259.

150 См.: ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 167-181.

151 Там же, л. 4; Источник. 1993. № 0. С. 109.

152 Там же, л. 168.

153 Mecapolis Continent. Международная газета. М., 1991, №25.

154 Последние дни Романовых. Документы. С. 259.

155 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 432, л. 18, 22.

156 Там же, л. 14-18.

157 Там же, л. 34.

158 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 155-156.

159 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 55-58, 275.

160 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 168, 171.

161 Последние дни Романовых. Документы. С. 89.

162 Там же, л. 300; Последние дни Романовых. Документы. С. 287-288. Подпись в сб. дана не точно — «Палий». Князь В. Палей — сын П. А. Романова. Все прямые родственники Романовых были великими князьями или князьями.

163 Труд. 1992, 27 дек.

164 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 160; Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 336-340.

165 РГВА, Ф. 3578, Оп. 1, д. 4, л. 23, 39.

166 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 168 об.

167 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 272.

168 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 153.

169 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 168-169.

170 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 162-163.

171 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 272.

172 Последние дни Романовых. Документы. С. 266.

173 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 168-170.

Глава 3

Накануне трагедии

1 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 43-44.

2 Дневники Императора Николая II. С. 677. Видимо, к пасхальным праздникам предназначалась посылка и сестры бывшей Императрицы, великой княгини Е. Ф. Романовой из Перми. Александра Федоровна 16 мая записала: «Получили кофе и шоколад от Эллы», а за 17-е: «М[ария] написала... Элле» (см.: Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 94).

Открытка-поздравление Марии Елизавете Федоровне не была отправлена чекистами адресату и сохранилась. Вот ее текст: «Екатеринбург, 4-го/17 мая 1918 г.

Воистину Воскресе!

Трижды тебя дорогую целуем. Спасибо большое за яйца, шоколад и кофе. Мама с удовольствием выпила первую чашку с кофе, очень вкусный. Ей это очень хорошо от головных болей, у нас как раз не было взято с собой. Узнали из газет, что тебя выслали из твоей обители, очень грустим за тебя. Странно, что мы оказались в одной губернии с тобой и моим крестным. Надеемся, что ты можешь провести лето где-нибудь за городом, в Верхотурье или в каком-нибудь монастыре. Очень грустили бы без церкви. Мой адрес: Екатеринбург. Областной исполнительный комитет, председателю для передачи мне. Храни тебя Бог f. Любящая тебя крестница» (ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 427, л. 37).

3 Мосолов А. А. При дворе последнего императора. Записки начальника канцелярии Министерства двора. СПб, 1992. С. 245-246.

4 Последние дни Романовых. Документы. С. 147.

5 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 176-177.

6 Непеин И. Перед расстрелом. Последние письма царской семьи. С. 111,151,167-168,180, 198, 209,215-216, 224.

7 Русская летопись. Париж, 1921. Кн. 1. С. 150.

8 См., например: Иоффе Г. Революция и судьба Романовых. С. 290-291; Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 64-65, 354-356.

9 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 64-65.

10 Ворошилин С. И. Храмы Екатеринбурга. Екатеринбург, 1995. С. 67-71.

11 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 176; Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 217. Я. X. Юровский потом, критикуя состояние охраны, порядков в ДОНе при А. Д. Авдееве, говорил: «Приношения монашек, которые были обильными, перестали, очевидно, уже к этому периоду играть роль, предназначенную им, при разрешении и приняли характер просто приношений, которые распределялись между бывшей царской семьей и комендатурой, что уже тоже могло служить некоторым источником для разложения» (см.: Последние дни Романовых. Документы. С. 258).

12 Соколов Н. А. Убийство Царской семьи. С. 178.

13 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 135.

14 Огонек. 1990, № 2. С. 28.

15 Последние дни Романовых. Документы. С. 258, 261; Русская летопись. Париж, 1921. Кн. 1. С. 154-155; ЦДООСО, Ф. 221, Оп. 2, д. 497, л. 7 об.; Последние дни Романовых. Документы. С. 258-259. Распущенности среди красногвардейцев вообще, а отчасти и первых охранников ДОНа, включая их внутреннюю часть, состоявшую в основном из злоказовцев, было немало. Без сомнения, оказавшиеся в одной из комнат верхнего этажа гранаты не были специально подложены чекистами в провокационных целях, как считают многие авторы. Да и рискованно было оставлять боевые гранаты в руках заключенных вообще. Обнаружили гранаты И. М. Харитонов и А. Е. Трупп 1 июня, что зафиксировано в «Книге записей дежурств»: «Около часа дня поступило заявление повара Харитонова о том, что что-то лежит на шкафу в комнате, где помещались раньше гр. Седнев и Нагорный... оказалось... восемь заряженных бомб» (см.: Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 88-89). Дело обстояло так: эта комната со шкафом была проходной (в ней была лестница, ведущая вниз), расположенной рядом с кухней. До прибытия второй группы заключенных в 20-х числах мая из Тобольска в ней располагалась часть внутреннего караула, а с этого момента ее переселили в полуподвал. Совсем не исключено, что группа этих караульных была вообще заменена, что нередко при А. Д. Авдееве происходило. К. Г. Нагорный и И. Д. Седнев пробыли в комнате всего несколько дней, на шкаф, видимо, заглянуть не успели, зато поселившиеся там Харитонов и Трупп (он спал и в гостиной), затеяв уборку, гранаты увидели и передали караулу. Все было оставлено без последствий, никаких данных о провокационном замысле облчека на этот счет нет.

16 Последние дни Романовых. Документы. С. 261.

17 Русская летопись. Париж, 1921. Кн. 1. С. 150-155.

18 Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. С. 397-398.

19 Там же. С. 18-19.

20 Журнал «Двуглавый орел». Берлин, 1921, № 15.

21 Быков П. М. Последние дни Романовых. С. 84.

22 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 432, л. 30.

23 ГАРФ, Ф. 5960. Рукопись воспоминаний М. А. Иностранцева «Конец империи, революция и начало большевизма» // Уральская старина. Литературно-краеведческий альманах. Екатеринбург, 1994. Вып. 1. С. 35, 37-38.

24 Масси Р. Николай и Александра. СПб, 1995. С. 557.

25 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 135.

26 Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию». С. 374-375.

27 См.: Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 43-44.

28 РГВА, Ф. 33892. Вступительный очерк фонда; Ленин В. И. Военная переписка (1917-1920). М., 1957. С. 31-32.

29 РГВА, Ф. 33892, Оп. 1, д. 4, л. 556.

30 Там же, л. 356.

31 Там же, л. 398 и об.

32 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 1-2.

33 Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917-1920 гг. М., 1988. С. 86-87.

34 РГВА, Ф. 33892, Оп. 1, д. 4, л. 556.

35 ЦВИА, Ф. 544, Оп. 1, д. 1642, л. 30-34; Наша Заря. Омск, 1919, 17 янв.; Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. С. 87-88.

36 Васьковский О. А., Молодцыгин М. А., Ниренбург Я. Л., Плотников И. Ф., Скробов В. С. Гражданская война и иностранная интервенция на Урале. Свердловск, 1969. С. 84.

37 РГВА, Ф. 39610, Оп. 1, д. 66, л. 316 и об.; Наша Заря. 1919, 17, 18, 21 янв.

38 РГВА, Ф. 33892, Оп. 1, д. 2, л. 209.

39 Уральцы бьются здорово. Свердловск, 1968. С. 21.

40 Из истории гражданской войны в СССР. Сб. документов и материалов. М., 1960. Т. 1. С. 349.

41 ЦДООСО, Ф. 221, Оп. 2, д. 72, л. 1.

42 РГВА, Ф. 142, Оп. 1, д. 4, л. 6; Эйхе Г. X. Опрокинутый тыл. М., 1966. С. 366; Коммунисты Урала в годы гражданской войны. Свердловск, 1959. С. 139.

43 Документы по истории гражданской войны в СССР. М., 1940. С. 355-356.

44 Эйхе Г. X. Опрокинутый тыл. М., 1966. С. 363; Историография истории создания и развития союза рабочего класса и крестьянства на Урале. Свердловск, 1989. С. 38.

45 В боях и походах. Воспоминания. Свердловск, 1959. С. 275-277.

46 РГВА, Ф. 176, Оп. 1, д. 19, л. 32; РГАСПИ, Ф. 17, Оп. 4, д. 111, л. 45-^6.

47 Иоффе Г. Революция и судьба Романовых. С. 308-311.

48 Там же. С. 312.

49 Буранов Ю., Хрусталев В. Гибель императорского дома. С. 257-259.

50 Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию». С. 401.

51 Там же. С. 401-404.

52 Последние дни Романовых. Документы. С. 154; Волкогонов Д. Ленин. Кн. 1. С. 379.

53 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 108-109.

54 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 277.

55 Там же. С. 109.

56 Р. И. Берзина главнокомандующим Восточного фронта называет ошибочно и Г. Т. Рябов (см.: Родина. 1989, № 5. С. 88).

57 РГВА, Ф. 142, Оп. 1, д. 4, л. 117-118; Эйхе Г. X. Опрокинутый тыл. С. 49-52; Большевики-ленинцы на Урале. Свердловск, 1989. С. 16-18.

58 РГВА, Ф. 142, Оп. 1, д. 4, л. 117-118; Эйхе Г. X. Опрокинутый тыл. С. 49-52; Большевики-ленинцы на Урале. С. 16-18.

59 Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. С. 133, 138.

60 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 45-46.

61 Прожектор. 1929. № 29 (147), 15 июля.

62 Дневники Императора Николая II. С. 683. Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 99.

63 См.: Иоффе Г. 3. Революция и судьба Романовых. С. 304.

64 В качестве представителя Высшей военной инспекции, помимо самого Р. И. Берзина, мог быть ее член Я. М. Свикке. Участие вместе с Берзиным в этом посещении, вероятно, и послужило главным мотивом для его заявления, что именно они выступали в роли руководителей охраны и последующего уничтожения узников дома Ипатьева. В то же время нельзя не отметить того, что если супруги Романовы не знали Свикке-Родионова, для них он был новым человеком, то дети, слуги, прибывшие второй партией из Тобольска, могли им потом сказать, кто это такой —один из шести посетителей. Быть может, он не входил в жилые комнаты?

65 Summers A., Mangold Т. The File Tsar, Harper&Row. — N. V. 1976. P. 88.

66 Заявление названных американских авторов с доверием воспринято, например, составителями сборника «Последние дни Романовых: Документы...» М. П. Никулиной и К. К. Белокуровым (см. с. 189 этого издания).

67 Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. С. 128-129.

68 Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. М., 1974. Т. 5. С. 552.

69 Уральский рабочий. 1918, 30 июля. Эта инспекция по сдаче белым Сибири, куда в свое время посылался Р. И. Берзин, почти не действовала и на Урале вскоре была ликвидирована.

70 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 230.

71 Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию». С. 348.

72 Буранов Ю., Хрусталев В. Гибель императорского дома. С. 287.

73 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 311-312.

74 Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. С. 580.

75 Там же. С. 582.

76 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 31.

77 Там же. С. 200.

78 Там же. С. 201.

79 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 313; Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 201.

80 Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. С. 616.

81 Мепьгунов С. П. Судьба императора Николая II после отречения. С. 405.

82 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 19.

83 Там же. С. 19.

84 Там же. С. 599.

85 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 266.

86 Там же. С. 267.

87 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 277.

88 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 492.

89 Там же. С. 280.

90 Последние дни Романовых. Документы. С. 142. Данное положение публикации П. М. Быкова целиком воспроизведено Н. Г. Россом некритически и без ссылки на источник.

91 ЦДООСО, Ф. 221, Оп. 2, д. 774, л. 2-3; Звезда, 1973, № 10. С. 170-171.

92 Последние дни Романовых. Документы. С. 163-164.

93 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 135-136.

94 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 114, л. 47 об.

95 ЦДООСО, Ф. 221, Оп. 2, д. 774, л. 1-5; ГАСО, Ф. 1200-р, Оп. 2, д. 69, л. 1-2.

96 Родина, 1989, № 5. С. 89.

97 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 125.

98 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 289.

99 ЦДООСО, Ф. 221, Оп. 2, д. 774, л. 2 об.

100 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 274, 277.

101 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 12; Последние дни Романовых. Документы. С. 154; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 108-109,111; Волкогонов Д. Ленин. Кн. 1. С. 379; Урал, 1993, № 6.

102 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 274.

103 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 287.

104 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 289.

105 См.: Быков П. М. Последние дни Романовых. Свердловск, 1990; Последние дни Романовых. Документы; Платонов О. Убийство царской семьи; Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию».

106 ГАСО, Ф. р-1913, Оп. 1, д. 18, л. 90.

107 Уральский рабочий, 1918, 9 янв.

108 Уральский рабочий, 1918,10 мая.

109 Уральский рабочий, 1918, 9 янв.

110 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 1310, л. 131-132; Соколов H.A. Убийство Царской Семьи. С. 173-174.

111 РГАСПИ, Ф. 588, Оп. 3, д. 14, л. 11-12; Свердлова К. Т. Яков Михайлович Свердлов. М., 1957. С. 459.

112 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 1310, л. 132.

113 См.: Белобородов А. Г. Из воспоминаний. — В кн.: Авдонин А. Н. В жерновах революции. С. 203-209. 411

114 ГАСО, Ф. р-1913, Оп. 1, д. 18, л. 90; Уральский рабочий. 1918, 9, 11 янв.; Политические деятели России 1917 г. Биографический словарь. М., 1993. С. 393; Белобородов А. Г. Из воспоминаний. — В кн.: Авдонин А. Н. В жерновах революции. С. 203. Еще на 8 марта Белобородов по документам значится товарищем (заместителем) председателя облсовета (см.: ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 87, л. 4).

115 Известный аналитик революционных процессов в России, знавший лично многих из участников, в том числе большевиков, В. Л. Бурцев говорил: «Я знаю Голощекина... Это типичный ленинец. В прошлом он организатор многих большевистских кружков и участник всевозможных экспроприаций. Это человек, которого кровь не остановит. Эта черта особенно заметна в его натуре: палач, жестокий, с некоторыми чертами дегенерации» (см.: Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 170); Буранов Ю., Хрусталев В. «Романовы: уничтожение династии». С. 276, 277.

116 РГАСПИ, Ф. 17, Оп. 12, д. 34, л. 11; ГАНО, Ф. 5, Оп. 2, д. 585, л. 13.

117 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 230, 239, 240, 316.

118 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 314.

119 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 164-165, 230, 316. М. К. Касвинов также числит Б. В. Дидковского в убийцах, среди подписавших смертный приговор (см.: Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. С. 399).

120 ГАСО, Ф. р-1913, Оп. 1, д. 18, л. 42-43.

121 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 228-230.

122 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 306.

123 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 288.

124 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 313.

125 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году С. 228-230.

126 Там же. С. 232.

127 Большая Советская Энциклопедия. М., 1970. Т. 3. С. 59; Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. М., 1987. Изд. 2-е. С. 65.

128 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 285.

129 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 230.

130 Там же. С. 23&-237, 239-240.

131 Последние дни Романовых. Документы. С. 154.

132 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году С. 229-231.

133 Там же. С. 229-230.

Глава 4

Решение о ликвидации Романовых: роль Кремля и Екатеринбурга

1 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 11-12; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 108; Источник. 1993. № 0. С. 109.

2 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 134.

3 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 168, 169 об.

4 Последние дни Романовых. Документы. С. 270.

5 ЦДООСО, Ф. 221, Оп. 2, д. 849, л. 1-17.

6 Отдельные авторы воспринимают упомянутое А. А. Стрекотиным имя Окулов как относящееся к реальному лицу и называют его параллельно с именем Г. П. Никулина (например, Г. Б. Зайцев. См. его публикации: Семьдесят восемь дней. Урал, 1993, № 6. С. 124-125; Он же. Он искал 20 лет и нашел // Областная газета, 1993, 2 июля).

7 Быков П. М. Последние дни Романовых. С. 89.

8 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 306.

9 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 10.

10 Бунич И. Быль беспредела или синдром Николая II. С. 138.

11 Правильно: Браницкий П. П.*

12 Убийство царской семьи. Материалы следствия. С. 66-67.

13 Юровский в свое время, в бытность в эмиграции в Германии, принял лютеранство, но, разумеется, к 1918 г. был атеистом.

14 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 186-188.

15 Дом Романовых. К 300-летнему юбилею царствования. 1613-1913. Последние дни последнего царя (уничтожение династии Романовых). С. 126.

16 Бунич И. Быль беспредела или синдром Николая II. С. 138.

17 Там же. С. 167.

18 Там же. С. 138.

19 Там же. С. 98, 138, 167.

20 Известия ВЦИК, 1918, 19 июля.

21 Бунич И. Быль беспредела или синдром Николая II. С. 98.

22 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 168-169; Mecapolis Continent. Международная газета. М., 1991, № 25.

23 Последние дни Романовых. С. 447, 464.

24 Там же.

25 Гибель царской семьи. Материалы следствия. С. 447, 464.

26 Бунич И. Быль беспредела или синдром Николая II. С. 138.

27 Там же.

28 См. рассматриваемые документы: Письма Царской семьи из заточения. С. 399-402, 447.

29 См.: Пагануцци П. Правда об убийстве царской семьи. Историко-критический очерк. С. 88-100; Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 320.

30 Иоффе Г. Революция и судьба Романовых. С. 319-321.

31 Зайцев Г. Семьдесят восемь дней // Урал, 1993, № 6; Попов В. Л. Судебная медицина: компетенция, нравственность. С. 78; Егоров Г. Б. и др. Спасение цесаревича Алексея. СПб., 1998. С. 30-41.

32 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 320.

33 Урал, 1993, № 6. С. 120; Мейер И. П. Как погибла царская семья. Свидетельство очевидца. С. 4-5, 12-13, 30-31.

34 Бажов П. П. Бойцы первого призыва. С. 205. Академик А. Н. Яковлев, в 1960-е гг., в бытность заведующим отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС, по поручению Н. С. Хрущева занимался вопросом об убийстве Царской Семьи. Он отмечает, что в архиве спецорганов «зафиксировано, что в 1918 г. архивы Уральской ЧК (весом в 16 пудов) были привезены в Москву Ермаковым и сданы в НКВД через Владимирского. Я неоднократно просил руководителей КГБ поискать эти архивы, но обнаружить их так и не удалось.

— Что вы, Александр Николаевич, у нас еще большая часть архивов времен гражданской войны до сих пор не разобрана, — сказал мне один из работников архива» (Яковлев А. Омут памяти. М., 2001. С. 150). Вот так: зав. отделом ЦК, выполнявший поручение первого лица государства, не смог получить доступа к засекреченным материалам, конечно же, вряд ли уничтоженным, да еще полностью!

35 Пагануцци П. Правда об убийстве царской семьи. Историко-критический очерк. С. 88-89.

36 Время и мы (ФРГ). 1986, № 92; Пайпс Р. Русская революция. 1994. Ч. 2. С. 475; Мельник Т. Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции. С. 201-202.

37 РГВА., Ф. 176; ГАСО, Ф. р-1913.

38 Уральский рабочий. 1918, 24 мая.

39 Быков П. М. Последние дни Романовых. С. 89. Текст гласит: «По приезде из Москвы Голощекина, числа 12 июля, было созвано собрание...» И он осторожен в датировании, но связывает воедино день приезда Голощекина и проведения собрания.

40 РГАСПИ, Ф. 588, Оп. 3, д. 12, л. 5-6; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. Мифы и реальность. С. 119-120.

41 См.: РГАСПИ, Ф. 588.

42 Мельник (Боткина) Т. Воспоминания о царской семье. С. 115.

43 Беседовский Г. 3. На путях к термидору. Париж, 1930-1931. ТТ. 1-2.

44 Мельгунов С. П. Судьба императора Николая II после отречения. Нью-Йорк, 1991. С. 380-385.

45 См.: Урал, 1993, № 6. С. 120.

46 См.: Плотников И. Ф. Десять тысяч героев. Легендарный рейд уральских партизан во главе с В. К. Блюхером. М., 1967. С. 15; он же. Героическая эпопея Уральской партизанской армии Блюхера. Уфа, 1986. С. 36-41.

47 См.: Алексееве. В. Гибель царской семьи: мифы и реальность. Екатеринбург, 1993. С. 113; Источник. 1993. № 0. С. 112-113.

48 См.: И. П. Мейер. Как погибла царская семья: Свидетельство очевидца. М., 1990. С. 4-5, 12-13, 30-31.

49 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 88-89.

50 «Известия ВЦИК». 1918. 19 июля.

51 Пайпс Р. Русская революция. Ч. 2. С. 475.

52 ГАСО, Ф. р-1913, Оп. 1, д. 18, л. 4, 7, 60, 86, 90 и др.; ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 427, л. 30; д. 432, л. 17 и др.

53 ГАСО, Ф. р-1913, Оп. 1, д. 18, л. 7, 11, 33, 51, 95.

54 ГАСО, Ф. р-1913, Оп. 1, д. 18, л. 7, 28, 29, 42, 51, 55, 90; ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 427, л. 30, 55, 56.

55 РГАСПИ, Ф. 17, Оп. 6, д. 4, 6, л. 21; д. 35, л. 2; Ф. 70, Оп. 3, д. 851, л. 1;Ф. 124, Оп. 1,д.484, л. 2; ГАНО, Ф. П-5, Оп. 2, д. 582, л. 2; д. 584, л. 2; ГАСО, Ф. р-1913, Оп. 1, д. 1, л. 8 и об.

56 ГАСО, Ф. р-1913, Оп. 1, д. 18, л. 76 и др.; Уральский рабочий. 1918, 10, 24 мая.

57 Бунич И. Быль беспредела или синдром Николая II. С. 138; Гибель царской семьи. Материалы. С. 67; Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 306.

58 Быков П. М. Последние дни Романовых. С. 89.

59 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 8, 19.

60 Последние дни Романовых. Документы. С. 142.

61 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 185.

62 Родина. 1998, №1. С. 72.

63 См.: ГАСО, Ф. р-1913, Оп. 1, д. 18, л. 7, 60, 86.

64 РГАСПИ, Ф. 588, Оп. 3, д. 3, л. 44-45.

65 Мейер И. П. Как погибла царская семья. С. 21-22.

66 Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию». С. 399.

67 Письма Царской Семьи из заключения. С. 400.

68 Уральский рабочий. 1918, 31 мая.

69 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 87, л. 3-12.

70 Уральский рабочий. 1918, 15 июня.

71 Родина. 1998, № 1,С.72.

72 ЦДООСО, Ф. 221, Оп. 2, д. 497, л. 1-21; ГАСО, Ф. р-1913, Оп. 1, д. 18, л. 51 и др.

73 7 Tage. 1956, 25 авг.

74 КЛИП (Екатеринбург). 1991, № 4 (28).

75 Родина. 1998, № 1.С.72.

76 См.: Родина. 1989, № 5. С. 91.

77 См.: Огонек. 1990, № 2. С. 26.

78 Родина. 1989, № 5. С. 91.

79 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 287-288; Соколов H. A. Убийство Царской Семьи. С. 299; ЦДООСО, Ф. 221, Оп. 2, д. 979/4, л. 1-8.

80 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 167 об.; д. 151, л. 4.

81 Последние дни Романовых. С. 447.

82 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 175; Последние дни Романовых. С. 468.

83 Бажов П. П. Бойцы первого призыва. С. 190, 194.

84 Там же. С. 205.

85 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 70.

86 7 Tage. 1956, 15 авг.; Пайпс Р. Русская революция. Ч. 2. С. 475.

87 Попов В. Л. Судебная медицина: компетентность и нравственность. С. 78.

88 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 8, 10-11; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 108-109.

89 Р. Пайпс со ссылкой на одну из эмигрантских публикаций еще 1935 г. пишет: «20 июля Уральский совет составил наконец текст сообщения и попросил у Москвы разрешение на его публикацию» (Пайпс Р. Русская революция. Ч. 2. С. 475). Каков источник этого утверждения — неясно.

90 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 32.

91 Родина. 1998, № 1. С. 72.

92 ГАСО, Ф. р-1913, Оп. 1, д. 18, л. 7.

93 Рябов Г. «Принуждены вас расстрелять...» // Родина. 1989, № 4, 5; Пайпс Р. Русская революция. Ч. 2. С. 475.

94 Берия С. Мой отец — Лаврентий Берия. М., 1994. С. 309-310.

Глава 5

Убийцы и убийство

1 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 170; Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 274, 277, 283-286.

2 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 281-282; Последние дни Романовых. С. 464.

3 Последние дни Романовых. Документы. С. 154-155.

4 Источник. 1993. № 0. С. 111.

5 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 108-109. До удаления из ДОНа мальчика И. Седнева предлагали покинуть Семью Романовых Е. С. Боткину, вызвав его в исполком совета. Покинуть Царскую Семью предлагали также и остальным заключенным — слугам: И. М. Харитонову, А. Е. Труппу, А. С. Демидовой. О «приближенных», «нежелавших оставить царскую семью, не смотря на предложение Исполкома», писал Я. X. Юровский. Все четверо отказались от этого предложения-требования. Ныне некоторыми авторами строится версия, будто выполнив указанное требование, они остались бы в живых. Наивность! Вряд ли можно сомневаться, что их также расстреляли бы тогда же или чуть позднее, но вне дома Ипатьева. Просто так ЧК удобнее было производить операцию. Выведенные до того из ДОНа и помещенные в тюрьму слуги К. Г. Нагорный и И. Д. Седнев быстренько и тихо были из нее изъяты и расстреляны. Одновременно официальными органами был распущен слух об их высылке на родину (или о побеге). Даже мальчик Л. Седнев, действительно высланный на родину — Ярославщину, был найден уже взрослым и расстрелян. Нельзя принять и версию о том, что Боткину, Харитонову и другим говорили о предстоящем расстреле членов Царской Семьи, а если они ее не покинут, то и их. Боткин предполагал, что расстрел может совершиться, но и он точно об этом не знал. Решение о расстреле, сообщенное жертвам уже в подвале, было неожиданным для всех.

6 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 256.

7 Волкогонов Д. Ленин. Кн. 1. С. 379; Источник. 1993. № 0. С. 109.

8 Родина. 1989, № 5. С. 88.

9 Источник. 1993. № 0. С. 109.

10 Огонек. 1990. № 38. С. 29.

11 Строительная газета. 1957, 11 авг; Огонек. 1990, № 38. С. 29.

12 Последние дни Романовых. Документы. С. 155; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 109-110.

13 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 110, 124, 132; Последние дни Романовых. Документы. С. 156.

14 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 283, 289.

15 Там же. С. 279.

16 Там же. С. 274-275.

17 Последние дни Романовых. Документы. С. 156.

18 И. И. Родзинский в 1964 г. говорил, что П. 3. Ермаков «у нас в ЧК не работал» (Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 136). Но это не исключает правильности нашего предположения.

19 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 114, л. 70 и об.

20 Данный список опубликован С. Н. Ильичевой и воспроизведен М. Хейфецем (см.: Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 319).

21 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 320.

22 Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. С. 128.

23 Дневники Императора Николая II. С. 677-678.

24 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 432, л. 1-5; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 87.

25 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 1, л. 70 и об.

26 Там же, д. 149, л. 169-171; Последние дни Романовых. Документы. С. 266, 270-271.

27 Последние дни Романовых. Документы. С. 155.

28 Источник. 1993. № 0. С. 109.

29 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 109.

30 Там же. С. 108.

31 Юровский через Медведева забрал у наружной охраны все имевшиеся револьверы — 12.

Охранники недоумевали, почему это было сделано, ибо у чекистской команды внутри дома имелись револьверы. Ими были вооружены и вновь прибывшие палачи от облчека. Дело заключалось или в том, чтобы участники расстрела имели не по одному револьверу, или чтобы ослабить многочисленную наружную охрану на случай ее (или части ее) вмешательства в казнь.

32 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 289.

33 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 123-124.

34 Там же.

35 Последние дни Романовых. Документы. С. 170.

36 Там же. С. 164.

37 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 169 и об.

38 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 132.

39 Последние дни Романовых. Документы. С. 478.

40 Источник. 1993. № 0. С. 109-110.

41 Последние дни Романовых. Документы. С. 170.

42 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 110.

43 Там же. С. 111; Источник. 1993. № 0. С. 109-110.

44 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 109-111.

45 Последние дни Романовых. Документы. С. 259-260, 264.

46 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 32.

47 Там же, л. 20.

48 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 124-126.

49 Последние дни Романовых. Документы. С. 163-164.

50 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 289, 293-294.

51 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 132.

52 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 297.

53 Там же. С. 281.

54 Там же. С. 283-284, 287. 55 Там же. С. 283.

56 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 124.

57 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 298.

58 Последние дни Романовых. Документы. С. 271.

59 Там же. С. 272.

60 Там же. С. 275.

61 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 276.

62 Там же. С. 289-296.

63 Там же. С. 288.

64 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 145-147, 162, 280.

65 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 300-301.

66 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 145-147.

67 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 286.

68 Там же. С. 337-338.

69 Там же. С. 345.

70 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 280-282.

71 Последние дни Романовых. С. 427-428.

72 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 161.

73 Там же. С. 430-431.

74 Там же. С. 475.

75 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 171.

76 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 247, 251, 255, 289, 295, 299-300.

77 Российская газета. 1992, 29 авг.

78 Там же.

79 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 132.

80 Mecapolis Continent. Международная газета. 1991, № 25; Комсомольская правда. 1991, 30 нояб.

81 Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию». С. 447-448.

82 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 168 и об.

83 Там же, л. 169-171.

84 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 289.

85 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 172.

86 Платонов О. Убийство Царской Семьи. С. 130. Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 126.

87 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 4-59; Последние дни Романовых. Документы. С. 259-260; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 109.

88 Последние дни Романовых. Документы. С. 155.

89 Источник. 1993. № 0. С. 111, 116.

90 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 4.

91 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 281.

92 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 277; Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 284, 599.

93 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 270-271.

94 Там же. С. 281 и др.

95 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 458-459.

96 Дневники Императора Николая II. C. 683.

97 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 298.

98 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 458-459.

99 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 298.

100 Мейер И. П. Как погибла царская семья. С. 23.

101 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 432, л. 34; Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 283.

102 Рябов Г. «Принуждены вас расстрелять...» // Родина, 1989, № 5. С. 88; Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 260, 264-265. В работе второго автора об А. А. Якимове четкого вывода не сделано. Вместе с тем, как о вероятных убийцах речь идет и о названных П. В. Кухтенковым, а затем А. А. Якимовым визовских коммунистах В. И. Костоусове, В. И. Леватных, А. И. Кривцове, Н. С. Партине, несостоятельность обвинения которых уже была показана. Нет возможности (и надобности) рассматривать случаи зачисления отдельными авторами в убийцы Романовых чуть ли не всякого, кто заявлял об этом сам или кого называли люди, не имевшие к событиям в Ипатьевском доме никакого отношения.

103 Мельник К. Т. Воспоминания о Царской Семье. С. 103.

104 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 171.

105 Mecapolis Continent. Международная газета. 1991, № 25.

106 Последние дни Романовых. Документы. С. 271.

107 Там же. С. 114.

108 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 111-112, 127.

109 Мельгунов С. П. Судьба императора Николая II после отречения. С. 282-283.

110 Мейер И. П. Как погибла Царская Семья. С. 23.

111 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 202.

112 Бунич И. Быль беспредела, или Синдром Николая II. С. 167.

113 Последние дни Романовых. С. 447; Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 30.

114 Плотников И. Ф. Масонство в России. Екатеринбург, 1996.

115 Пагануцци П. Правда об убийстве Царской Семьи. С. 68-69.

116 См., например: Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию». С. 99; Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 282-283.

117 Последние дни Романовых. С. 447.

118 Бунич И. Быль беспредела, или Синдром Николая II. С. 167.

119 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 432, л. 22; Последние дни Романовых. Документы. С. 155.

120 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 110.

121 Огонек. 1990, № 22. С. 25.

122 Там же. С. 27.

123 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 125-126.

124 Mecapolis Continent. Международная газета. 1991, № 25.

125 Последние дни Романовых. Документы. С. 172.

126 Там же. С. 164.

127 ЦДООСО, Ф. 221, Оп. 2, д. 774, л. 3; Платонов О. Убийство царской семьи. С. 127.

128 Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию». С. 395-396.

129 Письма Царской Семьи из заточения. С. 399.

130 Таким был текст штампа президиума совета. М. К. Дитерихс (см. его кн. Ч. 1. С. 32) дает его «в укороченном виде», без начальных слов: «Рабоче-крестьянское правительство» (см.: ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 427, л. 30).

131 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 32.

132 Буранов Ю., Хрусталев В. Гибель императорского дома. С. 265-266. Между прочим, вместе с другими документами, впопыхах оставленными большевистским руководством в одном из зданий облисполкома, оказался и дневник А. В. Гендриковой. Потом его на время заполучил у следователя И. А. Сергеева прибывший из Сибири ученый Э. В. Диль. Он его скопировал и отнес к авторству Е. А. Шнейдер, допустив ошибку, повторяемую различными авторами и составителями (см., например: Архив русской революции. М., 1993. Кн. 9. Т. 17. С. 301-304). Авторство графини Гендриковой подтверждается тем, что она упоминает или описывает действия своих воспитательницы «Винночки» — Виктории (В. В. Николаевой) и служанки «Паулины» (П. К. Межанс), а также «Трины» (Е. А. Шнейдер), как другого лица.

133 Пайпс Р. Русская революция. Ч. 2. С. 475.

134 Последние дни Романовых. Документы. С. 155; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 110.

135 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 125.

136 Последние дни Романовых. Документы. С. 132.

137 Там же. С. 272.

138 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 276, 281, 284.

139 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 171.

140 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 108-109.

141 Известия. Пермь. 1918, 25 июля.

142 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 308-310.

143 Там же. С. 308.

144 Иоффе Г. Революция и судьба Романовых. С. 341.

145 Воробьев В. Конец Романовых // Прожектор. М., 1928, № 22. С. 24-25.

146 ГАРФ, Ф. 1235, Оп. 28, д. 24, л. 1. На закончившемся 10 июля V Всероссийском съезде советов был избран новый состав ВЦИКа из более чем 160 членов, около 35 кандидатов в члены, в основном коммунистов. В избранный им президиум входили: Я. М. Свердлов (председатель), В. А. Аванесов, Л. С. Сосновский, И. И. Смидович, В. А. Розин, Г. И. Теодорович и др.

147 В книге Ю. А. Буранова и В. М. Хрусталева «Гибель императорского дома» по этому поводу написано: «До сих пор неизвестно, какая информация была получена в ночь на 19 июля на заседании Совнаркома, которое вел В. И. Ленин» (с. 267). И в данном случае, и в других все еще ставится под сомнение причастность, тем более решающая роль центра, лично Ленина в организации преступления, хотя авторы обладают обличительными документами.

148 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 105-106.

149 Там же. С. 105. Инициалы выявлены и проставлены автором (см.: Политические деятели России. 1917. Биографический словарь. М., 1993. С. 406-430 и др.).

150 Из пропагандистско-тактических соображений опять, задним числом, упоминался суд над Николаем Романовым, который никогда на деле не готовился, был для большевистского руководства просто нецелесообразным. Чуть ли не в последний раз вопрос о суде над Николаем II затрагивался партийными вождями, а именно Я. М. Свердловым 9 мая 1918 г., но в совершенно отвлеченном, праздном виде. Свердлов сказал: «У нас до сих пор не поднимался вопрос о дальнейшей судьбе Николая, вероятно, в ближайшее время нам придется этот вопрос перед собой поставить» (Свердлов Я. М. Избранные произведения. М., 1959. Т. 2. С. 197).

151 Известия ВЦИК. 1918, 19 июля.

152 Телеграмма из Екатеринбурга; публикации 19 июля авторами не сопоставлялись и соответственно не анализировались. При их воспроизведении или цитировании все авторы утверждают, будто они идентичны (см.: Иоффе Г. Революция и судьба Романовых. С. 340; Буранов Ю., Хрусталев В. Гибель императорского дома. С. 267-269 и др.). Это не соответствует действительности.

153 Пайпс Р. Русская революция. Ч. 2. С. 472-474; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 106-107. Особо на себя обращают внимание строки в мемуарах тогдашнего главы Английской миссии при Советском правительстве, опытного и много лет проводившего в России разведывательную работу Р. Локкарта. «Вечером 17 июля, — писал Локкарт, — я получил от Карахана официальное сообщение — об убийстве царя и его семьи в Екатеринбурге. Я думаю, что я был первым лицом, передавшим эту новость внешнему миру» (Локкарт Р. Г. Б. История изнутри. Мемуары британского агента. М., 1991. С. 279). И действительно в западной печати, наряду с публикациями официального сообщения ВЦИКа о расстреле лишь бывшего Царя, появились сообщения о той же участи членов всей его Семьи. Л. М. Карахан был зам. наркома по иностранным делам — именно он мог дать точную информацию и германскому дипломату К. Ботмеру. Во всяком случае, большевистская элита уже в день расстрела в Екатеринбурге владела точной информацией и некоторые ее представители доверенную им партийную тайну по каким-то соображениям выдавали.

154 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 314-315.

155 Там же. С. 307-308. Соколов отмечает, что пакет был передан в Екатеринбург 21 июля. Вероятно, переговоры состоялись поздно вечером. Рассматриваемый пакет был доставлен и передан в Екатеринбург, когда здесь уже перевалило заполночь.

156 Тот факт, что, во-первых, в Москву по запросу давалась информация о военном положении в районе Екатеринбурга и, во-вторых, Свердлов и его собеседник обращались друг к другу на «ты», свидетельствует о том, что последним скорее всего был Голощекин.

157 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 138.

158 Уральский рабочий. 1918, 23 июля.

159 ГАРФ, Ф. 1235, Оп. 28, д. 24, л. 1-2; Известия ВЦИК. 1918, 20 июля. Наряду с публикацией мнимого постановления президиума Уралсовета о казни Николая II, одобрения этой акции решением президиума ВЦИКа за подписью Свердлова «Известия» 20 июля писали: «Этим актом революционной кары Советская Россия дала торжественное предупреждение своим врагам, мечтающим о восстановлении царской старины или даже дерзающим посягать на нее с оружием в руках. Помещики и буржуазия за последнее время слишком ясно показали, что они стремятся к реставрации самодержавия и монархической диктатуры: везде, где они с помощью иностранных штыков получили возможность выявить свои затаенные вожделения, они, как на Дону и на Украине, поспешили восстановить царские порядки. Они объявили Рабоче-Крестьянской России смертельную войну; которая не может кончиться примирением, а должна неизбежно закончиться гибелью той или иной стороны...» Виноваты враги большевизма: зачем сопротивляются! Написано так, как характеризовал замыслы Ленина Троцкий: он играл как бы «ва-банк», не оставляя пути к отступлению, уничтожая Царскую Семью.

