Курт Воннегут, Сьюзен Макконнелл

Пожалейте читателя. Как писать хорошо

Переводчик Алексей Капанадзе

Редактор Ксения Герцен

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта Л. Разживайкина

Корректоры А. Кондратова, Е. Аксёнова

Компьютерная верстка А. Абрамов

Арт-директор Ю. Буга

Иллюстрация на обложке And so he went, Morley Safer, silkscreen (сourtesy of Jane Safer)

Дизайн обложки Stewart Cauley

© 2019, The Trust u/w of Kurt Vonnegut Jr.

© Originally published by Seven Stories Press, Inc. New York, U.S.A

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2021

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

⁂

Как писать хорошим стилем[1]

КУРТ ВОННЕГУТ

Компания International Paper попросила Курта Воннегута, автора «Бойни номер пять», «Рецидивиста», «Колыбели для кошки» и других романов, рассказать, как вкладывать свой стиль и черты своей личности во всё, что вы пишете.

Газетные репортеры и писатели-технари обучены составлять тексты так, чтобы не оставлять там ничего от их собственного «я». Это делает их белыми воронами мира писателей, поскольку все остальные чернильные души этого мира готовы многое поведать читателю о себе. Такие откровения, случайные и намеренные, мы зовем элементами художественного стиля.

Эти откровения рассказывают нам, с каким человеком мы проводим время. Невежда наш автор или мудрец, нормальный он или давно свихнулся, глуп или умен, честен или лжив, весел или траурно-серьезен…

Зачем вообще думать о своем писательском стиле, пытаясь как-то его улучшить? Тем самым вы проявляете уважение к читателю – вне зависимости от того, что вы пишете. Если вы нацарапаете свои мысли как бог на душу положит, читателю наверняка покажется, что вам на него плевать. И он сочтет вас маниакальным эгоистом или законченным болваном – или, хуже того, он вообще бросит вас читать.

Самое порочное качество, что вы только можете явить читателю, есть непонимание, что интересно, а что нет. Читатель часто решает, нравится ему писатель или нет, по тому, что писатель решает показать или о чем заставить задуматься. Разве вы станете читать пустоголового писаку только за цветистость его языка? Нет.

Очевидно, что ваш роскошный художественный стиль начинается с интересной идеи в вашей голове.

1. Найдите тему, которая вам небезразлична

Найдите тему, которая небезразлична вам и которая, по вашим ощущениям, будет небезразлична и остальным. Только неподдельный интерес, а не ваши игры с языком, может стать самым важным и привлекательным элементом вашего стиля.

Я, кстати, не призываю вас писать роман, хотя я не был бы против его прочесть, если вы действительно увлечены тем, о чем пишете. Вполне достаточно петиции мэру насчет дорожной ямы перед вашим домом или любовного письма соседской девушке.

2. Но избегайте многословия

Я не стану многословно распространяться об этом.

3. Пишите просто

Что касается языка: помните, у двух величайших художников английского языка, Уильяма Шекспира и Джеймса Джойса, слова, произнесенные персонажами в минуты переживания самых возвышенных чувств, звучат почти по-детски. «Быть или не быть?» – спрашивает шекспировский Гамлет. Самое длинное слово – четыре буквы. Джойс мог влегкую нанизать фразу хитросплетенную и сверкающую, как ожерелье Клеопатры, но моя любимая его фраза звучит в рассказе «Эвелина»: «Она устала». В этой точке рассказа ничто не может тронуть читателя сильнее, чем эти два слова.

Простота языка не просто ценится, иногда она священна. Библия открывается словами, которые мог написать смышленый подросток: «В начале сотворил Господь небо и землю».

4. Имейте смелость вымарывать лишнее

Не исключено, что и вы способны создавать сверкающие ожерелья для Клеопатры. Но изящество вашего языка должно быть слугой идей в вашей голове. Общее правило следующее: если фраза, пусть и очень удачная, не представляет тему в новом, интересном свете – вычеркиваем. Это же правило можно применить к художественной прозе: избегайте в тексте фраз, которые не характеризуют персонажа и не продвигают действие вперед.

5. Говорите собственным голосом

Ваш самый естественный стиль письма обязательно будет отражать манеру речи, которую вы усвоили ребенком. Английский был третьим языком романиста Джозефа Конрада, и большая часть пикантности в его английском происходит, без сомнения, из его первого языка, польского. К счастью для него, писатель рос в Ирландии, а тамошний английский очень приятен, музыкален на слух. Сам я рос в Индианаполисе, столице штата Индиана, где обычная речь звучит словно жестянка, разрезаемая ленточной пилой, а языковой словарь так же богато изукрашен, как разводной ключ.

В некоторых дальних уголках Аппалачских гор дети до сих пор растут под песни и выражения времен королевы Елизаветы. Многие американцы растут в окружении других языков – неанглийского или такого английского, которого не поймет большинство американцев.

Все эти разновидности речи прекрасны, как прекрасны все разновидности бабочек. Каким бы ни был ваш первый язык, его нужно холить и лелеять. И если он отличается от общепринятого английского, просвечивает, когда вы пишете на «усредненном» английском, результат, как правило, замечательный. Как прекрасная девушка, у которой один глаз голубой, а другой зеленый.

Я заметил, что читатели, в том числе я сам, больше доверяют моим текстам, если я предстаю в них уроженцем Индианаполиса, то есть самим собой. А какой у меня выбор? Есть вариант, который яростно пропагандируют преподаватели и к которому, я уверен, пытались склонить и вас: писать как утонченный англичанин прошлого или позапрошлого века.

6. Говорите то, что хотите сказать

С некоторых пор меня перестали раздражать такие наставники. Теперь я понимаю, что все эти антикварные этюды и рассказы, на которые я должен был ориентироваться, были великолепны не своей ветхостью и экзотикой заграницы. Просто в них текст передавал именно то, что автор хотел сказать. Мои учителя пытались научить меня писать точно, всегда подбирать самые действенные слова и связывать их друг с другом жестко, прочно, как детали механизма. Мои учителя не желали превратить меня в англичанина. Они надеялись, что я буду понятен – а следовательно, понят.

Так и пришел конец моей мечте играться со словами, как Пабло Пикассо с красками или как мои джазовые кумиры – со звуками. Если я нарушу все правила пунктуации, назначу словам новые значения по своей прихоти и нанижу их вперемешку, я просто не буду понят. Так что вам я тоже не советую писать в стиле Пикассо или в джазовой манере, если вам, конечно, есть что сказать и вы желаете быть понятыми.

Читатели хотят, чтобы наши страницы были похожи на страницы, которые они видели раньше. Почему? Да потому что перед ними и так стоит трудная задача и от нас им требуется вся возможная помощь.

7. Пожалейте читателей

Им придется опознать тысячи маленьких значков на бумаге и немедленно извлечь из них смысл. Им предстоит читать, а это искусство столь сложное, что большинство людей не в состоянии его полностью освоить на протяжении средней и старшей школы – двенадцати долгих лет.

Итог этой дискуссии – в том, что писательский выбор стиля невелик и не роскошен, поскольку наши читатели, конечно, не очень совершенны как художники. Аудитория вынуждает нас быть внимательными и терпеливыми учителями, всегда готовыми упрощать и разъяснять – хотя мы с радостью взмыли бы над толпой и разразились бы соловьиными трелями.

Это была плохая новость. Хорошая состоит в том, что американское государство основано на единственной в своем роде Конституции, которая позволяет нам писать что угодно и не бояться наказания. Так что самый ключевой аспект нашей стилистики, а именно выбор темы для творчества, неисчерпаем.

8. Если вам нужны более подробные рекомендации…

Что же касается дискуссии о литературной стилистике в более узком смысле, я рекомендую вам книгу «Элементы стиля» Уильяма Странка-младшего и Э. Б. Уайта (William Strunk, Jr., E.B. White, The Elements of Style, Macmillan, 1979). Э.Б. Уайт, бесспорно, является одним из значительнейших литературных стилистов нашей страны.

Но, замечу я, никого бы не заинтересовали замечательные способности мистера Уайта к выражению своих мыслей, если бы не великолепные мысли, которые он выражал.

Введение

Вот вам опять, милости просим, – доподлинные события и мнения, собранные вместе, чтобы явилось на свет этакое здоровенное и нелепое животное, выдуманное прекрасным писателем и иллюстратором детских книжек Доктором Сьюзом, – наподобие всех этих субликов, зебрадилов, пантуаров, а если хотите, вроде тигведя.

КУРТ ВОННЕГУТ, «СУДЬБЫ ХУЖЕ СМЕРТИ»[2]

В конце 1960-х я училась у Курта Воннегута-младшего[3] в Писательской мастерской Айовского университета[4], и с тех пор мы оставались друзьями – до самой его смерти. Я почерпнула столько мудрости от него – писателя, преподавателя, просто человека. Эта книга задумывалась как своего рода история о советах, которые Воннегут давал всем писателям, преподавателям, читателям – и всем остальным.