160 Латышев А. Место убийцы вакантное // Российская газета. 1992, 29 авг; он же. Рассекреченный Ленин. С. 132. А. Г. Латышев пытается защищать в указанном духе Ленина, говоря о его якобы неосведомленности в делах с Царской Семьей в Екатеринбурге. В этом отношении любопытен чуть ли не главный его аргумент. Латышев приводит текст телеграммы Ленина редакции датской газеты «National Tidende» в ответ на ее запрос по поводу слухов об убийстве бывшего Царя. Ленин отвечал: «Слухи неверны, бывший царь здоров. Все слухи — только ложь капиталистической прессы. Ленин». Телеграмма датирована 16-м июля, дневными часами. Считается, что она не была отправлена, была возвращена с телеграфа, ибо на тексте сделана пометка об этом и об отсутствии связи. Смысл аргумента Латышева в том, что Ленин «не предполагал о возможности расстрела Николая II (не говоря уже о всей семье) в ближайшую ночь», что он вообще стремился «сохранить жизнь узникам», потому-то «рьяно опровергал возможность расстрела Николая II без суда и следствия» и т.д. (Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. С. 131-132). Утверждается, что Ленин не мог говорить ложь, не решился бы, знай о готовящемся убийстве Николая II, сказать о капиталистической пропаганде. Словно автор не знает, что Ленин то и дело лгал, учил этому своих соратников. И после 16-17 июля он соучаствовал во лжи по вопросу о Романовых. В данном случае Ленин «не лгал», ибо знал, что Романовы в Екатеринбурге к дневному времени 16 июля действительно еще не расстреляны, сообщения о готовности к убийству оттуда еще не поступило. Согласования и санкционирования еще не произошло.

161 Пайпс Р. Русская революция. Ч. 2. С. 199.

162 Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. С. 121.

163 См.: Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 21, 208.

164 Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. М., 1990. С. 92-93.

165 Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. С. 185-186.

166 Последние дни Романовых. Документы. С. 141-142.

167 Там же. С. 163; ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149-а, л. 185; Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию». С. 456.

168 Свикке Я. М. Величайший из великих // Дружба народов. 1960, № 6. С. 173-174; Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. С. 318-319.

169 РГАСПИ, Ф. 588, Оп. 3, д. 12, л. 59.

170 Троцкий Л. Дневники и письма. С. 117-119.

171 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 167-169.

172 Волкогонов Д. Ленин. Кн. 1. С. 379.

173 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 201.

174 Известия Уральского Совета. 1918, 14 июля.

175 Известия ВЦИК. 1918, 19 июля.

176 Бунич И. Быль беспредела, или Синдром Николая II. С. 71-77, 95-100.

177 Огонек. 1990, № 38. С. 29.

178 Последние дни Романовых. Документы. С. 154. Д. А. Волкогонов писал, что «условным сигналом из Москвы через Пермь отдано указание "закрыть вопрос"» (Волкогонов Д. Ленин. Кн. 1. С. 369). Ссылки на источник им не дается.

179 Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию». С. 383.

180 Огонек. 1990, № 38. С. 29; Аргументы и факты. 1990, № 46. Из материалов, в том числе из названной статьи О. Курганова, видно, что А. Ф. Акимов — человек, как кремлевский красный охранник вождей и их порученец, проверенный, показания его заслуживают доверия. Точка зрения о фактической непричастности В. И. Ленина и Я. М. Свердлова к принципиальному решению об убийстве членов Царской Семьи отражается в недавно вышедшей книге Э. Г. Якубовского «Расстрел в подвале» (Екатеринбург, 1998). Вновь, как и у Э. С. Радзинского, указывается на приказ из Перми, хотя конкретного лица и не называется, а в конечном счете делается вывод о «решении Уральского областного Совета», будто бы реализовавшего то, «что желал царской семье народ России», выразившего его «общее мнение» (с. 171). Даже руководитель следствия от Генпрокуратуры России В. Н. Соловьев безоговорочно заключил: «Вывод такой: вопрос о расстреле членов царской семьи и слуг ни с Лениным, ни со Свердловым не согласовывался» (см. его интервью: Родина, 1988. № 7. С. 12-13). Хотя при наличии суммы документов на нынешнем этапе по этой проблеме такой вывод представляется ничем не оправданным и необъяснимым для человека со специальным юридическим образованием.

181 Литературная Россия. 1990, № 38, 21 сент. С. 19.

182 Огонек. 1990, № 21. С. 19.

183 Пайпс Р. Русская революция. Ч. 2. С. 453.

184 Буранов Ю., Хрусталев В. Гибель императорского дома. С. 265-267.

185 Пайпс Р. Русская революция. Ч. 2. С. 262.

186 Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). М., 1958. С. 201.

187 Волкогонов Д. Ленин. Политический портрет. Кн. 1. С. 373.

188 Вильтон Р. Последние дни Романовых. В кн.: Последние дни Романовых. С. 439-440; Буранов Ю., Хрусталев В. Гибель императорского дома. С. 330-332.

189 Бунич И. Быль беспредела, или Синдром Николая II. С. 350, 360-361.

190 Потресов А. Н. В плену иллюзий. Париж, 1927. С. 99. Цитируется по: Волкогонов Д. Семь вождей. Галерея лидеров СССР. В 2-х книгах. М., 1995. Кн. 1. С. 30.

191 К июлю 1918 г. в ЦК РКП(б), будучи избранными на ее VII съезде, входили в качестве членов 15 человек: В. И. Ленин, Л. Д. Троцкий, Я. М. Свердлов, Г. Е. Зиновьев, Н. И. Бухарин, Г. Я. Сокольников, И. В. Сталин, Н. Н. Крестинский, Ф. Э. Дзержинский, И. Т. Смилга, М. М. Лашевич, М. Ф. Владимирский, Ф. А. Сергеев, В. В. Шмидт, Е. Д. Стасова, кандидатов в члены 8 человек: М. С. Урицкий (до того — член ЦК), А. А. Иоффе, П. И. Стучка, Я. А. Берзин, Г. И. Петровский, Г. И. Оппоков, А. С. Киселев, А. Г. Шляпников.

192 Огонек. 1990, № 38. С. 29; Берия С. Л. Отец мой — Лаврентий Берия. М., 1994. С. 314.

193 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 324.

194 Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию». С. 383; Мельгунов С. П. Судьба Николая II после отречения. С. 401.

195 Бунич И. Быль беспредела, или Синдром Николая II. С. 167.

196 Буранов Ю., Хрусталев В. Гибель императорского дома. С. 280.

197 Хейфец М. Цареубийство в 1918 году С. 318.

198 Мельгунов С. П. Судьба Николая II после отречения. С. 404-405.

Глава 6

Захоронения и сожжение

1 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 131.

2 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 40-41, 164.

3 Ферро М. Николай II. С. 302.

4 См.: Грянник А. Н. Завещание Николая II. Рига, 1992; Бунич И. Быль беспредела или синдром Николая II; Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию». Столь же недостоверной является версия о подборе областным правительством и отправке в Пермь «двойников» Царской Семьи в маскировочных целях. Она основана всего лишь на слухах отдельных лиц. Многие не могли поверить как в факт убийства всех заключенных в доме Ипатьева, тем более что властями было объявлено о казни лишь одного Николая Романова, так и в непринятие ими хотя бы каких-то существенных мер помимо тайного захоронения к сокрытию преступления (см.: Бронников К. Тайна «записки» Юровского // Новая городская газета. Екатеринбург, 1997. № 40 от 2 окт. № 41 от 9 окт.).

5 Непеин И. Перед расстрелом. С. 38.

6 Грянник А. Н. Завещание Николая II. С. 116.

7 Аргументы и факты. 1996, дек., № 51.

8 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 135-136.

9 ЦДООСО, Ф. 221, Оп. 2, д. 774, л. 9-10.

10 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 111-112, 136.

11 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 302-303.

12 Там же. С. 303-304.

13 Там же. С. 304-305.

14 Там же. С. 301.

15 Скорлупа от яиц и была найдена следователем именно близ шахты — места первого захоронения (см. там же. С. 301), тогда как при разведывательной поездке она могла оказаться и в другом месте — по дороге к ВИЗу.

16 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 229.

17 Там же. С. 201.

18 Там же. С. 214; Убийство Царской Семьи. Материалы следствия. С. 430.

19 Последние дни Романовых. Документы. С. 164-165.

20 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 245-247; Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 212-228, 251-253.

21 Последние дни Романовых. Документы. С. 143.

22 Быков П. М. Последние дни Романовых. С. 99. П. М. Быков в рукописях трех своих работ (одна из которых — «Романовы», совсем небольшая, опубликована лишь недавно) писал о «частичном» сожжении трупов, затем это слово вычеркивалось или самим автором по требованию издательства, или кем-то еще. В опубликованных работах получалось, что все сожжены (См. подлинники: ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 158-159; Ф. 331, Оп. 2, д. 849, л. 18; публикации: Быков П. М. Последние дни Романовых. С. 99; Последние дни Романовых. Документы. С. 143, 253).

23 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 111.

24 Всего собачек у Царской семьи было 4. Большинство убийц и свидетелей показывало, что из них убито и брошено в машину было три их трупа. Но Р. Вильтон писал о двух убитых и двух спасенных (Последние дни Романовых. С. 446).

25 Там же. С. 127. Трупы в машине были прикрыты сукном.

26 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 342.

27 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 172.

28 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 291.

29 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 127-128.

30 Mecapolis Continent. Международная газета. 1991, № 25.

31 Бронников К. Тайна «записки» Юровского // Новая городская газета. Екатеринбург, 1997, № 36, 4 сент.; Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 251.

32 Там же. С. 285.

33 Многих вводят в заблуждение указание М. К. Дитерихса, что мать охранника А. А. Старкова на допросе, с приходом белых, сказала, что от сына слышала, что «вышли из ворот два больших автомобиля и пошли куда-то по Вознесенскому проспекту» (Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 101). Мать Старкова могла неверно понять слова сына, да и сам он, находясь в доме Попова, мог принять по звуку мотора и вторую машину за «большую». В этом отношении данные неверны.

34 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 274-275.

35 Там же. С. 291.

36 Mecapolis Continent. Международная газета. 1991, № 25.

37 Документы и воспоминания указанных лиц уже рассматривались (см.: Последние дни Романовых. Документы; Источник. 1993. № 0; Алексеев В. В. Гибель царской семьи и др.).

38 С. И. Люханов в отличие от других участников событий, «ответственных» большевистских партийных работников и чекистов, оказался в ту пору самым словоохотливым, точнее — болтливым. Он рассказывал многим о том, как увозил трупы, как их хоронили, пытались сжечь. Тому способствовало его пьянство. Один из палачей — А. Г. Кабанов оказался свидетелем того, как Люханов в Перми на базаре, пьяный, услышав разговор о казни в Екатеринбурге бывших Царя и Царицы, решил просветить собравшихся и кричал: «Не только царя и царицу но расстреляли их дочерей и сына, я трупы их отвозил к месту захоронения» (Mecapolis Continent. Международная газета. 1991, № 25). От него в подробностях о захоронении узнал брат и, в свою очередь, охотно делился сведениями со знакомыми, в частности со свидетелем убийства, охранником А. А. Стрекотиным (Последние дни Романовых. Свердловск, 1991. С. 272-273). Участники убийства, остававшиеся в городе, живо интересовались тем, куда дели трупы и, очевидно, все получили сведения «из первых рук» — от участников захоронения. Так, В. Н. Нетребину об этом рассказал уезжавший на грузовике Люханова «латыш» (ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 172). Узнал об этом и П. С. Медведев, хотя на допросе об этом умолчал. Но свидетель убийства А. А. Якимов, давая показания об увозе трупов за Верх-Исетский завод, где «схоронили в яме», ссылался на Медведева: «Кажется, это говорил Павел Медведев» (Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 286). Иначе говоря, все причастные к делу люди знали и свидетельствовали о захоронении трупов, и именно членов Царской Семьи. В дальнейшем же с Люхановым в отличие от других действующих лиц трагедии произошло нечто необычное. Прожив до глубокой старости (1875-1954), он уже не только не распространялся по собственной инициативе об убийстве и захоронении узников Ипатьевского дома, но и решительно уклонялся от разговора на эту тему с исследователями и писателями. Люханов не воспользовался «особыми заслугами» перед компартией, не обращался за соответствующими документами для оформления «персональной пенсии» и, говорят, — пенсии вообще, жил и умер в крайней бедности. Он покинул ряды партии, будучи ее членом с 1907 г. Это, видимо, было его своеобразным покаянием.

39 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 117-118.

40 Мейер И. П. Как погибла Царская Семья. С. 23.

41 Мельгунов С. П. Судьба императора Николая II после отречения. С. 380-402.

42 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 145-147.

43 Плотников И. Ф. Десять тысяч героев. Легендарный рейд уральских партизан во главе с B. К. Блюхером. М., 1967. С. 14-15; он же. Героическая эпопея Уральской партизанской армии Блюхера. Уфа, 1986. С. 38-40.

44 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 249.

45 Мейер И. П. Как погибла Царская Семья. С. 23-24; ГАСО, Ф. р-1200, Оп. 2, д. 202, л. 6.

46 Последние дни Романовых. Документы. С. 156.

47 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 248, 255-256.

48 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 128.

49 Мейер И. П. Как погибла Царская Семья. С. 23.

50 Бунич И. Быль беспредела, или Синдром Николая II. С. 167.

51 Последние дни Романовых. С. 435.

52 Последние дни Романовых. Документы. С. 158.

53 Последние дни Романовых. С. 443-444, 480-481; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. C. 114-115.

54 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 33-34.

55 Там же. С. 33.

56 К шахте для участия в перезахоронении была направлена еще большая группа красноармейцев. Но они уехали туда в ночь на 18 июля, причем не на машинах, а на экипажах (см. воспоминания Г. И. Сухорукова: Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 117-118). В литературе встречаются утверждения, будто у шахты было потом найдено захоронение трупов военных в австро-венгерской форме, что, мол, свидетельствует об их уничтожении большевиками за отказ от участия в расстреле (или, наоборот, за участие в убийстве и захоронении). Как писал М. К. Дитерихс, «верстах в 8 от района Тэниной ямы" были найдены пять трупов каких-то военнопленных и куда вела из города совершенно другая дорога» (см.: Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 236). Следствие никак не приобщало эту находку к делу. Однако отдельные авторы взяли это, умолчав, что убитые были найдены совсем в другом месте, и домысливая, пишут об убитых охранниках из дома Ипатьева, и именно об австро-венграх. Мы видели, что расстрел производили не иностранцы (лишь один или два из них). От участия в расстреле отказались лишь 2-3 человека из внутренней охраны. Из «латышей» на захоронение с Ермаковым выехали один-два человека.

57 Последние дни Романовых. Документы. С. 157.

58 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 113; Источник. 1993. № 0. С. 112-113. Упоминавшийся К. Бронников пишет о якобы происшедшем похищении «ермаковцами» у шахты двух трупов с целью грабежа, причем именно .Марии и Алексея (Новая городская газета. 1997, № 40, 2 окт). Как мы видели, на трупах, в одежде ни того, ни другого обнаружено ничего не было (не говоря уже о том, что и в указанном месте они находились в числе 11 ).

Алексея, как и самого Николая Александровича, Семья не стала обременять зашитыми драгоценностями. На Марии же их, как и специально изготовленных лифчика, пояса и прочего не было, ибо она выехала из Тобольска в Екатеринбург вместе с родителями внезапно. И уж потом все это было изготовлено для остальных трех дочерей, выехавших почти месяцем позже. Так что очередная надуманная, построенная на мотивах «бриллиантовых» похищений версия отсутствия среди найденных в Поросенковом логу останков Алексея и Марии научно несостоятельна.

59 Мейер И. П. Как погибла Царская Семья. С. 23; ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 120-121; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 118; Уральский рабочий. 1988, 17 июля. Свидетельство И. П. Мейера несколько расходится с только что приведенным, подробным рассказом Я. X. Юровского, который во втором случае всю операцию приписывает лишь себе. Конечно, в раздевании трупов и в прочем ему помогали, это могли делать П. 3. Ермаков и один из вершителей судьбы Романовых, член «тройки», комиссар снабжения П. Л. Войков. Он, по данным Мейера, находился вместе с Голощекиным не только в доме Ипатьева во время казни, но и при первом захоронении.

60 Последние дни Романовых. Документы. С. 157-165.

61 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 259-274; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 117.

62 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 118; Мейер И. П. Как погибла Царская Семья. С. 23.

63 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 128.

64 Последние дни Романовых. Документы. С. 157.

65 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 249.

66 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 242-243; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 205.

67 Бунич И. Быль беспредела, или Синдром Николая II. С. 97-98, 138-139.

68 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 295.

69 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 170-171, 178 об.

70 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 286-287.

71 Там же. С. 310. Обычно пишут, что эта телеграмма подписана (или подана) Белобородовым. Но в тексте, приведенном Соколовым, имени отправителя не значится.

72 Последние дни Романовых. Документы. С. 157.

73 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149-а, л. 185-186.

74 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 128, 136.

75 Там же. С. 112. Юровский умышленно фальшивил, пожалуй, лишь в одном: умолчал о том, что шахта в районе Четырех Братьев для захоронения трупов была выбрана с его участием, и в одном случае пенял Ермакову, виня его в неудаче, в другом, как и тот, заявлял, что она «была предназначена стать лишь временным местом их погребения». Ему явно хотелось уйти от упреков и обвинений в ошибке, возникновении осложнений с захоронением и перезахоронением.

76 Там же. С. 128.

77 Последние дни Романовых. Документы. С. 157-158.

78 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 113-114.

79 ЦДООСО. Ф. 221, Оп. 2, д. 774, л. 9-10: Последние дни Романовых. Документы. С. 165.

80 Последние дни Романовых. Документы. С. 158.

81 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 114; Источник. 1993. № 0. С. 113-114. Ранее Я. X. Юровский описывал этот этап поисков примерно также, но в вариации — первоначальной поездки верхом с Полушиным и т.д. (Источник. 1993, № 0. С. 113).

82 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 257-259. В воспоминаниях 1922 г. Юровский писал, что «Войкову заказал три бочонка керосину; три банки серной кислоты» (Источник. 1993. № 0. С. 113).

83 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 252; Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 258; Источник. 1993. № 0. С. 113.

84 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 117-118.

85 Там же. С. 136-137.

86 Там же. С. 129.

87 Последние дни Романовых. С. 480-481.

88 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 115.

89 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 257.

90 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 115, 118, 136; Последние дни Романовых. Документы. С. 158.

91 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 145-148.

92 Аргументы и факты. 1992, №43-44.

93 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 258-259. В источниках речь идет то о керосине, то о бензине. Возможно, в бочках было и то, и другое горючее.

94 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 291.

95 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 245-246, 285.

96 Там же. С. 216.

97 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 273-274; Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 249-250.

98 См.: Рябов Г. Последний акт // Родина. 1996, № 1. С. 30. Читателю приходится встречаться с невероятным домыслом в попытках объяснить отсутствие в захоронении, обнаруженном в Поросенковом логу, двух членов Царской Семьи — Алексея и одной из дочерей. Упоминавшийся уже К. Бронников утверждает, будто в целях ограбления — извлечения драгоценностей из «бронированных корсетов» — их трупы еще в районе Ганиных ям были похищены и в дальнейшем куда-то сброшены (см.: Новая городская газета. 1997, № 42 от 16 окт.). Но, во-первых, все участники последнего захоронения утверждают обратное, что туда были доставлены все 11 трупов и лишь при захоронении их разделили на две группы, во-вторых, как раз на останках этих лиц не было корсетов и специально сшитых широких поясов. Эти специальные предметы женского туалета были изготовлены в Тобольске после внезапного увоза княжны Марии в Екатеринбург вместе с родителями. К тому же члены Семьи, выехавшие первой партией, включая женщин, при помещении в дом Ипатьева подвергались тщательному личному досмотру. Как Мария, так и Александра Федоровна вряд ли могли бы скрыть драгоценности в огромном количестве в предметах туалета. Тот факт, что на месте захоронения был обнаружен трупик собачки Анастасии Джемми, опознанный оставшимися в живых придворными, как и масса найденных там же предметов, служит дополнительным доказательством, что убили и хоронили именно Царскую Семью (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 272; Последние дни Романовых. С. 446).

100 Дорожек-«сверток» с Коптяковской дороги к шахте было несколько, по описанию М. К. Дитерихса (см.: Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 212-216), четыре, главной из которых была та, что начиналась саженях в 150 от Четырех Братьев, по которой и прошли «Фиат» и подводы. Она в следственных материалах описана хорошо, следы ее можно было обнаружить и до недавнего времени. Но перед шахтой все эти «свертки» сходились, и попытка первого перезахоронения, очевидно, производилась в этом месте.

101 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 306, 307; Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 153, 257.

102 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 289.

103 Последние дни Романовых. Документы. С. 158.

104 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 137.

105 Там же. С. 116.

106 Там же. С. 117.

107 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 251, 255.

108 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 115.

109 Последние дни Романовых. Документы. С. 158.

110 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 136.

111 Последние дни Романовых. Документы. С. 158.

112 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 255; Последние дни Романовых. Документы. С. 159; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 115.

113 Сторож Я. И. и его сын — В. Я. Лобухины на допросе показывали: «В последний самый день, уже вечером, от Коптяков прошел грузовой автомобиль. Прошел он через переезд и пошел прямо через лог, а не времянкой, как шли все остальные... Этот автомобиль в логу и засел в топком месте. Должно быть, вода им для него понадобилась... За ночь они там целый мостик выстроили: из шпал и тесу от моей городьбы. Это уж я потом тес назад взял и там одни шпалы остались» (Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 394-396). Выходит, что малый грузовик и легковые машины прошли временной дорогой. Проходимость оказалась там лучшей. Почему С. И. Люханов не двинулся по ней же, а по основной, но явно худшей по проходимости в это время, неясно (не спустился ли он туда из-за надобности воды для радиатора?). Тем более что перед утром 17-го он здесь уже проезжал, дорогу, как будто бы, проверил. Одним словом, у команды Голощекина-Юровского был шанс проскочить с трупами к ВИЗу, на Московский тракт и похоронить их в глубоких шахтах еще ночью. Погребение в Поросенковом логу оказалось вынужденным стечением ряда обстоятельств.

114 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 115.

115 Там же. С. 118, 137.

116 Там же. С. 116, 118, 130, 137; Последние дни Романовых. Документы. С. 159.

117 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 255.

118 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 130.

119 Там же. С. 137.

120 Последние дни Романовых. Документы. С 159.

121 Источник. 1993, № 0. С. 114.

122 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 116,118. Участник раскопок останков в Поросенковом логу, ученый И. О. Коряков сообщает, что ему известен многократно повторявшийся рассказ бывшего бойца внешней охраны дома Ипатьева В. Г. Ганшкевича (в книгах Н. А. Соколова и М. К. Дитерихса он значится как «Гоншкевич», что неточно), возможно, привлекавшегося и к захоронению трупов членов Царской семьи или, скорей всего, получившего точную информацию от его участников, что «закопали их в лесу, вырыв яму прямо на дороге и залив трупы кислотой. А дорогу потом сравняли так, чтобы никто никогда не нашел могилу» (см.: Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 241).

123 Еще раз обратим внимание на сильнейший запах от сжигаемых мертвых тел, который не уловить семья Лобухиных не могла.

124 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 137.

125 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 255.

126 ГАСО, Ф. 1200-р, Оп. 2, д. 69. Послужной список П. 3. Ермакова.

127 Буранов Ю., Хрусталев В. Романовы: уничтожение династии. С. 371.

128 Там же. С. 370.

129 См.: Последний собеседник Ермакова? О статье А. П. Мурзина в «Комсомольской правде» и других «последних» свидетелях // Последние новости. Екатеринбург, 1997, № 49, 11-21 дек.; Стоит ли возводить новые мосты? // Подробности. Екатеринбург, 1998, № 1, 6 янв.

130 ЦДООСО, Ф. 221, Оп. 1, д. 488, л. 143.

131 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 306.

132 Там же. С. 256.

133 Wilton R. The Last Days of Romanovs; Он же. Убийство Царской Семьи: Последние дни Романовых. Документы; Урал. 1993, № 6, и др. Например, в книге Соколова см.: снимок № 76; Последние дни Романовых. С. 435.

134 Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию». С. 471.

135 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 254-255.

136 Платонов О. Убийство Царской Семьи. С. 161-162.

137 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 218.

138 Буранов Ю., Хрусталев В. Гибель императорского Дома. 1917-1919 гг. С. 270; Они же. Убийцы царя. Уничтожение династии. С. 276 и др.

139 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 32.

140 Маяковский Владимир. Полн. собр. соч. в тринадцати томах. М., 1958. Т. 9. С. 28-30.

141 В неиспользованных строках есть и такие: «Мы повернули истории бег. Старье навсегда провожайте», но далее: «Коммунист и человек не может быть кровожаден» (там же. 431 С. 443-444). Что это — осуждение «кровожадности», расправы над Императором и захоронения, как собаки? Строки такие для печати не годились и в окончательный текст не вошли.

142 Там же. С. 443-444.

143 Автор начинал тогда работать по проблематике гражданской войны. А. И. Парамонов, с которым приходилось беседовать не раз и в дальнейшем, давал достоверные сведения, будучи в 1918-19 гг. начальником штаба, комиссаром в двух Уральских дивизиях, работником политотдела 2-й армии.

144 Документ ныне хранится в Государственном музее В. В. Маяковского (Мясницкая, 3). Приведенные данные могут послужить и литературоведам, анализирующим творчеством B. В. Маяковского, в частности стихотворение «Император».

145 Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию». С. 471.

146 Последние дни Романовых. Документы. С. 159; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. C. 116.

147 Областная газета. Екатеринбург, 1993, 2 июля; Урал. 1993, № 6. С. 162-163. Снимки в кн.: Вильтон Р. Последние дни Романовых. Лондон, 1920 (на английском языке), Берлин, 1923 (на русском языке). Снимки перепечатывапись в последние годы в России. См., например, кн.: Последние дни Романовых. Документы. Свердловск, 1991 (вклейка).

148 Платонов О. Убийство Царской Семьи. С. 162.

149 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 395-396.

150 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149 и 151.

151 ГАРФ, Ф. 601, Оп. 2, д. 35. Между прочим, до сих пор является засекреченной папка по делу об убийстве Царской Семьи, которая хранилась в Политбюро ЦК КПСС, а сейчас находится в Архиве президента РФ. В частности, воспоминания Юровского, написанные в 1922 г. и опубликованные частично (Комсомольская правда. 1993, 16 марта), а один из документов папки полностью в «Источнике» (1993. № 0).

152 РГАСПИ (прежде — ЦПА ИМЛ), Ф. 588, Оп. 3, д. 14. Будучи аспирантом, автор прочел доклад, другие стенографические материалы заседания в начале 1952 г., предоставленные Я. С. Юферевым —директором института истории партии, в состав которого входил и архив (предполагалось, что он будет моим научным руководителем). Юровский ясно указал на место захоронения, близ разъезда, на старой Коптяковской дороге, под шпальным настилом, которое, дескать, было заснято Н. А. Соколовым, дано в его книге. С этой книгой, как и с книгами Р. Вильтона и М. К. Дитерихса, мне довелось познакомиться в спецхране Российской государственной библиотеки, тогда носившей имя В. И. Ленина, в Москве. В начале 1960-х гг. довелось побывать в этом месте. Разъезда уже не было, строились помещения Мостоотряда. Старая дорога просматривалась, как и настил, точнее — торцы некоторых шпал. Думалось, неужели здесь?! А Быков-то писал, что сожжены, закопаны где-то ближе к деревне Палкино (потом уж познакомился с его рукописью, в которой, как отмечено выше, говорилось о сожжении части трупов)... Потом на лекциях студентам, слушателям на вопросы о расстреле Романовых, о месте захоронения обтекаемо называл предположительное место.

153 Известия. 1991, 14 авг.

154 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 263.

155 Школа историков-специалистов по истории гражданской войны была и остается многочисленной и сильной, особенно собственно екатеринбургская. Автору данных строк это доподлинно известно, ибо он издавна является членом проблемного совета Союзной, а теперь Российской Академии наук по истории революций и гражданской войны, председателем его уральского отделения (секции). Подключиться к работе с санкции верхов (собственно, в тайне лишь от самих граждан) никто бы из наших историков не отказался.

156 Известия. 1961, 6 авг; Комсомольская правда. 1993, 16 марта.

157 Родина. 1989, № 4. С. 90; Известия. 1991, 31 июля; 6 авг; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 261-263.

158 Алексеев В. В. Гибель Царской Семьи. С. 263.

159 Там же. С. 257, 269. Наиболее подробно об обстоятельствах поиска костных останков 11 человек, расстрелянных в Ипатьевском доме, выходов в связи с этим на представителей власти в центре и Екатеринбурге рассказывается в книге Г. Т. Рябова «Как это было. Романовы: Сокрытие тел, поиск, последствия». М., 1998. Предметно говорится о причинах отказа автора от участия в раскопках 1991 г., производившихся спешно и не на должном профессиональном уровне.

160 указывая имя Демидовой, Рябов следует данным Юровского; впоследствии было установлено, что Юровский ошибался: вместе с Алексеем была сожжена одна из его сестер — Мария.

161 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 265-268.

162 Московские новости. 1989, 16 апр.

163 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 214.

164 Известия. 1991, 31 июля.

165 Там же; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 235.

166 Известия. 1991, 6 авг.

167 Уральский рабочий. 1991,5 нояб.; Вечерний Свердловск. 1991, 12 нояб.; Масси Р. К. Романовы. Последняя глава. С. 61.

168 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 235-236. Помимо фрагментов в захоронении, как уже отмечалось, найдены крупные детали керамических сосудов, их ручки, горловины, пробки: в сосудах содержалась кислота, употребленная для обезображивания трупов.

169 Уральский рабочий. 1995, 2 авг; Вечерний Екатеринбург. 1995, 22 авг.

170 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 21-22; Последние дни Романовых. Док. С. 159; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 115-116, 118, 129, 137.

171 Родина. 1996, № 1. С. 30. Известия. 1991, 31 июля, 6 августа.

172 Зайцев В. Загадка царской могилы // Последние новости («Понедельник»). Екатеринбург, 1997, № 31 (82), 7-17 августа. В. В. Зайцев с рассматриваемой версией выступал ранее на одной из научных конференций.

173 Последние дни Романовых. Документы. С. 159.

174 Там же. С. 158.

175 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 116.

176 Там же. С. 114.

177 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 17-18.

178 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 136. |79- Там же. С. 137.

180 Там же. С. 129.

181 Там же. С. 118; ЦДООСО, Ф.41,Оп. 1, д. 149, л. 184 об.

182 Последние новости («Понедельник»). 1997, № 31 (82), 7-17 авг.

183 Г. И. Сухорукое писал, что они были «уставшие и злые» (ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 184 об.).

184 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 252-253.

185 Известия. 1991, 15 авг.

186 Известия. 1991, 5, 15 авг; Попов В. Л. Судебная медицина: компетенция, нравственность. С. 63-64,91.

187 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 116.

188 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 394-396; Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1990. С. 254-255.

189 Последние дни Романовых. Документы. С. 158; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 137.

190 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 306-307.

191 Последние дни Романовых. Документы. С. 159; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 116.

192 Г. Б. Зайцев. Историческое невежество в исследованиях романовской темы. // Четвертые Романовские чтения. Екатеринбург, 2000.

193 Г. Б. Зайцев. О «судьбе» костных фрагментов, найденных Н. Соколовым в 1919 г. // Шестые Романовские чтения. Екатеринбург, 2001. С. 117.

194 См.: Знак // Родина. 1998. № 2. С. 69.

195 Последние дни Романовых. Документы. С. 159, 165.

196 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 18.

197 Общая газета. 1997. № 44, 6-12 ноября.

198 Последние новости («Понедельник»). 1998, № 5, 5-15 февраля.

199 Уральский рабочий. 1998, 6 февраля.

200 Подробности. 1998. № 56, 17 июля; Уральский рабочий. 1998, 17 июля.

201 Уральский рабочий. 1998, 14 июля.

202 Литературная газета. 1998, 26 августа.

203 Московский комсомолец. 1998, 20 октября.

204 Областная газета (Екатеринбург). 1998, 22 октября, 13 ноября.

Глава 7

Сокровища Царской Семьи

1 Волкогонов Д. Ленин. Кн. 1. С. 310.

2 Известия ВЦИК. 1918, 19 июля.

3 Буранов Ю., Хрусталев В. Гибель императорского дома. С. 55.

4 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 176.

5 Последние дни Романовых. Документы. С. 89.

6 Дневники Императора Николая II. С. 684.

7 Последние дни Романовых. Документы. С. 157.

8 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 172; Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 259-274; Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 78-90.

9 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 280.

10 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 171.

11 Mecapolis Continent. Международная газета. 1991, № 25.

12 В письме Николая Александровича Романова сказано, что «доктор уже три дня в постели после припадка почек» (см.: Последние дни Романовых. Документы. С. 151), а в его дневнике за 10 (23) июня зафиксировано: «Евг. Серг. заболел почками и очень страдал». В записи накануне об этом ничего не сказано (Дневники Императора Николая II. С. 683). Следовательно, ответ Николая Александровича был составлен на третий день болезни Боткина — 26 июня.

13 Последние дни Романовых. Документы. С. 151.

14 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 308.

15 Там же.

16 Дневники Императора Николая II. С. 680-683; Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 90.

17 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 295.

18 Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 344.

19 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 149, л. 168 об. -173 об.

20 Mecapolis Continent. Международная газета. 1991, № 25. ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 22.

22 Иоффе Г. 3. Революция и судьба Романовых. С. 312.

23 ЦДООСО, Ф. 4, Оп. 1, д. 4, л. 92, 122, 158; Ф. 41, Оп. 1, д. 1, л. 67; д. 114, л. 7 об.; Гибель Царской Семьи. Материалы следствия. С. 287-289.

24 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 178, 290. О присвоении ценностей Юровским данных не встречается.

25 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 151, л. 21-22.

26 См. об этом: Плотников И. Ф. В белогвардейском тылу. Большевистское подполье и партизанское движение на Урале в период гражданской войны (1918-1919). Свердловск, 1978; он же. Во главе революционной борьбы в тылу колчаковских войск. Сибирское (Урало-Сибирское) бюро ЦК РКП(б) в 1918-1920 гг. Свердловск, 1989. Белым в результате внезапного захвата Перми 24 декабря 1918 г. достались громадные военные трофеи и ценное имущество, которое было погружено в вагоны для вывоза красными, да так и осталось на железнодорожных путях. Имелось золото и драгоценности. Привлекают внимание сведения, содержащиеся в докладе главного военно-полевого контролера В. П. Годыцкого-Цвирко Совету министров в феврале 1919 г.: «Среди взятого были слитки: золотые, вывезенные большевиками, несколько миллионов денег, реквизированные золотые вещи и даже нательные кресты. Наконец, золотая лампада и кулоны, по-видимому, принадлежащие Царской Семье». Имелись сведения, будто ценности захвачены контрразведкой, «организованной каким-то ненормальным полковником, фамилия неизвестна» (ГАРФ, Ф. 147, Оп. 1, д. 7, л. 83, 86). Сведения в Омск поступили из Перми, похоже, в виде слухов. Власти намеревались их проверить, но результаты неизвестны. Золото, ценности захваченными могли быть вполне. Были ли среди них вещи Царской Семьи — неизвестно, но вряд ли. Следователя Н. А. Соколова с материалами по этому поводу не знакомили. Вообще речь могла идти о ценностях, которые были вывезены из Екатеринбурга в июне Ф. Ф. Сыромолотовым и В. П. Матвеевым, частью в дальнейшем спрятанных на Западном Урале, о чем речь уже шла.

27 Mecapolis Continent. Международная газета. 1991, № 25.

28 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 118; ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 2, д. 432, л. 62-66.

29 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 146. Можно полагать, что этот ящик был с одеждой бывшего наследника престола Алексея, который часто носил матросскую (с 1914 г. был шефом Морского корпуса) и военную форму. Как Наследник, он по традиции становился шефом — «атаманом всех казачьих войск». На одном из одеял значилось: «Атаман Всего казачьего войска» (в списке эта вещь ошибочно пронумерована дважды). Другое одеяло значится как «детское», что дает дополнительное основание считать, что весь комплект данной одежды принадлежал Алексею.

30 См.: Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 139-147.

31 ЦДООСО, Ф. 221, Оп. 2, д. 497, л. 8.

32 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 317 и снимок № 133. Здесь имеется вопрос. В тексте телеграммы, найденной в Екатеринбурге, значится: «Из Бисерта». Соколов расценил, что телеграмма «со станции Бисерть». Эта станция была расположена на недостроенной тогда Казанско-Екатеринбургской дороге, ранее соединялась с дорогой на Кунгур-Пермь заводской веткой; действовала ли она в 1918 г. — неясно. Я. X. Юровский мог текст на эту станцию отправить и с кем-то, направлявшимся по этой линии. Но есть станция со сходным названием «Бисер» по Горно-заводской дороге — северо-западнее Нижнего Тагила, много дальше Екатеринбурга, нежели «Бисерть». Но если Юровский ехал этой дорогой и подал телеграмму оттуда, то на ней должно было значиться: «Из Бисера» (не «Бисерта» или «Бисерти»).

33 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 316-317. ЦДООСО, Ф. 221, Оп. 2, д. 497, л. 7-8.

35 ГАРФ, Ф. 601, Оп. 2, д. 35, л. 9; Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 314.

36 Известия ВЦИК. 1919, 3 апр.; Родина. 1989, № 4. С. 92-94.

37 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 204.

38 Там же. С. 367.

39 Непеин И. Перед расстрелом. С. 39.

40 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 313-318.

41 Платонов О. Убийство Царской Семьи. С. 154. Далее, сбиваясь, этот автор пишет и о выступлении Голощекина в Екатеринбурге, в театре, 21 июля (С. 165).

42 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 174.

43 ЦДООСО, Ф. 41, Оп. 1, д. 1, л. 5 об.

44 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 174-175.

45 См.: Иоффе Г. Революция и судьба Романовых. С. 337.

46 Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. С. 277.

47 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 37.

48 Там же. С. 100.

49 Mecapolis Continent. Международная газета. 1991, № 25.

50 Музей Революции. Экспонат.

51. См.: Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч 1. С. 176 (показания охранника И. С. Тапапова и др.).

52 См.: РГАСПИ, Ф. 588, Оп. 3, д. 13; Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию». С. 411.

53 Алексеев В. В. Гибель царской семьи. С. 148.

54 См. об этом: Алексеев В. В. Гибель Царской семьи. С. 153 -202.

55 Алексеев В. В. Гибель Царской семьи. С. 152 -153.

56 Архив Управления ФСБ по Свердловской области (АУ ФСБ по СО). Коллекция документов «Романовские ценности». Т. 1-3.

57 Там же. С. 150-159.

58 Там же. С. 160-166.

59 АУ ФСБ по СО. Коллекция «Романовские ценности». Т. 1-2; Известия. 1995. 24 окт.

60 АУ ФСБ по СО Коллекция «Романовские ценности». Т. 2. Л. 51.

61 Уральский следопыт. 1992. № 10. С. 8-9. 62 См.: Известия. 1995. 24 окт.

Заключение

1 Рябов Г. Как это было. С. 262.

2 Православная газета. 1996, № 21 (55).

3 Областная газета. 1996, 7 июня; Комсомольская правда. 1997, 22 февр.

БИОГРАФИЧЕСКИЕ СПРАВКИ

Авдеев Александр Дмитриевич (1887-1947). Родился близ Челябинска в семье старателя, рабочий, член РСДРП(б) с 1912 г. Участник революционного движения на Урале. Февральскую революцию встретил в Екатеринбурге. В 1917-1918 гг. избран членом Уральского областного совета, комиссар екатеринбургской фабрики Злоказовых, на которой прежде работал, участвовал в Октябрьском перевороте, в борьбе с войсками А. И. Дутова. Один из эмиссаров «тройки» по делу Романовых (персонально — Ш. И. Голощекина) в Тобольске. Участвовал в перевозе первой группы Семьи бывшего Царя (и его самого) в Екатеринбург. Первый комендант Дома особого назначения (особняка Н. Н. Ипатьева), значительную часть охраны которого подбирал из рабочих Злоказовской фабрики. Отличался грубостью, невежеством. Охрана стала разворовывать имущество заключенных. Руководители области сочли его, сильно пьющего, непригодным к должности коменданта, особенно в связи с намечавшимся тайным уничтожением Царской Семьи. 4 июля 1918 г. он был отстранен от этой должности. По свидетельствам близких, узнав о казни Романовых, сокрушался; возможно, не уяснил для себя, что это должно было произойти неминуемо. В дальнейшем — на военной, партийной и советской работе: командир отряда, комиссар бригады, затем — 10-й стрелковой дивизии, действовавшей на Урале, в Поволжье, на Северо-Западе. В 1920 г. вызван в Москву и направлен в Казахстан (тогда — Киргизская АССР) военным комиссаром и членом бюро компартии республики. Позднее — нарком труда, председатель республиканской контрольной комиссии РКП(б), нарком РКИ, член президиума ЦИК Казахстана. Был делегатом VII съезда (не успел прибыть, задержался в дороге) и XIII съезда ВКП(б). На последнем был избран членом ЦКК ВКП(б). В связи с болезнью туберкулезом отошел от активной деятельности; был персональным пенсионером.

Агранов (настоящая фамилия — Сорендсон) Яков Саулович (1893-1938). В 1912-1914 гг. — член партии социалистов-революционеров. С 1915 г. — член партии большевиков. В 1919-1920 гг. работал секретарем СНК. Одновременно с мая 1919 г. был особо уполномоченным при Президиуме ВЧК. В 1921 г. — секретарь Малого Совнаркома. Вскоре целиком сосредоточился на работе в чекистских органах: в 1923-1937 гг. — в ОГПУ-НКВД на руководящих должностях, в итоге — заместитель наркома внутренних дел. Агранов был одной из самых зловещих фигур сталинских карательных органов, но и сам оказался под репрессивным катком. В августе 1938 г. осужден Военной коллегией Верховного суда СССР по обвинению в контрреволюционной деятельности. Главная военная прокуратура в 1955 г. при проверке его дела не нашла оснований для реабилитации ввиду того, что во время работы в органах НКВД допускал систематические нарушения законности, репрессировал невиновных людей.

Акулов Иван Алексеевич (1888-1939). Родился в Петербурге, в семье торговца. Окончил торгово-промышленную школу в Петербурге. Юношей включился в революционную работу. В 1907 г. вступил в партию большевиков. Делегат Апрельской конференции и VI съезда РСДРП(б), II Всероссийского съезда советов, был участником Октябрьского вооруженного восстания. Направлен на работу в Екатеринбург. В декабре 1917 г. — январе 1918 г. — член и секретарь Екатеринбургского комитета, а в январе — апреле — Уралобкома партии. В мае -августе 1918 г. — член Оперативного штаба и комиссар снабжения Златоустовского боевого участка. В сентябре 1918 г. —январе 1919 г. —председатель Вятского губкома партии и губ-исполкома. В феврале 1919 г. — августе 1920 г. — председатель Оренбургского губкома РКП(б) и член Президиума ЦИК Киргизской АССР. Делегат X и ряда последующих съездов партии. С 1921 г. — секретарь Крымского ревкома и обкома партии. С 1922 г. — на профсоюзной и государственной работе. В 1927-1930 гг. — член ЦК ВКП(б), в 1923-1925 и 1930-1934 гг. — член ЦКК ВКП(б). Член ВЦИК, член Президиума ЦИК СССР. Репрессирован. Реабилитирован посмертно.

Александр III (Романов Александр Александрович, 1845-1894). Отец Николая II. Российский император в 1881-1894 гг. Второй сын Александра II. Императором оказался случайно: после смерти старшего брата, царевича Николая (1843-1865), унаследовал права на престол. Женился на невесте Николая —датской принцессе Дагмаре (после принятия православия — Мария Федоровна), ставшей матерью Николая II. Александр III получил прозвание Миротворца. Он стремился к исключению участия России в войнах и добился в этом желаемых результатов. Доныне актуально звучат его слова: «За Балканы ни одного русского солдата», ибо этот регион был и остается постоянно взрывоопасным. Стремясь предотвратить рост революционного движения, терроризма, жертвой которых стал его отец, Александр III в ряде отношений затормозил процесс либерализации монархического строя, даже провел «контрреформы», усилил роль полиции, борьбу с революционным движением, ограничил права евреев, из среды которых выходило особенно много революционеров и террористов. Вместе с тем в условиях промышленного переворота провел ряд реформ и мер, в том числе отменил подушную подать, учредил Крестьянский банк, что шло во благо интенсивного развития России. Авторитет Российского государства на международной арене вырос. Этому способствовало и сближение с Францией, заключение франко-русского союза. Тем не менее в недрах российского общества зрели силы разрушения, выплеснувшиеся после смерти Александра III, при царствовании его сына Николая II.

Александра Федоровна (Романова Александра Федоровна; до принятия Православия и этого имени — Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатриса Гессен-Дармштадтская, 1872-1918). Родилась в Дармштадте в семье великого герцога Гессенского Людвига IV и его супруги Алисы — младшей дочери английской королевы Виктории. Большую часть детства и юности провела при Английском Королевском Доме, там же получила образование. При первой же встрече молодые цесаревич Николай и принцесса Алиса полюбили друг друга. 14 ноября 1894 г. она стала женой Николая Романова. Любовь супруги пронесли через всю жизнь. Императрица стала ревностной верующей в Православии. Тонкий наблюдатель, Пьер Жильяр оставил такие строки о вхождении Александры Федоровны в круг российской Императорской Семьи: «...задача, выпавшая на долю молодой Царицы, была не из легких. Ей нужно было привыкнуть к своему положению. . ..Она привыкла к скромной жизни в Дармштадте и испытала на себе строгий церемониал английского двора, лишь поскольку он касался ее временного пребывания на положении гостьи... Понятно, что она должна была чувствовать себя неподготовленной к своим новым обязанностям, и ее должна была смущать внезапная и резкая перемена образа жизни...

Ее непосредственная натура быстро натолкнулась на холодную условность обстановки Двора... Она усвоила себе сдержанность и отчужденность, которые принимали за надменность и презрение... Она с полным убеждением приняла свою новую религию и в ней черпала большое облегчение в часы волнений и тревог». Императрица изучила русский язык, овладела знаниями по истории и культуре России. Однако не преодолела акцент, дневники вела на английском языке, страну и ее народы понимала не вполне. Проявляла чувства российского патриотизма, враждебность к Германскому Императорскому Дому. Германофильская группировка пыталась найти пути воздействия на Императрицу в свою пользу. Александра Федоровна отличалась консервативными взглядами, была убежденной сторонницей самодержавия. Обладая сильным характером, влияла на дела Императора, что нередко способствовало его произвольным действиям, особенно в подборе кадров.

С началом Первой мировой войны, несмотря на недомогания, прежде заставлявшие ее часами находиться в постели, деятельно включилась в госпитальные дела. Вместе с двумя старшими дочерями прошла при госпитале двухмесячные курсы и получила аттестат сестры милосердия военного времени. Бывшая фрейлина А. А. Вырубова писала: «Государыня и Великие Княжны присутствовали при всех операциях. Стоя за хирургом, Государыня. как каждая операционная сестра, подавала стерилизованные инструменты, вату и бинты, перевязывала гангренные раны, не гнушаясь ничем и стойко вынося запахи и ужасные картины военного госпиталя во время войны». Александра Федоровна работала, ухаживая за ранеными, перевязывая их, в Царскосельском дворцовом лазарете, но часто бывала и в других госпиталях. После Февральской революции вместе с Николаем II, детьми (считалось, что они — лишь под наблюдением) находилась в заключении в Царском Селе. Расследование специальной чрезвычайной комиссией деятельности Александры Федоровны в отношении якобы существовавшей связи ее с германскими властями, шпионажу в их пользу показало, что обвинения и подозрения в этом были совершенно несостоятельны. Она была решительной противницей заключения сепаратного мира с Германией. В августе 1917 г. с мужем и детьми отправлена в Тобольск. Несомненна ведущая роль Александры Федоровны в духовной жизни Семьи: в молитвенном обращении к Богу, терпеливом принятии посылаемых Им испытаний, всецелом уповании на волю Всевышнего. Комиссар Временного правительства В. С. Панкратов вспоминал: «На воле мне много приходилось слышать о том, что семья Николая II очень религиозна... Всю работу по обстановке и приготовлению зала к богослужению брала на себя Александра Федоровна. В зале она устанавливала икону Спасителя, покрывала аналой, украшала их своим шитьем и пр. ...Начиналось богослужение. Вся семья набожно крестилась, свита и служащие следовали движениям своих бывших повелителей». После переезда в конце апреля 1918 г. в Екатеринбург Александра Федоровна находилась в заключении в доме Н. Н. Ипатьева. Расстреляна вместе с другими членами Семьи в ночь на 17 июля 1918 г. по тайному приказу В. И. Ленина и Я. М. Свердлова. Ее останки обнаружены в захоронении под Екатеринбургом и идентифицированы. В июле 1998 г. погребены в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. Канонизирована 1 ноября 1981 г. как святая великомученица Александра Русской Православной Церковью Заграницей, а Архиерейским Собором Русской Православной Церкви — в августе 2000 г.

Алексей (Романов Алексей Николаевич, 1904-1918). Родился в Петергофе. Сын императора Николая II, его Наследник-цесаревич. С рождения зачислен в войска с последующим присвоением чина гвардии подпоручика. По традиции (как Наследник престола) — Атаман 440 всех казачьих войск России, а также вечный шеф 1-го Волгского полка Терского казачьего войска, 1-го Нерчинского казачьего полка Забайкальского казачьего войска, 3-го Кубанского пластунского батальона Кубанского казачьего войска. С 1914 г. — шеф морского корпуса. Получал домашнее, в том числе военное, образование. В бытность Николая II Верховным Главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами России длительное время находился при нем в Ставке, бывал на фронте. В 1914 г. награжден медалью Святого Георгия 4-й степени, имел общевойсковое звание гвардии ефрейтора. Во время крещения на него возложены высший орден Российской империи Святого апостола Андрея Первозванного, а также — Святого Александра Невского, Белого Орла и Святой Анны 1-й степени. Страдал наследственной гемофилией.

Воспитатель П. Жильяр оставил об Алексее в раннем детстве такие заметки: «Алексею Николаевичу было тогда 9 1/2 лет. Он был довольно крупен для своего возраста, имел тонкий, продолговатый овал лица с нежными чертами, чудные светло-каштановые волосы с бронзовыми переливами, большие серо-синие глаза, напоминавшие глаза его матери. Он вполне наслаждался жизнью, когда мог, как резвый жизнерадостный малшик. Вкусы его были очень скромны. Он совсем не кичился тем, что был Наследником Престола, об этом он всего меньше помышлял... У него была большая живость ума и суждения и много вдумчивости. Он поражал иногда вопросами выше своего возраста, которые свидетельствовали о деликатной и чуткой душе». Добавим, что и в раннем детстве, и позднее Алексей мог и озорничать. И, конечно, сознавал свое назначение, как Наследник. Однако по семейной традиции его старались содержать и воспитывать в духе личной скромности.

Во время заключения в Тобольске Алексей продолжал учиться, участвовал в детских играх и шалостях со сверстником Колей (сыном лейб-медика В. Н. Деревенко). Принимал также участие в семейной самодеятельности. Так, в пьесе Г. Гриттана «Сборы в дорогу» он — носильщик, крепкий мальчишка. Любил слушать чтение книг, в том числе произведений Н. А. Некрасова. Окном в простой, крестьянский мир для него явилась поэма «Русские женщины». Учительница К. М. Битнер по этому поводу отметила, что Алексей совершенно неожиданно заявил: «Только теперь я начинаю понимать значение слова "правда". В Царском Селе все лгали. Если бы однажды я стал царем, никто бы не осмелился мне врать. Я бы навел порядок в этой стране». В связи с тем, что охрана, уже болыиевизировавшаяся, уничтожила во дворе зимнюю горку, он стал кататься на обструганной доске по ступенькам лестницы. В итоге в области паха открылось очередное внутреннее кровотечение. Оно вызвало непроходящие, постоянно усиливающиеся, нестерпимые боли. Физическое положение его в периоды обострения болезни в последние месяцы жизни было крайне тяжелым: худой, с желтым лицом, он очень страдал и стонал. По тайному распоряжению В. И. Ленина и Я. М. Свердлова и под непосредственным руководством лидера уральских большевиков Ш. И. Голощекина в ночь на 17 июля 1918 г. расстрелян в Екатеринбурге чекистской командой коменданта Дома особого назначения (дома Н. Н. Ипатьева) Я. X. Юровского (стрелял в Алексея в основном сам Юровский). Останки, подвергшиеся под Екатеринбургом сожжению, как и останки великой княжны Марии, пока не найдены. Канонизирован 1 ноября 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей как святой великомученик Алексий. В августе 2000 г. канонизирован Архиерейским Собором Русской Православной Церкви.

Анастасия (Романова Анастасия Николаевна, 1901-1918). Великая Княжна, четвертая дочь императора России Николая II и императрицы Александры Федоровны. Вечный шеф 1-го Хоперского полка Кубанского казачьего войска. От своих сестер отличалась сочетанием больших природных способностей и ленью, экстравагантностью в общении. Любила и умела пародировать знакомых, имитируя их голоса, манеры поведения. Стеснялась своей полноты. П. Жильяр об Анастасии в ее ученичестве и продолжавшемся еще детстве писал: «Большая шалунья и не без лукавства. Она во всем быстро схватывала смешные стороны: против ее выпадов трудно было бороться. Она была баловница, недостаток, от которого она исправилась с годами. Очень ленивая, как это бывает иногда с очень способными детьми, она обладала прекрасным произношением французского языка и разыгрывала маленькие театральные сцены с настоящим талантом. Она была так весела и так умела разогнать морщины у всякого, кто был не в духе, что некоторые из окружающих стали, вспоминая прозвище, данное ее матери при английском дворе, звать ее "Sunshinen — Солнечный луч"». В годы мировой войны Анастасия так же, как мать и старшие сестры, принимала участие в судьбе раненых, бывала в лазарете при Федоровском соборе и других. Значительную часть времени проводила за учебой. При казни в ночь на 17 июля в подвале Ипатьевского дома дольше всех оставалась в живых, отчасти за счет зашитых в лифе драгоценных камней. Погибла последней, будучи добитой штыком и выстрелами в голову П. 3. Ермаковым. В связи с этим обстоятельством, рассказами палачей в своем кругу о том, что после залпов Анастасия была жива, распространились легенды о побеге, спасении красноармейцами ее раненой в пути из машины и т.д., о выезде за границу. Под ее именем было больше всего самозванок в России и за рубежом. Найденные в захоронении под Екатеринбургом останки идентифицированы и погребены в июле 1998 г. в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. Канонизирована 1 ноября 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей как святая великомученица Анастасия. В августе 2000 г. канонизирована Архиерейским Собором Русской Православной Церкви.

Андроников Владимир Николаевич (1885-1942). Родился в с. Новая Гольчиха Костромской губернии в семье дьяка. Сдал экзамен на звание сельского учителя, с 1903 г. работал учителем. В 1905 г. вступил в большевистскую партию. В 1908 г. — секретарь Иваново-Вознесенского комитета большевиков, в 1914 г. — Киевского комитета. С 1910 г. многократно подвергался арестам, тюремному заключению и ссылке. После побега из нарымской ссылки в конце 1915 г. оказался на Урале и включился в революционную работу. В феврале 1917 г. вновь арестован в Екатеринбурге и направлен в сибирскую ссылку. Вскоре после Февральской революции вернулся в Екатеринбург. Избран в состав Урапобкома большевиков и председателем Екатеринбургского окружного совета. После Октября, в январе 1918 г., организует аппарат областного совета Урала — Совет комиссаров, избирается его председателем и остается им до весны того же года, с марта — комиссар производства. Был членом Учредительного собрания. В дальнейшем находился на партийной и советской работе в Донбассе, Москве, вновь на Урале, в Казахской ССР. Делегат XI, XII, XIV и XVII съездов партии.

Анучин Сергей Андреевич (1889-1956). Из крестьян. Окончил горное училище. Участник Первой мировой войны, подпоручик. После Февральской революции включился в активную революционную работу в армии, вступил в большевистскую партию. После Октябрьского переворота — председатель армейского совета и выборный командующий 3-й армией (Западный фронт). С марта 1918 г. — член коллегии Уральского облвоенкомата, с апреля — один из военкомов области и созданного Уральского военного округа. Выполнял основную работу по формированию воинских частей. С июня — одновременно член Революционно-оперативного штаба области и г. Екатеринбурга, член коллегии Северо-Урало-Сибирского фронта. С февраля 1919 г. — член Вятского губвоенкомата. С конца 1919 г. — начальник политотдела 9-й армии, затем — Кавказского фронта; одновременно в июле-августе 1920 г. — член РВС 9-й армии и Кубано-Черноморского ревкома. В августе-октябре 1920 г. — помощник командующего войсками Терской области. В ноябре 1920 — январе 1921 г. член РВС 4-й армии. В дальнейшем на хозяйственно-технической, научно-преподавательской работе. Кандидат технических наук.

Белобородов Александр Георгиевич (1891-1938). Родился в п. Александровский завод Пермской губернии в семье рабочего. Окончил церковно-приходскую школу. Рабочий Надеждинского завода. Член РСДРП(б) с 1907 г. Еще подростком включился в революцион-но-боевую работу в Надеждинске, затем Лысьве, других уральских поселках и городах, дважды отбывал тюремное заключение, а также ссылку. После Февральской революции — член Лысьвенского совета и комитета большевистской партии. С апреля 1917 г. — член Уральского обкома, делегат VII (Апрельской) конференции, VI съезда РСДРП(б). С октября — член Пермского окружкома, с января 1918 г. — член исполкома, товарищ председателя исполкома Уралсовета. С середины марта — его председатель. Включился в подготовку перевозки и уничтожения Царской Семьи. Участвовал в переговорах по этому поводу с центром. В 1919 г. — председатель Вятского ревкома, уполномоченный Совета рабочей и крестьянской обороны в подавлении антибольшевистского восстания донских казаков. В 1919-1921 гг. — член Оргбюро, кандидат в члены и член ЦК РКП(б), на военно-политической работе в Реввоенсовете республики и на юге страны. В 1921-1927 гг. — заместитель наркома, нарком внутренних дел РСФСР. Примкнул к троцкистской оппозиции, из партии исключен, позднее — восстановлен, находился на советской работе в Комитете заготовок СССР. В 1936 г. репрессирован, в 1938 г. расстрелян. Реабилитирован посмертно.

Берзин Рейнгольд Иосифович (настоящее имя — Берзиньш Рейнгольд Язепович, 1888-1939). Родился в крестьянской латышской семье. В 1912 г. окончил Венденское сельскохозяйственное училище, рабочий. Учитель. В 1905 г. стал большевиком. За революционную работу подвергался тюремному заключению. Участник Первой мировой войны. Поручик. После Февральской революции — председатель корпусного комитета, член исполкома 2-й армии Западного фронта. После Октября командовал войсками Северной группы, участвовал в разгроме Ставки в Могилеве, в уничтожении старой армии. С января 1918 г. — командующий 2-й революционной армией, с февраля — Западным революционным фронтом. В конце весны был направлен в Западно-Сибирский военный округ. Выступление чехословацкого корпуса застало его в Уфе. Был включен в состав Высшей военной инспекции и назначен председателем Высшей военной инспекции в Сибири. Сопровождал Н. И. Подвойского в поездке в район Екатеринбурга. 14 июня был назначен командующим Северо-Урало-Си-бирского фронта, позднее, после его преобразования в 3-ю армию — командующим ею. Конфликтовал с наркомвоенмором Л. Д. Троцким, освобождался от должности и восстанавливался в ней. В июне же имел причастность к контролю за состоянием охраны Царской Семьи, 22 июня 1918 г. с группой работников посетил дом Ипатьева. С конца ноября 1918 г. — инспектор армии Советской Латвии. С 1919 г. — член Реввоенсовета ряда фронтов, Западного военного округа. В 1927-1937 гг. работал в военной промышленности и наркомземе. В 1938 г. репрессирован. Реабилитирован посмертно.

Боткин Евгений Сергеевич (1865-1918). Родился в Царском Селе в семье дворянина, выдающегося врача и общественного деятеля С. П. Боткина — лейб-медика Александра II и Александра III. Окончил гимназию. Поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, но затем перешел в Военно-медицинскую академию, которую окончил в 1889 г. Доктор медицины, приват-доцент Военно-медицинской академии. Был участником Русско-японской войны — помощником главноуполномоченного Российского общества Красного Креста по Южному району театра военных действий. Награжден орденом Святого Владимира 3-ей и 4-ой степени с мечами. Получил приглашение ко двору как раз в связи с участием в этой войне, ибо привлек внимание Царствующих Особ своей книгой «Воспоминания военного врача». В апреле 1905 г. пожалован в лейб-медики, а с апреля 1908 г. — в должность лейб-медика Николая II. Отличался высокой нравственностью, был сдержанным. Близкие отмечали, что он никогда не рассказывал о болезнях Царствующих Особ. Практиковал и вне царского дворца. Член Военно-медицинского Ученого Комитета и Главного Управления Российского общества Красного Креста. В первой мировой войне потерял сына Дмитрия. Добровольно остался с Царской Семьей и уехал с нею в Тобольск. Кроме медицинского наблюдения в Царской Семье открыл бесплатную практику для населения города. В конце апреля 1918 г. с первой группой Семьи, сам страдая от почечной болезни, выехал в Екатеринбург и оказался в Ипатьевском доме. Выступал в роли защитника Семьи от грубости и насилия перед комендантами и властями, посредника в постановке насущных вопросов. По свидетельству И. Мейера, Боткина незадолго до расстрела вызывали представители власти и предлагали покинуть Царскую Семью, выйти на свободу, но он от этого отказался. Оказался единственным из заключенных дома, кто знал о надвигающейся смерти. О достоверности этого свидетельствует текст недописанного им предсмертного письма, как считают, — брату, А. Е. Боткину («Я умер, но еще не похоронен...»). Расстрелян в ночь на 17 июля в доме Ипатьева в Екатеринбурге. Останки найдены под Екатеринбургом, наряду с другими, и идентифицированы. Канонизирован 1 ноября 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей как святой мученик Евгений. Его останки погребены в июле 1998 г. в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга.

Браницкий П. П. — прапорщик, беспартийный, участник Первой мировой войны. В Екатеринбурге в 1917 г. участвовал в работе среди солдат, член горсовета. Входил в конце октября — начале ноября в Екатеринбургский Военно-революционный комитет из представителей всех соцпартий. Перешел на военную службу к большевистской власти, назначен командиром дружины, а по ее переформированию в 1-й Уральский стрелковый полк РККА — командиром его. Во главе полка участвовал в борьбе с войсками атамана А. И. Дутова на Южном Урале. Будучи в начале июня 1918 г. вызванным в Екатеринбург, в полк, оказавшийся в тылу противника, вернуться не смог. Находился сначала при штабе Северо-Урапо-Сибирского фронта, затем — 3-й армии. Участвовал в гражданской войне.

Брюханов Николай Павлович (1878-1942). Родился в г. Симбирске, учился в гимназии, исключался из нее за участие в нелегальной революционной работе. Учился в Москве. В 1899 г. за участие в студенческих беспорядках выслан. С 1901 г. проживал и работал в Уфе. Вступил в РСДРП в 1902 г. Участник революционной работы в Уфимской губернии. После Февральской революции — председатель Уфимского комитета партии, Уфимского совета. После Октябрьского переворота — один из руководителей губернии. С февраля 1918 г. — заместитель наркома продовольствия, с ноября — член Совета рабочей и крестьянской обороны, ведал снабжением армии и флота продовольствием. В дальнейшем —нарком, на партийной и советской работе. В 1927-1934 гг. кандидат и член ЦК ВКП(б), член ВЦИК и ЦИК СССР.

Буксгевден София Карловна (1884-1956). Баронесса, фрейлина императрицы Александры Федоровны. Добровольно последовала за Царской Семьей в Тобольск. Участвовала как посредница в сокрытии царских сокровищ. Со второй группой Царской Семьи в конце мая 1918 г. прибыла в Екатеринбург. Избежав ареста и гибели, эмигрировала. Приехала в Копенгаген, к обосновавшейся там Императрице — матери Николая II Марии Федоровне, до замужества — датской принцессе. Умерла 26 ноября 1956 г. в Лондоне.

Быков Павел Михайлович (1888-1953). Родился в Екатеринбурге в семье торговца. В 1904 г. вступил в партию большевиков. Чертежник, рабочий, журналист. Принимал активное участие в революционной работе, преимущественно на Урале, в Екатеринбурге. В 1917-1918 гг. — председатель исполкома Екатеринбургского совета, заместитель председателя окружного совета, член исполкома Уральского областного совета, делегат I и II Всероссийских съездов советов, участник Октябрьского переворота, член Президиума ВЦИК. С апреля 1918 г. — председатель областной коллегии по делам военнопленных и беженцев, затем — в Красной армии на журналистской работе. После гражданской войны — на советской и журналистско-издательской работе на Урале, а с 1928 г. — в Ленинграде. В последние годы жизни — персональный пенсионер.

Ваганов Степан Петрович (1886(?)-1918). Родился в п. Верх-Исетский завод в семье рабочего. Рабочий. Юношей включился в революционную борьбу. В 1910-1918 гг. служил на Балтийском флоте. Участвовал в революционных событиях в Кронштадте и Петрограде. В начале 1918 г. вернулся на свой завод. Весной 1918 г. в составе красногвардейской дружины под командованием П. 3. Ермакова участвовал в борьбе с антибольшевистскими казачьими войсками А. И. Дутова, в конной разведке. Помощник военного комиссара ВИЗа. Во время госпитализации Ермакова замещал его. Был связан с облчека. Возглавлял карательные операции, отличался крайней жестокостью и снискал всеобщую ненависть населения поселка. Участвовал в расстреле Царской Семьи. Один из руководителей захоронения трупов. В момент вступления в Екатеринбург антибольшевистских частей и отрядов не успел бежать. Прятался в огороде и в бабушкиной бане, где его увидели визовские жители и самосудом расправились с ним во дворе, не зная, что Ваганов участвовал в расстреле Семьи Романовых и его показания новым властям, следствию имели бы особую ценность. Существующая версия, будто Ваганов вел дневник, зафиксировал в нем события, связанные с расстрелом заключенных в Ипатьевском доме, написал, что вместо Романовых была казнена какая-то другая семья, — абсолютно несостоятельна. После 19 июля он был в гуще событий, ему было бы не до дневника. К тому же участникам расстрела даже устно рассказывать о нем было запрещено. А главное — Ваганов был малограмотным и почти ежедневно пил, из-за этого, очевидно, и не успел эвакуироваться. Ни сам дневник, ни какие-либо факты, подтверждающие его существование, никогда не были выявлены.

Вайнер Леонид Исакович (1878-1918). Родился в Казани в семье ремесленника. Учился в Пермском горнозаводском училище, в котором создал марксистскую группу, за что и был исключен. Рабочий, маркшейдер. Вступил в партию большевиков в 1905 г. в Перми. В Первой русской революции участвовал как член боевой группы. Вел нелегальную работу в Перми, Вятке, Екатеринбурге и ряде других городов. В Вятке был учеником, затем наборщиком в типографии. В 1908-1909 гг. — член Екатеринбургского комитета большевиков, пропагандист. Работал в потребительском обществе и в других организациях. Арестовывался. В дни Февральской революции и далее — секретарь большевизировавшейся городской Думы, член совета. Был избран в состав городского комитета РСДРП(б). В 1918 г. — член Уралобкома РКП(б), член и секретарь его президиума. 25 июля под Екатеринбургом попал в плен к белым и был расстрелян.

Вацетис (правильно — Вациетис) Иоаким Иоакимович (1873-1938). Родился в Курлянд-ской губернии в семье батрака. Окончил Виленское военное училище и Академию Генерального штаба. Участник Первой мировой войны, полковник. После Октябрьского переворота перешел на сторону большевиков. С весны 1918 г. — командир дивизии латышских стрелков. Оказал огромную помощь большевикам в подавлении выступлений против них и в укреплении их власти, в частности в июльский период 1918 г., когда вспыхивали левоэсеровские восстания. В июле-сентябре 1918 г. —командующий Восточным фронтом, в сентябре 1918 г. — марте 1919 г. — Главнокомандующий Вооруженными Силами Республики, в январе-марте 1919 г. одновременно командующий армией Советской Латвии. С августа 1919 г. по 1921 г. — в Реввоенсовете Республики. С 1922 г. — профессор Военной академии (позднее — имени М. В. Фрунзе). Командарм 2-го ранга. Репрессирован. Реабилитирован посмертно.

Вильтон Роберт (Роберт Альфредович). Англичанин. Корреспондент крупнейшей английской газеты «Тайме» в Петрограде. В России жил и работал еще с довоенных лет. Хорошо говорил на русском языке, полюбил Россию, как он отмечал сам, знал жизнь императорского Двора, Государя и Государыни. Добровольно принял участие в войне против Германии в составе Русской армии, в одном из жарких боев под Барановичами проявил героизм. Несмотря на штатскую принадлежность, был награжден боевым Георгиевским крестом 4-й степени. После Октябрьского переворота некоторое время был на родине, затем снова вернулся в Россию, в Сибирь. В марте 1919 г. он встретился с Верховным правителем России А. В. Колчаком, с генералом М. К. Дитерихсом, занимавшимся по поручению первого расследованием обстоятельств убийства Романовых на Урале, и был назначен заведующим фотолабораторией следственной группы Н. А. Соколова. Сопровождал следователей, генерала Дитерихса на месте событий, делал многочисленные снимки. Большой и бесценный фотоматериал в деле — его заслуга. Кроме того, Вильтон самостоятельно выяснял некоторые детали, относящиеся к трагедии. Он сыграл первостепенную роль в спасении следственных материалов, вывозе в марте 1920 г. их из Харбина в Европу. Отдавал на расшифровку каббалистические знаки, сфотографированные в 1918 г. в комнате убийства. Вильтон первым опубликовал на основе непосредственных материалов следствия книгу. Обратив особое внимание на первостепенную роль в организации преступления большевиков из числа евреев, он вызвал резкую реакцию части английского общества, в конечном итоге, — травлю. В результате Вильтон лишился места в газете «Тайме».

Войков Петр Лазаревич (настоящее имя — Вайнер Пинхус, 1888-1927). Родился в г. Керчи. За нелегальную революционную работу исключен из местной гимназии. Член РСДРП с 1903 г., меньшевик, с августа 1917 г. — большевик, участник боевой организации. Учился в Петербургском горном институте, был исключен из него. Участвовал в террористических актах. Разыскивался для предания военному суду. Длительное время был в эмиграции, учился в Женевском университете и окончил его. По профессии химик. В Россию вернулся после Февральской революции. Работал в Министерстве труда Временного правительства, с которым после июльских событий порвал. С осени 1917 г. работал на Урале, в Екатеринбурге, секретарем областного бюро профсоюзов и председателем Екатеринбургской Думы, членом городского совета. После Октябрьского переворота —член исполкома Уралсовета, комиссар продовольствия. Входил в «тройку» по делу о судьбе Романовых. Был последовательным сторонником их истребления. Автор провокационных писем Николаю II от имени «офицера» с целью согласия того на побег, который должен был использоваться как предлог для физического уничтожения Царской Семьи. Присутствовал при расстреле и захоронении Семьи Романовых, снабжал Я. X. Юровского горючими материалами и кислотой для уничтожения трупов. В дальнейшем — на советской и профсоюзной работе в Москве. В 1919 г. назначен представителем Совнаркома в правлении Центросоюза, в котором избран заместителем председателя. С 1920 г. — член коллегии Наркомвнешторга. Был назначен председателем советской делегации в смешанной советско-польской комиссии по реализации Рижского договора. Одновременно состоял членом правления треста «Северолес», затем был председателем делегации по заключению торгового договора с Польшей. Тяготел к роскоши (в Екатеринбурге занимал особняк бывшего горного начальника Урала, захватил некоторые драгоценности Царской Семьи). С 1924 г. — полномочный представитель СССР в Польше. В 1927 г. убит в Варшаве 19-летним учащимся Русской гимназии Б. С. Ковердой, который вопреки утверждениям в официальной советской печати никаким «белогвардейцем» не являлся, в годы гражданской войны был мальчиком 9-12 лет.

Волков Алексей Андреевич (1859-1929). Камердинер императрицы Александры Федоровны. Добровольно отправился с Царской Семьей в Тобольск, там находился вместе с ее членами в бывшем губернаторском доме. В конце мая 1918 г. вместе со второй группой Царской Семьи был доставлен в Екатеринбург, но помещен не в Ипатьевском доме, а во 2-й Екатеринбургской тюрьме, совместно с генералом И. Л. Татищевым (в одной камере), графиней А. В. Гендриковой, гоф-лектрисой Е. А. Шнейдер. В июле вместе с Гендриковой и Шнейдер был отправлен в Пермь и заключен в местную тюрьму. В ночь на 4 сентября 1918 г. вместе с другими был выведен в пригород на расстрел, но совершил смелый побег и остался жив. С большими усилиями пробрался через фронтовую линию в Екатеринбург. Давал ценные сведения следствию по делу гибели Царской Семьи. Эмигрировал во Францию, там составил и в 1928 г. опубликовал воспоминания «Около Царской Семьи».

Воробьев Владимир Александрович (1896-1937). Родился в интеллигентной семье на Урале. Окончил Екатеринбургское реальное училище. Проучился год в Технологическом институте в Петрограде, где в конце 1914 г. вступил в РСДРП. До Февральской революции был рабочим в Невьянске. После нее — секретарь партийного комитета и совета города. С июня 1917 г. — секретарь Уралоблсовета, с сентября — одновременно редактор большевистской газеты «Уральский рабочий». С начала 1918 г. — член обкома партии большевиков, член исполкома облсовета. Принимал участие в охране ДОНа в качестве дежурного от совета. В июне 1919 г. Урало-Сибирским бюро ЦК РКП(б) из Уфы был направлен через линию фронта в Екатеринбург для подпольной работы в тылу белых в качестве резидента и организатора нелегальной типографии. Успел провести небольшую работу до вступления в середине июля на Средний Урал красных. До осени 1921 г. — на руководящей партийной и редакторской работе на Урале, затем — в ЦК РКП(б). Через год — вновь на Урале, затем в Средней Азии. В 1925-1929 гг. в Москве, последовательно —редактор «Бедноты» и «Крестьянской газеты». С 1927 г. — исключался из партии за поддержку платформы Л. Д. Троцкого и восстанавливался. Использовался на низовой научной работе в центре и Средней Азии. В 1937 г. расстрелян. Реабилитирован посмертно.

Галкин Сергей Терентьевич (1890 — после 1961). Родился в д. Галкино Вятской губернии в крестьянской семье. Телеграфист. Участник революционных событий в 1917 г. в Уфе. В мае вступил в партию большевиков. В 1918 г. — комиссар почт и телеграфов Уфимской губернии. В апреле включен в отряд К. А. Мячина — П. В. Гузакова, обеспечивавший перевозку Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург. Выполнял обязанности секретаря Мячина и телеграфиста. В дальнейшем — политработник 2-й армии, на чекистской рабски (председатель Уфимской губчека), председатель губпрофсовета. Персональный пенсионер.

Гендрикова Анастасия Васильевна (1888-1918). Из рода пожалованных во дворянство родственников жены Петра I, императрицы Екатерины I. Графиня, фрейлина императрицы Александры Федоровны. Добровольно сопровождала Царскую Семью в Тобольск, оказалась там в заключении. Со второй группой членов Семьи Николая II увезена в Екатеринбург, там помещена в тюрьму, в июле увезена в Пермь и в пригороде тайно в ночь на 4 сентября 1918 г. убита. 1 ноября 1981 г. канонизирована Русской Православной Церковью Заграницей.

Гиббс Сидней (Сидней Иванович, 1876-1963). Англичанин, преподаватель английского языка у детей Николая II, гувернер Алексея. Добровольно последовал за Царской Семьей в Тобольск, затем со второй ее группой — в Екатеринбург. Как иностранец, смог избежать заключения с остальными приближенными Императора (хотя из Москвы в середине апреля 1918 г. и поступил приказ на этот счет) и гибели. Проживал в Китае. В апреле 1934 г. перешел в Православие, принял монашеский постриг с именем Николай и вскоре стал иеромонахом. В 1938 г. вернулся в Англию. После Второй мировой войны основал в Оксфорде православный храм. Вывез из России и сохранил некоторые предметы и иконы Царской Семьи, которые в дальнейшем поместил в своей домовой церкви свт. Николая. Был весьма влиятельным священнослужителем. Умер в сане архимандрита.