~

Воннегут еще не был знаменит, когда он начинал преподавать в айовской Писательской мастерской. К тому времени ему было сорок два, он выпустил четыре романа и работал над «Бойней номер пять».

Когда я его впервые увидела (а я тогда еще не знала, кто он такой), он сумел меня рассмешить. Вместе с другими писателями, которым предстояло нас учить, он стоял перед собравшимися в одной из лекционных аудиторий. Он был высокий, сутулый (человек в форме банана, как он сам себя однажды описал), курил сигарету, вставленную в длинный черный мундштук, слегка откинув голову назад и выпуская дым, явно осознавая всю нелепость и аффектированность этого занятия. Иными словами, он намеренно принял позу (Оскар Уайльд вообще считал, что это наша главная обязанность в жизни).

Как я позже узнала, при помощи мундштука он всерьез пытался как-то ослабить пагубное воздействие курения.

Учебная программа Айовского университета, по окончании которой присуждалась степень MFA (Master of Fine Arts – магистра изящных искусств), занимала два года – достаточно большой срок, чтобы студенты постепенно притягивались, словно под действием осмотических сил, к тем преподавателям, с которыми ощущали сродство. Ко второму году учебы по этой программе я проторила дорожку в мастерскую Воннегута.

Заодно я прочла «Колыбель для кошки» и «Мать Тьму» – две его самые свежие на тот момент книги. Так что я знакомилась с ним как с писателем – через эти романы – в то же самое время, когда узнавала его как преподавателя и человека.

В течение своего первого года учебы я жила по соседству с семейством Воннегутов, в населенном аспирантами месте под названием «Газосветная деревня Блэка»[5]. Потом эта географическая смежность получила развитие: я навещала Курта в Барнстейбле[6], виделась с ним в Мичигане (именно там он тогда читал лекции, а я начала преподавать), перебралась в Нью-Йорк примерно в то же время, что и он, а последние тридцать пять лет провожу летние месяцы в часе езды от того места на мысе Код, где он прожил два десятилетия. Время от времени мы с Куртом вместе сидели за ланчем, обменивались письмами, говорили друг с другом по телефону, случайно встречались на мероприятиях. На свадьбу он прислал мне в подарок чудесную вазу из выдувного стекла. В общем, мы с ним всегда поддерживали контакт.

~

Вероятно, вы тоже познакомились с Воннегутом, прочитав его книги, которые вам задавали в старших классах школы или в колледже или которые вы читали по собственной инициативе (тут многое зависит от вашего возраста). Если вам знакома «Бойня номер пять», самая знаменитая его вещь, то вы знаете и о том, какой именно опыт побудил его написать эту книгу, поскольку он сообщает об этом в первой же главе: во время Второй мировой его (двадцатилетнего американца немецкого происхождения)[7] захватили в плен немцы и доставили в Дрезден, тот самый город, который затем разбомбили зажигательными бомбами британские и американские войска. Он и его собратья-узники, отправленные в помещения подземной бойни[8], выжили, чего нельзя сказать о большинстве других людей, животных и растений, обитавших в тогдашнем Дрездене.

Это событие наряду с другими стало топливом для его творчества и сформировало его взгляды. (Впрочем, вопреки расхожему мнению, оно не явилось для него первым творческим импульсом. Еще до того, как пойти на армейскую службу, он уже двигался к писательству.) Я намерена провести вас сквозь лабиринт его советов, подобно некоему режиссеру-кукловоду: приводя эпизоды его биографии, когда они способны пролить свет на то, как он приобрел мудрость, которой с нами делится; уточняя (по возможности), из какого момента или периода его жизни (начало писательского пути, становление, творческая зрелость) берет начало та или иная рекомендация; рассказывая о подходящих случаях из его жизни – и из моей собственной (когда это уместно).

~

Меня попросили написать эту книгу в Фонде Воннегута. Собственно, предполагалось, что ею займется Дэн Уэйкфилд[9]. Но он был слишком утомлен после составления двух других книг воннегутовских текстов – «Писем», комментированного собрания избранных посланий К. В., и «Здорово, правда?», антологии воннегутовских речей. Кроме того, его тянуло вернуться к собственной прозе. Вот он и позвонил мне. И очень настойчиво заявил: «Ты идеальный автор для этой книги. Ты преподаешь писательское мастерство, ты сама пишешь прозу, ты у него училась, ты его знала лично. Замечательное сочетание. Всё сходится».

Предполагалось, что примерно 60 % текста составят слова Курта Воннегута. А все прочее целиком лежало на мне – в том числе и композиция книги.

Дэн уверял: чтобы продемонстрировать свой писательский стиль и показать, что я в состоянии справиться с этой задачей, мне надо просто написать заявку (в виде предисловия к предполагаемой книге) и вместе с составленными мною краткими биографиями Воннегута, которые когда-то напечатали Brooklyn Rail и Writer’s Digest, отправить ее Дону Фарберу, руководителю Фонда Воннегута, другу и адвокату К. В., а также Артуру Клебаноффу, главе электронного издательства RosettaBooks. Обо мне Дэн, по его словам, им уже рассказал.

Месяц спустя, когда я была волонтером на Бруклинской книжной ярмарке за столиком Мемориальной библиотеки Курта Воннегута, Джулия Уайтхед, директор библиотеки, познакомила меня с Дэном Саймоном, основателем издательства Seven Stories Press: в свое время он опубликовал две последние книги Воннегута, да и вообще хорошо его знал. Я объяснила ему суть проекта. Саймон прошептал: «Я бы с радостью выпустил эту книгу». В результате появился новый контракт – между Фондом Воннегута, RosettaBooks, Seven Stories Press и вашей покорной слугой. Вуаля. Так что, в какой бы форме вы ни читали этот текст, знайте: эта форма учтена в нашем контракте.

~

Уилфрид Шид[10] писал о Воннегуте: «Его не загонишь в рамки какого-нибудь “изма”, даже самого хорошего», отмечая, что он предпочитал «опираться на интуицию, когда дело касалось его политических взглядов – даже его пацифизма»[11]. Воннегут всегда склонен был видеть другую сторону медали, всевозможные неоднозначности, двусмысленности и противоречия.

Ведь, как ни крути, его некогда захватил в плен и принудил работать (таскать и перевозить трупы) вражеский режим, погрязший в идолопоклонстве перед тираном, прогнивший из-за стремления людей к легким авторитарным решениям.

К. В. оценил бы палиндром швейцарского художника Андре Томкинса: «DOGMA I AM GOD»[12][13].

Что до меня, мне хотелось бы по возможности погасить мой личный и читательский порыв относиться к рекомендациям Курта Воннегута как к догме. Я надеюсь добиться этого разными способами – в частности, взяв на вооружение понятие «Протемнения»[14].

Эта концепция позаимствована мною из «Глубокой простоты» Уилла Шутца, вышедшей в 1979 г. Если верить обложке, это «книга, придающая смысл всему Движению за развитие человеческого потенциала». Шутц, ведущий психиатр этого движения, почти сразу же гордо перечисляет свои «регалии», утверждая, что изучил все пути расширения сознания, души и возможностей тела, какие предлагает движение. Кроме того, он провел бесчисленное множество семинаров в Институте Эсален[15]. Книга у него получилась лаконичная, практичная и по-настоящему полезная (в настоящее время ее, правда, приобрести нельзя: все предыдущие тиражи раскуплены, а новые не печатаются). Однако за прошедшие с ее выхода тридцать лет мне сильнее всего врезалась в память последняя глава – «Протемнение». Начинается она так: «Иногда мое упорное стремление к росту делается предметом веселого изумления со стороны той моей части, которая постоянно наблюдает за мной». Порой он уставал от этого стремления – и принимался бунтовать.

Так он и придумал психологическую мастерскую под названием «Протемнение». Ее участников побуждали всячески отклоняться от праведного пути, проявлять поверхностность и упиваться невзгодами, которые они сами же на себя навлекли. Они пили как лошади, курили как паровозы, набивали брюхо дрянным фастфудом и винили в своих проблемах не себя, а всех остальных – начиная с других участников мастерской и кончая всемогущим Господом. На обучающих занятиях каждый рассказывал о своей худшей черте и объяснял, как другие могли бы приобрести ее. Один из участников заявил, что он никогда ничего не доводит до конца. Он пообещал, что непременно научит этому всю группу – в ближайшую среду. Но, когда пришла среда, оказалось, что он уже перестал ходить на занятия мастерской.