Голощекин Филипп Исаевич (настоящие имя и отчество — Шая Исаакович, длительное время именовался Исаем Исаковичем, а с периода гражданской войны — Филиппом (партийная кличка) Исаевичем, 1876-1941). Родился в г. Невель Витебской губернии, в семье подрядчика. Окончил четыре класса. Приказчик. Закончил зубоврачебную школу, получил профессию зубного техника. Затем — профессиональный революционер. В 1903 г. вступил в партию большевиков. Вел революционную работу в Петербурге, Кронштадте, Сестрорецке, Москве и других городах. Участник революции 1905-1907 гг. В 1906 г. избран членом Петербургского комитета РСДРП. После роспуска 1-й Государственной Думы был арестован и приговорен к 2 годам крепости. Через год освобожден, но 1 мая 1907 г. вновь арестован. После освобождения — член и организатор Петербургского исполнительного комитета РСДРП. Участвовал в террористических акциях. В 1909 г. эмигрировал, участвовал в совещании расширенной редакции «Пролетария» в Париже, познакомился с В. И. Лениным. По возвращении вскоре в Россию — член Московского комитета РСДРП. В декабре 1909 г. арестован и сослан в Нарымский край, откуда в следующем году совершает побег. Побывал и выступал на Урале — в Екатеринбурге и Перми. Вел работу в Москве, воссоздал там партийный комитет. В 1912 г. участвовал в работе VI (Пражской) конференции РСДРП, на которой был избран членом ЦК РСДРП и его русского бюро. Вновь ведет работу в Москве. После очередного ареста сослан в Тобольскую губернию, откуда совершил побег, работал в Петербурге и на Урале. Участвовал в Краковском совещании ЦК РСДРП с партийными работниками. При объезде организаций на Урале в марте 1913 г. был арестован и выслан в Туруханский край, где вместе с Я. М. Свердловым и другими большевиками пробыл до Февральской революции. Свердлов и Голощекин чрезвычайно сблизились, стали друзьями на всю жизнь. В справке 448 Департамента полиции Голощекин характеризуется, как «ярый ленинец». Большой знаток революционных кадров, в том числе большевистских, В. И. Бурцев говорил: «Я знаю Голощекина... Это типичный ленинец. В прошлом он организатор многих большевистских кружков и участник всевозможных экспроприаций. Это человек, которого кровь не остановит. Эта черта особенно заметна в его натуре: палач, жестокий, с некоторыми чертами деградации». Бурцев указывал и на особую близость Голощекина со Свердловым, их отношения «на ты». К. Т. Свердлова из числа друзей, приезжавших в Москву и живших у них в кремлевской квартире, первым называет и особо выделяет Голощекина. После победы Февральской революции из Нарыма он приезжает в Петроград и до мая 1917 г. работает в ЦК как его член и представитель этого органа в Петербургском комитете. Участвует в VII (Апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б). В конце мая выезжает на Урал, как представитель ЦК партии. При его выезде Я. М. Свердлов сообщает местным большевикам: «К вам на Урал поехал товарищ Филипп, человек очень энергичный, с правильной линией». На Урале с его одной из трех крупнейших партийных организаций, многочисленным пролетариатом Свердлову нужен был «свой» человек. Голощекин избирается членом и секретарем Пермского комитета РСДРП(б), затем — членом и секретарем областного комитета. Участвует в работе VI съезда РСДРП(б). Был членом Пермского, затем Екатеринбургского советов, членом исполкома Уральского областного Совета. Участвовал в организации Красной гвардии, на протяжении ряда месяцев стоял во главе ее областного руководства. В середине октября 1917 г. в качестве делегата II Всероссийского съезда рабочих и солдатских депутатов прибыл в Петроград. Был включен в ВРК при Петроградском совете, активно участвовал в Октябрьском вооруженном восстании и съезде советов. После победы восстания выполнял поручения по организации приема различных делегаций, готовя их ко встрече с Лениным. Участвовал в переговорах ВЦИК с Викжелем, помог В. И. Ленину в их прекращении. Практически была уже достигнута договоренность во ВЦИКе, даже в большевистском руководстве с представителями социалистических партий об устранении Ленина от руководства правительством. По поручению Ленина Голощекин срочно собирал его сторонников для участия в заседании большевистской фракции ВЦИК. «Я отправился на фракцию, — вспоминал Голощекин, — по дороге захватив несколько встретившихся мне товарищей. Во фракции шел горячий спор. Когда прения уже были закрыты и надо было приступить к голосованию, открылась дверь, и Владимир Ильич быстро вошел, подошел к столу председателя и попросил слова. Некоторые начали кричать, что прения закрыты, но собрание дало слово Владимиру Ильичу. Я очень сожалею, что в памяти не осталась эта речь. Она длилась довольно долго, около 1-1,5 часа. В этой речи он, между прочим, разбирал опыт большевизма, останавливался на отдельных этапах, доказывая правоту нынешней политики и, буквально бичевал колеблющихся и "путаников", называя их предложение "изменой". Кончил он, насколько я помню, словами: иПусть слабохарактерные интеллигенты, слабосильные и путающиеся идут куда хотят, пусть их будет большинство, я останусь с рабочими и матросами, и мы пойдем нашим путем к победе". Разумеется, большинство фракции голосовало за предложение Владимира Ильича». Голощекин отмечал, что перед его отъездом на Урал Ленин определенно ориентировался на оттягивание созыва и последующий разгон Учредительного собрания. Рушились надежды и расчеты части большевиков и других партий на создание однородного социалистического правительства, демократический путь развития страны. По приезде в ноябре 1917 г. в Екатеринбург вместе с другими добивается ликвидации созданного здесь «Объединенного революционного комитета народной власти» из представителей ряда социалистических партий и беспартийных. Как и многие члены Уралобкома РСДРП(б), исполкома облсовета, занимает в целом левобольшевистские позиции, участвует в быстрой ликвидации прежних местных государственных, милицейских и судебных структур. Выступал в соответствии с решением Урапобкома против заключения Брестского мира, изменив позиции по этому вопросу на VII съезде РКП(б), делегатом которого был. Тогда в марте 1918 г. он встречался с Лениным. Речь преимущественно шла о Царской Семье, находившейся в Тобольске. Уральское руководство жаждало завладеть Романовыми, убить их или перевезти в Екатеринбург. Дело осложнялось тем, что Тобольск и его власть были в административном ведении Омска, западносибирского руководства. После встречи с Лениным, Свердловым и возвращения в Екатеринбург Голощекин, его друзья и товарищи действуют согласованно с центром и решительно, Тобольск, Тюмень фактически подчиняют своей власти. Голощекин освободился от секретарства в обкоме РКП(б), но остался признанным партийным лидером, представителем центра и посредником. Ему — члену президиума облисполкома — поручено с января руководство всей советской работой, советским аппаратом на Урале. Он — комиссар юстиции, непосредственно курирует силовые структуры, в том числе сформированной им облчека. С февраля 1918 г. Голощекин — военный комиссар Уральского облвоенкомата, с мая — военный комиссар Уральского военного округа. Участвует в формировании красногвардейских и красноармейских частей и отрядов, в организации борьбы с казачьими войсками атамана А. И. Дутова, затем — чехословаков и белогвардейцев. Он наряду с П. Л. Войковым и Б. В. Дидковским — член «тройки» по делам Царской Семьи. К ним активно подключается А. Г. Белобородов — товарищ председателя, а с середины марта 1918 г. — председатель Уралсовета; они добиваются перевода Царской Семьи, целого ряда членов Дома Романовых на Урал. В мае по вопросу о Царской Семье выезжал в Москву. В июле 1918 г. уерез Голощекина, вновь побывавшего в Москве, реализуется приказ Ленина и Свердлова о расстреле Романовых. До конца 1918 г. Голощекин являлся и главным политическим комиссаром 3-й армии Восточного фронта. В декабре 1918 г. включается в состав Сибирского (Урало-Сибирского) бюро ЦК РКП(б), руководившего подпольной работой коммунистов в тылу противника за линией Восточного фронта. Весной и летом 1919 г. член РВС Туркестанской армии; между ним и Л. Д. Троцким возникли трения. С августа — председатель Челябинских ревкома и комитета РКП(б). Со дня образования (3 сентября) Челябинской губернии формирует и возглавляет ее руководящие органы. С октября 1919 г. по май 1920 г. — член Комиссии ВЦИК и СНК РСФСР по делам Туркестана. С августа 1920 г. — уполномоченный ВЦИК и СНК по продовольствию в Костромской губернии. На протяжении нескольких месяцев 1921-1922 гг. — секретарь Уральского бюро ЦК РКП(б), затем — председатель Самарского губисполкома и Самарского губкома РКП(б). С октября 1924 г. по лето 1933 г. — секретарь крайкома партии Казахстана. Попирал национальные обычаи, разжигал классовую борьбу, проводил репрессии, форсировал коллективизацию, принуждая казахов к оседлости. В конце 1920-х — начале 1930-х гг. в Казахстане в результате репрессий, голода, эпидемий погибли миллионы людей, многие откочевали за пределы СССР. Многократно сократилось поголовье скота. На XIII—XIV съездах Голощекин избирался кандидатом в члены ЦК, а на XV-XVI — членом ЦК партии. Избирался и во ВЦИК. Летом 1933 г. из Казахстана отозван, некоторое время работал в Наркомате Рабоче-Крестьянской инспекции, а осенью был назначен главным арбитром при СНК СССР. Был репрессирован. В заключении, стремясь к освобождению или смягчению режима, прекращению пыток, в заслугу себе ставил уничтожение Царской Семьи. В октябре 1941 г. в п. Барбыш под Куйбышевом расстрелян. Посмертно реабилитирован.

Гузаков Петр Васильевич (1889-1944). Родился в рабочей семье Симского завода Златоустовского уезда Уфимской губернии. Окончил начальную (заводскую) школу. Включился в революционную борьбу, в 1905 г. вступил в партию большевиков. Один из видных южноуральских боевиков в период Первой русской революции и в последующие годы. Участвовал в экспроприациях с убийствами. Отбывал заключение, ссылку, некоторое время находился в эмиграции. С лета 1909 г. был в Брюсселе, затем в Париже, в Италии. Учился в партшколе в Болонье. В 1911 г. возвратился на нелегальную работу: Вятка, Казань, Златоуст, Уфа. В июле того же года арестован, осужден на каторгу и ссылку в Иркутскую губернию. После Февральской революции, в мае вернулся на родину, в Сим. С лета 1917 г. и после Октябрьских событий — председатель партийного комитета и Совета Симского горного округа. Делегат VI съезда РСДРП(б). В 1918 г. — военный комиссар округа. Участник вооруженной борьбы с войсками А. И. Дутова. Весной и летом 1918г. — помощник командующего Самаро-Оренбургским фронтом, заместитель командующего 2-й армии. В апреле 1918 г. во главе отряда под руководством К. А. Мячина участвовал в перевозке Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург. Позднее — на чекистской работе в 5-й армии. По заданию Урало-Сибирского бюро ЦК РКП(б) в июне — июле 1919 г. во главе отряда проник в тыл белых и поднял в Златоустовском уезде восстание. Затем вновь на чекистской работе — в Омске, Уфе, Курске. С 1923 г. — на партийной, советской, хозяйственной и научной работе в Москве. Был репрессирован: в 1938 г. арестован, но в годы войны освобожден.

Демидова Анна Степановна (точнее — Стефановна, 1878-1918). Родилась в дворянской семье основателя г. Череповца, губернатора. Закончила Смольный институт благородных девиц. Комнатной девушкой (горничной) Императрицы оказалась в связи со службой при Дворе ее знакомых в 1901 г. Добровольно поехала с Царской Семьей в Тобольск, а оттуда в конце мая 1918 г. со второй ее группой — в Екатеринбург. В Тобольске в роли посредницы —доверенной Семьи участвовала в укрытии ее сокровищ, зашивании в одежду и свою подушку драгоценностей. Все время находилась с Романовыми в Ипатьевском доме. При расстреле в подвале дома в ночь на 17 июля погибла одной из последних, ибо прикрывалась от пуль подушкой, наполненной драгоценными камнями. Останки, найденные в захоронении под Екатеринбургом, идентифицированы и в июле 1998 г. погребены в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. 1 ноября 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей канонизирована как святая мученица Анна.

Демьянов Авраамий Федорович (1893-1952). Рабочий. Участник революционного движения в Омске, Тобольске и других городах Западной Сибири. В 1917 г. вступил в партию большевиков. Один из инициаторов создания отряда Красной гвардии из железнодорожников Омска, рабочих других предприятий города. Вскоре стал начальником Красной гвардии Омска. В связи со слухами о подготовке побега Царской Семьи был направлен в Тобольск для взятия дела ее охраны в свои руки. Это была попытка западно-сибирского советско-партийного руководства завладеть Семьей и с центром решать ее судьбу. 26 марта 1918 г. Демьянов с отрядом красногвардейцев в 100 человек прибыл в Тобольск. Полномочия его как комиссара Западно-Сибирского совета были обширными — чрезвычайными в масштабах Тобольского уезда и города. Однако выполнить миссию не смог, ибо с помощью центра положением в городе овладели руководители Урала. Участник гражданской войны. В дальнейшем на военной и партийно-советской работе.

Деревенко Владимир Николаевич (1879-1936). Окончил Петербургскую Военно-медицинскую академию (в 1904 г.), доктор медицины, приват-доцент, с 1912 г. лейб-медик (хирург), врач цесаревича Алексея, в 1917-1918 гг. врач его и Отряда особого назначения в Тобольске. В Екатеринбурге, куда прибыл в конце мая со второй группой Царской Семьи, перешел на советскую медицинскую службу. Затем остался у белых, но при их разгроме не покинул Сибирь и вновь оказался на службе у советов. Работал в красноармейском госпитале, других лечебных учреждениях. Многократно арестовывался, допрашивался, в итоге был осужден на 5 лет тюремного заключения и погиб.

Дзержинский Феликс Эдмундович (1877-1926). Из мелкопоместной дворянской семьи Виленской губернии. Во время обучения в Виленской гимназии (в 1895 г.) вступил в социал-демократическую организацию. В 1907 г. избран в ЦК РСДРП. За участие в революционном движении многократно арестовывался, отбывал тюремное наказание и ссылку. Февральской революцией был освобожден из Бутырской тюрьмы в Москве. VI съездом партии большевиков избран членом ее ЦК, которым был все последующие годы. В июне 1917 г. избран кандидатом в члены ВЦИК советов, а в октябре — членом ВЦИК. Активный участник Октябрьского переворота, член Военно-революционного комитета. С декабря 1917 г. — председатель ВЧК (Всероссийской Чрезвычайной комиссии). Принимал деятельное участие в судьбе Царской Семьи, руководстве ее перевозкой из Тобольска в Екатеринбург, подготовке убийства, контроле за его осуществлением и розыске сокровищ. В частности, сформировал чекистский латышский отряд Родионова (Я. М. Свикке), участвовал в подготовке и посылке в Екатеринбург вместе с Ш. И. Голощекиным особого уполномоченного В. И. Ленина и Я. М. Свердлова, дав ему в сопровождение чекистский отряд интернационалистов. Принимал уполномоченного по его возвращении с Урала, после выполнения распоряжения Москвы о,расстреле Романовых. Оставался председателем ВЧК (с 1922 г. — ГПУ, ОГПУ) и далее. В 1919-1923 гг. — нарком внутренних дел, с 1921 г. одновременно — нарком путей сообщения. С 1924 г. — председатель ВСНХ СССР. В 1922-1924 гг. член Оргбюро, с 1924 г. — кандидат в члены Политбюро и Оргбюро ЦК партии. Член ЦИК СССР.

Дидковский Борис Владимирович (1883-1938). Родился в Житомире, в семье офицера и учительницы. Окончил Киевский кадетский корпус. Поступал в высшие учебные заведения в Петербурге, исключался за участие в революционной работе. Член Партии социалистов-революционеров. Эмигрировал, закончил Женевский университет со степенью бакалавра. С 1913 г. работал геологом на Урале, в Николае-Павдинском округе. После Февральской революции вновь включился в революционную деятельность, председательствовал в Верхотурском уездном совете. В марте 1917 г. вступил в партию большевиков. Был избран в областной совет. После Октябрьского переворота — член исполкома и его президиума, зам. председателя исполкома Уралоблсовета, зам. комиссара производства. Подключен к решению судьбы Царской Семьи, вошел, наряду с Ш. И. Голощекиным и П. Л. Войковым, в специальную «тройку». Участвовал в переговорах с центром. Был среди лиц, встречавших 30 апреля 1918 г. Николая II, членов его Семьи, при помещении их в дом Ипатьева, при личном обыске. В дальнейшем в связи с поездкой в Москву и Петроград, выездом на Северный Урал, а также некоторыми трениями с руководством области от дела Романовых отошел. Участник гражданской войны. Во главе отряда прорывался к Кизелу. Был комиссаром полка, затем — начальником снабжения 3-й армии. С 1920 г. Дидковский на научной и советской работе. В 1921-1923 гг. — ректор Уральского университета. В 1922-1929 гг. — заместитель, а в 1929-1930 гг. — председатель Уралплана, в 1930-1936 гг. — начальник Уральского геологического управления. В 1937 г. репрессирован, в следующем году расстрелян. Реабилитирован посмертно.

Дитерихс Михаил Константинович (1874-1937). Родился в Петербурге в дворянской семье потомственных военных, выходцев изДании. Окончил пажеский корпус (1894 г.), Академию Генштаба (1900). Участник Русско-японской и Первой мировой войн, начальник штаба 3-й армии, один из главных разработчиков плана так называемого Брусиловского прорыва (1916 г.), генерал-квартимейстер Ставки Верховного Главнокомандующего (сентябрь — ноябрь), начальник штаба Ставки (с 3 (16) ноября 1917 г.), генерал-лейтенант. Выехал в Киев, назначен начальником штаба чехословацкого корпуса. С начала 1919 г. — полностью на службе у Верховного правителя России Колчака. Но и до этого — на общем фронте: в октябре 1918 г. — январе 1919 г. — начальник штаба Западного фронта, в январе 1919 г. — Главнокомандующий этого фронта, затем генерал для особых поручений при Ставке Колчака. Ему было поручено общее руководство расследованием обстоятельств гибели Царской Семьи и других членов Дома Романовых на Урале; с назначением следователя Н. А. Соколова — всемерно содействовал ему до конца. С 20 июня 1919 г. — командующий Западной армией с одновременным подчинением ему Сибирской армии и Камской речной боевой флотилии. С 14 июля по начало ноября — Главнокомандующий Восточным фронтом, одновременно — начальник штаба Верховного Главнокомандующего. В августе —также исполняющий обязанности военного министра. В ноябре 1919 г. выехал в Харбин. Руководил эвакуацией вещественных доказательств и следственных материалов по делу об убийстве Царской Семьи. В июне 1922 г. в Приморье избран Земским собором Единоличным правителем и воеводой Земской рати, был сторонником восстановления в стране монархии. В октябре 1922 г. эмигрировал в Китай. Был председателем Дальневосточного отдела РОВС (Российский общевоинский союз) (после генерала М. В. Ханжина). В 1922 г. издал книгу о гибели Царской Семьи. Умер в Шанхае.

Долгоруков Василий Александрович (1868-1918). Из рода Рюриковичей. Рано лишился отца. Пасынок графа, генерала от кавалерии, обер-гофмаршала императорского двора, члена Государственного совета П. К. Бенкендорфа. С 1890 г. — офицер в лейб-гвардии Конно-Гренадерского, затем Кавалергардского полков, с 1910 г. командир 3-го драгунского Новороссийского полка, с 1912 г. — лейб-гвардии Конно-Гренадерского полка, в феврале — июле 1914 гг. — 1-й бригады 1-й гвардейской кавалерийской дивизии. Участник Первой мировой войны, состоял при Ставке. Генерал-майор по гвардейской кавалерии, генерал-майор Свиты императора. Помощник гофмаршала, гофмаршал. Добровольно поехал с Царской Семьей в Тобольск. В начале 1918 г. там был также заключен под арест. Был одним из трех доверенных лиц Николая II, хранил общие деньги, в конце апреля 1918 г. приехал вместе с первой группой Семьи Романовых в Екатеринбург и был заключен во 2-ю тюрьму. Большую часть времени томился в одиночке, что отчасти явилось следствием приезда из Тобольска с оружием, которое при обыске было конфисковано. 10 июля 1918 г. выведен из тюрьмы и расстрелян чекистом, пом. коменданта Ипатьевского дома, участником расстрела Царской Семьи Г. П. Никулиным. Канонизирован 1 ноября 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей как святой мученик воин Василий.

Дутов Александр Ильич (1879-1921). Родился в г. Казалинске Сырдарьинской области в семье дворянина, отставного генерала Оренбургского казачьего войска. Окончил Николаевское кавалерийское училище и Академию Генерального штаба. На службе в частях Оренбургского казачьего войска. Участник Первой мировой войны. Войсковой старшина. В марте 1917 г. избран заместителем, а в июне — председателем Совета Всероссийского Союза казачьих войск. В сентябре на чрезвычайном войсковом круге избран войсковым атаманом Оренбургского казачьего войска. Полковник. После Октябрьского переворота начал вооруженную борьбу против власти большевиков и с переменным успехом вел ее до чехословацкого выступления в конце мая 1918 г. Депутат Всероссийского Учредительного собрания, член Комитета членов Учредительного собрания (Комуч) в Самаре. В 1918-1919 гг. — командующий Оренбургской отдельной (Юго-Западной) армией, главный начальник Южно-Уральского края, с апреля — походный атаман всех казачьих войск России. С лета 1918 г. — генерал-майор, с осени — генерал-лейтенант. В марте 1920 г. с остатками войск ушел в Китай. В марте 1921 г. убит в г. Суйдин.

Евлампиев А. К. (1875-1934). Участник революционного движения. Боевик. В годы Первой мировой войны — в армии, прапорщик. Член РСДРП(б) с 1917 г. После Февральской революции —секретарь, председатель военной секции Уфимского совета, делегат II Всероссийского съезда советов. В 1918 г. —один из руководителей БОНВ (Боевые отряды народного вооружения) в Уфимской губернии. Участник гражданской войны. В дальнейшем — зав. губернским земельным отделом, на другой советской работе.

Ермаков Петр Захарович (1884-1952). Родился в п. Верх-Исетский завод в семье рабочего. Учился в церковно-приходской школе. По окончании ученичества работал слесарем на ВИЗе. В 1905 г. включился в революционную борьбу. В 1906 г. вступил в РСДРП. Состоял в организации боевиков, руководимых большевиками. Выделялся экстремистскими, уголовными устремлениями, участвовал в убийствах, в том числе жандарма, у которого отрубил голову. Будучи в 1907 г. привлеченным к суду по обвинению в убийстве, через год освободился, ибо вину взял на себя боевик В. Кругляшов, казненный через повешение. В 1909-1912 гг. за участие в ограблениях находился в заключении и ссылке в г. Вельске Вологодской губернии. После освобождения вернулся в Екатеринбург, проживал и в других городах. После Февральской революции сформировал на ВИЗе дружину, занимавшуюся конфискациями, бандитским вымогательством; полученные таким образом средства передавались большевистскому комитету и использовались на собственные нужды. Участвовал в октябрьских событиях, затем, во главе отряда, в борьбе с войсками атамана А. И. Дутова. В июне 1918 г. участвовал в подавлении антибольшевистских восстаний на ВИЗе и в Невьянске, лично расстреливал их участников. В середине июля 1918 г. участвовал в расстреле Царской Семьи и ее слуг, их захоронении. Безосновательно приписывал себе руководство этими операциями, говорил о якобы полном сожжении трупов жертв. В период гражданской войны находится на командных и комиссарских должностях батальонно-полкового и бригадного уровня. В дальнейшем — на милицейской и лагерно-охранной работе на Урале. Участвовал в расстрелах репрессированных. Несмотря на «особые заслуги», выполнение палаческих функций в 1920-1930-е гг., большой карьеры в карательной системе не сделал из-за отсутствия административных способностей и тяги к знаниям. В одной из характеристик на него значится: «Интерес к научным дисциплинам... отсутствует. В политической обстановке ориентируется с замедлением». В декабре 1934 г. с должности начальника административно-строевого сектора Уральского областного управления местами заключения вышел на пенсию. Строго предупреждался спецорганами за выступления с воспоминаниями на запрещенную тему об убийстве Царской Семьи (иногда приписывая его себе одному). Умер в Екатеринбурге в 1952 г.

Жилинский Александр Николаевич (1884-1937). Родился в Перми в семье рабочего. Наборщик типографии в городах Урала и центра. Член большевистской партии с 1904 г. В преддверии революционного 1917 г. работал в Екатеринбурге. После Февраля — член городского комитета РСДРП(б), совета, работал в партийной печати, состоял в красногвардейской дружине. После Октября — член областного совета, ведает жилищно-коммунальными вопросами. Участвовал в превращении дома Ипатьева в тюрьму для Царской Семьи — ДОН, решении хозяйственных вопросов его и далее. В дальнейшем — в Красной армии — на хозяйственно-финансовых и командных должностях. По окончании гражданской войны — на хозяйственной работе на Урале. В 1937 г. был репрессирован. Реабилитирован посмертно.

Жильяр Пьер (Петр Андреевич, 1879-1962). Родился в Швейцарии. В 1904 г. окончил Лозаннский университет по отделению классической словесности. Приехал по приглашению для преподавания французского языка в Петербург. С 1905 г. — преподавал французский язык Великим Княжнам, а с 1913 г. — и Наследнику, одновременно и его наставник. Генерал-лейтенант А. А. Мосолов, долго служивший при Дворе, писал: «б гувернеры Цесаревичу перед самой войной взяли швейцарца Жильяра, человека умного и образованного, при том выдающегося педагога». Добровольно последовал за Царской Семьей в Тобольск. Стал одним из доверенных лиц супругов Романовых. В Екатеринбурге был удален от Семьи, остался на свободе. Не погиб главным образом потому, что сохранил швейцарское гражданство. При белых находился на Урале и в Сибири, после их поражения уехал в Харбин. Оттуда в марте 1920 г. уехал на родину. Через французского генерала П. М. Жанена оказал H. A. Соколову содействие в спасении и вывозе в Европу следственных материалов по делу Романовых. Одним из первых издал воспоминания, в которых были отражены обстоятельства гибели Царской Семьи. На родине в начале 1930-х гг. возобновил преподавательскую деятельность. Стал известным профессором французского языка Лозаннского университета, был уважаем коллегами и любим студентами.

Заславский Семен Савельевич (1890-после 1948). Родился в г. Николаеве. Рабочий, 14-летним подростком в 1904 г. вступил в РСДРП(б). Участвовал в революционной и боевой работе партии. Трижды подвергался тюремному заключению и ссылке в Сибирь. Отбывал наказания на протяжении многих лет. После Февральской революции — на Урале. Вел революционную работу в Надеждинском заводе. Председатель совета. Делегат II Всероссийского съезда советов. В марте 1918 г. Уралсоветом направлен в Тобольск во главе красногвардейского отряда с целью организации убийства бывшей Царской Семьи. Всемерно стремился произвести убийство, но максимальные предупредительные меры В. В. Яковлева (Мячина) сорвали зловещий план. Участвовал в помещении в места заключения прибывших в Екатеринбург людей из Тобольска. В дальнейшем — в Красной армии, участвовал в гражданской войне. Окончил курсы Военной Академии. До 1924 г. служил в армии, затем — на хозяйственной работе в Киргизии, в Москве. Участвовал в Великой Отечественной войне, вновь на хозяйственной работе в Москве, с которой в 1948 г. вышел на пенсию.

Зиновьев Григорий Евсеевич (настоящие фамилия, имя и отчество Радомысльский (по метрической записи — Радомышельский) Евсей (Овсей — (Гершен) Аронович) (1883-1936). Коммунист, один из ближайших сподвижников В. И. Ленина, в 1918 г. — председатель Петроградского совета, член Политбюро ЦК РКП(б). Один из инициаторов и организаторов красного террора в Петрограде и стране в целом, высылки на Урал одних, заключения в Петропавловскую крепость других членов Императорского дома Романовых, почти в полном составе затем расстрелянных. Дело заключенных Великих Князей в Алапаевске оставалось подотчетным и ему. Председатель Уралоблсовета А. Г. Белобородов о их гибели 18 июля направил телеграмму и в Москву — В. И. Ленину, и в Петроград — Г. Е. Зиновьеву и его помощнику — председателю Петроградской ЧК М. С. Урицкому. В дальнейшем был председателем Исполкома Коминтерна. Один из главных организаторов тайной переправы царских и других ценностей страны за рубеж. После смерти В. И. Ленина принимал участие в борьбе с И. В. Сталиным за руководство партией и страной, но потерпел поражение. В 1934 г. арестован и осужден на 10 лет по делу «Московского центра», в 1936 г. приговорен к смертной казни по делу «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра» и 25 августа расстрелян. Посмертно реабилитирован 13.06.1988 г.

Зубов Василий Алексеевич (1894-1970-ые). Родился в п. Билимбай Екатеринбургского уезда. Участник Первой мировой войны, окончил учебную команду, затем Петергофскую школу прапорщиков, командовал на фронте стрелковой ротой, после роспуска старой армии вернулся на Билимбаевский завод Екатеринбургского уезда. В феврале 1918 г. вступил в формирующуюся красногвардейскую дружину в Екатеринбурге. Был инструктором ее 1-й сотни, а по сформировании 1-го Уральского стрелкового полка РККА — командир его 1-го батальона, участвовал в операции по обеспечению перемещения Царской Семьи, разоружении антибольшевистски настроенных казаков в районе Челябинска, в боях с частями атамана А. И. Дутова в Оренбуржье, рейде Уральской партизанской армии В. К. Блюхера. С января 1919 г. в качестве командира названного полка в составе 30-й стрелковой дивизии сражался на Восточном и Южном фронтах, служил в Красной армии в мирное время. В 1930-е гг. был репрессирован, в дальнейшем — освобожден из лагерей и реабилитирован.

Ипатьев Николай Николаевич (1869-1938). Родился в Московской губернии в семье дворянина. Отец — художник-архитектор, мать — учительница. Окончил 3-й Московский кадетский корпус, затем Николаевское инженерное училище в Петербурге и Военно-инженерную академию. Служил в армии по специальностям сапера, строителя. В 1906 г. вышел в отставку штабс-капитаном-инженером. Поселился в Екатеринбурге. Приобрел особняк, в числе первых владельцев которого (на 1887 г.) числился И. И. Редикорцев, а последними владельцами были Шаравьевы. Участвовал в строительстве железной дороги Екатеринбург — Кунгур — Пермь. В Екатеринбурге включился в активную общественную и научно-краеведческую деятельность. С 1914 г. — член Уральского общества любителей естествознания, в 1914-17 гг. — гласный (выборный) городской Думы, член железнодорожной и других комиссий. С 1915 г. участвовал в разработке проекта строительства корпуса Уральского горного института и далее был консультантом. В период захвата власти большевиками и ее становления, продолжая состоять гласным Думы до ее разгона весной 1918 г., занимал пост инженера железнодорожных войск. В конце апреля 1918 г. по распоряжению властей срочно был выселен из дома, в который заключили Царскую Семью. Проживал у родственников — Редикорцевых. После расстрела Семьи Романовых, 22 июля, ему вернули ключи от дома. Посмотрев на дом, еще огороженный заборами, на состояние комнат, Ипатьев передал ключи доверенному и ушел, в этом доме уже никогда не проживал. При белых был избран в восстановленную городскую Думу, стал одним из ее руководителей, назначен государственным контролером Временного областного правительства Урала, избран членом Совета Уральского Торгово-промышленного союза, возглавлял в разное время ряд комиссий, в том числе санитарно-эпидемиологическую. Преподавал в горном институте, с большей частью его коллектива под угрозой прихода красных уехал во Владивосток. Затем эмигрировал. Жил и занимался преподавательской деятельностью в Чехословакии. Умер в Праге. Как и его жена, был похоронен на Ольшанском кладбище, во дворе Успенской церкви.

Кабанов Алексей Георгиевич. Солдат одного из гвардейских полков, пулеметчик. Участвовал в одном из парадов с присутствием императора Николая II. Вместе со старшим и младшим братьями (оба — Михаилы) участвовал в революционных событиях 1917 г. на Урале. В апреле 1918 г. прибыл в Екатеринбург, где его братья были чекистами: один начальником, другой — комиссаром 2-й тюрьмы. В нее были заключены сначала князь В. А. Долгоруков, а позднее — другие прибывшие из Тобольска приближенные Царской Семьи. Был включен в штат облчека. В мае 1918 г. конвоировал группу Великих Князей из Екатеринбурга в Алапаевск, где позднее они были убиты. По делам чекистской службы и приходя на службу к братьям-тюремщикам, видел заключенных В. А. Долгорукова, И. Л. Татищева и др. В начале июля заместитель председателя облчека. Я. X. Юровский включил его в состав внутреннего караула в дом Ипатьева, назначив начальником пулеметной команды. Николай Александрович, отличавшийся исключительной памятью, увидев Кабанова во время прогулки в садике Ипатьевского дома, узнал его. Обменялись несколькими словами. Пути бывших гвардейцев — полковника и солдата резко разошлись: один стал заключенным-смертником, другой — чекистом-тюремщиком и палачом. Кабанов участвовал в расстреле членов Царской Семьи и других заключенных, в упаковке и эвакуации имущества казненных. Участвовал в гражданской войне, служил в спецорганах. В последние годы жизни — в Хабаровске, персональный пенсионер.

Керенский Александр Федорович (1881-1970). Из семьи дворянина, директора мужской гимназии в Симбирске. В 1904 г. окончил юридический факультет Петербургского университета. Адвокат. В ходе первой русской революции включился в демократическое движение. Арестовывался. Депутат 4-й Государственной Думы, лидер фракции трудовиков. Один из руководителей масонской организации «Великий Восток народов России»; активно участвовал в расшатывании монархии, политической системы страны в целом. Вошел в первый состав Временного правительства, а в июле 1917 г. стал его председателем. В феврале вступил в Партию социалистов-революционеров. Не желая физического уничтожения Царской Семьи, Керенский все же не предпринял всех мер для ее спасения, вывоза за границу, прежде всего из-за двойственного отношения к этому английского правительства. Он поддался сильнейшему давлению левых групп и масонских кругов, отказал в просьбе Семьи в перемещении ее в заключение в Крым и отправил в российскую глубинку — Тобольск, по соседству с Уралом, где набирали силу большевики, руководство которых было тесно связано с вождями своей партии и экстремистски настроено. В дни Октябрьского переворота и вслед за ним все попытки Керенского сохранить власть, не допустить к ней Ленина оказались безуспешными. В июне 1918 г. эмигрировал. Проживал во Франции и США. Участвовал в политической жизни эмиграции, писал мемуары и исторические работы о революционных событиях в России.

Кобылинский Евгений Степанович (18-1927). Из дворянской семьи. Полковник лейб-гвардии Петроградского полка, участник Русско-японской и Первой мировой войн, неоднократно раненный и контуженный. С марта 1917 г. — начальник караула, затем комендант Александровского дворца в Царском Селе, в котором под охраной содержалась Царская Семья. Главой Временного правительства А. Ф. Керенским назначен начальником Отряда особого назначения для сопровождения и охраны Царской Семьи в Тобольске и в пути к нему. После свержения власти большевиков в Сибири — уполномоченный по охране порядка в уездах Тобольской губернии, затем на военно-хозяйственной службе в Омске. С 1920 г. — в эмиграции в Китае. В 1927 г. провокационным путем был вызван из Харбина в СССР, схвачен, пытаем и погиб.

Колчак Александр Васильевич (1874-1920). Родился на Обуховском заводе Санкт-Петербурга в семье дворянина, офицера, в дальнейшем — генерал-майора. Окончил Морской кадетский корпус. Морской офицер. Участвовал в плаваниях в водах Атлантики и Тихого океана. В 1900-1904 гг. участвовал в двух полярных экспедициях, в 1909-1910 гг. — в третьей. Океанограф, полярный исследователь. Участник Русско-японской и Первой мировой войн (на Балтике), в 1916-1917 гг. — командующий Черноморским флотом, вице-адмирал, реформатор флота. С лета 1917 г. в зарубежной служебной командировке в качестве руководителя Российской военно-морской миссии в США. В 1918 г. — член Правления Китайско-Восточной железной дороги, участвовал на Дальнем Востоке в организации вооруженной борьбы с властью большевиков. С октября — военно-морской министр Директории — Временного Всероссийского правительства, с 18 ноября 1918 г. — Верховный правитель и Верховный Главнокомандующий всеми сухопутными и морскими силами России, признанный вождями белого движения. Адмирал. По изучении с участием генерала М. К. Дитерихса хода расследования дела об убийстве Царской Семьи и ее родственников на Урале принял решение его интенсифицировать и углубить. Поставил следствие на высший профессиональный уровень, содействовал ему. Поручил это дело следователю по особо важным делам Н. А. Соколову, а общее руководство генерал-лейтенанту М. К. Дитерихсу. В 1919 г. 16-18 февраля во время пребывания в Екатеринбурге впервые побывал в доме Н. Н. Ипатьева, определил его к сохранению как исторический памятник. Расстрелян 7 февраля 1920 г. под Иркутском.

Косарев Владимир Михайлович (1881-1945). Родился в Петровской Слободе, близ Ногинска, в Подмосковье, в рабочей семье. Участник революционной борьбы в Москве, член РСДРП с 1889 г., большевик. С 1908 г. — член бюро РСДРП Центральной промышленной области. Арестовывался. Отбывал ссылку в Сибири. В 1916 г. мобилизован в армию в Томске, участвовал в ее разложении. После Февральской революции продолжал революционную работу в Сибири. В августе — сентябре 1917 г. работал в Москве, откуда в качестве представителя ЦК партии вновь был направлен в Сибирь. С ноября 1917 г. — председатель Омского, а с марта 1918 г. — Западно-Сибирского советов. Весной 1918 г. пытался установить в Тобольске контроль силами красногвардейцев из Омска и Тюмени за Царской Семьей, ее охраной, но безуспешно. Не был поддержан центром. В конце апреля, во время прибытия поезда с Николаем II и членами его Семьи к Омску, поддержал К. А. Мячина (В. В. Яковлева) в его борьбе с уральским большевистским руководством; участвовал в переговорах с Москвой. С мая — член Военно-оперативного штаба Западной Сибири. С августа 1918 г. — на партийной и советской работе на Урале, член областного комитета РКП(б). В январе — августе 1919 г. — секретарь Рогожско-Симоновского райкома РКП(б) в Москве. Делегат VIII съезда партии. С августа 1921 г. по август 1922 г. — заместитель председателя Сибревкома и член Сиббюро ЦК РКП(б), затем председатель Новониколаевского губисполкома. В 1923-1927 гг. — член ЦКК и член президиума ЦКК (Центральной контрольной комиссии). С 1928 г. работал в системе легкой промышленности. С 1938 г. — персональный пенсионер.

Кошек Ян. Доктор наук, официальный представитель правительства Чехословацкой республики при Всероссийском Временном правительстве —Директории, а затем и при Верховном правителе России А. В. Колчаке. После передачи 4 января 1920 г. Колчаком власти в «Российской Восточной окраине» атаману Забайкальского казачьего войска, генерал-лейтенанту Г. М. Семенову Кошек стал представителем Чехословакии при нем в Чите. Был председателем Славянского союза в восточных регионах России. В дальнейшем, с поражением белых, был отозван на родину. Летом и осенью 1918 г. — капитан, затем майор. Будучи в Челябинске, Уфе познакомился с поднадзорным, затем арестованным В. В. Яковлевым (К. А. Мячиным). Когда Мячин в начале января 1919 г. был доставлен в Омск, забрал его вместе с сопроводительными документами, тайно освободил и отправил в Маньчжурию.

Крестинский Николай Николаевич (1883-1938). Родился в Могилеве в семье учителя. В начале 1900-х гг. включился в революционную работу, в 1903 г. вступил в РСДРП, вскоре определился как большевик. Вел партийную работу в Витебске, Прибалтике, подвергался арестам. В 1907-1914 гг. учился на юридическом факультете Петербургского университета и окончил его. Был юрисконсультом большевистской фракции IV Государственной Думы. Февральская революция застала Крестинского в Екатеринбурге в роли административно-ссыльного. Вместе с Я. М. Свердловым в апреле проводит Уральскую партийную конференцию, избирается в состав областного комитета и его председателем. На VI съезде партии избран членом ее ЦК. В октябрьские революционные дни пошел на создание коалиционного социалистического Военно-революционного комитета. С декабря переведен на работу в Петроград. Член коллегии Наркомата финансов и заместитель главного комиссара Народного банка, с апреля — комиссар юстиции Петроградской трудовой коммуны (Северной области). Принимал некоторое участие в налаживании контактов между уральским и московским большевистским руководством в деле решения судьбы представителей Дома Романовых. С августа 1918 г. Крестинский в Москве в должности наркома финансов. До 1921 г. — член ЦК. На протяжении 1919-1921 гг. — член Политбюро, Оргбюро и секретарь ЦК партии. В дальнейшем — полпред в Германии. В 1930 г. отозван, находится на советской работе. В 1937 г. арестован и в марте следующего года расстрелян. Реабилитирован посмертно.

Ленин (настоящая фамилия — Ульянов) Владимир Ильич (1870-1924). Родился в г. Симбирске в семье инспектора народных училищ, получившего дворянство. Окончил гимназию. Поступил на юридический факультет Казанского университета, но за участие в студенческом революционном движении был исключен. Позднее, в 1892 г., экстерном сдал экзамены за юрфак Петербургского университета. Работал помощником присяжного поверенного в Самаре, проводимые дела по защите проигрывал. В 1893 г. переехал в Петербург, где включился в активную революционную работу. Осенью 1895 г. создал «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Был арестован и приговорен к сибирской ссылке на три года, которую отбывал в с. Шушенское Енисейской губернии. По освобождении расширял связи с социал-демок-ратическими группами, организациями созданной на I съезде (1898 г.), но фактически сразу распавшейся РСДРП. В 1900 г. выехал за границу и на протяжении многих лет почти непрерывно находился там. Вместе с «Группой освобождения труда», руководимой виднейшим социал-демократом Г. В. Плехановым, наладил издание газеты «Искра», ее нелегальное распространение в России, через нее — подготовку нового съезда партии. II съезд, одним из руководителей которого был Ленин, состоялся в 1903 г. Вскоре в РСДРП произошел раскол на большевиков во главе с Лениным, все решительнее ориентировавшимся на экстремистские методы борьбы, и меньшевиков во главе с Плехановым и Л. Мартовым, действовавших в основном в русле социал-демократизма. В дальнейшем раскол усиливался. Вернувшийся с началом революции 1905-1907 гг. в Россию, Ленин не смог проявить себя ее признанным вождем и вновь эмигрировал. В революции и после нее получили широчайшее распространение поощряемые им террористические акты и экспроприации, проще говоря, бандитизм; он был одним из главных источников поступления средств в партийную большевистскую казну и личного материального благополучия Ленина. Внутрипартийная борьба в конечном счете привела к организационному оформлению большевиков и меньшевиков в самостоятельные партии. Ленин — признанный вождь первой из них. Во время Первой мировой войны, как и в Русско-японской, он выступает за поражение России и гражданскую войну. Через А. Л. Парвуса (И. Л. Гельфанда) налаживает контакт с властями Германии — военного противника России, получает денежные средства и, вернувшись после Февральской революции в апреле 1917 г. в Россию, всемерно способствует развалу ее армии и тыла. Призывает к социалистической революции в России, приняв теоретические установки Парвуса-Троцкого. В октябре со своими приверженцами, используя партию, ставшую уже, по существу, орденской организацией, захватывает власть. Став председателем Совета народных комиссаров, стремясь при крайне шатком положении удержать власть, он навязал партии и стране капитулянтский Брестский мир, одновременно развязывая кровопролитную и разрушительную гражданскую войну в России в расчете на распространение ее в международном масштабе. Одновременно, вопреки выдвигавшимся накануне Октябрьского переворота демократическим лозунгам, приступает к коммунистическим экспериментам, усугубляющим обстановку в стране. В абсолют возводится насилие над народными массами, сопровождаемое массированной демагогической пропагандой о светлом будущем, грядущем счастье на земле в виде социализма и коммунизма. Трагедией для страны, ее народа, для самого Ленина было то, что он верил в проповедуемые им утопические идеи, форсированно проводил их в жизнь и сумел увлечь ими миллионы людей, поселил в них не только надежду на счастье, но и злобу, зависть, жажду крови. Одним из элементов заданного им насилия над имущими слоями и политическими противниками было физическое истребление Царской Семьи и членов Дома Романовых. Несмотря на отдельные высказывания о необходимости суда над бывшим Царем и видимое стремление к этому, Ленин не намеревался организовать суд на деле и фактически сделал все, чтобы его не допустить. Все предопределялось тем, что он изъял дело Романовых из ведения ВЦИКа, взял его под свой непосредственный контроль. На вопросы о суде зимой, весной и летом 1918 г. отвечал утверждениями о его несвоевременности. Бывшая Царская Семья и ее родственники под разными предлогами были просто физически истреблены. При этом Ленин, как и во многих других случаях, действовал тайно, старался продемонстрировать свою непричастность к этому делу. Царская Семья была убита по его тайному приказу, передававшемуся через Я. М. Свердлова, разделявшего позицию Ленина, но действовавшего менее конспиративно. Ценой громадной крови, попрания Церкви, разрушения экономики и культуры Ленин добивается победы в гражданской войне, стабилизации власти. При нем Россия становится авторитарным государством, с тенденцией к тоталитаризму. Сам он — признанный вождь, роль которого культивируется. При возросшей угрозе власти со стороны восстававших в 1920-1921 гг. крестьян, матросов и солдат он одним из последних в партийном руководстве все же склоняется к такому крупному маневру, как НЭП. Но от общего курса на мировую пролетарскую революцию, от насильственных попыток построения коммунизма, даже убеждаясь в явных провалах своих планов, не отказывается, ведет речь только о временном «отступлении». Мучили ли его кошмары расстрела Николая II, его детей, больного мальчика Алексея — неизвестно. Погибавших по его воле было слишком много.

Локацков Михаил Павлович (1883-1928). Из семьи рабочих Миньярского завода Златоустовского уезда Уфимской губернии. Окончил начальную школу. Рабочий. В 1905 г. вступил в большевистскую партию. Входил в дружину боевиков, принимал участие в террористических актах, экспроприациях. Несколько раз арестовывался. Отбыл шестилетний каторжный срок. Февральская революция застала его в Иркутске. Там вел профсоюзную и прочую революционную работу. После Октября — председатель губревтрибунала, затем вновь на профсоюзной работе — председатель Совета профсоюзов Иркутска. После наступления власти белых скрывался, уехал в Уфу. Осенью 1918 г. избран в состав Уфимского подпольного комитета РКП(б). С начала 1919 г. — член Уфимского губкома и горкома РКП(б), затем — инструктор политотдела 5-й армии, член Челябинского ревкома, комитета РКП(б). В 1921-1922 гг. — председатель Челябинского губисполкома. В последующие годы — инструктор ВЦСПС, работник Наркомата РКИ РСФСР. На XIV-XV съездах избирался кандидатом в члены ЦКК ВКП(б).

Локацков Филипп Иванович (1881-1937). Из семьи рабочих Миньярского завода Златоустовского уезда Уфимской губернии. Окончил начальную школу. Служащий. В 1904 г. вступил в большевистскую партию, стал одним из руководителей южноуральских боевиков. Участвовал в экспроприациях, террористических актах. Неоднократно арестовывался. Отбывал ссылку. Активный участник установления в горнозаводском районе власти большевиков. После Октября — комиссар и управляющий заводами Симского горного округа. С июня по декабрь 1918 г. — один из руководителей большевистского подполья в округе, затем в Уфе, в масштабе губернии, начальник боевого штаба. С декабря 1918 г. председатель Уфимского горкома РКП(б), с января 1919 г. — член губревкома. С марта — комиссар отдела снабжения, в июне-июле — член РВС 5-й, а с августа 1919 г. по январь 1920 г. — 3-й (1-й трудовой) армий. С января 1920 г. — на работе в Екатеринбурге (Свердловске), в Уральском совнархозе. В 1926 г. — председатель облисполкома. Затем работает в Москве, в Совнаркоме РСФСР. Делегат XIV-XVI съездов ВКП(б). В 1927-1930 гг. кандидат в члены ЦК партии. Член ВЦИК и ЦИК СССР. Будучи в должности главного арбитра Наркомлеса СССР, репрессирован. Реабилитирован посмертно.

Лукоянов Федор Николаевич (1894-1947). Родился в Перми в семье чиновника. Семья связала свою жизнь с революцией, Ф. Н. Лукоянов, его старший брат и две из трех сестер стали большевиками. В 1913 г. Федор вступает в РСДРП(б). Закончил Пермскую гимназию. В 1912 г. поступил на юридический факультет Московского университета, который не закончил, вернулся в Пермь. Приобрел журналистский опыт. В дни захвата власти большевиками их пермское руководство назначило Лукоянова редактором учрежденной газеты «Пролетарское знамя». Одновременно он являлся председателем штаба Красной гвардии, а затем и председателем губчека. В весенние месяцы 1918 г., по некоторым данным, выполнял спецзадание Уралоблчека как ее агент при Доме народной свободы (под видом плотника) в Тобольске, следил за Царской Семьей, ее перепиской и охраной. 21 июня 1918 г. был назначен председателем областной ЧК, приехал в Екатеринбург, участвовал в организации охраны ДОНа. В составленной в 1942 г. автобиографии указал, что «принимал участив в руководстве расстрелом Семьи Романовых». Сказано неточно: в непосредственном руководстве расстрелом не участвовал, будучи направленным перед тем в Пермь. Подлинным руководителем облчека не являлся: фактически ее работу направляли его заместитель Я. X. Юровский и шеф — Ш. И. Голощекин. С 1919 г. был на редакторской работе в Вятке, Ростове-на-Дону, Москве, а также на советско-хозяйственной работе.

Люханов Сергей Иванович (1875-1954). Родился в крестьянской семье близ Челябинска. Образование — 4 класса. В 1900 г. переехал в Челябинск. В 1907 г. вступил в партию большевиков. Работал до 1916 г. заведующим электрической телефонной станцией и шофером. Был женат на учительнице А. Д. Авдеевой — сестре А. Д. Авдеева. В 1916 г. переехал в Екатеринбург, поступил на фабрику Злоказовых помощником машиниста. В мае 1918 г. был привлечен Авдеевым к охране дома Ипатьева. Фактически сразу же использовался не в качестве постового, а в качестве шофера облчека, ДОНа. Был водителем грузового автомобиля «Фиат», на котором 17-19 июля перевозились трупы расстрелянных в Ипатьевском доме к первому и последнему местам захоронения. Эвакуировался в Пермь, вскоре уехал в г. Осу Пермской губернии. До 1926 г. работал там заведующим электростанцией. До 1939 г. работал в ряде уральских городов, пока не обосновался в Перми, где и скончался. После первых вспышек бахвальства в 1918 г. по поводу участия в захоронении Романовых, потом всю жизнь об этом умалчивал, даже не поднимал вопроса перед официальными органами власти для получения персональной пенсии.

Малышев Иван Михайлович (1889-1918). Родился в г. Верхотурье Пермской губернии в семье железнодорожного возчика. Окончил городское училище, позднее — учительские курсы. Учитель, служащий, профсоюзный работник. Член партии большевиков. С 1905 г. участвовал в революционном движении в ряде городов и поселков Урала, преимущественно в Екатеринбурге. С марта 1917 г. — председатель Екатеринбургского комитета партии, затем председатель городского совета. Делегат VI съезда РСДРП(б). Член исполкома Уральского областного совета и обкома партии. Один из руководителей захвата большевиками власти в Екатеринбурге и в Уральском крае. С января по апрель 1918 г. — председатель Уральского обкома партии. Член облисполкома и комиссар труда. Участвовал в борьбе с войсками А. И. Дутова, летом 1918 г. возглавил советские отряды, боровшиеся с восставшими чехословаками и белыми в районе Златоуста, и там в июне погиб.

Мария (Романова Мария Николаевна, 1899-1918). Великая Княжна, третья дочь императора Николая II и императрицы Александры Федоровны. С детства проявляла природную доброту и обаяние. П. Жильяр оставил о ней такую запись: «Мария Николаевна была красавицей, крупной для своего возраста. Она блистала яркими красками и здоровьем; у нее были большие чудесные серые глаза. Вкусы ее были очень скромны, она была воплощенной сердечностью и добротой». По характеристике следователя Н. А. Соколова, базирующейся на свидетельствах многих, близко знавших и наблюдавших царских дочерей, Мария Николаевна была светлее Татьяны и темнее Ольги, с очень красивыми светло-серыми глазами. Обладала большой физической силой, напоминала, кажется одна из всех детей, деда — императора Александра III. В Семье она была самая простая, самая ласковая, приветливая. Ее сферой были маленькие дети. За свою простоту и ласковость она получила от сестер и брата имя Машки. Как вспоминали люди из обслуживающего персонала в Тобольске, больной Алексей при надобности переместиться с кровати в коляску или отправиться куда-то из своей комнаты кричал: «Машка, неси меня!» И Мария с неизменной теплотой и вниманием к брату легко и осторожно брала его на руки и переносила. По примеру матери и старших сестер, ставших сестрами милосердия, продолжая обучение, в годы Первой мировой войны помогала раненым, бывала в лазарете при Федоровском соборе и других. И в Тобольске, и в Екатеринбурге, насколько позволялось, общалась с солдатами, охранниками, беседовала с ними, у всех осталась в памяти простой и общительной. Погибла в ночь на 17 июля в Ипатьевском доме. Ее останки, как и останки ее брата Алексея, подвергшиеся сожжению, пока не обнаружены. Канонизирована 1 ноября 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей как святая великомученица Мария. В августе 2000 г. канонизирована Архиерейским Собором Русской Православной Церкви.

Матвеев Петр Матвеевич. Участник Первой мировой войны. Во время Февральской революции — подпрапорщик 2-го гвардейского стрелкового полка. Вскоре стал членом гарнизонного комитета в Царском Селе. В числе других гвардейцев-ветеранов был включен фельдфебелем роты в Отряд особого назначения полковника Е. С. Кобылинского по охране Царской Семьи. Участвовал в доставке ее в Тобольск. Сочувствовал большевикам; поддерживал их власть. Заместитель председателя, затем председатель отрядного комитета. Советской властью произведен в прапорщики. В начале 1918 г. ездил в Петроград, Москву для решения вопросов о Романовых. Участвовал в сопровождении Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург с К. А. Мячиным (В. В. Яковлевым). Служил затем в Красной армии.

Махин Федор Евдокимович (? — 1945) Из оренбургских казаков. Окончил Академию Генерального штаба. Участник Первой мировой войны. Подполковник. Летом 1918 г. Комучем произведен в полковники. Член Партии социалистов-революционеров. Весной 1918 г. партией внедрен в Красную армию, стал военным руководителем 2-й армии. 26 июня Главком Восточного фронта М. А. Муравьев назначил Махина командующим 2-й армией. Он способствовал поражению красных, а 3 июля со штабными документами перешел на сторону белых. Не у всех в их командовании вызывал доверие. Утвердившийся в Самаре у власти Комуч, его эсеровские руководители были вынуждены доказывать, что Махин в Красной армии выполнял задание партии. Получил военное назначение. Обеспечивал защиту Комуча, его эвакуацию в Уфу. Осенью 1918 г. командовал Актюбинской группой войск. В связи с правительственным переворотом в Омске, приходом к власти А. В. Колчака, выполняя распоряжение эсеровского руководства, Совета управляющих ведомствами (в Уфе), пытался развернуть борьбу на первом этапе против А. И. Дутова, всецело поддержавшего адмирала. Попытка оказалась безуспешной. Был арестован, длительное время допрашивался в Омске, затем отправлен во Владивосток. В печати появились сообщения о его убийстве, что не соответствовало действительности. Махин эмигрировал в Европу. Проживал в Югославии. Вступил в компартию Югославии. В годы Второй мировой войны в составе югославских повстанческих войск включился в борьбу с фашизмом, гитлеровскими войсками. Стал генерал-лейтенантом Югославской армии. Умер в Белграде во 2-й половине 1945 г.

Медведев (настоящая фамилия — Кудрин) Михаил Александрович (1892-1964). Родился в г. Чистополь Казанской губернии. Был слесарем и электромехаником. В 1912 г. вступил в РСДРП(б). Вел революционную работу в Баку, Перми, Вятке, Екатеринбурге, Тюмени, Новониколаевске, Иркутске и других местах. Отбывал с 1914 г. несколько лет тюремного заключения. В Екатеринбурге в 1917-1918 гг. играл значительную роль в боевых красногвардейских дружинах. После Октября был назначен на работу в комиссариат труда, затем — в облчека, введен в состав ее коллегии. Участвовал в расстреле Царской Семьи и захоронении трупов убитых. Состоял в ЧК и в дальнейшем. В Вятке назначался председателем губчека. Он и часть его подчиненных бесчинствовали, бессудно грабили и убивали невинных людей, вступили в конфликт с местным советом. В начале 1919 г. Наркоматом юстиции и Следственной комиссией Верховного Революционного Трибунала было возбуждено дело по обвинению большой группы вятских чекистов «в преступлении по должности». Но Медведева и других спасли от суда и наказания председатель Вятского губревкома А. Г. Белобородов и Г. И. Сафаров. Медведев поступил в распоряжение отделения Урало-Сибирского бюро ЦК РКП(б), руководившего коммунистами-подпольщиками и подрывной работой в тылу белых на Урале. Был направлен резидентом в район Кунгура. Позднее работал в органах внутренних дел в различных городах, затем в Москве. Полковник. Персональный пенсионер. Скончался в январе 1964 г. в Москве.

Медведев Павел Спиридонович (1888 (или 1890) — 1919). Родился в п. Сысерть Екатеринбургского уезда в семье рабочего. Сапожник. Учился в начальной школе, но ее не закончил. Член РКП(б) с 1917 г. Участвовал в военных действиях против А. И. Дутова. В мае — июне 1918 г. формировал из сысертских рабочих два отряда для включения в охрану Дома особого назначения, сначала в качестве помощника С. В. Мрачковского, затем самостоятельно. Был начальником внешней охраны (некоторое время разводящим). Участвовал в расстреле Царской Семьи; свое участие в этом отрицал, но вся совокупность источников говорит об обратном. Затем эвакуировался в Пермь; в условиях угрозы городу со стороны наступающих белых был назначен начальником подрывной группы для взрыва железнодорожного моста через Каму. Взорвать мост в связи с внезапным прорывом к нему одной из авангардных групп белых и продолжающимся в то же время движением отступающих,красных не успел. Затерялся среди множества красноармейцев, попавших в плен, стал служить в госпитале белых № 439. О его участии в событиях в Ипатьевском доме, о чем он рассказал одной из медсестер, стало известно белым; Медведев был арестован и передан следствию. Дал ценные показания. Умер 25 марта 1919 г. в Екатеринбурге от сыпного тифа.

Мейер Иоганн (Иван Петрович, 7-1964). Австрийский немец. Солдат Австро-Венгерской армии. Участник Первой мировой войны. Оказался в российском плену. Вступил в партию большевиков. Весной 1918 г. интернационалистской организацией из Камышловского уезда был направлен в качестве представителя в штаб Уральского военного округа. Был избран в состав Уралобпсовета. Вел работу преимущественно среди бывших военнопленных. Возможно, был причастен на первых порах к организации охраны Царской Семьи. По его воспоминаниям, тесно сотрудничал с председателем Уральского Военно-революционного штаба А. Мебиусом (личность не установленная), вместе с ним в ночь на 17 июля 1918 г. находился в доме Ипатьева и присутствовал при первом захоронении. Будто бы получил от Мебиуса ряд документов, связанных с подготовкой уничтожения Царской Семьи, в том числе постановление о его проведении. Уехал в Германию. В ФРГ с 1956 г. стал публиковать воспоминания об обстоятельствах гибели Царской Семьи, упомянутые документы, которые, по нашему мнению, сфабрикованы.

Мельник-Боткина Татьяна Евгеньевна — дочь лейб-медика Е. С. Боткина. Проживала со своей семьей в Царском Селе. Была знакома с детьми Николая II, будучи ребенком и подростком, участвовала иногда в играх с младшими из них. В годы Первой мировой войны ухаживала за ранеными в Царскосельском госпитале. Через два с лишним месяца после отъезда Е. С. Боткина вместе с Царской Семьей в Сибирь, 13 сентября 1917 г., прибыла в Тобольск и поселилась в доме Корнилова. Наблюдала непосредственно жизнь вокруг бывшего губернаторского дома, в котором содержалась под арестом Царская Семья и некоторые из ее приближенных. Главным образом через отца, постоянно бывавшего там, получала информацию о положении заключенных. После отъезда членов Царской Семьи и доктора Боткина в Екатеринбург некоторое время оставалась в Тобольске. Вышла замуж за офицера К. С. Мельника. После поражения белых эмигрировала в Югославию, а в дальнейшем — в Париж. Написала воспоминания о Царской Семье, опубликованные в Белграде в 1921 г. По заблуждению признавала за великую княжну Анастасию самозванку Ф. Шанцковскую, происходившую из польских крестьян и разоблаченную посмертно в 1994 г. при помощи генетических экспертиз доктором Питером Гиллом.

Мошкин Александр Михайлович. Рабочий-активист Злоказовской фабрики, член РКП(б). Был взят в охрану ДОНа А. Д. Авдеевым и назначен помощником коменданта. Отличался крайне низким уровнем культуры, пьянствовал. Участвовал в разворовывании имущества членов Царской Семьи. В начале июля 1918 г. был арестован, намечался суд над ним, но этого не последовало, был вскоре освобожден. Находился в рядах Красной армии.

Мрачковский Сергей Витальевич (1888-1936). Родился в семье политического ссыльного в Курганской тюрьме. С 1897 г. семья проживала в Верхнеуфалейском заводе Екатеринбургского уезда, где Мрачковский закончил народную школу, а затем —двухклассное железнодорожное училище в Челябинске. Работал на железной дороге в Тюмени, Уфалее, где включился в революционную работу, в 1905 г. вступил в РСДРП, возглавлял боевую дружину большевиков, проводившую террористические акты. Арестовывался. Ко времени Февральской революции — в Екатеринбурге, после нее избирается в состав городского совета, в обком РСДРП(б). Участник Апрельской конференции большевиков. После Октября — товарищ комиссара управления Уралоблсовета. С февраля 1918 г. на военной работе. Был командиром бригады на фронте против А. И. Дутова. Возглавлял в Екатеринбурге отряд, находившийся в непосредственном подчинении обкома РКП(б), военного комиссара и облчека и выполнявший охранно-карательные функции. Участвовал в организации встречи второй группы Царской Семьи, других заключенных из Тобольска. Препровождал во 2-ю Екатеринбургскую тюрьму генерала И. Л. Татищева и других, бросив при этом реплику, что сам при царизме родился в тюрьме. Участвовал в формировании внешней охраны ДОНа из сысертских рабочих. В дни нахождения Царской Семьи в Екатеринбурге командовал отрядом городского гарнизона. В дальнейшем — на командных и комиссарских должностях, в том числе на уровне дивизий. С 1920 г. —командующий войсками Приуральского, затем — Западно-Сибирского, Приволжского военных округов, некоторое время — командовал Кронштадтской крепостью, был членом Реввоенсовета республики. С 1925 г. — на хозяйственной работе на Урале, в Москве, Сибири и Средней Азии. Активно участвовал во внутрипартийной дискуссии на стороне Л. Д. Троцкого. В 1935 г. был арестован, а в следующем — расстрелян. Реабилитирован посмертно.

Мундель Николай Александрович. Правовед, очевидно, из дворян, действительный статский советник. Во время Первой мировой войны вступил в армию. Участник боев, поручик. В Царском Селе был включен адъютантом в Отряд особого назначения Е. С. Кобылинского по охране Царской Семьи. Замещал командира во время его отсутствия. После вывоза Царской Семьи в Екатеринбург и расформирования отряда оставался в Тобольске. Со вступлением в город белых служил в канцелярии тобольского губернского комиссариата, затем брандмейстером города.

Муравьев Михаил Артемьевич (1880-1918). Родился в крестьянской семье в Костромской губернии. В его судьбе принимала участие семья помещика Смитского, что позволило обучаться в гимназии. Окончил Казанское юнкерское пехотное училище. Поручиком 1-го Невского пехотного полка участвовал в Русско-японской войне. Отличался героизмом. После ранения для долечивания с группой офицеров был направлен в Европу, побывал в Германии, Австро-Венгрии, Италии, Франции, что способствовало его развитию. Тогда отличался правыми взглядами, но затем полевел, стал изучать революционную литературу. Участвовал в Первой мировой войне. Подполковник. Был ранен. Учился в Академии Генерального штаба. В Петрограде приветствовал Февральскую революцию, вступил в партию эсеров. В октябрьские дни примкнул к большевикам, 28 октября 1917 г. назначен начальником обороны Петрограда, а через два дня — командующим войсками, действовавшими против защитников Временного правительства — казачьих сотен генерала П. Н. Краснова. С участием немецких формирований красновцы были разбиты. С декабря 1917 г. Муравьев — начальник штаба наркома по борьбе с контрреволюцией на юге России, в январе-марте 1918 г. — главком войск Южного фронта, действовавших против войск Центральной рады и иностранных интервентов, с середины марта — начальник штаба Верховного главнокомандующего войсками Украинской республики. В апреле уехал в Москву, где был арестован за злоупотребления властью, но затем освобожден. 13 июня назначен главкомом Восточного фронта. К этому времени у Муравьева, как и у эсеров, многих граждан страны, зрело острое недовольство внешней и внутренней политикой большевиков и он намеревался вступить в борьбу с нею и с германскими оккупантами. После антибольшевистского выступления левых эсеров (6-7 июня 1918 г.) 10 июня поднял мятеж в Симбирске. На другой день был убит.

Мячин Константин Алексеевич (по нелегальным документам — Василий Васильевич Яковлев, в дальнейшем — Константин Алексеевич Стоянович, 1886-1938). Родился в с. Михайловка (Шарлык) Михайловской волости Оренбургской губернии в крестьянской семье. Учился в церковно-приходской школе. С 1891 г. — в Уфе и Симском заводе. Рабочий. Принимал участие в революционной, особенно активно — в боевой работе, крупных экспропри-ациях. Один из руководителей боевых дружин на Урале. Разыскивался. Под угрозой ареста и смертной казни в 1909 г. под именем В. В. Яковлева эмигрировал (на время нелегально возвращался на родину). По возвращении после Февральской революции в Россию принимал активное участие в революционной деятельности на Урале и в Петрограде. Делегат II Всероссийского съезда советов. Участник Октябрьского переворота. Член Военно-революционного комитета. Входил некоторое время в состав ВЧК. Центр назначил Мячина военным комиссаром Урала, но в Екатеринбурге эту должность занял Ш. И. Голощекин и отстоял свое положение. С января 1918 г. работает в Уфе. В апреле Мячин — чрезвычайный комиссар Совнаркома и ВЦИКа по переводу бывшей Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург. В обстановке готовящегося ее убийства принял все меры к его предотвращению. Впоследствии возникла легенда о попытке вывоза им Семьи Романовых за границу. Весной и летом того же года — командующий Самаро-Оренбургским фронтом и 2-й армией. В конце августа перешел линию фронта, а в октябре 1918 г. — оказался на стороне антибольшевистских демократических (Комуч) сил в Уфе. Большевистский режим, становившийся все более кровавым и антинародным, ему претил. С приходом в Сибири и на Урале к власти адмирала А. В. Колчака и ужесточением режима белых был арестован, отправлен в Омск. Ему претит и власть белых в таких 466 проявлениях. Будучи освобожденным на поруки в январе 1919 г., с помощью политического представителя Чехословацкой республики майора Я. Кошека скрылся в Китай, где вновь принял участие в революционной работе под именем К. А. Стояновича. Выбор между режимами Колчака и Ленина сделан уже в пользу последнего. По возвращении в 1928 г. в СССР был арестован, в 1929 г. приговорен за «измену» — переход к белым — к смертной казни, замененной десятью годами лагерей. После досрочного освобождения в 1933 г. некоторое время работал в системе ГУЛАГа, затем вновь арестован, осужден и расстрелян в сентябре 1938 г. По последнему делу реабилитирован посмертно. По делу 1929 г., связанному с переходом на сторону Совета управляющих ведомствами в Уфе и командования чехословацкого корпуса, приговор остается в силе. Представляется, что, подобно участникам антибольшевистских восстаний в Ижевске, Воткинске в 1918 г., Кронштадте в 1921 г., может и должен быть полностью реабилитирован. Мячин искренне стремился к свободе трудящихся, демократии и счастью, но не нашел их.

Набоков Владимир Дмитриевич (1869-1922). Сын потомственного дворянина — министра юстиции при Александре II. Окончил юридический факультет Петербургского университета. Профессор уголовного права в училище правоведения. Камер-юнкер, звания которого в 1904 г. лишен за участие в либеральном движении. Член «Союза освобождения», Партии народной свободы (Конституционно-демократической) со дня ее основания (октябрь 1905 г.). Соредактор газеты «Речь». Член 1-й Государственной Думы. Был сторонником выхода из Первой мировой войны. После февраля несколько месяцев — управляющий делами Временного правительства. Один из руководителей подготовки созыва Учредительного собрания. Не исключал сохранения в стране монархии. Осудил насилие над Царской Семьей, ее отправку в сибирское заключение Временным правительством во главе с А. Ф. Керенским. После Октября, роспуска большевиками Комиссии по выборам Учредительного собрания, членом которого состоял, выехал в Крым, участвовал в белом движении как политик. С апреля 1919 г. — в эмиграции. Погиб в Берлине, прикрывая П. Н. Милюкова во время покушения на него, хотя прежняя большая дружба их уже ушла в прошлое.

Нагорный Климентий Григорьевич (7-1918). Бывший матрос Гвардейского экипажа, плававший на императорской яхте «Штандарт». Взят во дворец дядькой Алексея. Добровольно отправился с Царской Семьей в Тобольск, оттуда в конце мая 1918 г. с детьми Николая II прибыл в Екатеринбург. Был помещен вместе с ними в дом Ипатьева. Но 27 мая за открытый протест против похищения охраной ценностей Царской Семьи вместе с И. Д. Седневым отправлен в Екатеринбургскую тюрьму. В ответ на письменный протест против заключения и просьбу об освобождении, подписанные вдвоем с Седневым, с ним же сразу был вывезен за город и расстрелян. Канонизирован 1 ноября 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей как святой мученик Климент.

Неволин Александр Иванович. Рабочий п. Александровский завод Пермской губернии. В начале 1918 г. добровольно вступил в дружину в Екатеринбурге, переформированную весной в 1-й Уральский стрелковый полк РККА. Красноармеец 4-й роты (сотни) 2-го батальона. Командиром батальона А. А. Бусяцким Неволин был назначен при отправке подразделения в Тобольске в свою штабную службу, в сущности ординарцем. Во время перемещения санного поезда с Николаем II и членами его Семьи из Тобольска в Тюмень подслушал разговор о готовящемся Бусяцким, Заславским, другими представителями уральских руководителей нападении на поезд с целью убийства Романовых. Встретился с В. В. Яковлевым (К. А. Мячиным), сообщил ему о готовящемся злодейском акте. Благодаря особым мерам охраны преступление было предотвращено. Яковлев зачислил Неволина в отряд П. В. Гузакова, с которым он потом прибыл в Уфу и там продолжал службу в Красной армии.

Нетребин Виктор Никифорович (1900 — после 1934). Родился в п. Николае-Павдинский завод Пермской губернии. Был продавцом. После Октябрьского переворота — красногвардеец, участник борьбы с войсками А. И. Дутова. К лету 1918 г. — боец дружины (батальона) Уральского обкома РКП(б) в Екатеринбурге. В начале июля в составе группы бойцов был взят зам. председателя облчека Я. X. Юровским на чекистскую работу, включен во внутреннюю охрану Царской Семьи в доме Ипатьева. Участвовал в подготовке ее убийства и, судя по всему, в нем самом, затем — в упаковке ценностей и имущества Романовых и отправке их в Пермь и Москву. Воевал в составе 3-й армии. После войны вернулся в Николае-Павдинское, вошедшее в Тагильский округ. Стал селькором. В конце 1924 г. оказался безработным. В надежде на помощь в трудоустройстве написал письмо-воспоминание в Екатеринбург. Помощь была оказана. Позднее встречался с Юровским. Учился в сельскохозяйственном институте, очевидно, закончил его.

Николай II (Романов Николай Александрович, 1868-1918). Последний российский Император. Сын Александра III. Внешность: среднего роста, крепкого телосложения (физически был очень сильным, тренированным), по-военному стройный, подтянутый, с мягкой и плавной походкой. Руководителями его воспитания были генерал Г. Г. Данилевич и ученый-правовед, государственный деятель К. П. Победоносцев. В его общем и военном образовании имелись как сильные, так и слабые стороны. В характере мягкость сочеталась с непреклонностью.

В 16 лет был зачислен на военную службу. Будучи Наследником, был атаманом всех казачьих войск, а также вечным шефом 1-го Нерчинского казачьего полка Забайкальского казачьего войска, 6-го Кубанского пластунского батальона Кубанского казачьего войска, первым шефом Лейб-гвардии Сводно-казачьего полка. Ко времени воцарения — полковник. В Англии ему были присвоены звания: адмирал Великобританского флота; фельдмаршал Английской армии с вручением жезла, при крещении на него были возложены: высший орден Российской империи Святого апостола Андрея Первозванного и ордена Святого Александра Невского, Белого Орла и Святой Анны, все — 1-й степени; в бытность Верховным Главнокомандующим награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. Был также награжден орденом Святого Владимира 4-й степени, иностранными орденами.

В 1890-1891 гг. совершал кругосветное путешествие, которое было прервано в связи с покушением на него на вокзале города Отцу. Японский самурай саблей нанес ему несколько ранений, два из них пришлись по правой стороне головы. Цесаревич Николай, возвращаясь домой, сделал остановку во Владивостоке и заложил первый камень станции начатой железнодорожной Сибирской магистрали, исполняя рескрипт Александра III от 17 марта 1891 г.: «Ваше Императорское высочество, повелев ныне приступить к постройке сплошной через всю Сибирь железной дороги... поручаю Вам объявить таковую волю мою по вступлении Вами вновь на русскую землю после обозрения иноземных стран Востока... возлагаю на Вас совершение закладки...Великого Сибирского рельсового пути». Впоследствии Николай II уделял большое внимание развитию железнодорожного транспорта и экономике страны.

Он вступил на престол 21 октября 1894 г., отягощенный внутренней борьбой и многими сомнениями. В тот же год, 14 ноября, Николай II венчался с принцессой Гессенской Алисой, по принятии Православия получившей имя Александры Федоровны. Коронование юных самодержцев было омрачено катастрофой на Ходынском поле, месте, намеченном для праздничного гуляния: по недосмотру властей погибло множество людей. Николай Александрович чрезвычайно тяжело переживал по поводу этой трагедии, связанной с его воцарением. По его просьбе на следующий день во дворцовой церкви было совершено заупокойное богослужение по погибшим, на котором он присутствовал и искренне молился. Николай Александрович и Александра Федоровна несколько дней объезжали больницы, посещая раненых. Из личных средств Императора были выделены деньги для похорон погибших и на помощь их семьям.

Он, как и вся его Семья, был очень религиозным человеком и не только ревностно соблюдал православные обряды, но и посещал монастыри, святые места, много жертвовал из своих личных средств на храмы, всемерно содействовал укреплению в стране основ Православия. За время его царствования количество храмов в России увеличилось на 10000, монастырей — на 250, канонизировано 8 святых (1896 г. — святитель Феодосий Черниговский, 1903 г. — преподобный Серафим Саровский, 1909 г. — княгиня Анна Кашинская, 1911 г. — святитель Иоасаф Белгородский, 1913 г. — святитель Гермоген, Патриарх Московский, 1914 г. — святитель Питирим Тамбовский, 1916 г. — святитель Иоанн Тобольский). Примечательно, что кончину протоиерея Иоанна Кронштадтского (И. И. Сергиева), который еще при жизни признавался святым, Государь всенародно отметил рескриптом со словами выражения скорби: «Неисповедимому Промыслу Божию было угодно, чтобы угас светильник Церкви Христовой и молитвенник Земли Русской». Он определенно разделял мнение о необходимости причисления Иоанна Кронштадтского к лику святых, что в дальнейшем и было осуществлено Русской Православной Церковью (в июне 1990 г.)

При нем продолжалось и усиливалось развитие капиталистических отношений. Темпы роста промышленности были наиболее высокими — более 9% в год. Россия постепенно преодолевала отставание в экономическом развитии от США и ведущих западноевропейских стран. Вместе с тем в ней обострялись социальные противоречия, традиционно отсутствовали действенные рычаги сближения и примирения низов и верхов. Толчком к социальному взрыву — революции 1905-1907 гг. явилась череда поражений в Русско-японской войне, к которой Россия оказалась плохо подготовленной. Николай II первым из монархов, государственных деятелей еще в 1898 г. выдвинул светлую общечеловеческую идею разоружения, он понимал характер и опасность войн, однако же решался на них. Вступление в войны, перерастание их в революцию принесло беды России и предопределило гибель Дома Романовых. В ходе революции, 17 октября 1905 г., Николай II издал манифест, бывший первым шагом к конституционной монархии, приведший к созыву Государственной Думы. Под руководством П. А. Столыпина развернулся процесс интенсивной модернизации страны, но его осуществлению мешали силы как справа, так и слева. Император также не оказался в числе его последовательных сторонников. Начавшаяся летом 1914 г. Первая мировая война резко изменила ход событий. Вступление России в нее было чревато страшными, непредсказуемыми последствиями. Николай Александрович, поколебавшись, поддался давлению окружения и ввел Россию в войну в союзе с Англией и Францией против Германии и ее союзников. В 1915-1917 гг. Николай II был Верховным Главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами России. Главным мотивом акта вступления в войну было оказание помощи Сербии. Вслед за первыми успехами в войне последовали тяжелые неудачи. Они усугублялись разлагающими действиями на фронте и в тылу германской агентуры и внутренних экстремистских сил, пока в феврале 1917 г. все не вылилось в новую революцию. 2 (15) марта Николай Романов подписал отречение, но не в пользу сына (при чьем-то опекунстве), а в пользу своего брата Михаила, что само по себе создавало прецедент нарушения права престолонаследия, осложняло положение и в Императорском Доме, и в политической структуре страны в целом. Россия стремительно катилась к хаосу, чем воспользовались экстремисты. Власть в октябре 1917 г. захватили большевики. Судьба Романовых находилась в тесной связи с угрозой установления их власти и дальнейшим реальным приходом к ней. Временное правительство, поддавшись давлению столичного совета, масонов, не решилось выпустить бывшего Царя за рубеж или оставить на свободе в России. На всем протяжении последующей жизни бывший Император вел себя как гражданин своей страны, болея за ее судьбы, но проявляя необычайную скромность. Николай Романов с Семьей в марте 1917 г. был заключен в Александровском дворце Царского Села, а в августе отправлен в Тобольск, помещен в бывший губернаторский дом, откуда в конце апреля 1918 г. был перевезен в Екатеринбург, заключен в особняк инженера Н. Н. Ипатьева и в ночь на 17 июля по тайному распоряжению В. И. Ленина и Я. М. Свердлова убит вместе с членами Семьи и преданными людьми. Его останки, найденные в захоронении под Екатеринбургом, идентифицированы и в июле 1998 г. погребены в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. Канонизирован 1 ноября 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей как святой великомученик Николай, и в августе 2000 г. — Архиерейским Собором Русской Православной Церкви как святой страстотерпец.

Никулин Григорий Петрович (1894-1965). Родился в рабочей семье на Среднем Урале. Работал каменщиком на Таватуйском динамитном заводе Екатеринбургского уезда. Участвовал в революционных событиях. Относительная развитость (немного даже играл на пианино), внешние черты, производящие благоприятное впечатление, сочетались в нем с крайней жестокостью, участием в индивидуальных и массовых расстрелах. Был замечен Ш. И. Голощекиным и рекомендован для работы в Уральскую облчека. В ней близко сошелся и с заместителем председателя — Я. X. Юровским, называвшим его «сынком». С прибытием весной 1918 г. в Екатеринбург Военной академии (бывшей Академии Генерального штаба) был внедрен в нее, давал в ЧК сведения о состоянии в ней, об умонастроениях преподавателей и слушателей. С 4 июля — помощник коменданта Дома особого назначения и одновременно начальник внутренней охраны. Помогал коменданту (Юровскому) в подготовке расстрела заключенных в Ипатьевском доме членов Царской Семьи и других лиц, участвовал и в самом расстреле, а до того, 10 июля, расстрелял князя В. А. Долгорукова. Увез часть ценностей Царской Семьи в Москву. По возвращении на Урал, в Пермь, был назначен комиссаром эвакуированных областных управлений, продолжая работу в ЧК, в 3-й армии. В 1919 г. уехал в Москву, работал в Московском совете: заведовал арестными местами столицы, позднее стал начальником МУРа (уголовного розыска Москвы). В конце жизни заведовал водоснабжением всей Москвы. Избирался в партийные и советские органы. Персональный пенсионер.