Результаты обучения в мастерской «Протемнения» ошеломляли. Эти занятия не уступали по эффективности обычным психологическим мастерским в том, что касается осознания «человеческой комедии», в которой играем мы все, и того, что участники сами выбирали, как им поступать, а значит, могли сделать и иной выбор.

Я решила использовать термин «Протемнение» как своего рода руководящий принцип. Когда возникают альтернативы, иронические вариации, предупреждения, касающиеся советов или идей, которые уже были высказаны (или противоречащие высказанным советы и идеи), имейте в виду: тут действует концепция «Протемнения». (Изначально такие места выделялись жирным шрифтом, но этот нюанс куда-то канул в процессе редактирования.) Этот термин и эта методика, надеюсь, дадут толчок развитию представлений о том, что истина (не путать с фактом) может быть многогранной и что Воннегут был человеком, а не богом-догмой[16].

~

Сразу же после того, как мне предложили заняться этим проектом, Джулия Уайтхед, основательница Мемориальной библиотеки Воннегута, вывела меня на художника Тима Юда, который тогда как раз проводил перформанс в библиотеке. В чем состоит его художественный эксперимент? Художник заново печатает романы на такой же пишущей машинке, что и писатель, в том же месте, где тот работал (или там, где происходит действие романа). Он печатает весь роман, снова и снова заправляя в машинку одну и ту же страницу (подложив еще один лист – для мягкости), одновременно читая набираемый роман вслух, «бормоча себе под нос», – чтобы не потерять строчку и сохранять вовлеченность в текст. Страница рвется. Он заклеивает ее белой лентой и продолжает работу. Эти случайные пробоины и разрывы создают осязаемое произведение искусства. В конце он отделяет верхний лист от нижнего и помещает каждый в рамку.

В Мемориальной библиотеке Курта Воннегута художник Тим Юд за неделю напечатал таким способом «Завтрак для чемпионов», а затем – «Фарс, или Долой одиночество». Он использовал электрическую пишущую машинку Smith Corona Coronamatic 2200.

«Этот опыт погружения, занявший целых две недели, без перерывов, позволил мне оценить гениальность Воннегута. И особенно – его мрачность», – заметил Юд.

Одна из задач Юда – сосредоточить внимание людей на трудах писателя: «Мы достигли момента, когда нас больше интересует изучение рукописей Керуака, чем собственно чтение Керуака. То же самое и с домом Хемингуэя в Ки-Уэсте». Такой фетишизм по отношению к знаменитым писателям возникает, по предположению Юда, из-за того, что «действительно читать книги – почти неподъемная работа».

Выпускается – и очень неплохо продается – всевозможная сувенирная продукция, связанная с именем Воннегута: кружки, поздравительные открытки, закладки, карточки для заметок, коврики для мыши, футболки. В деловом центре Индианаполиса на одной из стен есть его изображение в виде фрески[17]. Его фразы становятся названиями кафе, баров, музыкальных групп. Люди делают себе татуировки с цитатами из его текстов.

Воздают ли все эти штуки ему честь или, напротив, оскверняют его имя? Служат ли они своего рода талисманами или это просто китч? Ответы на эти вопросы может дать лишь Бог да те, кто все это делает и покупает.

~

Тим Юд признаёт, что и его собственные перформансы могут вносить вклад в развитие такого фетишизма. Боюсь, я тоже не обойдусь без такого вклада, потому что постоянно вырываю из контекста замечательные слова Воннегута. Для того чтобы они соответствовали задачам этой книги, я перетасовывала, подрезала, переворачивала, поджимала их, втискивая в нужные мне формы.

Тут как с цитатами из Воннегута, которые часто появляются в интернете. Они вырваны из контекста (как вообще все цитаты из кого бы то ни было) и порой вводят в заблуждение. К примеру, его правила написания рассказа, перечисленные в сборнике рассказов «Табакерка из Багомбо», не предназначены для того, чтобы писать по ним роман. Однако их то и дело приводят как рекомендации для сочинителей какой бы то ни было художественной прозы.

Вообще-то, «Пожалейте читателя» можно читать, не имея никакого представления о прозе Воннегута. Но его слова, приведенные на этих страницах, принадлежат в первую очередь своему истинному жилищу, где они некогда и появились на свет.

~

Когда в 1950-х гг. Дэн Уэйкфилд выпускал свой первый роман-бестселлер (тогда, конечно, еще никто не знал, что он станет бестселлером), издатель, публиковавший также и Воннегута, предложил последнему стать редактором Уэйкфилда. По словам Дэна, эта редакторская работа «свелась к двухстраничному письму, адресованному мне и содержащему семь рекомендаций по улучшению моего романа. Я внес четыре изменения из предложенных семи, и благодаря этому мой роман действительно стал лучше. Но важнее всего стал его совет: не следовать никаким его предложениям “лишь потому, что это предложил я”. Он подчеркивал, что применять надо только те, которые мне “созвучны”. Он настаивал, чтобы я не писал и не менял ничего лишь из-за того, что он (или еще какой-то редактор или писатель) предложил это, – разве что эти предложения соответствуют моим собственным намерениям касательно этой книги, моим собственным представлениям о той, какой она должна быть». Уэйкфилд добавляет, что это стало для него «одним из ценнейших уроков редакторского мастерства».

~

Вспоминая сегодня задания, которые Воннегут давал нам в Писательской мастерской, я понимаю: они были нацелены не столько на то, чтобы обучить нас писательскому ремеслу, сколько на то, чтобы научить нас самостоятельно мыслить, открывать, кто мы такие, что любим, чего терпеть не можем, что служит детонатором наших внутренних бомб, обо что спотыкаются наши сердца.

И я питаю амбициозную надежду, что слова Воннегута, приведенные в этой книге, окажут такое же воздействие на читателей.

~

«Садясь писать, я чувствую себя словно безрукий и безногий инвалид с карандашом, зажатым во рту», – как-то раз заметил Курт Воннегут[18].

Это совет? Для меня – да. Он как бы говорит: ты это можешь. Каждый писатель чувствует себя неспособным к писательству. Даже сам Курт Воннегут. Просто не слезай с рабочего кресла и упорно продолжай бить по клавишам.

Но это еще не всё. В приведенном высказывании есть ярко выраженная и по-своему уникальная воннегутовость: оно возмутительно комично и требует от нас взглянуть на дело по-особому. Ведь мне повезло – я не безрукая и не безногая, и у меня есть не только карандаш, но и многое другое. Да и с большинством из вас такая же история, верно?

Так что это можно считать хорошей рекомендацией для учителей, разочаровавшихся в учительстве, для читателей, которые не понимают сложный текст, да и вообще для всех, кто берется за что-то и чувствует, что дело ему не по плечу. Ну и что, ведь то же самое можно сказать, по сути, обо всех нас. Вперед, не останавливайтесь! Веселей! Хорошенько посмейтесь! Ничего-ничего, никому из нас не по плечу его дело!

~

Топливом, питавшим писательскую энергию Воннегута, были гуманитарные проблемы, которые он хотел явить вниманию других. Нам, его ученикам, повезло. Но самая обширная и самая важная аудитория его учеников – его читатели.

Преподавая в Писательской мастерской, Воннегут проявлял немалую страстность; иной раз у него случались приступы горячего негодования, а порой он заходился хриплым хохотом. Он был тактичен, проницателен, остроумен, хорошо умел развлекать. Иными словами, вел себя как автор своих книг. Иногда он принимал защитные позы, но все равно в большей мере был собой – всё тем же веселым чудаком из Индианы, искренним, всегда ищущим правду, всегда называющим вещи своими именами, – и когда он говорил, и когда он писал.

Курт Воннегут всегда учил. И всегда учился. И всегда передавал другим то, чему научился сам.

Я задавала рассказы, романы и эссе Воннегута всем своим студентам, а это были очень разные люди. Его работы не укладываются в четкие рамки возраста, этнической принадлежности, времени. «Колыбель для кошки» вдохновила меня на два задания, которые, на мой взгляд, оказались в числе лучших и едва ли не самыми оживленными и эффективными занятиями из тех, что я когда-либо проводила: одно – в рамках курса введения в литературу, в конце 1960-х, в местном колледже «Дельта»[19], а другое – в рамках курса «Литература 1960-х годов», в 2001-м, вскоре после 11 сентября, в колледже Хантера[20]. Эти занятия разделяло три десятка лет.

Надеюсь, и с вами мы будем заниматься «подслушиванием увлекательных разговоров» (как говорил Воннегут, рассуждая об удовольствии от чтения рассказов) – разговоров, которые он вел со своими читателями.

Невольно вспоминается обычный зачин письма к неизвестному, но ответственному и (как мы надеемся) отзывчивому адресату: «Тем, кого это может касаться». Кому-то эта фраза может показаться формальной и отстраненной, ведь обычно она используется именно в качестве некоей привычной и отстраненной формальности. Но я прошу вас воспринять ее буквально. Здесь она призвана служить теплым приветствием, чем-то вроде «Добро пожаловать»: ВСЕМ, КОГО ЭТО МОЖЕТ КАСАТЬСЯ.