Ольга (Романова Ольга Николаевна, 1895-1918). Старшая дочь императора России Николая II и его жены Александры Федоровны, Великая Княжна. Отличалась неровностью характера, романтичностью, порой импульсивностью, вспыльчивостью, вместе с тем проявляла незаурядные способности к овладению знаниями. Была несколько болезненна. В Тобольске и особенно в Екатеринбурге удивляла солдат своей худобой. П. Жильяр оставил о поре ее ученичества такие воспоминания: «Ольга Николаевна обладала очень живым умом. У нее было много рассудительности и в то же время непосредственности. Она была очень самостоятельного характера и обладала быстрой и забавной находчивостью в ответах.

В начале мне было не так-то легко с нею, но после первых стычек между нами установились самые искренние и сердечные отношения. Она все схватывала с удивительной быстротой и умела придать усвоенному оригинальный оборот... Она много читала вне уроков». Следователь Н. А. Соколов на основе свидетельств бывших придворных, родных и близких охарактеризовал Ольгу следующим образом:«Стройная, худенькая, изящная блондинка, она унаследовала глаза отца, но не имела его выдержки: ее манеры были "жесткие". Она была наделена большими музыкальными способностями и импровизировала на рояли. Прямая, искренняя, видимо, была ближе к отцу, чем к матери». Предлагавшиеся ей партии замужества, в том числе брак с наследником румынского королевского престола Фердинандом, так или иначе ее не устраивали. Говорила, что не хочет покидать родину. В годы Первой мировой войны, получив необходимые знания, сдала экзамен на аттестат сестры милосердия военного времени, вместе с матерью Александрой Федоровной и сестрой Татьяной работала в Царскосельском дворцовом лазарете сестрой милосердия, ухаживала за ранеными фронтовиками, убирала в палатах. Работа в госпитале была тяжелым испытанием для юных сестер Романовых. Здесь они впервые соприкоснулись с кровью и страданиями, которые несла война. Неудивительно, что жалость, сострадание, восхищение мужеством тех, кто не щадил своей жизни, сражаясь за родину, подчас рождали смятение в молодых, патриотически настроенных душах. Императрица-мать, понимая душевное состояние дочерей, искренне сочувствуя им, помогала девушкам вновь обрести утраченное равновесие, предостерегала их от безрассудных поступков. В 1915 г., работая милосердной сестрой госпиталя, Ольга Николаевна пережила романтическое увлечение прапорщиком Дмитрием Шахбаговым. При его выписке в дневнике записала: «Стояла с милым Митей Шахбаговым... Простилась с ним, голубчиком, сегодня уезжает — ужасно грустно». Офицер вновь был ранен, вернулся в тот же госпиталь. Позднее приезжал в отпуск. Затем его следы затерялись. Возможно, он погиб на фронте.

При деятельном участии Ольги Николаевны был открыт Комитет ее имени в помощь семьям запасных воинов, на заседаниях которого она председательствовала и вникала во все дела. Она была вечным шефом 1-го Оренбургского казачьего полка Оренбургского казачьего войска, 2-го Кубанского пластунского батальона Кубанского казачьего войска. По описаниям, погибла под пулями в подвале Ипатьевского дома в ночь на 17 июля 1918 г. в числе первых. Ее останки, найденные в захоронении под Екатеринбургом, идентифицированы и погребены в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. 1 ноября 1981 г. прославлена Русской Православной Церковью Заграницей как святая великомученица Ольга, а Русской Православной Церковью канонизирована в августе 2000 г.

Панкратов Василий Семенович (1864-1925). Народник-революционер, член «Народной воли» с 1881 г. За убийство жандарма, совершенное в 1884 г. в Киеве (для спасения своей соучастницы при задержании), был осужден на 20 лет одиночки, заключен в Шлиссельбургскую крепость, просидел 14 лет, затем был сослан в Сибирь, в Вилюйск, где пробыл 1898-1905 гг. По возвращении из ссылки в 1905 г., в Москве стал членом партии эсеров. Участвовал в восстании. Скрывался, вернулся в Сибирь, где работал в геологических партиях. После Февральской революции вернулся в Петроград, был назначен заведующим культурно-просветительным отделом штаба Петроградского округа. Выступал с обличениями В. И. Ленина, большевиков в связях с немецкими властями. А. Ф. Керенским был направлен в Тобольск комиссаром от его правительства по охране Царской Семьи вместо уехавшего ранее П. М. Макарова. Соблюдая свои обязанности, вместе с тем проявлял такт в отношении членов Царской Семьи. Многолетнее тюремное заключение и ссылка не ожесточили его. Был избран членом Учредительного собрания, участие в его работе принять не смог. В конце января 1918 г. Панкратов, испытывая давление солдат, ушел с комиссарской должности.

Парамонов Анатолий Иванович (1891-1970). Родился в п. Березовский завод под Екатеринбургом. Военный, партийный и советский работник. Член РСДРП с 1907 г. Учился в Екатеринбургском городском училище, в дальнейшем — в Каслинской школе инструкторов сельскохозяйственного машиностроения. В ходе 1-й русской революции включился в политическую деятельность, неоднократно арестовывался, в 1907 г. был сослан в Архангельскую губернию, затем вернулся на Урал. Будучи служащим общества потребителей в Каслинском заводе, в 1911 г. вновь арестован, освобожден из тюрьмы через два года. С 1914 г. работает в больничной кассе Верх-Исетского завода делопроизводителем. Уезжал в Челябинск и вновь вернулся в Екатеринбург, где его застала Февральская революция. Избран в состав городского совета, уездной земской управы, членом бюро военной организации большевиков. В дни Октябрьского переворота во главе красногвардейского отряда занимал важнейшие пункты Екатеринбурга. По установлении власти большевиков выполняет преимущественно военную работу в составе дружины Уралобкома РКП(б). Позднее — начальник штаба 3-й Уральской, комиссар 5-й Уральской дивизий, с января 1919 г. — член коллегии политотдела 2-й армии, редактор газеты «Красный воин». С сентября 1919 г. — на советской работе в Екатеринбурге и уезде: член президиума уездно-городского, с 28 мая по 30 октября 1920 г. — председатель городского советов. Позднее входил в состав Уральского облисполкома, избирался в члены обкома партии, ВЦИК и ЦИК СССР, был делегатом ХV-го съезда РКП(б). В январе 1928 г., в бытность председателем окружного совета, встречался с поэтом В. В. Маяковским, возил его на место захоронения останков Царской Семьи (в Поросенков лог), что было описано тем в стихотворении «Император». В 1936 г. был исключен из партии и репрессирован за поддержку позиций Л. Д. Троцкого. Окончательно освобожден в 1954 г., вернулся в Екатеринбург, а через два года реабилитирован. Стал персональным пенсионером. Сохранил хорошую память. Выступал с воспоминаниями перед общественностью, в студенческих аудиториях.

Подвойский Николай Ильич (1880-1948). Родился в с. Кунашевка Нежинского уезда Черниговской губернии в семье сельского учителя. Окончил Духовное училище, учился в Духовной семинарии, но за участие в революционной деятельности был исключен; учился в Демидовском юридическом лицее в Ярославле. Член партии большевиков с 1901 г. Вел работу в Иваново-Вознесенске, Петербурге, других городах. В ноябре 1916 г. арестован и приговорен к ссылке. Февральская революция предотвратила его отправку в Сибирь. Председатель Всероссийского бюро военных организаций при ЦК партии, один из руководителей Петроградского Военно-революционного комитета, Октябрьского вооруженного восстания. Нарком по военным делам. С весны 1918 г. по сентябрь 1919 г. — председатель Высшей военной инспекции, член Высшего Военного совета. В июне 1918 г. с группой работников объезжал Урал, в результате чего был сформирован Северо-Урало-Сибирский фронт. В дальнейшем — член РВС Республики, нарком по военным и морским делам УССР. В 1919-1927 гг. — начальник Всеобуча и ЧОН (Части особого назначения), председатель Спортинтерна, затем находился на партийной, советской работе. С 1935 г. — персональный пенсионер.

Покровский Михаил Николаевич (1868-1932). Из дворян. В 1891 г. окончил историко-филологический факультет Московского университета. Занимался научной, преподавательской и одновременно революционной деятельностью в учебных заведениях, член РСДРП с 1905 г. Большевик, порой вставал на позицию меньшевиков. После Февраля содействовал возвращению в Россию эмигрантов —левых революционеров; член редакции газеты «Известия Московского Совета». После Октября — председатель Московского совета. Член делегации по переговорам о заключении Брестского мира. С мая 1918 г. — заместитель наркома просвещения, руководитель ряда научных и учебных заведений (Социалистической академии, Института красной профессуры), постепенно выдвигался на роль главы советской исторической школы (член АН СССР с 1929 г.), член ВЦИК. Это и предопределило передачу ему Я. X. Юровским в 1920 г. своей закрытой «Записки» — материалов воспоминаний о расстреле и захоронении Царской Семьи.

Преображенский Евгений Алексеевич (1886-1937). Родился в г. Волхове Орловской губернии в семье священника. Окончил Орловскую гимназию, учился на юридическом факультете Московского университета. С 1903 г. — член партии большевиков. Работал в ряде городов, в том числе на Урале. Неоднократно арестовывался, с осени 1909 г. — в ссылке в Иркутской губернии. После Февральской революции — на революционной работе в Восточной Сибири. Полагал (и высказывался), что развитие России, не готовой к социалистическим преобразованиям, пойдет в русле буржуазного строя. Делегат I съезда советов, член ВЦИК. Делегат VI съезда РСДРП(б). Избран членом ЦК. С мая 1917 г. работает на Урале. В Златоусте — член городского комитета партии. Участвовал в установлении власти большевиков на Южном Урале. С января 1918 г. — кандидат в члены Уральского обкома партии. Делегат III съезда советов (январь 1918 г.). Выступал против Брестского мира. С апреля 1918 г. — член и председатель Уральского обкома РКП(б), член облсовета. Принимал участие в решении судьбы Царской Семьи, но в июне-июле в Екатеринбурге отсутствовал. В июле выехал на V съезд советов, участвовал в партийной работе в центре, затем вернулся на Урал, в Пермь. С весны 1919 г. — на работе в Москве. В 1920-1921 гг. — секретарь ЦК РКП(б). С 1921 г. — на хозяйственной работе. Член ЦК, Оргбюро ЦК. Член ВЦИК и ЦИК СССР. Поддерживал Л. Д. Троцкого. В дальнейшем — на советско-финансовой, партийной работе в Москве, Казахстане. Репрессирован. Реабилитирован посмертно.

Родзинский Исай Ильич (настоящее отчество — Иделевич, 1897-1987). Родился в семье земского врача. Окончил гимназию. В ходе обучения в ней включился в революционную борьбу. Некоторое время учился в университете. Вступил в большевистскую партию. Участвовал в революционных событиях 1917 г. в Перми, Мотовилихе. Включен в Пермскую губчека. В апреле 1918 г. переведен на работу в Екатеринбург, в облчека, в качестве члена ее коллегии. Принимал участие в различных акциях. Был одним из тех чекистов, кто непосредственно включился в дело Романовых. Занимался Великими Князьями, арестовывал сербскую королеву Елену Петровну. Участвовал в составлении подложных писем Николаю II в июне — июле от имени «офицера» (именно его рукой под диктовку П. Л. Войкова они были написаны на французском языке). Был одним из лиц, руководивших захоронением тел расстрелянных в Ипатьевском доме в ночь на 17 июля. Находился на чекистской работе и после эвакуации облчека из Екатеринбурга. В 1919 г. — член коллегии Вятской губчека. Вместе с ее председателем М. А. Медведевым принимал участие в бесчинствах против мирных граждан. В связи с этим подлежал преданию военному суду, но избежал его благодаря А. Г. Белобородову, являвшемуся тогда председателем Вятского губревкома. В дальнейшем — на партийной и советской работе. В 1930-е гг. был секретарем одного из обкомов ВКП(б) на Кавказе. В 1937 г. был арестован, три года находился под следствием, затем в 1940 г. освобожден. В 1960-е гг. — персональный пенсионер. Проживал в Москве, там же и скончался.

Сафаров (настоящая фамилия — Вольдин) Георгий Иванович (1891-1942). Родился в семье инженера. Рано включился в революционную работу, в основном в Петербурге. В РСДРП с 1908 г. Большевик. Длительное время находился в эмиграции в Швейцарии. Сблизился с В. И. Лениным и Г. Е. Зиновьевым. Вернулся в Россию после Февральской революции вместе с ними. Работал в Петрограде, затем — на Урале, в Екатеринбурге. С сентября 1917 г. —товарищ председателя Уралоблсовета. Активно участвует в захвате власти на Урале большевиками. После Октября — член президиума облсовета, товарищ его председателя, одновременно с января 1918 г. — товарищ председателя, член президиума Урапобкома РКП(б). Активно участвует в работе большевистской печати как один из ее руководителей. На всех этапах участвовал в подготовке расстрела Царской Семьи. Неоднократно бывал в Ипатьевском доме. Вместе с Ш. И. Голощекиным 16 июля отправил телеграмму В. И. Ленину и Я. М. Свердлову, испрашивая согласия казнить Царскую Семью, и получил его. На партийной работе в Перми, Вятке, других местах и далее. С начала 1921 г. — член Туркестанского бюро ЦК РКП(б). В связи с участием в жестоких репрессиях вызвал недовольство среди населения, уже в середине года был отозван в Москву. От угрозы партийного наказания был защищен Лениным и другими вождями. Взят Зиновьевым в руководимый последним Исполком Коминтерна, в 1921-1922 гг. заведовал его Восточным отделом. Был членом бюро Ленинградского губкома, членом Северо-Западного бюро ЦК РКП(б), секретарем Смольнинского райкома партии, редактором «Ленинградской правды», затем на дипломатической работе. На Х-ХI съездах партии избирался кандидатом в члены ЦК. В 1925-1927 гг. участвовал во внутрипартийной дискуссии сначала в составе «Новой оппозиции», затем блока Троцкого — Зиновьева. В 1927 г. был исключен из партии, как троцкист, в следующем году в ней восстановлен. Находился на советской и хозяйственной работе. В 1934 г. вновь исключен из партии. Позднее подвергся и политическим репрессиям, был арестован. Длительное время находился в заключении в Москве, Саратове. На следствии давал клеветнические показания на многих работников, что приводило к их гибели. Расстрелян в Саратове. Реабилитирован посмертно.

Свердлов Яков Михайлович (настоящие имя и отчество — Янкель Мовшевич, 1885-1919). Родился в Нижнем Новгороде в семье владельца граверной мастерской. Учился в Нижегородской городской гимназии, окончил 4 класса, из 5-го исключен. Работал учеником в аптеке. В 1901 г. вступил в РСДРП, стал профессиональным революционером. Вел работу в Нижнем Новгороде, Костроме, Ярославле, Казани. В 1905 г. вел нелегальную работу на Урале — в Перми, Екатеринбурге, других городах и заводах. В декабрьские дни 1905 г. был некоторое время в Москве, но вновь вернулся на Урал. Отличался организаторскими и ораторскими способностями, часто выступал на митингах, внушая, что революция без крови, применения оружия немыслима, импонировал крайне левым элементам. В феврале 1906 г. руководил Уральской областной партийной конференцией, был избран председателем областного комитета. Неоднократно арестовывался. Всемерно культивировал действия боевиков, их разбойные акции. В июне 1906 г. арестован в Перми. Переводился из одной тюрьмы в другую, в том числе в Николаевское исправительное арестантское отделение в Нижней Туре, в Екатеринбургскую тюрьму. По одному делу с ним сидело немало боевиков и уголовников. В тюрьме Свердлов их «доучивал». Некоторых социал-демократов шокировала его жестокость. Н. А. Чердынцев в дневнике за 1908-1909 гг. оставил наблюдения за Свердловым по Екатеринбургской тюрьме, в частности о том, как последний руководил борьбой с крысами, которых хватали, кидали в парашу, сапогами отталкивая от краев, подвергали повешению. При этом развлечении очень веселились. Старый марксист, социал-демократ Чердынцев именует подобные проявления Свердлова и его друзей «признаком низости ума и сердца». Уже тогда за Свердловым закрепилось прозвище Яшка-хулиган. Из тюрьмы Свердлов был освобожден в 1909 г. В Москве в декабре он вновь арестован, в 1910 г. совершил побег из сибирской ссылки, в том же году опять арестован в Петербурге и сослан в Нарымский край, затем переведен в Томск, сбежал оттуда в декабре 1912 г. и включился в партийную работу в Петрограде. К тому времени был кооптирован в состав Русского бюро ЦК РСДРП(б). Участвовал в работе редакции «Правды», столичного комитета, помогал думской большевистской фракции; депутатом-провокатором Р. В. Малиновским в феврале 1913 г. выдан охранке, осужден и сослан в Туруханский край, откуда освободился после Февральской революции, приехал в Петроград, затем в Екатеринбург. Жил и у Я. X. Юровского. В апреле 1917 г. руководил I Уральской Свободной конференцией большевиков, воссозданием областного комитета. На VII Всероссийской (Апрельской) конференции РСДРП(б) избран членом ЦК, возглавил секретариат. Один из организаторов ухода В. И. Ленина в подполье, участвовал в руководстве VI съездом партии, подготовкой и осуществлением Октябрьского вооруженного восстания. Вместе с Ф. Э. Дзержинским — контролирующий Военную организацию при ЦК, член Военно-революционного центра и Петроградского ВРК, председатель большевистской фракции II Всероссийского съезда советов рабочих и солдатских депутатов. С 8 (21) ноября 1917 г. — председатель ВЦИК, с апреля 1918 г. — председатель Комиссии по выработке Конституции РСФСР. Делегат VII съезда РКП(б). Остается членом и секретарем ЦК, с января член его Оргбюро. Одновременно руководит и ВЦИКом, и аппаратом ЦК партии, но строго следует воле Ленина, стараясь предугадывать его шаги. Он наиболее последовательный сторонник вождя, но, когда авторитет главы большевиков к лету 1918 г. падает, он, как бы поддаваясь интригам, выдвигается на первый план. После ранения Ленина сразу же начинает действовать как первое лицо в большевистских верхах. Один из организаторов разгона Учредительного собрания, расстрела демонстрации, ущемления позиций левых эсеров в правительственных учреждениях. Свердлов — один из наиболее непримиримо жестоких большевистских руководителей страны. В определенных случаях он «забегал вперед Ленина», проявляя инициативу в усугублении кровавых событий гражданской войны. Он подписал декрет о расказачивании, поголовном истреблении донских казаков. Он 20 мая на заседании ВЦИК дает установку на «раскол деревни на два непримиримых враждебных лагеря»% чтобы «разжечь там ту же гражданскую войну которая шла не так давно в городах». Свердлов, согласуя действия с Лениным, руководит делом Царской Семьи, ее перевозкой из Тобольска в Екатеринбург и последующим физическим уничтожением Семьи Романовых руками екатеринбургских палачей, многих из которых он хорошо знал лично и им доверял. Делегат и руководитель III-VI Всероссийских съездов советов. Руководитель нелегальной работой коммунистических организаций в тылу белых. Он — один из помощников Ленина в организации и поддержании связей с А. Л. Пар-вусом (И. Л. Гельфандом), в переправке за рубеж национальных ценностей. По некоторым сведениям, Свердлов во время возвращения из поездки на Украину в марте 1919 г. был сильно избит рабочими в одном из городов и вскоре умер, по другим, официальным, данным умер от простуды.

Свикке (конспиративная фамилия на Урале — Родионов) Ян Мартынович (1885-1976). Родился в Латвии, член Латышской Социал-демократической рабочей партии (затем — РСДРП) с 1904 г. Участник революций 1905-1907 и 1917 гг. Был делегатом Штутгартского конгресса II Интернационала (1907 г.). В 1907-1908 гг. встречался с В. И. Лениным, общался с ним и при советской власти. По партийному заданию внедрился и несколько лет состоял в полиции. После Октябрьского переворота работал в ВЧК. В мае под именем Родионова во главе отряда, состоявшего почти полностью из латышских стрелков-чекистов, прибыл в Екатеринбург, затем в Тобольск, вывез оттуда вторую группу Царской Семьи и ее слуг в Екатеринбург. Проявлял к ним крайнюю жестокость. Некоторое время входил в Высшую военную инспекцию Сибири (во главе с Р. И. Берзиным). Участвовал в организации охраны дома Ипатьева. Во второй половине 1918 г. — первой половине 1919 г. в Перми был комиссаром типографии. В дальнейшем работал в центральных карательных структурах. В 1930-е гг. был выведен из состава работников НКВД. Позднее был на преподавательской работе, в том числе в Латвийском университете. В последние годы — на пенсии.

Седнев Иван Дмитриевич (?-1918). Бывший матрос с императорской яхты «Штандарт». Лакей дочерей Николая II. Добровольно уехал с Царской Семьей в Тобольск. В конце апреля 1918 г. приехал с Романовыми в Екатеринбург, был помещен вместе с ними в дом Н. Н. Ипатьева. Вместе с приехавшим позднее К. Г. Нагорным протестовал против расхищения охраной ценностей Царской Семьи, 27 мая был переведен в тюрьму. Вместе с Нагорным написал заявление с просьбой об освобождении. В ответ оба были выведены за город и расстреляны. 1 ноября 1981 г. канонизирован Русской Православной Церковью Заграницей как святой мученик Иоанн.

Седнев Леонид (по документам охраны — Иванович, что, вероятно, неточно, ибо имя Иван носил его родной дядя — И. Д. Седнев). 14-летний мальчик — поварской ученик. Сверстник цесаревича Алексея. Играл с ним, катал его в инвалидной коляске. Находился вместе с Царской Семьей и своим дядей в Тобольске и Екатеринбурге. Оставался в доме Ипатьева и после того, как из него 27 мая был удален и помещен в тюрьму его дядя. 16 июля, перед казнью заключенных, под предлогом встречи с дядей (на деле уже расстрелянным, о чем ни ему, ни Царской Семье не было известно), был выведен из Ипатьевского дома и помещен в дом В. С. Попова, с караулом. Плакал и в тот день, и в дальнейшем — возможно, почувствовал надвигающуюся беду сразу же, не увидев своего дяди, с которым ему была обещана встреча. 19 июля Я. X. Юровский направил в облисполком записку с просьбой выдать Седневу удостоверение личности. С ним мальчик был отправлен на родину — в Ярославскую губернию, там жил и работал. В 1930-х гг. был арестован и расстрелян.

Соколов Николай Алексеевич (1882-1924). Родился в г. Мокшаны Пензенской губернии, в купеческой семье. Окончил Пензенскую мужскую гимназию, затем юридический факультет Харьковского университета. Служил по судебному ведомству в Пензе и губернии. Революция застала его в должности судебного следователя по важнейшим делам в Пензе, в чине надворного советника. После большевистского переворота в октябре 1917 г. перебрался в Сибирь, в октябре 1918 г. был назначен товарищем (помощником) прокурора Иркутского окружного суда, а в ноябре — судебным следователем по особо важным делам Омского окружного суда. В феврале 1919 г. по рекомендации бывшего пензенского губернатора князя Голицына Верховным правителем России А. В. Колчаком назначен следователем по выяснению обстоятельств убийства Царской Семьи. Вел эту работу по июль 1919 г. в районе Екатеринбурга, а затем и вне его. С учетом запутанности в ведении дела до него, упущений, утраты отдельных документов, исчезновения некоторых свидетелей, зимней поры, затянувшегося 476 таяния снега и подсыхания почвы, что создавало затруднения для изучения пути следования автомобиля с трупами, мест захоронения, следует отметить его исключительно высокий профессионализм» блестящие результаты следствия. Соколов пришел к твердому выводу о расстреле в доме Ипатьева всех членов Царской Семьи и сопровождавших ее лиц. Он выяснил, что организация всей акции осуществлялась по приказу центра, и указал на прямую причастность к убийству конкретно Я. М. Свердлова и, вероятно, В. И. Ленина (он отмечал: «Были и другие лица, решавшие вместе с Свердловым и Голощекиным в Москве судьбу царской семьи. Я их не знаю»). Соколов — один из тех, кто смог вывезти из России и спасти обширные следственные материалы и часть вещественных доказательств. Продолжал расследование и при отступлении белых с Урала, а затем в эмиграции опубликовал основные результаты. К сожалению, в этой публикации он сделал необоснованное заключение о полном сожжении трупов Царской Семьи и их слуг под Екатеринбургом. Книга вышла в свет на французском языке, а на русском была издана уже после его кончины. Скоропостижно скончался во Франции, похоронен в местечке Сальбри близ Парижа.

Сторожев Иван Владимирович (отец Иоанн, протоиерей) (1878-1927). Родился в г. Арзамасе Нижегородской губернии в купеческой семье, рано лишился отца. Часть детских лет с матерью провел в Дивеевском монастыре, близ Саровской пустыни, что углубило, укрепило веру во Христа. Окончил юридический факультет Киевского университета Святого Владимира. По приезде в Екатеринбург работал по специальности присяжным поверенным, помощником прокурора, затем занялся адвокатурой, был блестящим оратором. Но эта гражданская профессия его не удовлетворяла, и он становится священником, а с 1917 г. настоятелем Екатерининского собора, протоиереем. В 1918 г. ему суждено было стать последним, кто совершил богослужение в доме Ипатьева для заключенных членов Царской Семьи и их слуг: 2 июня и, наконец, 14 июня, менее чем за трое суток до их убийства, — обедницу. В последний раз семейство Николая II целовало Православный Крест и приняло благословение. С приходом в город армии белых и началом следствия по делу о гибели Царской Семьи давал показания. С августа 1918 г. Сторожев И. В. был назначен священником 25-го Екатеринбургского полка горных стрелков, в дальнейшем получившего наименование «Адмирала Колчака», позднее — благочинным 7-ой Уральской дивизии горных стрелков, отступал с белыми войсками на Восток. После поражения Русской армии А. В. Колчака, в 1920 г., эмигрировал в Китай, в Харбин. Служил в двух храмах этого русского города — Софийской и Свято-Алексеевской (при коммерческом училище) церквях, вместе с тем преподавал Закон Божий в русских средних учебных заведениях. Его проповеди на всю жизнь запоминались слушателями, особенно впечатляли те из них, в которых он касался памяти Николая II и его Семьи, как очевидец их последних дней. Умер отец Иоанн, не дожив и до 49 лет, в Харбине, в Китае.

Сыромолотов Федор Федорович (1877-1949). Родился в г. Златоусте Уфимской губернии в семье служащего. К 1892 г. окончил народную школу и заводское училище. Был рабочим. Затем, в 1898 г., окончил Екатеринбургское горное училище. На среднетехнической работе. Участвовал в работе нелегальных кружков. Один из организаторов «Уральской организации союза борьбы за освобождение рабочего класса». В 1905 г. был начальником Боевой сводной дружины в Екатеринбурге, участвовал в грабежах и убийствах. Подвергался арестам, тюремному заключению. Вел работу в различных городах Урала, Москве, Петербурге и других, но преимущественно в Екатеринбурге. После Февральской революции был председателем Троицкого комитета социал-демократов. После Октября вызван на работу в Екатеринбург Член Уральского комитета РСДРП(б) и президиума исполкома. Комиссар финансов. Особой роли Сыромолотова в решении судьбы Царской Семьи не просматривается, хотя, как один из руководителей Урала, он в этом соучаствовал. В период подготовки убийства выехал с большими запасами драгоценных металлов в Пермь и далее, по указанию центра должен был доставить их в Москву. Но из-за восстания там вернулся в Пермь, был назначен председателем Совнархоза Урала. В сентябре 1918 г. вызван в Москву и введен в коллегию наркомата финансов, назначен заместителем наркома по Уралу. В 1919-1921 гг. одновременно — член президиума ВСНХ, член Малого Совнаркома, президиума Госплана. В дальнейшем — на советской, хозяйственной и журналистской работе. Персональный пенсионер.

Татищев Илья Леонидович (1859-1918). Из древнего рода Рюриковичей, потомок одного из сподвижников Петра Великого — Василия Никитича Татищева. Генерал-адъютант (и генерал-лейтенант), числился по гвардейской кавалерии. Некоторое время состоял адъютантом великого князя Владимира Александровича (сына Александра II) — главнокомандующего войсками Санкт-Петербургского военного округа и гвардии, затем — в свите Николая II. В 1905-1911 гг. состоял личным представителем императора Николая II при германском императоре Вильгельме II. Участвовал в событиях Первой мировой войны, обладая информацией о Германии, ее властях, их деятельности. Добровольно сопровождал Царскую Семью в Тобольск и в итоге вместе с нею оказался в заключении. Отличался исключительной воспитанностью, христианской добротой, был любим близкими, окружением. Чрезвычайно сильно сблизился с Царской Четой. Вместе с князем, генерал-майором В. А. Долгоруковым и воспитателем Алексея Николаевича П. Жильяром входил в «тройку» особо доверенных лиц. Участвовал в подборе посредников при запрятывании в Тобольске и его окрестностях драгоценностей Царской Семьи. На его попечительстве находились дети Романовых, остававшиеся до конца мая в Тобольске. В Екатеринбурге был заключен в тюрьму, 10 июля был выведен из тюрьмы под предлогом освобождения и высылки с Урала. Считается, что был расстрелян. По некоторым данным, оставался в живых. 1 ноября 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей канонизирован как святой мученик воин Илья.

Татьяна (Романова Татьяна Николаевна, 1897-1918). Великая Княжна, вторая дочь императора Николая II и императрицы Александры Федоровны. Об ученической поре Татьяны П. Жильяр писал: «Татьяна Николаевна, от природы скорее сдержанная, обладала волей, но была менее откровенна и непосредственна, чем старшая сестра. Она была также менее даровита, но искупала этот недостаток большой последовательностью и ровностью характера. Она была очень красива, хотя не имела прелести Ольги Николаевны. Если только Императрица делала разницу между дочерьми, то ее любимицей была Татьяна Николаевна... Своей красотой и природным уменьем держаться, она в обществе затемняла сестру; которая меньше занималась своей особой и как-то стушевывалась». По характеристике следователя Н. А. Соколова, которая базировалась на многочисленных описаниях и отзывах близко знавших ее, Татьяна «была темная блондинка, худенькая, элегантная. Она была противоположностью старшей сестре. Была замкнута, сдержана, сосредоточена и самостоятельна. Ее сферой было хозяйство, рукоделие, будничный домашний уклад. Благодаря таким чертам ее характера, в ней, а нее Ольге Николаевне видели старшую дочь в семье». Как и мать, и старшая сестра, в годы Первой мировой войны прошла медицинскую подготовку, получила аттестат на звание сестры милосердия военного времени и работала в Царскосельском дворцовом лазарете. Стала хирургической сестрой и за свой профессиональный уровень заслужила высокую оценку врачей. Был открыт Комитет помощи беженцам ее имени, на заседаниях которого она председательствовала и вникала во все его дела. Погибла в ночь на 17 июля 1918 г. в Ипатьевском доме. Ее останки найдены в захоронении под Екатеринбургом, идентифицированы и в июле 1998 г. погребены в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. 1 ноября 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей канонизирована как святая великомученица Татиана, а Архиерейским Собором Русской Православной Церкви — в августе 2000 г.

Толмачев Николай Гурьевич (1895-1919). Родился в Екатеринбурге в семье банковского чиновника. Окончил реальное училище. Учился в Петербургском политехническом институте, тогда же (в 1913 г.) вступил в партию большевиков. Накануне и после Февральской революции —член Петербургского комитета партии. Делегат ее Апрельской коференции. Направлен на Урал, в Пермь. Член Пермского комитета партии, организатор красногвардейских отрядов. После Октябрьского переворота переведен на работу в Екатеринбург. Член Урал-обкома партии, президиума исполкома облсовета. Участвовал в формировании красногвардейских отрядов и частей Красной армии, в борьбе с войсками А. И. Дутова. Принимал участие в организации охраны Царской Семьи, дежурстве в доме Ипатьева. С июня — на военно-политической работе на Северо-Урало-Сибирском фронте (3-й армии). С января 1919 г. — главный политический комиссар 3-й армии. С апреля — в Петрограде. Организатор первых военно-политических учебных заведений Красной армии. В мае — особоуполномоченный политотдела 7-й армии. Погиб в бою (застрелился при непосредственной угрозе захвата в плен белыми).

Толстая Зинаида Сергеевна (урожденная Бехтеева), графиня, жена графа, полковника П. С. Толстого, сестра известного поэта С. С. Бехтеева, автора присланных-в Тобольск и переписанных рукой старшей из дочерей Николая Александровича — Ольги стихов-молитвы «Пошли нам, Господи, терпенье», авторство которых подчас ошибочно приписывается ей или кому-либо из членов Царской Семьи. Толстая вела переписку с Романовыми в бытность их и в Тобольске, и в Екатеринбурге, куда для выяснения положения Царской Семьи и оказания помощи ей направляла своего человека — И. И. Иванова, действительно побывавшего там под именем И. И. Сидорова. Он через епископа Григория и врача В. Н. Деревенко наладил поставку в дом Ипатьева продуктов из Ново-Тихвинского женского монастыря.

Троцкий Лев Давидович (настоящие фамилия и имя — Бронштейн Лейба, 1879-1940). Родился в д. Яновка Херсонской губернии в семье крупного земельного арендатора. Окончил Одесское шестиклассное реальное училище, 7-й класс — в Николаевском реальном училище (1896). Отличался способностями и претенциозностью. Был вольнослушателем Одесского университета. Позднее, в эмиграции, учился в Венском университете. Член РСДРП(б) с 1897 г. В революционную, народническую деятельность вовлекся в Николаеве, был одним из организаторов «Южно-русского рабочего союза». В 1898 г. арестован, после двухлетнего тюремного заключения сослан в Восточную Сибирь, из которой в августе 1902 г. с паспортом на имя Троцкого бежал, перебрался за границу. Встречался с Г. В. Плехановым, В. И. Лениным и другими редакторами газеты «Искра», стал ее сотрудником. Был делегатом II съезда РСДРП, в основном поддерживал будущих меньшевиков, затем, с 1904 г., надолго занял промежуточную между ними и большевиками позицию. Получив известия о начале революции 1905 г., возвращается в Россию, работает сначала в Киеве, затем в Петербурге. Входит в состав Петербургского совета, а после ареста Г. С. Хрусталева-Носаря становится его председателем. В декабре арестован, осужден и сослан на Тобол, в 0(адорск. По пути бежал, на 10 лет эмигрировал. Принимал участие в работе V съезда РСДРП. В Вене издает газету «Правда», проводит «внефракционную» линию. Во враждебных отношениях с Лениным. С начала мировой войны, покинув Вену, где получал субсидии из правительственных кругов, проживает в Швейцарии, Франции, США, занимает интернационалистские позиции, продолжает обосновывать теорию «перманентной революции», ориентируется на длительную социалистическую революцию. Ленин сближается с ним, зовет к социалистической революции, власти пролетариата в России. Это и послужило причиной вступления того и другого в тесное сотрудничество. Получал деньги и иную поддержку от правительственных и финансовых кругов Запада. В мае 1917 г. возвращается в Россию. Вступив в большевистскую партию на VI ее съезде, заочно избирается членом ЦК, а затем и членом учрежденного Политбюро. Фактически становится вторым партийным вождем. В мае 1917 г. входит в состав исполкома Петроградского совета. 23 сентября становится его председателем. В июле был арестован, но вскоре освобожден. В Октябрьском перевороте сыграл первостепенную роль, приурочив, вместе с большевистским ЦК, восстание ко II Всероссийскому съезду Советов. Вошел в состав Совнаркома в качестве наркома иностранных дел. Возглавлял 2-ю советскую делегацию на переговорах по Брестскому миру. Был против подписания мира. В дальнейшем, отказавшись от голосования по вопросу о заключении Брестского мира против Ленина, повлиял тем самым на позиции ряда своих сторонников, позволил тому получить перевес и заключить антинациональный мир. С поста наркома иностранных дел ушел в отставку 24 февраля 1918 г. 13 марта был назначен наркомом по военным, а позднее — и по морским делам, затем — председателем Высшего военного совета, с 6 сентября — Реввоенсовета республики, каковым был до 1925 г. Как и Ленин, проявил себя «якобинцем», используя в массовом масштабе насилие, жестокие меры, расстрелы. В связи с предполагаемым судом над Николаем II намечался его возможным председателем. В дальнейшем писал, будто бы был не в курсе дела с расстрелом Царской Семьи, узнал о его обстоятельствах, об осуществлении убийства по приказу Ленина и Свердлова в один из приездов с фронта в Москву, хотя в действительности 17 июля 1918 г., а возможно, и ранее точно находился в Москве. Вряд ли он оставался в стороне от решения вопроса. Руководя громадными вооруженными силами, рассчитывал на экспорт революции. Вместе с тем в 1920 г., во время советско-польской войны, занимал более осторожную позицию, нежели Ленин, ориентировавшийся на прорыв войск не только в Польшу, но и в Германию, Западную Европу, трезвее учитывал тяжелое положение в армии, ее тылах, страшную усталость красноармейцев. Знаменитый «поезд Троцкого» появлялся то на одном, то на другом находящемся под угрозой участке фронта. Несмотря на экстремизм, одним из первых понял, что от политики «военного коммунизма» необходимо отходить. Предложил Ленину, Политбюро вводить элементы «личной заинтересованности, т.е. восстановить в той или иной степени внутренний рынок». Но эти предложения были отвергнуты. Ленин продолжал оставаться ярым сторонником военно-коммунистической политики и доводил ее до абсурда. После того, как его новации были отвергнуты, Троцкий с присущей ему настойчивостью прибегает к жестко командным методам, усилению милитаризации труда, роли государственного аппарата, огосударствлению профсоюзов, «завинчиванию гаек». По окончании гражданской войны, особенно с болезнью и смертью Ленина, роль Троцкого в партии и государстве постепенно снижается. Троцкий продолжал отстаивать идею форсирования мировой революции, индустриализации, максимальные темпы развития страны. Ему, опасаясь его прихода к власти, противостоят И. В. Сталин, Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, обвиняя его в ошибках и мелкобуржуазном уклоне. В 1925 г. он смещается с постов наркомвоенмора, председателя РВС СССР.

В 1925-1926 гг. еще является членом Президиума ВСНХ, начальником электротехнического управления, председателем Научно-технического отдела и Главного концессионного комитета. В 1926-1927 гг. активизируется в борьбе со Сталиным, после того как тот, укрепив свои позиции, порвал с Зиновьевым и Каменевым, Троцкий пошел им навстречу. Сложилась троцкистско-зиновьевская оппозиция. Сталин оказался уже в состоянии справиться с ней. В 1926 г. Троцкого выводят из Политбюро, в ноябре 1927 г. исключают из партии. В январе 1928 г. он выслан в Алма-Ату, а в феврале 1929 г. — за границу. Сумел сохранить и увезти с собой архив. В эмиграции занимался активной политической, научной и литературной деятельностью. В 1938 г. создал 4-й Интернационал, существующий и по сей день (преимущественно в Латинской Америке), в целях достижения победы мировой революции. Достижение этой цели связывал с изменениями режима в СССР, разоблачением и устранением от власти Сталина, «возрождением» ВКП(б). Сталин сумел организовать через систему НКВД покушение на Троцкого, обосновавшегося в Мексике. В августе 1940 г. Троцкий был смертельно ранен агентом НКВД испанцем Р. Меркадером.

Трупп Алексей (настоящее имя — Алоизий) Егорович (1856-1918). Из крестьян Витебской губернии. Потомственный почетный гражданин. Лакей 1-го разряда Николая II. Вместе с Царской Семьей последовал в Тобольск. Как посредник — доверенный Семьи участвовал в выносе из бывшего губернаторского дома ценностей Романовых для укрытия в Тобольске и его окрестностях. В конце мая 1918 г. с детьми Романовых приехал в Екатеринбург, был помещен в дом Ипатьева. В ночь на 17 июля вместе с членами Семьи Николая Романова, тремя другими их близкими расстрелян. Его останки, найденные в захоронении под Екатеринбургом, идентифицированы и в июле 1998 г. погребены в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. 1 ноября 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей канонизирован как святой мученик Алексий. Русской Православной Церковью правомерность этой канонизации подвергалась сомнению прежде всего из-за принадлежности Труппа не к Православной, а к Римо-католической церкви.

Урицкий Моисей Соломонович (1873-1918). Родился в г.Черкассы, в купеческой семье. Окончил юридический факультет Киевского университета. В революционном движении со студенческих лет. С 1898 г. — член РСДРП. Был меньшевиком, примыкал к центристскому течению Л. Д. Троцкого. Член ОК (Организационного комитета) РСДРП. Неоднократно арестовывался, ссылался. С 1914 г. в эмиграции. После Февральской революции вернулся в Россию. Вновь вошел в ОК РСДРП (м). Летом 1917 г. принят в РСДРП(б) и избран в ЦК. Член ВРК и активный участник Октябрьского переворота, затем — разгона Всероссийского Учредительного собрания. С марта 1918 г. — председатель Петроградской ЧК, нарком внудел Северной области, кандидат в члены ЦК РКП(б). С самого начала включен в дело Романовых, арестовывал членов их Дома в центре. С его участием решалась их судьба и на Урале, в частности участь Великих Князей в Алапаевске. Убит в конце августа 1918 г. террористом Л. А. Каннегисером, что послужило поводом для усиления массовых репрессий в стране.

Уфимцев Николай Иванович (1888-1936). Родился в п. Полевской в семье рабочего. С 1906 г. — в Сысертском заводе. Закончил церковно-приходскую школу. В революции и в большевистской партии с 1905 г. Будучи в 1906 г. арестованным, заключенным в Екатеринбургскую тюрьму, после побега пойман и водворен в нее же, по освобождении работал преимущественно в этом городе, добровольно или по высылке бывая и в других местах. В 1915 г. мобилизован. Февральская революция застает его в Шадринске, где он избирается председателем совета. Летом 1917 г. переезжает в Екатеринбург, является разъездным инструктором и организатором обкома РКП(б). После Октября — член обкома РКП(б), облсовета, некоторое время — один из военных комиссаров. Был причастен к судьбе Романовых, стал одним из организаторов убийства группы Великих Князей под Алапаевском 18 июля 1918 г. С июня 1918 г. по начало 1919 г. — комиссар бригады. С января 1919 г. — председатель отделения Урало-Сибирского бюро ЦК РКП(б). С августа 1919 г. — на советской, партийной, военной, профсоюзной работе на Урале, до 1922 г. — член Екатеринбургского губкома РКП(б). Затем работает в других районах страны. В 1936 г. был арестован в Иркутске и расстрелян. Реабилитирован посмертно.

Харитонов Иван Михайлович (1870-1918). Из семьи Санкт-Петербургского чиновника. Повар Царской Семьи. В своей профессии — выдающийся специалист. При дворе в качестве поваренка-ученика — с юношеского возраста. В дальнейшем обучался в Петербурге и Париже. Работая в одном из лучших ресторанов Санкт-Петербурга, участвовал в приготовлении и поставке к Царскому Двору обедов. Как непревзойденный «суповик» был включен в число поваров императорской кухни, затем стал ее метрдотелем. Добровольно уехал с Царской Семьей в группе из нескольких поваров в Тобольск, а оттуда в конце мая 1918 г. — в Екатеринбург. Находился в Ипатьевском доме. Был расстрелян вместе с другими заключенными в нем в ночь на 17 июля 1918 г. Останки, найденные в захоронении под Екатеринбургом, идентифицированы и в июле 1998 г. погребены в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. 1 ноября 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей канонизирован как святой мученик Иоанн.

Харченко Александр Игнатьевич. Участник Первой мировой войны. Поручик. После Октябрьского переворота перешел на службу к большевистской власти. 3-4 июля 1918 г. — командующий 2-й армией. По одной из версий — изменил большевикам и перешел на сторону белых, по другой — этого не делал, был отстранен от командования (или самоустранился) и уехал.

Хохряков Павел Данилович (1893-1918). Родился в д. Хохряки (Хохряково) Вожгаль-ской волости Вятской губернии в крестьянской семье. Окончил три класса церковно-приход-ской школы. Крестьянин. В период Первой мировой войны (с 1915 г.) матрос Балтийского флота. Вел революционную работу. В 1916 г. вступил в партию большевиков. После Февральской революции — председатель партийного комитета линкора «Заря свободы». В августе 1917 г. по направлению ЦК РСДРП(б) отбыл во главе отряда матросов в Екатеринбург, был избран в состав горсовета и его исполкома. В дни Октября —уполномоченный Петроградского ВРК, начальник Центрального штаба Красной гвардии Екатеринбурга. Включен в состав облчека. С ноября 1917 г. — начальник отдела Екатеринбургского совета по борьбе с контрреволюцией, затем с отрядом сражался с войсками атамана А. И. Дутова в Оренбуржье. В 1918 г. — начальник центрального штаба резерва Красной Армии в Екатеринбурге, член областного совета. Ш. И. Голощекиным направлен в Тобольск для контроля над положением в городе, губернии и овладения Царской Семьей; был избран председателем совета, но заменить охрану Царской Семьи своей не смог. В апреле участвовал в подготовке перевозки первой группы Царской Семьи, а в мае 1918 г. организовал перевоз остальных ее членов в Екатеринбург. С лета 1918 г. командовал Тюменской военной флотилией, после ее поражения — красногвардейскими отрядами на востоке Среднего Урала. Организатор убийства епископа Гермогена (Г. Е. Долганова) и других священнослужителей на р. Туре. 17 августа 1918 г. погиб в бою близ ст. Крутиха.

Чемодуров Терентий Иванович (1849-1919). Вначале камердинер цесаревича Алексея, а в последнее время — Николая II. Добровольно поехал с Царской Семьей в Тобольск. Принимал как посредник участие в сокрытии в Тобольске царских ценностей. Из Тобольска в конце апреля 1918 г. с первой группой Семьи приехал в Екатеринбург. Помогал членам Семьи, повару в приготовлении пищи. Стал прихварывать. 24 мая из дома Ипатьева отправлен в Екатеринбургскую тюрьму № 2, в связи с болезнью вскоре был помещен в тюремную больницу, где его при эвакуации так и забыли, таким образом с вступлением 25 июля в город белых оказался на свободе. Был очень тяжело болен. Его показания следствию были путаными, отрывочными. Уехал в Тюмень, потом в Тобольск. Жил с верой, что Царская Семья осталась в живых, расстреляны лишь обслуживавшие ее лица. Откуда у него были эти сведения — сказать не мог. Вероятно, у старого царского слуги не укладывалось в сознании, что кто-то может покуситься на жизнь Помазанника Божия. Примерно в начале 1919 г. умер в Тобольске.

Чуцкаев Сергей Егорович (1876-1944). Родился в семье станционного смотрителя в д. Сугат Камышловского уезда. Семья переехала в Камышлов, где Чуцкаев окончил гимназию; затем он обучался в Казанском университете, из которого за участие в революционной работе был исключен и выслан на родину. В 1902 г. эмигрировал в Германию, учился в Гейдельбергском университете, который также не закончил. В 1903 г. вступил в РСДРП, примкнул к большевикам. По возвращении в Россию вел революционную работу преимущественно в Екатеринбурге, подвергался арестам, заключению. Тесно общался с Я. М. Свердловым и другими видными большевиками. Февраль 1917 г. застал его в Оренбурге, откуда он вскоре приехал в Екатеринбург. Избирается городским головой. Член областного совета. После Октября — член исполкома облсовета, товарищ областного комиссара финансов, председатель Екатеринбургского совета, комиссар народного просвещения и один из заместителей председателя облчека. Принимал непосредственное участие в решении судьбы Царской Семьи, во встрече второй ее группы, в принятии постановления о ее уничтожении. С августа 1918 г. — член коллегии Наркомата финансов, в дальнейшем — на советской работе в Сибири и на Дальнем Востоке. В 1933-1935 гг. — полпред в Монголии, затем возглавил Комитет по землеустройству трудящихся евреев. Делегат многих съездов партии. Избирался кандидатом в члены ЦК, Центральной ревизионной комиссии РКП(б). В 1938 г. исключен из партии. Остаток жизни провел в Камышлове и Свердловске.

Шнейдер Екатерина Адольфовна (1856-1918). Гоф-лектриса Императрицы и преподаватель русского языка. Генерал А. А. Мосолов дал такую характеристику этой обрусевшей иностранки, очень близкой к Царской Семье длительное время, особенно в последние годы: «Постепенно главный надзор за детьми перешел к Е. А. Шнейдер. Последняя приходилась племянницей лейб-хирургу Гиршу (Г. И. — И. П.). Она состояла учительницей Великой княгини Елизаветы Федоровны с прибытия Ее Высочества в Россию. Долгое время Шнейдер жила при дворе без всякого официального положения. Затем граф Фредерикс (В. Б. — министр Двора в 1897-1917 гг. — И. П.) создал для нее должность гоф-лектрисы, считая неудобным сопровождение ею всюду великих княжон без какого-либо придворного звания. Екатерина Адольфовна была удивительно предана как государыне, так и детям...» Добровольно сопровождала Царскую Семью, оказалась в Тобольске в заключении. В тюрьме содержалась также в Екатеринбурге, откуда 20 июля увезена в Пермь, в пригороде которой в ночь на 4 сентября (22 августа ст. ст.) 1918 г. расстреляна. Несмотря на то, что по вероисповеданию была лютеранкой, 1 ноября 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей канонизирована как святая мученица Екатерина.

Штейнберг Исаак Захарович (1888-1957). Юрист по образованию. Участник революционного движения. Член Партии социалистов-революционеров. Принадлежал к ее левому крылу. После раскола и образования самостоятельной Партии левых эсеров — один из ее видных деятелей. В сентябре 1917 г. вошел в состав Временного Совета Российской Республики (Предпарламента). В ноябре на Чрезвычайном Всероссийском съезде Советов Крестьянских депутатов был избран во Временный Исполком Всероссийского Совета крестьянских депутатов. Вошел в объединенный ВЦИК советов. Партия делегировала его в состав Совнаркома, и он занял в нем (вместо большевика Г. И. Оппокова (Ломова)) пост наркома юстиции. В апреле 1918 г. избран членом ЦК Партии левых эсеров-интернационалистов. Предполагалось подключение сотрудников наркомата и самого Штейнберга к следствию по делу Николая II, подготовке материалов для суда, но от главы правительства В. И. Ленина распоряжения на этот счет так никогда и не поступило, на деле судебное разбирательство не готовилось. Своею властью наркома выпустил многих арестованных спецорганами политических деятелей, представителей интеллигенции, которым удалось спастись за границей. В общем же действовал в русле классовой борьбы. В знак протеста против заключения Брестского капитулянтского мира в середине марта 1918 г. Штейнберг, как и другие наркомы и их заместители —левые эсеры, вышел из состава СНК. В дальнейшем эмигрировал.

Юровский Яков Михайлович (настоящее имя и отчество — Янкель Хаимович, 1878-1938). Родился в г. Томске в семье ремесленника, в прошлом — ссыльного уголовника. Учился в Томске: закончил два класса в еврейской школе «Талматейро», обучался портняжному и часовому дел. Ремесленник. Имел часовую мастерскую. В 1898 г. по суду в Томске же отбывал наказание за «нечаянное убийство». Вступил в РСДРП(б) в 1905 г. Участвовал в революционной работе, террористических актах и экспроприациях. Несколько лет находился в эмиграции. После одного из арестов был выслан в административную ссылку в Екатеринбург, где и познакомился с Я. М. Свердловым. В 1912 г. обосновался в этом городе, открыл собственную фотомастерскую. Во время Первой мировой войны окончил фельдшерскую школу. Служил в военном лазарете Екатеринбурга, руководил и фотомастерской. После Февральской революции включился в работу по большевизации и разложению воинского гарнизона, был делегирован в городской совет, входил в военную организацию горкома РСДРП(б). Во время приезда в Екатеринбург, подготовки Уральской (Свободной) партийной конференции в апреле 1917 г. Свердлов жил и на его квартире. Юровский участвовал в Октябрьском перевороте. В начале 1918 г. назначен председателем следственной комиссии при революционном трибунале Екатеринбургского горсовета, а затем — следственной комиссии области, член Уральского и Екатеринбургского областного советов, член военного отдела облисполкома, ответственный за чрезвычайную комиссию, будучи заместителем ее председателя, состоял заместителем областного комиссара юстиции, заведующий охраной Екатеринбурга. В июле 1918 г. назначается комендантом Дома особого назначения — дома Н. Н. Ипатьева, в котором содержалась Царская Семья. До того участвовал в судьбе арестованных, контроле за охраной ДОНа. В ночь на 17 июля 1918 г. руководил казнью Царской Семьи и лично ее расстреливал, затем участвовал и в уничтожении, и в тайном захоронении трупов, доставке изъятых ценностей в Москву с документами на имя Орлова. Работает в московской ЧК. В июле 1919-1920 гг. зав. Екатеринбургской губчека. В дальнейшем — на работе в Москве: в Рабоче-Крестьянской инспекции, с 1921 г. — в Гохране (Государственном хранилище республики при народном комиссариате финансов), заведует золотым отделом. С 1924 г. — на многих советских и хозяйственных должностях.

Смерть в кремлевской больнице, где он допрашивался, спасла его от грозящих репрессий.

БИБЛИОГРАФИЯ

Авдеев А. Д. Из истории борьбы за Советы II Пролетарская революция. 1922. № 4.

Авдеев А. Д. Николай Романов в Тобольске и Екатеринбурге // Красная Новь. 1928. № 5.

Авдеев А. Д. Из воспоминаний коменданта. Там же.

Авдеев А. Д. С секретным поручением в Тобольске // Пролетарская революция. 1930. № 9.

Авдонин А. Н. Тайна царской могилы II Уральский рабочий (Екатеринбург). 1991. 5 ноября.

Авдонин А. Тайна старой Коптяковской дороги. Об истории поисков останков императорской семьи // Источник. 1994. № 5.

Авдонин А. Н. В жерновах революции. Документальный очерк о комиссаре В. В. Яковлеве. Екатеринбург. 1995.

Авдонин А. Тайны гибели царской семьи больше не существует // Вечерние ведомости (Екатеринбург). 1999. 19 июля.

Авдонин А. Н. Дело жизни судебного следователя Николая Соколова. Екатеринбург, 2000.

Александра Федоровна // Малый энциклопедический словарь. Издание Брокгауз-Ефрон. Репринтное воспроизведение издания. М., 1994. Т. 1.

Алексеев В. В. Гибель царской семьи: мифы и реальность (Новые документы о трагедии на Урале). Екатеринбург, 1993.

Алексеев В. В. Гибель императорского дома: взгляд три четверти века спустя // Уральский исторический вестник. № 1. Екатеринбург, 1994.

Алексеев В. В. Тайны века. В кн.: Урал в панораме XX века. Екатеринбург, 2000.

Алексеев С., Каета Г. От ареста до расстрела // Уральский рабочий. 1990. № 213, 219, 225.

Алексеев С. Д. Екатеринбургский узник не только Николай II, но и князь Г. Е. Львов // КЛИП: Спец. приложение «Конгресс соотечественников» (Екатеринбург). 1991.

Алексееве. Д. Войков Петр Лазаревич // Большевики-ленинцы на Урале. Свердловск, 1989.

Алексеев С. Д. Войков Петр Лазаревич // Уральская историческая энциклопедия. Екатеринбург, 1998

Алексеев С. Д. Расстрел Николая II и его семьи в Екатеринбурге // Там же.

Алексей Николаевич // Доценко В. Д. Морской энциклопедический словарь. Спб., 1995.

Аликина Н. Рассказ заведующей Пермским партархивом о встречах с Марковым и приеме Лениным Маркова после убийства Михаила // Вечерняя Пермь. 1990. 3 февраля.

Алферьев Е. Е. Император Николай II как человек сильной воли. Материалы для составления Жития Св. Благочестивейшего Царя-Мученика Николая Великого Страстотерпца. Джорданвилль, 1983.

Амвросий, архиепископ. Светлой памяти великой княгини Елизаветы Федоровны. Иерусалим, б/д.

Андерсон А. Би-би-си против Соколова, или Еще одна версия расстрела царской семьи // На смену! 1991. 21 мая.

Анисов Л. Следственное дело Николая Соколова // Литературная Россия. 1990. 5 октября.

Аннинский Л. Соловьев, летящий вослед Соколову // Родина. 1998. № 7.

Асабин Е. «Вражеская вылазка» Сергея Галкина // Возвращенные имена. Уфа, 1991.

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. Париж, 1980.

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. М., 1990.

Бажов П. П. Бойцы первого призыва. Свердловск, 1958.

Балашкин Р. Спросим себя и других // Литературная Россия. 1990. 18 июля.

Балин В. Император по утрам читал: Тобольская страница семьи Романовых // Тюменский

комсомолец. 1991. 18 апреля. Балин В. Г. Романовы в Тобольске // Югра. 1993. № 7.

Баранов А. «Царские останки» не имеют ничего общего с Романовыми // Комсомольская правда. 1998. 5 февраля.

Баранов А. Расстрел Романовых // Уральский рабочий. 1999. 9, 12, 13 июля.

Беленкин Б. Ганька // Огонек. 1990. № 21.

Белобородов А. Г. Из воспоминания // Авдонин А. Н. В жерновах революции. Документальный очерк о комиссаре В. В. Яковлеве. Екатеринбург, 1995.

Берберова Н. Люди и ложи. Нью-Йорк, 1986.

Беседовский Г. 3. На путях к термидору. Париж, 1930-1931. Т. 1-2.

Бехтеев С. С. Песни русской скорби и слез. Мюнхен, 1923. Т. 1.

Бирюков Е. Ипатьевский дом во времени и пространстве // Областная газета. 1993. 19 мая.

Бирюков Е. Еще одна легенда Реваншбурга // Последние новости (Понедельник). 1998. № 28. 2-12 июня.

Бирюков Е. Цари были обыкновенными людьми // Последние новости (Понедельник) (Екатеринбург). 1998. №28. 16-26.

Блок А. А. Записные книжки. М., 1965.

Блок А. Последние дни императорской власти. По неизведанным документам. Составил Александр Блок. Минск, 1991.

Блохин А. «Оградить от посягательств». Комментарий к решению малого Совета Свердловского областного Совета народных депутатов от 26.11. 92. № 160 (11) // Российская газета. 1992. 26 дек.

Богословская Е. Тайна цесаревича: длинная дорога к истине // Час пик. 1997. № 8.

Богословская Е. Последний русский царь: параллельная история // Час пик. 1997. № 136.

Болотов Л. Е. А тайна осталась тайной. Интервью//Уральский рабочий. 1993. 18 июня.

Боровиков Д. В. Ермаков Петр Захарович // Большевики-ленинцы на Урале. Свердловск, 1989.

Боровиков Д., Гаврилов Д. Расстреляны пролетарской рукой: Еще один неизвестный документ об убийстве царской семьи // Урал. 1990. № 11.

Борьба за власть Советов в Тюменской (Тобольской) губернии (1917-1920). Сб. документов. Свердловск, 1967.

Боткин Г. Что было сделано для спасения царской семьи // Русская летопись. Париж, 1925.

Боханов А. Императрица // Неделя. 1990. № 17.

Боханов А. Последний самодержец: Взгляд на исходе XX века// Вестник высшей школы. 1991. №12.

Боханов А. Жил-был мальчик // Неделя. 1991. № 1. Боханов А. Н. Николай II // Российские самодержцы. 1901-1917. М., 1994. Бронников К. Тайна «Записки» Юровского // Новая Уральская городская газета. 1997. № 36-43. Сентябрь-октябрь.

Бубнова Н. Тайна Поросенкова лога перестала быть тайной // Областная газета. 1995.26 мая.

Бубнова Н. Дату назовут позднее // Областная газета. 1996. 29 февраля.

Бубнова Н. Быть ли музею Романовых? // Областная газета. 1996. 14 марта.

Бубнова Н. Место захоронения определено II Областная газета. 1996. 7 июня.

Бубнова Н. «Царское дело»: точка не поставлена // Областная газета. 1997. 17 июля.

Бубнова Н. Поиск будет продолжен // Областная газета. 1998. 8 октября.

Бубнова Н. Следующий год поставит точку в «царском деле» // Областная газета. 1998. 22 октября.

Бубнова Н. Домыслы вокруг поисков // Областная газета. 1998. 13 ноября

Будберг А. Дневник // Архив русской революции. Берлин, 1923. Т. XII.

Будберг А. Дневник белогвардейца. Колчаковская эпопея. Л., 1929.

Букина И. Н., Постнов Ю. С. Революционер-ученый Б. В. Дидковский. Свердловск, 1969.

Бунин И. А. Окаянные дни. М., 1991.

Бунич И. Золото партии. Историческая хроника. Спб., 1992.

Бунич И. Быль беспредела, или Синдром Николая II. Спб., 1995.

Бунич И. Династический рок. Киев-Спб., 2000.

Буранов Ю., Миркина И., Хрусталев В. Судьба Михаила Романова // Вопросы истории. 1990. №9.

Буранов Ю., Хрусталев В. Голубая кровь. Тайное убийство великих князей // Совершенно секретно. 1990. №2.

Буранов Ю., Хрусталев В. Похищение претендента. Неизвестный дневник Михаила Романова // Совершенно секретно. 1990. № 2.

Буранов Ю., Хрусталев В. Гибель императорского дома. 1917-1919 гг. М., 1992.

Буранов Ю. А., Хрусталев В. М. Убийцы царя. Уничтожение династии. М., 1997.

Буранов Ю., Хрусталев В. Романовы: уничтожение династии. М., 2000.

Бурцев В. Л. Истинные убийцы Николая II — Ленин и его товарищи // Общее дело (Париж). 1921.

Быков П. М. Последние дни последнего царя // Рабочая революция на Урале. Эпизоды и факты. Екатеринбург, 1921. Быков П. М. Последние дни Романовых. Свердловск, 1926. Быков П. М. Последние дни Романовых. М-Л., 1930. Быков П. М. Конец Романовых // МИКС. 1991. № 4. Быков П. М. Последние дни Романовых. Алма-Ата, 1991.

Бычков С. Только «МК» стали известны подробности сенсационной находки под Екатеринбургом // Московский комсомолец. 1998. 20 окт. Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М., 1924. Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М., 1991.

Ваксберг А. Тайна октября 1941-го // Литературная газета. 1988. № 16. Василевский (Не-Буква) И. Николай II. 1923. Б/м.

Василевский (Не-Буква) И. Что они пишут? (Мемуары бывших людей). Л., 1925.

Васьковский О. А., Молодцыгин М. А., Ниренбург Я. Л., Плотников И. Ф., Скробов В. С.

Гражданская война и иностранная интервенция на Урале. Свердловск, 1969.

Васьковский О. А., Ниренбург Я. Л., Плотников И. Ф., Пожидаева Г. В., Тертышный А. Т. Урал в гражданской войне. Свердловск, 1989.

Васьковский О. А., Ефремов Б. А., Ниренбург Я. Л., Плотников И. Ф., Пожидаева Г. В., Тертышный А. Т. Революция защищается. Свердловск, 1989.

Ваулин П. Кровавая ночь // Слово. 1992. № 11-12.

Венценосные великомученики. Убийство Николая Романова и его семьи. Составлено по подлинным документам следственного производства. Харбин, 1920. Вильтон Р. Последние дни Романовых. Берлин, 1923.

Вильтон Р. Последние дни Романовых // Последние дни Романовых. М., 1991.

Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991.

Вишняков В. Казнить в жертвенной обстановке // Правда. 1995. 11 окт. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. 1870-1924. М., 1975. X. 5-6.

Власов Ю. Огненный крест. Историческая исповедь в 2-х частях. М., 1992. Ч. 1.

Военков В. Н. С царем и без царя. Гельсингфорс, 1936.

Волков А. А. Около царской семьи. Париж, 1928.

Волкогонов Д. Ленин. Политический портрет. В 2-х книгах. М., 1994. Кн. 1.

Волкогонов Д. Семь вождей. Галерея лидеров СССР в 2-х книгах. М., 1995. Кн. 1.

Волошин М. Быть Человеком, а не Гражданином: Ст. о революции и гражданской войне // Урал, 1990. №3.

Воробьев В. Конец Романовых: из воспоминания // Прожектор. 1929. № 29.

Воробьев В. Конец Романовых: из воспоминаний // На смену. 1990. 29 мая.

Воробьев В. Отправлены в безопасное место... Новые документы о казни семьи Романовых // На смену (Свердловск). 1990. 29 мая. Вторые Романовские чтения. 12 июля 1995 г. Екатеринбург, 1997.

Вырубова А. А. Страницы из моей жизни. Берлин, 1923.

Ганичев В., Ганичева С. Кремлевская кузня // Москва, 1991. Т. 11.

Гибель царской семьи. (Август 1918 — февраль 1920). Сост. Н. Г. Росс. Франкфурт-на-Майне, 1987.

Гинцель Л. Сокровища Императора // Областная газета. 1992. 9, 11 и 15 декабря.

Гинцель Л. Конец романовской эпохи // Подробности (Екатеринбург). 1998. № 56. 17 июля.

Гиппиус 3. Синяя тетрадь. Петербургский дневник (1914-1918 гг.). Белград, 1929.

Гиппиус 3. Петербургские дневники. 1914-1919. Нью-Йорк-Москва, 1990.

Главацкий М. Е., Прищепа А. И. Дидковский Борис Владимирович // Большевики-ленинцы на Урале. Свердловск, 1989.

Головнин В. Экспонаты заговорят? // Уральский рабочий. 1993. 23 февраля.

Гордиенко М. Двадцать шесть их было, двадцать шесть // КЛИП. 1991. № 4.

Голованов В. Доктор Боткин // Комсомольская правда. 1994. 29 января. Городецкий Е., Шарапов Ю. Свердлов. М., 1971.

Государь Император Николай II Александрович. К столетию рождения Его Императорского Величества. Буэнос-Айрес, 1968.

Горохов Д. Романовы. Судьба династии II Советская молодежь (Рига). 1990. 5 мая: Горохов Д. Романовы: Судьба династии // Эхо планеты. 1990. № 16.

Гранцев Д. «На бой кровавый...» // Аргументы и факты. 1990. № 46.

Гридина Л., Горохов Д. Об идентификации останков // Аиф. 1992. № 43-44.

Губанов А. Красные цареубийцы II Российские вести. 1997. № 175.

Гурнов А. Нет царя в своем Отечестве? // Комсомольская правда. 1993. 8 июня.

Грянник А. Завещание Николая II. Рига, б /д. Ч. 1. Гурко В. И. Царь и царица. Париж, 1927.

Гутман (Ган) А. Я. Екатеринбургская трагедия. Убийство Царской Семьи в Екатеринбурге // Возрождение. Париж, 1931. Ноябрь.

Давыдова И. Пять томов о расстреле царской семьи // Московские новости. 1993. № 1.

Данилов Ю. Н. Мои воспоминания об императоре Николае II // Московский комсомолец. 1990. 20, 27 мая, 3, 10 июня, 1, 8, 15 июля. Два мнения о конце династии Романовых. // Родина. 1989. № 4-5.

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Париж, 1922.

Деятели СССР и революционного движения России. Энциклопедический словарь Гранат. М., 1989.

Дзулиани М. Д. Царская семья. Последний акт трагедии. М., 1991.

Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. В 2-х т. Владивосток, 1922.

Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. В 2-х ч. М., 1991.

Дневник императора Николая II (1890-1906). Берлин, 1923.

Дневник Николая Романова // Красный архив. 1927. № 1-3.

Дневник императора Николая II. М., 1991.

Дневник Е. Шнейдер // Архив русской революции. 1926. Т. 17.

Дом Романовых: к 300-летнему юбилею царствования, 1613-1913; Последние дни последнего царя (Уничтожение династии Романовых). М., 1991. Дом Романовых. Биографические сведения о членах царствовавшего дома, их предках и родственниках. Изд. 2-е. Спб., 1992. Дориа М. Еще раз вокруг могилы царской семьи // На смену! 1991. 22 августа.

Дубленых В. В. Николай II // Уральская историческая энциклопедия.

Егоров Г. Б., Лысенко И. В., Петров В. В. Спасение царевича Алексея. Историко-криминалистическая реконструкция расстрела Царской Семьи. Спб., 1998. Ермаков П. Воспоминания. // Урал. 1990. № 11.

Ерошкин Н. Дневник последнего самодержца // Огонек. 1987. № 11.

Ерошкин Н. Последние Романовы (1894-1918). Вестник высшей школы. 1991. № 11.

Жильяр П. Трагическая судьба русской императорской фамилии. Ревель, 1921.

Жильяр П. Император Николай II и его семья (Петергоф, сентябрь 1905 — Екатеринбург, май 1918 г.). Вена, 1921.

Жильяр П. Тридцать лет при Русском Дворе. Париж, 1978.

Жильяр П. Император Николай II и его семья. М., 1991.

Жильяр П. Император Николай II и его семья. М., 1992. Завершая разговор // Родина. 1989. № 12.

Зайцев В. Правда и вымысел о конце Романовых // Вечерний Свердловск. 1989. 9 сентября. Зайцев В. Последние дни Михаила Романова // Вечерний Свердловск. 1991. 21-22 мая.

Зайцев В. Секрет стенограммы Юровского // Вечерний Екатеринбург. 1992.10, 11 декабря. Зайцев В. «Загадка царской могилы» // Последние новости (Понедельник). Екатеринбург, 1997. № 31 (82). 7-17 августа.

Зайцев Г. «Семьдесят восемь дней». Фрагменты книги // Областная газета. 1993. 2 июля.

Зайцев Г. Семьдесят восемь дней // Урал. 1993. № 6.

Зайцев Г. Б. Тайна захоронения семьи Романовых // Историко-литературный альманах.

Уральское краеведение. Сб. № 5. Зайцев Г. Романовы в Екатеринбурге. 78 дней. Документальное повествование. Екатеринбург, 1998.

Залесский К. А., Боечкин В. П. Николай II (Романов Николай Александрович) // Политические деятели России. 1917. Библиографический словарь. М., 1993.

Зенцов Г. Поездка за Николаем Романовым в Тобольск // Уфимский Октябрьский сборник. 1917-1918. Уфа, 1920. № 2.

Зубрилин А. Высокие посетители // Удмуртская правда. 1991. 15 ноября.

Зыков П., Нечепуркин А. Рабочая революция на Урале. Екатеринбург, 1921.

Иванов Вс. Расстрел семьи Романовых // Иванов Вс. Из неопубликованного. Л., 1991.

Иванов С. «Царское дело» // Советская Россия. 1997. 16 декабря.

Из дневника генерала М. В. Алексеева // Русский исторический архив. Прага, 1929. Сб. 1.

Ильичев Л. «...Принять к сведению» // Труд. 1993. 16 июля.

Иностранцев М. Академия Генштаба и гибель царской семьи в Екатеринбурге (Из воспоминаний профессора бывшей Академии Генштаба) // Уральская старина. Екатеринбург, 1994. Вып. 1.

Иоффе Г. 3. Крах российской монархической контрреволюции. М. 1977. // Родина. 1989. № 12.

Иоффе Г. По законам гражданской войны // Родина. 1989. № 12.

Иоффе Г. 3. Великий Октябрь и эпилог царизма. М., 1987.

Иоффе Г. 3. Комментарий [к... ]. Урал. 1988. № 77.

Иоффе Г. За последней чертой: вымыслы и правда о конце династии Романовых // Переписка на исторические темы: Диалог ведет читатель. М., 1989. Иоффе Г. Трагический финал // Уральский рабочий. 1989. 21 мая.

Иоффе Г. Революция и судьба Романовых. М., 1992.

Иоффе Г. «Измена и трусость, и обман» сопровождали до последнего дня отрекшегося Николая II // Уральский рабочий. 1993. 25 июля.

Иоффе Г. Между Тобольском и Екатеринбургом: новые данные о судьбе царской семьи // Наука и жизнь. 1993. № 10.

Ирошников М., Процай П., Шелаев Ю. Николай II — последний российский император. С-Пб., 1992.

Ирошников М., Процай П., Шелаев Ю. Николай II — последний Российский император // Духовное просвещение. 1992. 24 дек. Историк и современность. Берлин, 1924. Т. 5. Историю не закопать // На смену! 1992. 24 дек.

К перевозу бывшего царя из Тобольска в Екатеринбург // Известия. 1918. 15 мая. Как погибла царская семья. Вильмуассон, б/д.

Каменщик В. Камни Его Величества // Уральский следопыт. 1992. № 10.

Каптиков Ю. В охране царя // Уральский рабочий. 1927. 15 мая.

Касвинов М. К. 23 ступени вниз // Звезда. 1972. № 8, 9; 1973. № 7-10.

Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. М., 1978.

Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. М., 1982.

Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. М., 1987.

Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. Ташкент, 1990.

Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. М., 1992.

Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. М., 1996.

Кашиц В. Последний рейс последнего царя // Советский Крым. 1988. № 212.

Кашиц В. Все ли дети Николая расстреляны в Екатеринбурге? Еще одна версия о судьбе царской семьи // Литературная газета. 1991. 31 июля. Кашиц В. Сенсация, которая давно опоздала // Литературная газета. 1991. 9 октября.

Керенский А. Ф. Отъезд Николая II в Тобольск // Воля России (Прага). 1921. 28 августа.

Керенский А. Ф. Еще об отъезде Николая II в Тобольск/ / Воля России. 1921. 16 сентября.

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте // Вопросы истории. 1990. № 11.

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. М., 1993.

Кириллов А. Где прах «Алапаевских мучеников»? // Уральский рабочий. 1992. 30 сентября.

Кирсанова Н. Последний путь последнего царя // Эхо планеты. 1992. № 40.

Климушкин П. Борьба за демократию на Волге // Гражданская война на Волге. Прага, 1930. Вып. 1.

Коваленко Ю. Судьба царской семьи: новые версии и старые мифы // Известия. 1991. 14 сент. (Московский выпуск).

Коганицкий И. 1917-1918 гг. в Тобольске. Николай Романов. Гермогеновщина. // Пролетарская революция. 1922. № 4.

Козлов В. П. Интервью // Отечественные архивы. 1992. № 2.

Колесников Н. В. Франция или Германия. В 2-х томах. Владивосток, 1921. Т. 1.

Кольцов М. Е. Избранные произведения. М., 1957.

Коковцов В. Н. Было ли возможным спасти Государя и его семью // Возрождение (Париж). 1936. 22 января.

Коновалов С. Грехи и призраки // Вечерний Свердловск. 1990. 13 июля.

Корабельников М. Храм на крови: Дом, снесенный по постановлению Политбюро // КЛИП. специальное приложение «Конгресс соотечественников». 1991. Корона и эшафот. М. 1991.

Корякова Л. Н., Коряков И. О. Раскопки на лесной поляне // Наука Урала. 1991. № 31.

Корякова Л., Коряков И. Тайна лесной поляны. Рассказывают участники июльских раскопок // Вечерний Екатеринбург. 1991. 12 ноября.

Котомкин А. О чехословацких легионерах в Сибири. 1918-1920. Воспоминания и документы. Париж, 1930.

Краюхин С. Судьбу убитых в Екатеринбурге Романовых сознательно разделили их приближенные // Известия. 1996. 5 апреля. Криворотое В. На страшном пути до Уральской Голгофы. Мадрид, 1975.

Кривых А. История по имени ностальгия // Эхо планеты. 1992. № 45.

Кроль Л. А. За три года. Владивосток. 1922.

Крылов А. Правда о маленьком принце // Московский комсомолец. 1990. 18 апреля. «Кто же он, Яков Юровский?» Интервью с заведующим партархивом Свердловского обкома КПСС С. Алексеевым // Уральский рабочий. 1990. 11 ноября.

Кулешов Н. Три года, три дня... И пока полная неизвестность// За власть Советов. 1991. 30 июля.

Курашова Т. Останки пока в Екатеринбурге, а пули отправляются в Москву // Уральский рабочий. 1994. 17 марта.

Курашова Т. Генетики сказали «да», слово за историками // Уральский рабочий. 1994. 21 мая.

Курганов О. По ленинскому совету // Строительная газета. 1957. 11 авг.

Курочкин Ю. Тобольский узелок. Свердловск, 1985.

Лаврин А. Николай II (1868-1918) // Лаврин А. Тысяча и одна смерть. М., 1991.

Ламздорф В. Н. Дневник. М. 1934.

Латышев А. Место убийцы вакантно. Новые документы о расстреле царской семьи // Российская газета. 1992. 29 авг.

Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. М., 1996.

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке. Пгд., 1920.

Ленин В. И. Две тактики социал-демократии в демократической революции // Полн. собр. соч. Т. 11.

Ленин В. И. О лозунгах и о постановке думской и внедумской с.-д. работы // Полн. собр. 492 соч. Т. 21.

Ленинская гвардия Урала. Свердловск, 1967.

Лешкин Н. Последний рейс Романовых // Ленинец (Уфа). 1976. 23 октября — 4 ноября.

Лешкин Н. Последний рейс Романовых // Рифей-89. Челябинск, 1989.

Локкарт Р. Г. Б. История изнутри. Мемуары британского агента. М., 1991.

Любош С. Б. Последние Романовы: Александр I, Николай I, Александр II, Александр III, Николай II. М.-СПб., 1924.

Любош С. Б. Последние Романовы: Александр I, Николай I, Александр II, Александр III, Николай II. М.-СПб., 1990.

Лютый А. Русская неделя в «Сотби» // Правда. 1990. 12 апреля.

Максимова Т. «Раскопайте могилу моего отца!» // Комсомольская правда. 1998. 20 июня.

Мальков П. Записки коменданта Кремля. М., 1967.

Матвеев П. М. Царское Село — Тобольск — Екатеринбург. Записки и воспоминания о Тобольском заключении царской семьи // Уральский рабочий. 1990. 16 сентября.

Марков А. Воспоминания о расстреле великого князя Михаила // Совершенно секретно. 1990. № 9.

Марков С. Покинутая царская семья. 1917-1918 (Царское Село-Тобольск-Екатеринбург). Вена, 1928.

Масси Р. Николай и Александра, или История любви, погубившей Империю. Роман. Петрозаводск, 1995.

Масси Р. Николай и Александра. Спб., 1995.

Масси Р. К. Романовы. Последняя глава. Смоленск, 1997. Матвеев В. Золотой поезд. Л., 1932 (переиздания, в том числе — М.-Л., 1967). Махараблидзе Е. Царственные Мученики // Православная Русь. Джорданвилль, 1948. Июль.

Медведев М. М. Цареубийца мой отец // Совершенно секретно. 1993. № 8.

Медведенко А. Монархия. Мать порядка? // Журналист. 1991. № 12.

Мейер И. Как погибла царская семья. Лос-Анджелес, 1956.

Мейер И. Как погибла царская семья: свидетельство очевидца. М., 1990.