Глава 1

Совет для каждого, кто что-нибудь пишет

Когда я преподаю – а я пару лет вел писательский семинар в Айове, в Гарвардском Сити-колледже, – я не ищу людей, которые хотят стать писателями. Я ищу людей страстных, которых что-то в жизни жутко беспокоит.

КУРТ ВОННЕГУТ, «ПОЖАТЬ РУКУ БОГУ»[21]

В 1980 г. International Paper Company выступила спонсором целой серии советов, печатавшейся в The New York Times. Каждую публикацию объемом две страницы готовил какой-нибудь известный эксперт. В каждом таком эссе основные тезисы набирались жирным шрифтом как подзаголовки, а ниже шли иллюстрации и разъяснения. Среди этих материалов – «Как произнести речь» Джорджа Плимптона, «Как написать резюме» Джерролда Саймона из Гарвардской школы бизнеса, «Как получать удовольствие от поэзии» Джеймса Дики[22] и другие.

«Учитывая, что я практически завалил химию, механику и антропологию, а также никогда не изучал литературу и композицию, мне предложили написать о художественном стиле», – говорил Курт Воннегут о своем вкладе в этот цикл полезных советов[23].

Я заприметила «Как писать хорошим стилем» Воннегута в The New York Times, когда номер только вышел, и после этого каждый семестр раздавала студентам колледжа Хантера, ходившим ко мне на писательский семинар, копии этого текста. Для начала я буду здесь придерживаться именно этого, воннегутовского формата. Эссе дает общие советы, рассчитанные на всех и касающиеся написания чего угодно. В текст входит семь пронумерованных «правил».

После вступления, состоящего из пяти абзацев, Воннегут предлагает свой первый – и самый важный – совет: «Найдите тему, которая вам небезразлична».

Отметьте, как он об этом пишет. Он изначально считает, что, поскольку вы – человек, вас что-нибудь да беспокоит. Вам нужно лишь хорошенько порыться на складе, то есть в себе, и отыскать это. Но ниже – разъяснение, и оно сложнее:

Найдите тему, которая небезразлична вам и которая, по вашим ощущениям, будет небезразлична и остальным [курсив мой. – С. М.]. Только неподдельный интерес, а не ваши игры с языком, может стать самым важным и привлекательным элементом вашего стиля.

Я, кстати, не призываю вас писать роман, хотя я не был бы против его прочесть, если вы действительно увлечены тем, о чем пишете. Вполне достаточно петиции мэру насчет дорожной ямы перед вашим домом или любовного письма соседской девушке[24].

Приведу историю, которая показывает абсолютную искренность высказывания Воннегута насчет этих сравнительно скромных литературных форм. Рассуждая о своих шести детях в «Вербном воскресенье», он говорит об интересах и художественных склонностях, которые, как ему кажется, они от него унаследовали, – в области столярного мастерства, рисования, музыки, шахмат. В этот период у его сына Марка вышла первая книга, а другую издали с иллюстрациями дочери Эди. Он превозносит и эти достижения, и художественную (и общую) производительность других своих детей, но самой высокой похвалы удостаивается письмо, которое написала совершенно незнакомому человеку другая его дочь:

Что из работ моих детей нравится мне больше всего? Наверное, это письмо, которое написала моя младшая дочь Нанетт. Оно такое искреннее! Нанетт написала его «мистеру X.», раздражительному клиенту ресторана на мысе Код, в котором она работала официанткой летом 1978 г. Клиента так разозлило обслуживание в тот вечер, что он решил высказать свои претензии руководству ресторана в письменном виде. Руководство повесило письмо на доску объявлений на ресторанной кухне. Ответ Нанетт гласил:

Дорогой мистер X.

Я как начинающая официантка сочла своим долгом ответить на письмо, направленное Вами администрации «АВС-Инн». Ваше письмо причинило ни в чем не повинной девушке больше страданий, чем Ваше неудовольствие от не вовремя поданного супа и слишком рано унесенного с Вашего стола хлеба.

Я верю, что неопытная официантка Вас действительно обслужила неидеально. Я припоминаю, что в тот вечер она была чем-то расстроена и встревожена, но надеялась, что ее ошибки и неловкость будут встречены с пониманием как следствие неопытности. Я и сама совершала ошибки в подобной работе. К счастью, мои клиенты относились к этому с юмором и сочувствием. Я многому научилась на тех ошибках и всего через неделю благодаря помощи и поддержке других официанток и посетителей чувствую себя намного увереннее и редко ошибаюсь.

Я ни секунды не сомневаюсь, что Катарина станет умелой официанткой. Вы должны понимать, что учиться обслуживать столики столь же сложно, сколь учиться жонглировать. Трудно обрести верный ритм и сохранять равновесие, но, нащупав их, закрепляешь эти навыки крепко и навсегда.

Право на ошибку есть даже у работников таких безупречных заведений, как «АВС-Инн». Официантки не роботы. Это живые люди. Вы, возможно, не понимали, что, указав имя девушки, Вы не оставили администрации иного выхода, кроме как уволить ее. Катарина осталась без работы на лето, а впереди ведь школа.

Вы представляете, как нелегко найти работу в это время? Вы знаете, с каким трудом молодежь в наши дни сводит концы с концами? Я считаю своим долгом попросить Вас дважды подумать о том, что в жизни важно, а что нет. Я надеюсь, что, тщательно обдумав мои слова, в будущем Вы постараетесь поступать гуманнее и осторожнее.

Искренне Ваша,

Нанетт Воннегут[25]

Я сама ощущаю довольно необычное сочувствие, читая письмо Нанетт. Мой первый рассказ, появившийся в печати, написан от лица ресторанной посудомойки, которая сумела отомстить боссу-тирану[26]. Все время учебы в колледже я проработала официанткой (а позже я узнала, что преподавателям-ассистентам платят примерно столько же). Как остроумно заметила поэтесса Джейн Хершфилд, многие писатели занимались в свое время «работой в общепите»[27].

В общем, как бы там ни было, письмо Нанетт удовлетворяет главному отцовскому критерию. Ее достаточно волнует тема, чтобы написать об этом письмо, и она полагает, что это должно беспокоить и других, в особенности ее босса («администрацию»), жалобщика, обсуждаемую официантку и, вероятно, других сотрудников ресторана.

Послание Нанетт выдержано в довольно серьезном тоне. Но писать на серьезную тему можно и в игровой манере. Господь свидетель – Курт Воннегут именно так и поступал.

За тридцать один год до этого двадцатипятилетний Курт составил контракт, который предстояло соблюдать ему и его жене Джейн. Они были тогда молодоженами и ожидали первого ребенка.

Итак:

КОНТРАКТ между КУРТОМ ВОННЕГУТОМ-МЛ. и ДЖЕЙН К. ВОННЕГУТ. Вступает в действие с 26 января 1947 г., субботы.

Я, Курт Воннегут-мл., настоящим клянусь неукоснительно следовать нижеперечисленным обязательствам:

I. При условии, что моя жена будет соблюдать достигнутую договоренность и не будет пилить меня, отвлекать меня криками, а также досаждать мне иным образом, я обещаю еженедельно отдраивать полы в ванной и на кухне – в день и час, избираемые мною самостоятельно. Мало того, я обязуюсь проделывать честную и тщательную работу, под каковой она (Джейн К. Воннегут) подразумевает, что я буду залезать под ванну, за унитаз, под раковину, за холодильный шкаф, во все углы и что я буду подбирать и перемещать на какой-то другой участок все подвижные предметы, которые окажутся на полу в данное время, дабы удалять загрязнения и под ними, а не только вокруг них. Кроме того, в ходе выполнения этих задач я буду воздерживаться от того, чтобы позволять себе такие замечания, как «вот черт», «сучья лапа» и аналогичные бранные выражения, ибо такого рода язык ведет к возникновению нервотрепки в доме, когда не происходит ничего более серьезного, чем просто нахождение перед лицом Необходимости. Если же я не сумею соблюсти означенное соглашение, моя жена имеет полное право пилить меня, отвлекать меня криками, а также досаждать мне иным образом до тех пор, пока все-таки не побудит меня отдраить полы – вне зависимости от того, насколько я в данный момент занят.

II. Настоящим клянусь соблюдать нижеследующие незначительные условия, касающиеся повседневного быта:

● я буду вешать одежду и ставить обувь в шкаф всегда, когда я их не ношу;

● я не буду без крайней необходимости приносить в дом грязь на своих подошвах (посредством невытирания ног о коврик у входа и неснимания домашних тапочек при выбрасывании мусора и других аналогичных занятиях);

● я буду выбрасывать такие предметы, как опустевшие спичечные коробки, пачки из-под сигарет, куски картона, которые вставляются в воротнички новых рубашек, и т. п., в мусорное ведро, вместо того чтобы оставлять их валяться на стульях, на креслах и на полу;

● по завершении бритья я буду убирать свои бритвенные принадлежности обратно в шкафчик для лекарств;

● в случае, если мне доведется стать непосредственной причиной грязного кольца вокруг ванной, возникшего после банных процедур, я с помощью очистителя фирмы Swift и щетки (а не моего полотенца) буду удалять означенное кольцо;

● при условии, что моя жена, следуя достигнутой договоренности, будет собирать грязное белье, помещать его в мешок для грязного белья и оставлять означенный мешок на виду в холле, я обязуюсь относить означенное белье в Прачечную не позднее чем через три дня после того, как означенное белье появилось в холле; более того, я обязуюсь доставлять чистое белье из Прачечной не позднее чем через две недели после того, как я его туда отнес в грязном виде;

● в ходе курения я буду предпринимать все возможные усилия для того, чтобы держать пепельницу, используемую мною в данный момент, на поверхности, которая не является наклонной или провисающей, не имеет углублений и складок, не смещается при малейшей провокации; под такими поверхностями можно подразумевать, в частности, стопки книг, опасным образом балансирующие на краю кресла, ручки кресла (если они у него имеются), а также мои собственные колени;

● я не буду гасить сигареты о корзину для мусора, обитую красной кожей, и не буду бросать в нее пепел; то же самое касается настольной корзинки для мусора, которую моя любящая жена сделала мне на Рождество 1945 года, поскольку такая практика заметно сказывается на красоте, а в конечном счете и на практической применимости указанных вместилищ;

● в случае, если моя жена обратится ко мне с просьбой и данную просьбу нельзя будет рассматривать иначе, нежели как вполне разумную и всецело лежащую в сфере так называемой мужской работы (особенно с учетом того, что жена означенного мужчины беременна), я выполню данную просьбу в течение ближайших трех дней после того, как моя жена представит ее мне; стороны пришли к единому мнению, что моя жена не будет упоминать о данной теме и ограничится лишь выражением благодарности («спасибо»): разумеется, здесь речь идет об означенном трехдневном периоде; если же я не выполню данную просьбу по истечении более значительного промежутка времени, моя жена будет иметь полное право пилить меня, отвлекать меня криками, а также досаждать мне иным образом до тех пор, пока все-таки не побудит меня сделать то, что мне следовало бы сделать раньше;

● исключением из вышеуказанного правила трехдневного максимума является вынос мусора: эту процедуру, как известно даже идиоту, лучше не откладывать на столь длительный срок, а посему я обязуюсь выносить мусор в течение ближайших трех часов после того, как моя жена укажет мне на уже назревшую необходимость избавления от бытовых отходов; однако было бы весьма желательно, если бы я, выявив необходимость в избавлении от бытовых отходов собственными глазами, выполнял данную задачу по собственной же инициативе, тем самым не вынуждая мою жену поднимать тему, которая для нее является несколько вульгарной;

● стороны пришли к единому мнению, что, если я сочту такие обязательства сколько-нибудь неразумными или же утесняющими мою свободу, я предприму шаги, направленные на то, чтобы ответить на них встречными предложениями, притом представленными легитимным образом и обсуждаемыми в вежливой форме, вместо того чтобы беззаконно прерывать выполнение своих обязательств единичным взрывом непристойной брани или чем-то подобным, а затем упорно пренебрегать выполнением означенных обязанностей;

● стороны пришли к единому мнению, что условия данного контракта действуют вплоть до определенного времени после появления на свет нашего ребенка (конкретное время определит врач), когда моя жена снова будет в полной мере обладать всеми своими возможностями и будет способна выполнять более тяжелые задачи, нежели те, круг которых рекомендован ей ныне[28].

Вообразите-ка, что вы получили такое письмо, милые жены. (Особенно если вам довелось быть чьей-то женой в 1950-е гг., когда никто не сомневался, что вся домашняя работа лежит исключительно на вас.) По крайней мере вы поняли бы, что муж услышал ваши жалобы. И что он счел их достойными своего внимания. Письмо, в сущности, заверило бы вас, что он достаточно печется об этих жалобах, о вас самих, о вашем браке и о ваших повседневных отношениях друг с другом, чтобы изложить все это на бумаге. И вы бы его благодаря этому просто заобожали, не так ли? Может быть, вы даже простили бы его, когда в следующий раз вам пришлось бы опорожнять его переполненную пепельницу.

~

Давайте задумаемся вот о чем: возможно, каждое из этих посланий (и письмо к клиенту «АВС-Инн», и контракт с брачными обязательствами) немного изменило мир. Вне зависимости от того, удалось ли неумелой официантке вернуться на работу, она явно почувствовала, что ее кто-то защищает. Клиента и директора ресторана призвали проявлять больше сочувствия – и, быть может, они вняли этому призыву. (Меня саму выгнали с моей первой в жизни работы, когда мне было всего шестнадцать лет, и чувствовала я себя ужасно: мне казалось, что я вообще ничего не могу сделать как следует. Моей племяннице, работавшей в ресторане, однажды оставили вместо чаевых салфетку. Клиент вывел на ней печатными буквами: «Пожалуйста, не размножайтесь». Мы с ней очень порадовались бы письму, написанному в нашу защиту.) А Курт и Джейн наверняка избавились от домашних споров, которые, судя по всему, стали поводом для этого контракта.

~

Дело вот в чем. Чтобы писать хорошо (даже если речь идет о самом обычном письме, бумажном или хорошо продуманном электронном), требуется щедро вкладывать в этот процесс ваше время, ваши усилия, ваши размышления. Вас должна достаточно заботить тема, чтобы вы полагали: она стоит вашей энергии. Сравнение возможных плюсов и минусов, издержек и затрат должно показывать: для вас выгоднее сделать это, чем не делать.

~

Иногда тема сама находит вас. Не нужно специально отыскивать предмет, который вас заботит. Нечто происходит прямо у вас на виду, буквально бросается вам в глаза и в конце концов начинает беспокоить вас так сильно и яростно, что беспокойство становится неотъемлемой частью вашего существа.

Под влиянием сложившихся обстоятельств Курт Воннегут-младший, наконец снова оказавшись на территории, контролируемой войсками союзников, написал домой о том, как был военнопленным. До этого все индианаполисские родные считали его мертвым. Он пропал без вести. И ему требовалось дать им знать о том, что с ним случилось.

От:

рядового Курта Воннегута-младшего

12102964, Армия США

Кому:

Курту Воннегуту

Уильямс-Крик, Индианаполис

Штат Индиана

Мои дорогие!

Оказывается, вам могли и не сообщить, что я отнюдь не «пропал без вести». Допускаю также, что письма, которые я писал из Германии, до вас не дошли. Таким образом, мне много чего предстоит вам объяснить, а именно:

С 19 декабря 1944 года я был военнопленным – нашу дивизию порвал в клочья Гитлер, который на последнем издыхании нанес несколько отчаянных ударов в Люксембурге и Бельгии. Семь фанатично настроенных танковых дивизий ударили по нам и отсекли от остальной части Первой армии Ходжеса[29]. Другим американским дивизиям на наших флангах удалось отойти, нам же пришлось остаться и вступить в бой. Со штыками на танки не полезешь. Боеприпасы, продукты питания и средства медицины у нас кончились, число погибших превысило число тех, кто еще мог сражаться, – и мы сдались. Насколько я знаю, за эту операцию 106-я дивизия получила благодарность от Президента, какие-то награды от британского генерала Монтгомери, но стоило ли оно того – для меня большой вопрос. Я оказался одним из немногих, кто не был ранен. Спасибо за это Господу.

Так вот, сверхчеловеки[30] провели нас маршем миль шестьдесят – никакой еды, никакой воды, никакого сна – до Лимберга, там погрузили в крытый вагон, по шестьдесят человек в каждый – маленький, непроветриваемый и неотапливаемый, – и заперли. Условия были антисанитарные, на полу – свежий коровий навоз. Места на то, чтобы всем лечь, не хватало. В итоге половина людей спала, другая – стояла. На запасном пути в Лимберге мы провели несколько дней, включая Рождество. В канун Рождества британские самолеты с бреющего полета сбросили бомбы на наш ничем не примечательный состав. Человек сто пятьдесят наших погибло. На Рождество нам дали немного воды и медленно повезли через Германию в большой лагерь для военнопленных в Мюльберге, к югу от Берлина. Под Новый год нас выпустили из наших вагонеток. Немцы загнали нас, как стадо, под обжигающий душ – дезинфекция. После десяти дней жажды, голода и холода многие в этом душе умерли от шока. Но я остался в живых.