Мейлах М. Россия прощается с последним российским царем // Русская мысль. 1998. № 4 232. 23-29 июля.

Мельгунов С. П. Николай II. Материалы для характеристики личности и царствования. М., 1917.

Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. Париж, 1923.

Мельгунов С. П. Красный террор в России. М., 1990.

Мельник (Боткина) Т. Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции. Белград, 1921.

Мельник (Боткина) Т. Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции. М., 1993.

Миллер Л. П. Дух животворит // Медицинская газета. 1990. 26 августа.

Миллер Л. Царская семья — жертва темной силы. Мельбурн, 1998.

# См. также далее публикации этого же автора в других переводах под фамилией Мэйсси Р. К.

Милюков П. Н. История второй русской революции. София, 1921-1924.

Милюков П. Н. Россия на переломе. Париж, 1926.

Михайлов В. «Малый Октябрь» Голощекина // Литературная Россия. 1990. 5 мая. № 18.

Моисеев А. Баллада о потерянном имени // Рифей-90. Челябинск. 1990.

Моисеев А. Баллада о потерянном имени // Уральский следопыт. 1991. № 1.

Молодцов С. Царь? Не царь? // Комсомольская правда. 1991. 20 июля.

Монархическая идея и последний самодержец: Боханов А. Николай II Романов; Камышев В. Тень отца // Свободная мысль. 1992. № 11.

Мосолов А. А. При дворе последнего императора. Записки начальника канцелярии министра Двора // Для вас (Рига). 1937. № 1-5, 7-32.

Мосолов А. А. При дворе Императора. Рига, б/г.

Мосолов А. А. При дворе последнего Императора. Записки начальника канцелярии министра двора. СПб., 1992.

Мстиславский С. 5 дней. Начало и конец Февральской революции. Берлин, 1922.

Мурзин А. О чем рассказал перед смертью цареубийца Петр Ермаков? // Комсомольская правда. 1997. 25 ноября.

Мурзин А. И все-таки не спешите их хоронить // Комсомольская правда. 1998. 27 января.

Муртазалиева Л. Ф. Белобородов Александр Георгиевич // Большевики-ленинцы на Урале. Свердловск, 1989.

Муртазалиева Л. Ф., Светлаков В. Г. Белобородов Александр Георгиевич // Уральская историческая энциклопедия.

Мэйсси Р. К. Николай и Александра // Мы. 1991. № 8.

Мэйсси Р. К. Николай и Александра. М., 1992.

Мясников Г. И. Философия убийства, или Почему и как я убил Михаила Романова // Минувшие: Исторический альманах. Вып. 18. М.-СПб., 1995.

Назовите имена, поручик Обухов // На смену! 1993. 9 апреля.

Найдены останки Романовых? // Наука Урала. 1991. № 28.

Наумов С. Цареубийцы: о некоторых обстоятельствах гибели царской семьи // Молодая гвардия. 1990. №7.

Немцов Н. Последний переезд полковника Романова. Из воспоминаний // Красная Нива. 1928. № 27.

Немчинов С. М. Романовы в Тобольске // Русский рубеж. 1991. № 6.

Непеин И. После расстрела // Енисей. 1989. № 5.

Непеин И. Комнатная девушка Ее Величества // Иртыш. 1991. Т. 1.

Непеин И. Крестный путь царской семьи // Отечество: Краеведческий альманах. 1991. Вып. 2.

Непеин И. Перед расстрелом: Последние письма царской семьи (Тобольск. 1917 — Екатеринбург. 1918). Омск, 1992.

Непеин И. Г. Перед расстрелом // Уральский следопыт. 1993. № 7.

Нестеров А. Опальные бояре // Областная газета. 1993. 25 мая.

Николай II // Малый энциклопедический словарь. Изд. Брокгауз-Ефрон. Репринтное воспроизведение издания. М., 1994. Т. 3.

Николай II (1868-1918) // Энциклопедия для детей. М., 1995. Т. 5.

Николай II // Советская Историческая энциклопедия. М., 1967. Т. 10.

Николай II и великие князья. M.-Л, 1925.

Николай II и его семья на пути в Тобольск. Воспоминания С. М. Немчинова // Русский рубеж (Сан-Франциско). 1991. № 6.

Никон, епископ. День всеобщего покаяния и поста 4-17 июля 1917 -1958. Нью-Йорк, 1958.

Никулина М. «...A земли не хватило на могильный холмик...» // Наука Урала. 1991.11-18 июля.

Никулина М., Белокуров К. Миссия комиссара Яковлева // Наука Урала. 1990. № 48; 1991. № 49.

Новая версия убийства // На смену! 1991. 11 апреля.

О государственной защите предполагаемых останков императора Николая II, членов его семьи и приближенных: решение малого Совета Свердловского областного Совета народных депутатов от 26. 11. 92 г. № 260 (11) // Российская газета. 1992. 26 декабря.

Обнинский В. П. Последний самодержец. М., 1917.

Обнинский В. П. Последний самодержец: Очерк жизни и царствования императора России Николая II. М., 1992.

Оболенский Д. В. Император Николай II. Париж, 1958.

Обращение участников научной конференции по царскому делу // Советская Россия. 1998. 9 января.

Огоновская И. С. Воробьев Владимир Александрович // Большевики-ленинцы на Урале. Свердловск, 1989.

Олешко В. Послесловие к цареубийству// Рабочее слово. 1991. № 32-33.

Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. В 2-х томах. Белград-Мюнхен, 1939-1949.

Ольденбург С. С. Царствование Императора Николая II. Изд. 2-е. Вашингтон, 1981.

Ольденбург С. С. Царствование Николая II. М., 1992.

Осипова Н. Японцы помогут опознать останки Николая II // Коммерсант Дейли. 1993.9 марта.

Останки царской семьи найдены: сенсация или фальсификация // КЛИП. Специальное приложение «Конгресс соотечественников». 1991.

Отречение Николая II: Воспоминания очевидцев и документы. Л., 1927.

Очень трудно дать правильный ответ. «Санди экспресс» об останках царской семьи // Уральский рабочий. 1993. 5 февраля.

Павлова Т. Несостоявшаяся сенсация // Родина. 1993. № 2.

Пагануцци П. Правда об убийстве царской семьи. Джорданвилль. Нью-Йорк, 1981.

Пагануцци П. Правда об убийстве царской семьи. Историко-критический очерк. М., 1992.

Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 году Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. М.-Л., 1924-1927. Т. 1-7.

Пайпс Р. Русская революция. М., 1994. Ч. 2.

Паламарчук П. Храм памяти в Брюсселе II Родина. 1997. № 6

Палеолог М. Царская Россия накануне мировой войны. М.-Пб., 1923. 495

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991.

Панкратов В. С. С царем в Тобольске. Из воспоминания // Былое. 1924. № 25-26.

Панкратов В. С. С царем в Тобольске. Из воспоминаний. Л., 1925.

Панкратов В. С. С царем в Тобольске. Из воспоминаний. М., 1990.

Пашков А. Установлены останки Николая II // Известия. 1992. 24 июня.

Первые Романовские чтения // За власть Советов. 1991. 15 окт.

Переписка Николая и Александры Романовых. 1914-1917 гг. М.-Л., 1923-1927. Т. 1-5. 1927. Т. 5.

Петухов С. Не найдены останки Марии и Алексея // Огонек. 1998. № 44. Ноябрь.

Печуркина Р. Над Алапаевском звонят колокола // Областная газета. 1993. 23 июля. Письма Царской Семьи из заточения. Под ред. Е. Е. Алферьева. Джорданвилль, 1974.

Платонов О. Цареубийцы // Литературная Россия. 1990. № 38.

Платонов О. А. Я хочу спросить у Горбачева и Ельцина // Россияне. Дружба. 1991. № 4.

Платонов О. Подвиг следователя Соколова // Литературная Россия. 1991. 1 февраля.

Платонов О. Убийство царской семьи // Россияне. Дружба. 1991. № 4, 5, 6, 10.

Платонов О. Убийство царской семьи. М., 1991.

Платонов О. Убийство царской семьи // Россияне. 1992. № 3-4.

Платонов О. Цареубийцы // Литературная Россия. 1990. 21 сентября.

Платонов О. А. Терновый венец России. В 2-х частях. М., 1996. Ч. 2.

Плотников И. Ф. Изменить стереотипы // Уральский рабочий. 1989. 6 мая.

Плотников И. Ф. Средний Урал в годы гражданской войны (1918-1920). Свердловск, 1990.

Плотников И. Ф. О военном положении в районе Екатеринбурга летом 1918 г. и возможности эвакуации из него царской семьи // История Советской России: новые идеи, суждения. Тюмень, 1991.

Плотников И. Царская охрана // Областная газета. 1993. 25 июня.

Плотников И. Ф. Голощекин Шая Исаевич // Политические деятели России 1917. Биографический словарь. М., 1993.

Плотников И. Ф. Немой свидетель//Аргументы и факты —Урал. 1995. № 34-35.

Плотников И. Ф. О захоронении царской семьи и найденных под Екатеринбургом останков // История России первой трети XX в.: историография, источниковедение. Екатеринбург, 1996.

Плотников И. Ф. Нетронутый исследователями пласт данных об уничтожении царской семьи // Судьба России: духовные ценности и национальные интересы. Екатеринбург, 1996.

Плотников И. Ф. Убийцы царской семьи — кто они? // Главный проспект (Екатеринбург). 1996. № 28.

Плотников И. Ф. Тайна «Тобольского пакета» Николая II // Республика (Екатеринбург). 1996. № 30.11 июля.

Плотников И. Ф. Жизненные и политические метаморфозы Константина Мячина // Уральская старина. Альманах. Екатеринбург, 1966. Вып. 2.

Плотников И. Ф. Александр Васильевич Колчак. Жизнь и деятельность (биография, документы, материалы, комментарии, приложения с иллюстрациями) // Белая армия. Белое дело. Исторический научно-популярный альманах. Екатеринбург. 1996. № 2.

Плотников И. Ф. Из истории убийства царской семьи в Екатеринбурге // Конституционализм в России: теория, история, современность. Материалы научно-практической конференции. Екатеринбург, 1996.

Плотников И. Ф. Ленин и последний Российский император. Роль Центра в решении судьбы царской семьи // Главный Проспект. 1997. № 27. 10-16 июля.

Плотников И. Ф. Голощекин и Ко. Кто, когда и как реализовал установку Центра на уничтожение царской семьи в Екатеринбурге // Главный Проспект. 1997. № 28.17-23 июля.

Плотников И. Ф. Убийство царской семьи. Пока криминалисты спорят, историки выявляют истину // Последние Новости. Екатеринбург. 1997. № 29. 24 июля — 3 августа.

Плотников И. Ф. Секретный пакет императора // Последние Новости. 1997. № 34. 28 августа — 7 сентября.

Плотников И. Ф. Последний собеседник Ермакова? О статье А. Мурзина в «Комсомольской правде» и других «последних» свидетелях. Интервью// Последние новости. 1997. № 49. 11-21 декабря.

Плотников И. Ф. К вопросу о гибели последнего Российского императора Николая II, его семьи // Царизм и российское общество в начале XX века: новые подходы и задачи изучения проблемы. Материалы конференции. М., 1998.

Плотников И. Ф. Неразгаданная тайна Тобольского пакета Николая II // Региональные процессы в Сибири в контексте Российской и мировой истории. Материалы конференции. Новосибирск, 1998.

Плотников И. Товарищ Андрей в фас и профиль // Уральский рабочий. 1998. 6 ноября.

Плотников И. Ф. Предрешенность гибели царской семьи // Уральская старина. Альманах. Екатеринбург, 1998. Вып. 3.

Плотников И. Ф. Стоит ли возводить новые мосты? Интервью // Подробности. Екатеринбург. 1998. № 1. 6 января.

Плотников И. Ф. Два «лишних» зуба среди останков девяти человек, захороненных и извлеченных в июле 1991 г. под Екатеринбургом — чьи они, как туда попали? — В кн.: Урал в прошлом и настоящем. Материалы научной конференции. Екатеринбург, 1998.

Плотников И. Ф. Здесь погребены царские дети // Подробности. Екатеринбург. 1998. № 15. 24 февраля.

Плотников И. Ф. Захоронение было разбойно-большевистским. Большевистским стало и вскрытие (интервью) // Там же. 1998. № 16. 27 февраля.

Плотников И. Ф. Немой свидетель // Последние новости — Екатеринбург. 1998. № 17. 30 апреля.

Плотников И. Ф. Колчак Александр Васильевич. Жизнь и деятельность. Ростов-на-Дону, 1998.

Плотников И. Ф. К вопросу о гибели последнего российского императора Николая II и его семьи. — В кн.: Царизм и российское общество в начале XX века: новые подходы и задачи изучения проблемы. Матер, конф. М., 1998.

Плотников И. Ф. Стоит ли возводить новые мосты (интервью) // Подробности. Екатеринбург. 1998. 6 января.

Плотников И. Ф. Немой свидетель II Последние новости (Понедельник). Екатеринбург. 1998. № 17. 30 апр. 10 мая.

Плотников И. Ф. Командир охраны «Золотого эшелона» // Уральский следопыт. 1998. № 8.

Плотников И. Ф. Bones of czar's family rattling Russians (интервью) // Chicago Tribune. 1998. № 29. 14 апреля.

Плотников И. Ф. Они закопаны где-то рядом... // Уральский рабочий. 1998. 14 июля.

Плотников И. Ф. На Урале есть свои пророки (интервью, данное Н. Н. Зеновой) // Литературная газета. 1998. № 34-35. 26 августа.

Плотников И. Ф. Трагедия в доме Ипатьева. — В кн.: Екатеринбург. Исторические очерки (1723-1998). Екатеринбург, 1998.

Плотников И. Ф. Знак//Родина. 1998. № 2.

Плотников И. Ф. Пребывание и трагический конец одного из виднейших церковных иерархов России — епископа Гермогена на Урале. — В кн.: Вторые Татищевские чтения. Тез. докл. — Екатеринбург, 1999.

Плотников И. Ф. Двадцать лет без имени (к истории царских сокровищ) // Уральский следопыт. 1999. № 9.

Плотников И. Ф. Документы о ликвидации царской семьи, принятые в Екатеринбурге // Екатеринбургские гуманитарии. Екатеринбург, 1999.

Плотников И. Ф. Сокровища царской семьи II Уральская старина. Литературно-краеведческие записки. Вып. 4. Екатеринбург. 2000

Плотников И. Ф. Где останки цесаревича Алексея? // Уральский следопыт. № 7. 2000.

Плотников И. Ф. Жизнь — цена клятвы врача. К 135-летию со дня рождения Боткина Е. С. // Панацея. 16-20 июня. Екатеринбург. 2000.

Плотников И. Ф. Тебя знает вся Россия — призывай, громи, обличай II Подробности. № 79. 2000.

Плотников И. Ф. Еще раз о месте захоронения останков Алексея и Марии II Литературная газета. Большой Урал. 5-11 июля. 2000.

Плотников И. Ф. Генерал-адъютант И. Л. Татищев, как «источник» в деле прорыва советских органов к сокровищам царской семьи. — В кн.: Династия Романовых в русской истории и культуре. Екатеринбургская трагедия и современность. Материалы научно-богосл. конф. Екатеринбург, 2000.

Плотников И. Ф., Воинов В. М. Академия генерального штаба. — В кн.: Уральская историческая энциклопедия. 2-е изд., переработ, и доп. Екатеринбург, 2000.

Плотников И. Ф., Дубленных В. В. Берзин (Берзиньш) Рейнольд Иосифович (Язепович) // Там же.

Плотников И. Ф. Гермоген (Долганов Георгий Ефремович) // Там же.

Плотников И. Ф. Голощекин Исай Исаакович // Там же.

Плотников И. Ф. Гражданская война // Там же (совм. с Дмитриевым Н. И.).

Плотников И. Ф. Гузаков Петр Васильевич // Там же.

Плотников И. Ф., Дмитриев Н. И. Дитерихс Михаил Константинович // Там же.

Плотников И. Ф. Ермаков Петр Захарович // Там же.

Плотников И. Ф. Колчак Александр Васильевич II Там же.

Плотников И. Ф., Попов Н. Н. Мячин Константин Алексеевич // Там же.

Плотников И. Ф., Алексеев С. Д. Расстрел Николая II в Екатеринбурге // Там же.

Плотников И. Ф. Свердлов Яков (Янкель) Михайлович II Там же.

Плотников И. Ф. Соколов Николай Алексеевич // Там же.

Плотников И. Ф. Превратности судьбы. — В кн.: Урал в панораме XX века. Екатеринбург, 2000.

Плотников И. Ф. Неизбежность гибели царской семьи с приходом к власти большевиков. — В кн.: Екатеринбургская трагедия и современность. Православная конференция. Екатеринбург, 2001.

Плотников И. Ф. Авдеев Александр Дмитриевич // В кн.: Екатеринбург. Энциклопедия. Екатеринбург, 2001.

Плотников И. Ф. Боткин Евгений Сергеевич // Там же.

Плотников И. Ф. Войков Петр (Вайнер Пинхус) Лазаревич II Там же.

Плотников И. Ф. Гермоген (Долганов Георгий Ефремович) II Там же.

Плотников И. Ф. Голощекин Исай Исаакович // Там же.

Плотников И. Ф., Константинов С. И., Попов Н. Н. Гражданская война // Там же.

Плотников И. Ф., Дмитриев Н. И. Дитерихс Михаил Константинович // Там же.

Плотников И. Ф. Домонтович Сергей Алексеевич // Там же.

Плотников И. Ф. Ермаков Петр Захарович // Там же.

Плотников И. Ф. Ипатьев Николай Николаевич // Там же.

Плотников И. Ф. Лукоянов Федор Николаевич II Там же.

Плотников И. Ф. Львов Георгий Евгеньевич // Там же

Плотников И. Ф., Алексеев С. Д. Расстрел Николая II и его семьи в Екатеринбурге II Там же.

Плотников И. Ф. Сафаров (Вольдин) Георгий Иванович // Там же.

Плотников И. Ф. Свердлов Яков (Янкель) Михайлович // Там же.

Плотников И. Ф. Соколов Николай Алексеевич // Там же.

Плотников И. Ф., Дубленных В. В. Хохряков Павел Данилович II Там же.

Плотников И. Ф. Чуцкаев Сергей Егорович // Там же.

Плотников И. Ф. Юровский Яков Михайлович // Там же.

Плотников И. Ф. Воспоминания П. 3. Ермакова и Я. X. Юровского о казни царской семьи и их ценность как исторических документов // Седьмые Романовские чтения. Материалы. Екатеринбург, 2001.

Плотников И. Страсти по «царским останкам» // Уральский рабочий. 1993. 13 мая.

Плотников И. Предопределенность и неизбежность гибели царской семьи. // Судьба России: образование, наука, культура. Доклады Всерос. конференции. Екатеринбург, 2001.

Плотников И. Воспоминания П. 3. Ермакова и Я. М. Юровского о казни царской семьи и их ценности, как исторические источники. // Седьмые Романовские чтения. 10-12 июля. Екатеринбург, 2002.

Плотников С. У каждого в шкафу свои скелеты // На смену! 1993. 10 февраля.

Поздышев С. Заветы отца // Литературная учеба. 1993. № 12. Поездка в Саров // Голос минувшего. 1918. № 4 (6).

Попов В. Л. Где Вы, Ваше Величество? СПб., 1996.

Попов В. Л. Судебная медицина: компетенция, нравственность. СПб., 1997.

Попов Н. Н. Жилинский Александр Николаевич // Большевики-ленинцы на Урале. Свердловск, 1989.

Попов Н. Н. Крестинский Николай Николаевич. // Там же.

Попов Н. Н. Мячин Константин Алексеевич. // Там же.

Попов Н. Н. Жилинский Александр Николаевич // Уральская историческая энциклопедия. Последнее пристанище Великого князя // Уральский рабочий. 1992. 25 января. Последние дни Романовых. Берлин, 1923.

Последние дни Романовых. Документы, материалы следствия, дневники, версии. Свердловск, 1991.

Последние дни дома Романовых. Личные записки чекиста А. Кабанова, непосредственного участника кровавых событий 1918 года — казни семьи Николая Второго // Труд. 1992. 16, 19 декабря.

Последние дни Николая II // На смену! 1991. 26 января. Последние дни последнего царя. Саратов, 1922. Последние дни последнего царя // Интерпол-Москва. 1991. Т. 1. Последние дни Романовых. М., 1991. Последний самодержец. Берлин, б/д.

Последняя ли страница трагедии? // Уральская газета. 1992. № 14.

Поспеловский Д. В. Еще раз о докладе Синодальной комиссии по вопросу о канонизации последних царственных супругов // Церковно-общественный вестник. 1997.13 февраля.

Постоялко А. Верной дорогой идете, господа! // Уральский рабочий. 1992. 30 июля.

Постоялко А. Эксперты опознали троих // Уральский рабочий. 1992. 24 июня.

Постоялко А. Удар ниже пояса // Уральский рабочий. 1993. 30 января.

Постоялко А. Спор вокруг останков продолжается // Уральский рабочий. 1994. 24 ноября. Правда о Екатеринбургской трагедии. Сб. ст. М., 1998.

Прищепа В. И., Александров А. Н. Расследование цареубийства: секретные документы. М., 1993.

Протоколы заседаний Всероссийского центрального исполнительного комитета 4-го созыва. М., 1920.

Пудваль А. Поиск. Свердловск, 1974.

Пуришкевич В. М. Дневник. М., 1990. Пятые Романовские чтения. Екатеринбург, 2000.

Радзинский Э. Расстрел в Екатеринбурге // Огонек. 1989. № 21; 1990. № 2.

Радзинский Э. Расстрел в Екатеринбурге. Из кн.: Николай II: Жизнь и смерть // Огонек. 1990. №29.

Радзинский Э. Расстрел в Екатеринбурге: Из кн: Царские дневники Николая II. Жизнь, смерть // 500 Огонек. 1990. № 38.

Радзинский Э. Там у окна в Кобургском замке... Из кн.: Царские дневники: Жизнь и смерть Николая II // Огонек. 1991. № 16.

Радзинский Э. «Господи... Спаси и усмири Россию». Николай Второй. Жизнь и смерть // Дружба народов. 1991. № 9.

Радзинский Э. «Господи... спаси и усмири Россию». Николай II: Жизнь и смерть. М., 1993.

Радзинский Э. Николай II. Жизнь и смерть. М., 1997.

Резник Я. Л. Чекист (Повесть о Юровском). Свердловск, 1972. Революционеры Прикамья. Пермь, 1966.

Романовы // Советская историческая энциклопедия. М., 1969. Т. 12. Романовы // Большая советская энциклопедия. Изд. 3-е. М., 1975. Т. 22. Романовы. Династия в романах. Николай II. М., 1995. Т. 1.

Родзянко В. Г. «К останкам относиться не по Гегелю». Мнение иерарха церкви // Уральский рабочий. 1993. 19 мая.

Родзянко М. В. Воспоминания. Прага, 1922. Родзянко М. В. Крушение империи. Харьков, 1990.

Романов А. В. Дневник великого князя Андрея Владимировича. Л., 1925.

Романов Г. К. В Мраморном дворце. Нью-Йорк, 1955.

Романов Н. М. Дневник великого князя Николая Михайловича // Красный архив. 1931. № 6(49). Романовы // Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. М., 1987.

Росс Н. «Записка Юровского» или «Записка Покровского»? // Русская мысль. 1997. №4 169. 10-16 апр.

Россия, Романовы, Урал // Сб. материалов. Екатеринбург, 1993.

Рощевский П. Октябрь в Зауралье. Тюмень, 1959.

Рощевский П. И. Гражданская война в Зауралье. Свердловск, 1966.

Рощевский П. И., Никифорова М. М. Сквозь грозы: краткие биографии 38 революционеров Тобольской губернии в период Октябрьской революции и гражданской войны. Свердловск, 1967.

Рощевский П. Победа Советской власти и ликвидация монархического заговора в Тобольске // Материалы научной конференции, посвященной 100-летию Тобольского историко-архитектурного заповедника. Свердловск, 1975.

Руднев В. Н. Правда о русской царской семье и темных силах. Екатеринрдар, 1919.

Руднев В. Н. Воспоминания II Русская летопись. Париж, 1922. № 2. Русская летопись. Париж, 1921. Кн. 1.

Рыбченко Т. Пляска святого Витта: Документальная повесть. Уфа, 1992.

Рябов Г. «Принуждены вас расстрелять...» // Родина. 1989. № 4-5.

Рябов Г. Желающих не нашлось... // За власть Советов. 1991. № 8, 9, 11.

Рябов Г. Последний акт // Родина. 1996. № 1.

Рябов Г. Как это было. Романовы: сокрытие тел, поиск, последствия. М., 1998.

Рябов Г. Последний акт трагедии... // Родина. 1998. № 9.

Рябов Г. «Романовых надо похоронить благостно» // Аргументы и факты. 1998. № 29. Июль.

Савченко П. Государыня-императрица Александра Федоровна. Джорданвилль, 1983. 501.

Савченко П. Русская девушка. Джорданвилль, 1986.

Самойлов Ю., Винер В. Странная история // На смену! 1992. 15 мая.

Санатин В. К какому храму ведет дорога // Комсомольская правда. 1991. 12 февраля.

Свалов Г. Н. Романовы: от гибели до похорон 80 лет. Березники, 1998.

Светлый отрок. Сборник статей о царевиче-мученике Алексее. Джорданвилль, 1984.

Свердлов Я. М. Избранные произведения. В 3-х томах. М., 1959. Т 2.

Свердлова К. Т. Яков Михайлович Свердлов, 1957.

Свидетельство цареубийцы II Mecapolis Continent. Международная газета. 1991. № 24-25.

Семь наивных вопросов о захоронении «царских останков» // Комсомольская правда. 1998. 14 июля.

Семья Романовых: не царские это кости // Коммерсант. 1992. 22-29 июня. Сибирская речь (Омск). 1918. 18 июля.

Сивков В. Ф. Пережитое. Париж, 1968. Скорбная Памятка. Нью-Йорк, 1928.

Скорбный путь Романовых. 1917-1918 гг., гибель царской семьи. Сб. документов и материалов. М., 2001.

Скотт С. Романовы. Царская династия. Кто они были? Что с ними стало? Екатеринбург, 1993.

След трагедии // Российская газета. 1991. 13 апреля.

Следователь Соловьев закрывает «Дело Романовых» // Комсомольская правда. 1995. 7 февраля.

Случайное совпадение почти невероятно. Заключение воронежских экспертов по поводу предполагаемых останков царской семьи // Уральский рабочий. 1992. 29 февраля.

Сметанина С. Брюссельская могила русского царя // Коммерсант Дейли. 1998. 10 февраля. Собственный Его Императорского Величества Конвой. Сан-Франциско, 1961.

Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. Берлин, 1925 (годом раньше, в 1924 г., книга вышла в Париже на французском языке).

Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. Изд. 2-е. Буэнос-Айрес, 1969.

Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1990. Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. Петрозаводск, 1991.

Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи: история глазами очевидцев // Сибирь. 1991. № 1.

Соловьев В. «Расстрелять и схаронить так, чтобы никто и никогда их трупов не нашел» // Родина. 1998. № 7.

Соловьев В. И., Себенцов А. П. Интервью // Общая газета. 1994. 26 февраля.

Солоухин В. У Ганиной ямы // Литературная Россия. 1991. 9 августа.

Соркин Ю. Имеет хождение наравне с грабежом // Наука Урала. 1991. № 36.

Соркин Ю. На станции Екатеринбург-1 // Наука Урала. 1991. № 27.

Степанов А. Вагон абсурда. Война амбиций из-за останков царской семьи позорит Россию // Новые известия. 1997. 27 ноября.

Степанова Г. И. Чуцкаев Сергей Егорович // Большевики-ленинцы на Урале. Свердловск, 502 1989.

Стрекотин А. А. Запись беседы с ним в 1934 г. // Маяк (Сысерть). 1987. 3 ноября.

Стрекотин А. Личные воспоминания // Уральский рабочий. 1990. 23 сентября.

Струве П. Б. Размышления о русской революции. София, 1931.

Суворов Д. Хотели ли белые спасти царскую семью? // Областная газета. 1997. 27, 29 января.

Суворов Д. Большевики и царь: подводная часть айсберга // Областная газета. 1997. 30, 31 января.

Суворов Д. Российская смута и национальный вопрос // Областная газета. 1997.6,7 февраля.

Судьба документов о казни семьи Николая II // Аргументы и факты. 1990. № 9.

Судьба Михаила Романова // Вопросы истории. 1990. № 9.

Сухомлинов В. А. Воспоминания. Берлин, 1924.

Тайна головы императора // Зеркало. 1991. № 11.

Тайна головы императора // Литературная Россия. 1991. 9 авг.

Тайна царских останков. Материал научной конференции «Последняя страница истории царской семьи: итоги изучения Екатеринбургской трагедии». Екатеринбург, 1994.

Танеева (Вырубова) А. А. Страницы из моей жизни // Русская летопись. Париж, 1922. Кн. IV.

Танеева (Вырубова) А. А. Страницы из моей жизни. Берлин, 1923.

Тарасов А. Найдены останки царской семьи? // Известия. 1991. 25 июля.

Тарасов А. Так все-таки Романовы или нет? // Известия. 1991. 14-15 августа.

Тарасов А. Вокруг могилы царской семьи // Известия. 1991. 31 июля.

Тарасов А. Могила, вскрытая дважды // Известия. 1991. 6 августа.

Тарасов И. Д., Диденко В. П. Дмитрий Михайлович Чудинов. Уфа, 1969.

Тарасова О. Я видел убийцу царя // Слово. 1991. № 11-12.

Татаринова А. «Версия Сергея Мирошниченко» // Уральский рабочий. 1995. 20 дек.

Тихменев Н. Воспоминания о последних днях пребывания Николая II в Ставке. Ницца, 1925.

Ткачев Е., Шаповалов О. Как мы убивали семью Николая // Комсомольская правда. 1991. 30 ноября.

Ткачев И. Династия Романовых. М., 1998.

Ткаченко Е. Листая старый альбом // Культура. 1991. 7 декабря.

Требования народа о заключении Николая Романова в крепость // Красный архив. 1937. № 2. 38-й на Урале. Свердловск, 1990.

Троцкий Л. Д. Дневники и письма. Нью-Йорк, 1986.

Троцкий Л. Д. Русская революция. Нью-Йорк, 1932.

Убийство Царской Семьи в Екатеринбурге (по данным трех вариантов следствия) // Русская летопись. Париж, 1992. Кн. 7.

Убийство Царской Семьи и ее свиты. Официальные документы. Константинополь, 1920.

Убийство царской семьи Романовых. Сборник документов, статей, воспоминаний. Свердловск, 1991.

Уортман Р. Николай II и образ самодержавия // История СССР. 1991. № 2. Уральская жизнь. (Екатеринбург), 1918.

Уральский рабочий. 1918. 23 июля, 27 апреля, 9-29 мая.

Усачев Д. Царя узнал дантист // Российская газета. 1992. 6 авг.

Устюгов В. Н. Берзин Рейнгольд Иосифович // Большевики-ленинцы на Урале. Свердловск, 1989.

Февральская революция 1917 г. (Документы Ставки Верховного Главнокомандующего и штаба главнокомандующего армиями Северного фронта) II Красный архив. 1927. № 2-3.

Фельштинский Ю. Троцкий и убийство царской семьи // Русская мысль. 1985. 2 августа.

Ферро М. Николай II. М., 1991.

Филипович Л. В районе Чертова городища II Уральский рабочий. 1991. 27 июля.

Филипович Л., Коренюк Н. Придворные раскопки в Чертовом городище... или Кому нужны скандальные шоу вокруг могил // Пролог. 1991.

Фролова И. Дело о царских костях. Петербургские эксперты считают, что в нем рано ставить точку. // «Комсомольская правда» (СПб-й вып.). 1997. № 22. 5 дек.

Хейфец М. Цареубийство в 1918 году. Версия преступления и фальсифицированного следствия. М., 1992.

Хереш Э. Николай II. Ростов-на-Дону, 1998.

Цесаревич. Документы. Воспоминания. Фотографии. М., 1998.

Херувимская песнь // Зеркало. 1991. № 3.

Хоронить ли царя в Екатеринбурге? Заявление Великой княгини Леониды Георгиевны для Российского телевидения и прессы // Вечерний Екатеринбург. 1992. 24 ноября.

Чавчавадзе Д. Великие князья. Екатеринбург, 1998.

Черных В. А. Мрачковский Сергей Витальевич // Большевики-ленинцы на Урале. Свердловск, 1988.

Чудинов Д. Особое задание // За власть Советов. Сб. воспоминаний. Уфа, 1961.

Чуркин М. Царя нашли. А где царевич? // Комсомольская правда. 1993. 14 июня.

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым // Родина. 1991. № 3.

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. М., 1991.

Шицилло К. Ф. Николай II // Большая советская энциклопедия. Изд. 3-е. 1974. Т. 18.

Шицилло К. Ф. По делам и воздается... // Молодой коммунист. 1998. № 8.

Шицилло К. Российский Императорский Дом. Дневники. Письма. Фотографии // Независимая газета. 1993. 26 мая.

Шеваров Д. Народ без царя // Комсомольская правда. 1993. 16 марта.

Шуленберг В. Э. Воспоминания об императрице Александре Федоровне. Париж, 1928.

Шульгин В. В. Дни. 1920: Записки. М., 1989.

Щеголев П. Е. Последний рейс Николая II. М. 1991.

Эксперты утверждают: останки последнего императора найдены // Уральский рабочий. 1992. 1 июля.

Эрдели (Хитрово М.) Разъяснение о моей поездке в Тобольск // Двуглавый орел. 1992. Вып. 36.

Ювеналий, митрополит Крутицкий и Коломенский. Доклад о работе Комиссии Священного синода по канонизации святых над вопросом о мученической кончине Царской Семьи // Православная газета (Екатеринбург). 1996. № 21.

Юренев П. Новые материалы о расстреле Романовых // Красная газета. 1925. 28 декабря.

Юровский Я. Николай нашел свое место (раздел воспоминаний: «Свидетельствую. Слишком все было ясно для народа») // Источник. 1993. № 0.

Юсупов Ф. Ф. Конец Распутина. Воспоминания. Париж, 1927.

Яковлев А. Омут памяти. М., 2001.

Яковлев В. Последний рейс Романовых. Воспоминания // Урал. 1988. № 7.

Якубовский Э. В погоне за сенсацией. В истории с идентификацией останков точку ставить рано // Вечерний Екатеринбург. 1992. 23 июня.

Якубовский Э. Миф о царской голове // Вечерний Екатеринбург. 1993. 21, 22 января.

Якубовский Э. Когда любовь до гроба // Республика. 1995. 10 авг.

Якубовский Э. След на черепе — еще раз // Вечерний Екатеринбург. 1995. 22 августа.

Якубовский Э. «Романовское дело» — взгляд из-за океана // Вечерний Екатеринбург. 1995. 17 октября.

Якубовский Э. «Кто стрелял, куда стрелял?» // Областная газета. 1997. 17 июля.

Якубовский Э. Расстрел в подвале. Екатеринбург, 1998.

Якубовский Э. И объявили его царем (В Подмосковье прошла «коронация» Николая III) // Вечерний Екатеринбург. 1997. 28 января.

Ясенецкий Г. За кулисами великой катастрофы. Сан-Франциско, б/д.

Я счастлив и горд тем, что был свидетелем смерти... // Мы и культура сегодня. М., 1991.

Ячменникова Н. Гибель последнего императора. Факты, документы, заключения экспертизы // Российская газета. 1998. 4 апреля.

Примечания

1

Здесь и далее звездочкой отмечены лица, о которых даны сведения в приложении «Биографические справки». Для сносок на текущую страницу использован символ #.

2

Цитируется с сохранением орфографии источника. В целом документ составлен достаточно грамотно. В стилистической обработке его Юровскому могли оказать помощь близкие, например дочь Римма, окончившая 2-ю Екатеринбургскую женскую гимназию.

3

Екатеринбург получил название в честь Екатерины, жены Петра Великого. О имени города его основатель Вилим де Геннин в письме императору Петру I докладывал так: «Новую крепость и при ней завод с разными фабриками и мануфактуры назвали Катериненбург, для памяти в вечные годы и для вечной славы ее величества всемилостивейшей государыни императрицы...» Император одобрил закладку нового завода, а императрица Екатерина! поблагодарила Геннина «за название во имя наше завода новопостроенного». Его пуск был совмещен с именинами императрицы, днем памяти великомученицы Екатерины (26 ноября ст. ст. — 7 декабря н. ст.), а еще ранее 1 октября 1723 года заложили первую церковь во имя этой святой, которая почитается небесной покровительницей города.

4

О поставке продуктов в ДОН они договорились с монахиней Августиной.

5

Отпуск — копия бумаги, оставляемая в делах отправившего ее учреждения (канц.) (Толковый словарь русского языка под ред. Д. Н. Ушакова).

Content

И.Ф. Плотников
ПРАВДА ИСТОРИИ
ГИБЕЛЬ ЦАРСКОЙ СЕМЬИ

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА 1 БЕЗ СУДА И СЛЕДСТВИЯ. ПЕРВАЯ ПОПЫТКА УБИЙСТВА

1 «Отрубить головы по меньшей мере сотне Романовых»

2 Доставка царской четы и княжны Марии в Екатеринбург

3. Между красными и белыми: одиссея Константина Мячина

ГЛАВА 2 В ЕКАТЕРИНБУРГСКОМ ЗАКЛЮЧЕНИИ

1. Дом Ипатьева и его иарственные узники

2. Охрана Дома особого назначения

ГЛАВА 3 НАКАНУНЕ ТРАГЕДИИ

1. В Ипатьевском доме. Подобие заговора. Провокация

2. Версии о двух властных вертикалях, решавших судьбу Царской Семьи

3. Кто играл ключевую роль в судьбе Царской Семьи на Урале?

ГЛАВА 4 РЕШЕНИЕ О ЛИКВИДАЦИИ РОМАНОВЫХ: РОЛЬ КРЕМЛЯ И ЕКАТЕРИНБУРГА

1. Загадочные люди из центра

2. Документы, принятые в Екатеринбурге

ГЛАВА 5 УБИЙЦЫ И УБИЙСТВО

1. Последние приготовления и точное время цареубийства

2. Палачи и их руководители

3. Ложь и дезинформация вокруг убийства

4. Главный вершитель судьбы Романовых

ГЛАВА 6 ЗАХОРОНЕНИЯ И СОЖЖЕНИЕ

1. Выбор места для захоронения

2. Первое захоронение

3. Перезахоронение. Окончательное погребение

4. Проблемы поиска и обнаружения останков

5. Где похоронены цесаревич Алексей и великая княжна Мария

ГЛАВА 7 СОКРОВИЩА ЦАРСКОЙ СЕМЬИ

1. Разграбление и изъятие драгоценностей в Екатеринбурге

2. О судьбе тобольских сокровищ Царской Семьи

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ИСТОЧНИКИ И ПРИМЕЧАНИЯ

Введение

Глава 1 Без суда и следствия. Первая попытка убийства

Глава 2 В екатеринбургском заключении

Глава 3 Накануне трагедии

Глава 4 Решение о ликвидации Романовых: роль Кремля и Екатеринбурга

Глава 5 Убийцы и убийство

Глава 6 Захоронения и сожжение

Глава 7 Сокровища Царской Семьи

Заключение

БИОГРАФИЧЕСКИЕ СПРАВКИ

БИБЛИОГРАФИЯ

Примечания