По Женевской конвенции офицеры и сержанты, попавшие в плен, работать не должны. Я, как вам известно, рядовой. 10 января сто пятьдесят таких малозначительных личностей переправили в трудовой лагерь в Дрездене. Меня назначили старшим – как-никак я говорю по-немецки. С охраной нам не повезло – сплошь садисты и фанатики. Нам отказывали в медицинской помощи, не давали одежды, работать заставляли тяжело и подолгу, наш дневной паек составлял двести пятьдесят граммов черного хлеба и пинту картофельного супа без всяких приправ. Я два месяца пытался как-то улучшить наше положение, но в ответ встречал только ласковые улыбки охранников. В конце концов я сказал им, что их ждет, когда придут русские. Меня слегка поколотили и разжаловали. Битье – это были еще цветочки: один у нас умер от голода, еще двоих расстреляли эсэсовцы за то, что украли какие-то продукты.

14 февраля пришли американцы, за ними налетела британская авиация – совместными усилиями они за сутки уничтожили 250 тысяч человек и до основания разрушили Дрезден, наверное, самый красивый город в мире. Но я остался жив.

После этого нас подрядили вытаскивать трупы из бомбоубежищ – женщины, дети, старики, умершие от бомбовых ударов, сгоревшие или задохнувшиеся в огне. Гражданские проклинали нас и забрасывали камнями, когда мы таскали тела к большим погребальным кострам на улицах города.

Вскоре генерал Паттон захватил Лейпциг, и нас пешком эвакуировали в Алексисдорф, на границе между Саксонией и Чехословакией. Там мы оставались до конца войны. Охранники нас бросили. В радостный день победы русские решили подавить отдельные очаги сопротивления в нашем секторе. Их истребители (П-39) забросали нас бомбами с бреющего полета, четырнадцать человек погибли, но я остался жив.

Мы сколотили бригаду в восемь человек, угнали подводу. Восемь дней мы мародерствовали по Судетам и Саксонии и жили как короли. Русские от американцев без ума. Они подобрали нас в Дрездене. Оттуда нас в фордовских грузовиках, полученных по ленд-лизу, доставили к подразделениям американцев в Галле. А уже потом самолетом переправили в Гавр.

Я пишу эти строчки из клуба Красного Креста, в гаврском лагере для репатриации военнопленных. Тут меня отлично кормят и развлекают. Пароходы до Америки, естественно, набиты битком, поэтому мне придется потерпеть. Надеюсь добраться до дома через месяц. Там мне дадут двадцать один день на восстановление сил в Аттербери[31], выплатят около шестисот долларов недоплаченного жалованья, а потом – внимание! – шестьдесят дней отпуска!

Мне есть что вам рассказать, но все остальное – потом. Почту я здесь получать не могу, так что писать не надо.

29 мая 1945 г.

Ваш

Курт-младший

~

Это письмо впервые было опубликовано посмертно – в 2008 г., в сборнике «Армагеддон в ретроспективе»[32][33]. Поразительно в нем то, что оно (для всех читателей воннегутовской прозы это наверняка очевидно) уже содержит некоторые зачатки стиля Курта Воннегута, особенно стиля «Бойни номер пять», а также элементы того жизненного опыта, который влиял на эти тексты, на их автора и на всю его работу – до самого конца его жизни. Этот стиль неотделим от содержания письма.

Письмо служит отличным подтверждением тезиса Курта насчет того, что стиль вырастает из вашей озабоченности темой. Он не усаживался поразмыслить: «Как бы мне описать это покрасивее?» или «Как бы мне написать это так, чтобы произвести впечатление на будущих читателей?».

Ему было двадцать два. Он писал, чтобы избыть глубинную потребность сообщить родным, что с ним случилось. Он писал, чтобы выразить свое изумление и ошеломление тем, что сам-то он уцелел. А еще, возможно, он писал потому, что осознавал себя как одного из очень немногих уникальных свидетелей исторического катаклизма, имеющего колоссальное политическое и культурное значение, как человека, получившего «прямо-таки удивительный» опыт (так он напишет о нем позже).

~

Только неподдельный интерес, а не ваши игры с языком, может стать самым важным и привлекательным элементом вашего стиля[34].

~

«Форму определяет функция» – гласит знаменитое изречение архитектора Луиса Салливана.

«Я и в самом деле чувствую, что эволюцию контролирует некий божественный инженер, – скажет Курт Воннегут в сентябре 2005-го во время интервью Джону Стюарту в его “Ежедневном шоу”. – Я не могу отказаться от этой мысли. И этот инженер четко знает, что он (или она) делает, зачем вся эта эволюция и в каком направлении она идет. – Пауза. Стюарт терпеливо ждет продолжения. – Вот почему у нас в мире есть жирафы, и гиппопотамы, и триппер»[35].

Может быть, существование эволюционного плана небесного инженера действительно заметно всякому, как шутливо говорит Курт. Но фантастически разнообразные формы жизни, упомянутые им, заставляют нас подивиться присущей этому инженеру интуиции: форма каждого существа великолепно соответствует его функциям и очень помогает ему выживать. Все это вполне согласуется с тем принципом, который Салливан выразил применительно к архитектуре.

Действуйте так же – пишите в соответствии с вашей целью и задачей.

~

В старших классах Воннегут работал в школьной газете, а потом – в газете колледжа, где учился. Обе были великолепны – во многом благодаря его усилиям. Эта подготовка явно сказалась на стиле его письма домой, которое мы привели выше. По сути, оно стало своего рода репортажем. Он намеревался стать журналистом, взял с собой пишущую машинку в учебно-тренировочный лагерь. Думаю, в каждом из нас есть что-то, что хочет расти в определенном направлении, что-то заранее предопределенное судьбой. Становясь писательницей, я чувствовала именно это. Юный Курт Воннегут-младший наверняка знал, что переживания, о которых идет речь, будут одним из определяющих событий всей его жизни, будут постоянно преследовать его – вопросом, почему он выжил и уцелел, хотя другим это не удалось, и другими вопросами. Об этом, в частности, свидетельствует то самое письмо.

~

Второй совет Воннегута из эссе «Как писать хорошим стилем» таков: «Избегайте многословия». Я не стану (как и он) «многословно распространяться об этом».

Третья рекомендация: «Пишите просто». Некоторые из наиболее глубоких строчек в мировой литературе, подчеркивает он, наиболее просты:

«“Быть или не быть?” – спрашивает шекспировский Гамлет».

Иллюстрация-комикс, сопровождающая в The New York Times это эссе, показывает Шекспира, приставившего палец ко лбу; над головой у него – облачко с мыслями: «Надлежит ли мне воплощать в жизнь свои побуждения или же по-прежнему пребывать в бездействии, а следовательно, прекратить существование?»

«Простота языка, – продолжает Воннегут, – не просто ценится, иногда она священна. Библия открывается словами, которые мог написать смышленый подросток: “В начале сотворил Господь небо и землю”»[36].

Широко распространено представление, что тяжелый текст – архаичный, замысловатый или изобилующий редкими словами – в каком-то смысле «выше», «умнее» текста, написанного простым и непритязательным языком. Если вы не в состоянии понять написанное – это уж явно нечто необычайное, правда? Воннегут положил в основу нескольких своих романов абсурдность таких предположений.

Некоторые рецензенты презрительно замечали, что язык Воннегута – чересчур простой. Джон Ирвинг, в свою очередь, раскритиковал критиков, написав, что, по мнению последних, «если литературное произведение мучительно изломано и требует жутких усилий для своего прочтения, то оно наверняка являет собой нечто серьезное». А вот «если текст ясен, четок и сюжет в нем течет как вода, то нам следует заподозрить эту вещь в упрощенчестве, в пушиночной легковесности и нехватке серьезности. Но это, конечно, чересчур упрощенная критика, хотя заниматься ею очень легко.

Почему “читабельность” полагают сегодня таким уж недостатком?» Некоторым «даже приятно продираться через текст, чтобы извлечь из него смысл… Но мне чаще бывает приятно, если писатель осознал, какие колоссальные усилия нужны, чтобы сделать текст ясным, и поступил соответственно»[37].

Воннегут тоже критиковал литкритиков. Как он однажды заметил, их писанина – это какая-то «грызня в стиле рококо»[38].

~

Как воздерживаться от многословия? Как «писать просто»? Вот вам четвертый совет Воннегута: «Имейте смелость вымарывать лишнее».

Не исключено, что и вы способны создавать сверкающие ожерелья для Клеопатры. Но изящество вашего языка должно быть слугой идей в вашей голове. Общее правило следующее: если фраза, пусть и очень удачная, не представляет тему в новом, интересном свете, вычеркиваем[39].

Если вы склонны болтать, украшать текст или увлекаться деталями, один из способов справиться с такими импульсами – поддаться им. Валяйте – бормочите, расцвечивайте, сверкайте. Вместо того чтобы в зародыше душить эти тенденции, обуздывая творческий поток и вместе с ним саму возможность отыскать в нем бриллианты, вычеркивайте избыточное уже после того, как появится ваш первый черновик, полный отвлечений и красивостей.

~

Вот совет, который я сама дала бы всем, кто пишет (неважно что): отделяйте процесс сочинительства от процесса редактуры. Вначале пишите во всю прыть, без оглядки, не изучая написанное. Потом на какое-то время отложите текст. А уж потом прочтите его свежим взглядом, отредактируйте, внесите правку и т. п. Повторяйте этот процесс еще и еще (в случае надобности – почти до бесконечности), пока вы не будете удовлетворены результатом, то есть пока не сочтете, что перед вами по-настоящему законченная вещь.

Этот метод стал одним из стандартных инструментов преподавателей писательского мастерства. «Свободное письмо» – общепринятое выражение[40]. Его знают даже ученики начальных классов. Но оно подразумевает и наличие письма другого рода, совсем не свободного: ограничивающее и сдерживающее действие редактуры.

~

Много лет назад никто и слыхом не слыхивал о свободном письме. Мы строили схемы предложений. Это была скучноватая, но по-своему увлекательная игра. Таким образом мы изучали структуру языка в ее замечательной геометричности.

Помню, как мне преподавали структуру эссе. Мы шутили, что она должна быть такой: скажите, о чем вы собираетесь сказать, затем скажите это, затем скажите, что вы это сказали. Мне казалось, что эссе тоже что-то вроде геометрической фигуры.

Предложение формируется на основе подлежащего, сказуемого, дополнения. Абзац состоит из предложений: за тезисом следуют предложения, которые разъясняют или развивают его, а завершающее предложение подытоживает или подчеркивает сказанное. Эссе составлено из идущих друг за другом абзацев. Соберите их вместе, и – фанфары! – ваше эссе готово!

~

Преподавая в айовской Писательской мастерской, Курт никогда не говорил об отделении процесса собственно писания от процесса редактирования. Потому что сам он писал не так. Вероятно, он не так учился писать для школьной газеты или для своих учителей в Шортриджской школе.

Отвечая в 1974 г. на вопрос «Не могли бы вы немного рассказать о вашем творческом методе – о том, как вы переписываете страницы по одной?», Воннегут заявил:

Есть те, кто пишет залпом, одним махом, с налету, как ястребы, а есть черепахи, и я – из числа черепах, так уж получилось. То есть вы ползете, кропотливо трудясь над текстом, колотитесь башкой в стенку, пока не прорветесь на вторую страницу, потом – на третью и так далее[41]. Масса народу пишет как бог на душу положит. Я вот, например, совершенно не пользуюсь электрической машинкой. До сих пор не могу понять, зачем вообще изобрели эту чертову штуковину. Но у ястребов другой метод, и я им тоже завидую, потому что это наверняка очень воодушевляет: они пишут книгу как придется, это занимает у них, скажем, месяц, они шарахают ее в один прием, а потом снова по ней проходятся – и снова, и снова, и снова. Я так никогда не мог. Я близко подобрался к этому, когда писал «Сирен». «Сирены» – это почти автоматическое письмо. Это не книга черепахи: я просто сел и написал ее[42].

«Сирены Титана» он написал «с налету» на длинных полосах бумаги – в духе Керуака. Он печатал на них, а потом соединял их скрепками – конец предыдущей полосы с началом следующей. В архиве воннегутовских работ, хранящемся в Университете Индианы, эти черновики лежат свернутыми в рулоны, как древние манускрипты.

~

Эссе «Как писать хорошим стилем», конечно, тоже подвергалось редакторской правке. Вот некоторые ее примеры. Пожалуйста, имейте в виду: в квадратных скобках и курсивом даются те слова, которые вычеркнул редактор.

Первый пример – из вступления, занимающего пять абзацев[43]:

[Выстраивая слова в строки, помните – ] Самое порочное качество, что вы только можете явить читателю, есть непонимание, что интересно, а что нет. Ведь вы же сами решаете, нравится вам писатель или нет, по тому, что писатель решает вам показать или о чем он заставляет вас задуматься. Разве вы станете читать пустоголового писаку только за цветистость его языка? Нет.

Редактор был прав, когда вычеркнул первую фразу Воннегута, не так ли? Повествовательное предложение звучит сильнее. Это обычное свойство повествовательных предложений[44]. Знание о том, что интересно, а что нет, не имеет никакого отношения к «Выстраивая слова…», а «помните» подразумевает «должны помнить», но ведь никому не хочется, чтобы его поучали. В общем, фраза «Выстраивая слова в строки, помните…» не «представляет тему в новом, интересном свете».

~

Во вступлении к своему эссе Воннегут замечает: «Газетные репортеры и писатели-технари обучены составлять тексты так, чтобы не оставлять там ничего от их собственного “я”», однако все остальные писатели «готовы многое поведать читателю о себе».

[Нас как читателей] Эти откровения [завораживают. Они] рассказывают нам, с каким человеком мы проводим время. Невежда наш автор или мудрец, [нормальный он или давно свихнулся,] глуп или умен, честен или лжив, весел или траурно-серьезен…

Редактор убрал сообщение о том, что откровения «завораживают» (а также третье упоминание о «читателях») и предпочел сразу же перейти к делу: «Эти откровения рассказывают нам, с каким человеком…» Также вычеркнуто «нормальный он или давно свихнулся». Слишком уж много всего тут перечислялось, верно? Мысль понятна и так.

~

А вот два предложения, которые редактор выкинул из раздела «Имейте смелость вымарывать лишнее»:

[Если бы преподаватели были единственными, кто требует от современных писателей придерживаться художественного стиля прошлых лет, мы с полным правом могли бы их игнорировать. Но читатели требуют того же самого. Они] хотят, чтобы наши страницы были похожи на страницы, которые они видели раньше.

Вот окончательный вариант:

Читатели хотят, чтобы наши страницы были похожи на страницы, которые они видели раньше.

~

Зачем набираться смелости и вымарывать лишнее? Чтобы текст становился сильнее. Если он не загроможден всякой чепухой, которая только отвлекает, удельная энергия воздействия оставшихся слов выше (конечно, если они точны).

~

Пятый совет Воннегута: «Говорите собственным голосом».

Ваш самый естественный стиль письма обязательно будет отражать манеру речи, которую вы усвоили ребенком. Счастлив писатель, который рос в Ирландии: тамошний английский очень приятен и музыкален. Сам я рос в Индианаполисе, где обычная речь звучит словно жестянка, разрезаемая ленточной пилой, а языковой словарь так же богато изукрашен, как разводной ключ.

Все… разновидности речи прекрасны, как прекрасны все разновидности бабочек. Каким бы ни был ваш первый язык, его нужно холить и лелеять всю вашу жизнь. И если он отличается от общепринятого английского, просвечивает, когда вы пишете на «усредненном» английском, результат, как правило, замечательный. Как прекрасная девушка, у которой один глаз голубой, а другой зеленый[45].

~

Вот вам целый спектр разных голосов – в подтверждение тезиса Курта. Все эти фразы служат началом того или иного рассказа. Ни один из этих голосов не похож на воннегутовский. И все они – разные. Да, в чем-то они похожи, но не больше, чем отпечатки пальцев разных людей или снежинки. Не подсматривайте в примечаниях, откуда эти цитаты. Просто прочтите вслух и как следует впитайте в себя эти слова:

Вы бы тогда наверняка с радостью познакомились со мною. Я была дама, умевшая ценить юность. Да-да, всё это счастливое время я отнюдь не походила на некоторых. Оно вовсе не пронеслось близ меня, подобно мимолетной грезе. Вторники и среды были для меня столь же веселы, как и субботние вечера[46].

Дверь закусочной Генри отворилась. Вошли двое и сели у стойки[47][48].

Слепые, они вечно мурлычут чего-то себе под нос, прислушайтесь-ка. Вам живо станет понятно, почему так, коли вам доведется побыть рядом с таким. Вы мигом начнете по-особому смотреть на людей, и вам в первый же раз покажется нежданно-негаданно, что вы снова где-нибудь в церкви, среди толстогрудых дамочек и старых господинчиков, которые все негромко что-то такое гудят горлом, подпевают тому, что там толкует поп[49].

Ему приснилось, что сотню садов по дороге к приморской деревне вдруг объяло пламя и что все безветренные дневные часы эти языки огня пробивались сквозь цветение[50].

~

Правда, замечательные фрагменты? Но при этом такие разные, верно?

~

Да, Воннегут порицал свою речь, характерную для уроженца Среднего Запада. Но как насчет хотя бы вот этих его точных и музыкальных фраз, где звучание вторит смыслу и определяется функцией?

…Где обычная речь звучит словно жестянка, разрезаемая ленточной пилой…

Только вот обещаний плотской радости исходило от нее не больше, чем от ломберного столика ее бабушки[51][52].

Поверхность Земли шевелилась и вздымалась, не зная покоя от плодящейся жизни[53][54].

…Слово «шизофрения». ‹…› Мне оно виделось и звучало для меня так, будто человек отфыркивается в завихрении мыльных хлопьев[55][56].

~

«Я заметил, – продолжает Воннегут в том же эссе, – что читатели, в том числе я сам, больше доверяют моим текстам, если я предстаю в них уроженцем Индианаполиса, то есть самим собой. А какой у меня выбор? Есть вариант, который яростно пропагандируют преподаватели и к которому, я уверен, пытались склонить и вас: писать как утонченный англичанин прошлого или позапрошлого века».

Думаю, сейчас преподаватели уже этого не требуют – в отличие от тех времен, когда учился он сам. Зато они требуют многого другого. Возможно, не менее губительного для души.

~

Смотрите, как остроумно Воннегут вышучивает эти проблемы в «Завтраке для чемпионов»:

– Наверно, это не то слово, – сказала Патти. Она привыкла извиняться за неверное употребление слов. Ее к этому приучили в школе. Многие белые люди в Мидленд-Сити говорили очень неуверенно и потому старались ограничиваться короткими фразами и простыми словами, чтобы поменьше попадать впросак. Двейн, конечно, тоже говорил так. И Патти, конечно, тоже так говорила.

А выходило это потому, что их учительницы английского языка морщились, затыкали уши и ставили им плохие отметки, когда они не умели разговаривать как английские аристократы перед Первой мировой войной. Кроме того, эти учительницы внушали им, что они недостойны писать или разговаривать на своем родном языке, если они не любят и не понимают замысловатые романы, и стихи, и пьесы про давнишних людей из дальних стран вроде «Айвенго».

Чернокожие, однако, никак не желали с этим мириться. Они говорили по-английски как бог на душу положит. Они отказывались читать непонятные книжки, потому что они их не понимали. И вопросы они задавали дерзкие: «С чего это я буду читать всякую такую “Повесть о двух городах”? На фиг мне это надо?»

Патти Кин провалилась по английскому языку в тот семестр, когда ей было положено читать и ценить «Айвенго» – такой роман про людей в железных доспехах и про женщин, которые их любили. И ее перевели в дополнительную группу, где заставили читать «Добрую землю»[57] – книжку про китайцев[58].

~

Воннегут не всегда доверял и собственному голосу уроженца Индианы:

Помню, однажды мы разговорились с продюсером Хилли Элкинсом. Он тогда как раз только что купил права на экранизацию «Колыбели для кошки», и я пытался проявить себя как настоящий светский человек. Я отпустил кое-какие любезные светские замечания, но Хилли покачал головой и заявил: «Нет-нет-нет. Нет. Нет. Лучше подражайте Уиллу Роджерсу[59], а не Гэри Гранту».

Этот разговор имел место в середине 1960-х, как раз когда К. В. преподавал в Айове. Курт поведал нам о нем сразу же, прямо на занятиях. До сих пор помню его покаянный хохот.

У меня сохранились особенно яркие воспоминания об этом, потому что как раз на той неделе меня навестила сестра и я взяла ее с собой на семинар, чтобы она почувствовала его атмосферу, а главное – воочию увидела Воннегута. Но Курта в тот день не было – он ненадолго уехал в Нью-Йорк. Вместо него занятия вел Ричард Йейтс[60]. (Вот это замена!)

В это время Воннегут наконец начал добиваться успеха. Перед ним внезапно стали повсюду распахиваться двери – взять хотя бы эту продажу прав на экранизацию «Колыбели для кошки». Он начинал обретать нужный баланс.

«Я то терял, то снова обретал равновесие, а это основной элемент сюжета всякой популярной прозы. Ведь и я сам – прозаическое произведение», – предваряет он эту историю в предисловии к одной из своих книг[61].

~

«Теперь я понимаю, что все эти антикварные этюды и рассказы, на которые я должен был ориентироваться, были великолепны не своей ветхостью и экзотикой заграницы. Просто в них текст передавал именно то, что автор хотел сказать», – объясняет Курт в своем совете номер шесть – «Говорите то, что хотите сказать».

И далее:

Мои учителя пытались научить меня писать точно, всегда подбирать самые действенные слова и связывать их друг с другом жестко, прочно, как детали механизма. Мои учителя не желали превратить меня в англичанина. Они надеялись, что я буду понятен – а следовательно, понят.

‹…› Если я нарушу все правила пунктуации, назначу словам новые значения по своей прихоти и нанижу их вперемешку, я просто не буду понят.

Поэтому Воннегут советует и другим избегать такого – «если вам, конечно, есть что сказать и вы желаете быть понятыми»[62].

~

Рабо Карабекьян, художник из «Завтрака для чемпионов», пишущий в жанре абстрактного экспрессионизма, продает одну из своих работ Центру искусств Мидленд-Сити. Ширина картины – двадцать футов, высота – шестнадцать. Фон загрунтован «зеленой масляной краской», купленной в обычном хозяйственном магазине. «Вертикальная полоса представляла собой наклейку из оранжевой флуоресцентной ленты».

«Просто стыдно сказать, сколько стоила эта картина». (Пятьдесят тысяч долларов.) «Весь Мидленд-Сити был возмущен».

В коктейль-баре при гостинице, где остановились многие из «почетных гостей фестиваля искусств», Рабо Карабекьян просит Бонни Мак-Магон, мидлендскую официантку, рассказать ему что-нибудь о юной королеве фестиваля искусств, чье изображение («в белом купальном костюме, с олимпийской золотой медалью на шее») украшает собой обложку программы.

Это была единственная мировая знаменитость во всем Мидленд-Сити – Мэри-Элис Миллер, чемпионка мира среди женщин по плаванию брассом на двести метров. Ей всего пятнадцать лет, объяснила Бонни.

‹…› Отец Мэри-Элис, один из инспекторов в Шепердстауне, стал учить Мэри-Элис плавать, когда ей было всего восемь месяцев, и… заставлял ее плавать не меньше четырех часов с того дня, как ей исполнилось три года.

Рабо Карабекьян подумал и вдруг сказал нарочито громким голосом, чтобы все его слышали:

– Что же это за человек, который собственную дочку превращает в подвесной мотор?

‹…› И Бонни Мак-Магон взорвалась. ‹…›

– Ах, так? – сказала она. – Ах, так?

‹…›

– Значит, вы плохого мнения о Мэри-Элис Миллер? – сказала Бонни. – А вот мы плохого мнения о вашей картине. Пятилетние дети и то лучше рисуют – сама видела[63].

~

Если вы не имели удовольствия читать «Завтрак для чемпионов», я не стану раскрывать вам то, что повествователь именует психологической развязкой этой книги, и не буду приводить тот спич, который его персонаж Карабекьян обращает к посетителям бара, объясняя, что нарисовал. Но он, поверьте, объясняет, притом весьма красноречиво.

В начале одной из следующих глав сообщается:

Речь Карабекьяна была принята с энтузиазмом. Теперь все согласились, что Мидленд-Сити владеет одним из величайших полотен в мире.

– Вы давно должны были нам объяснить, – сказала Бонни Мак-Магон. – Теперь я все поняла.

– А я-то думал, чего там объяснять, – сказал с изумлением Карло Маритимо, жулик-строитель. – Оказалось, что надо, ей-богу!

Эйб Коэн, ювелир, сказал Карабекьяну:

– Если бы художники побольше объясняли, так люди побольше любили бы искусство. Вы меня поняли?[64]

~

Как-то раз один интервьюер поинтересовался у Эрнеста Хемингуэя, много ли он занимается переписыванием и отделкой своих текстов. Тот ответил, что бывает по-разному: «Вот, например, “Прощай, оружие!”. Я переписывал финал, последнюю страницу этой вещи, тридцать девять раз, прежде чем наконец удовлетворился тем, что у меня получилось».

«Что же вам так мешало?» – осведомился журналист.

«Необходимость подобрать правильные слова»[65].

~

Воннегут открывает то, что он хочет сказать, в процессе писания:

Те послания, которые выходят из пишущей машинки, – поначалу очень примитивные и дурацкие, они вводят в заблуждение, но я знаю, что, если просидеть достаточно времени за машинкой, самая разумная часть меня в конце концов даст о себе знать и я сумею расшифровать, о чем же она пытается сказать[66].

Один из ранних черновиков (возможно, вообще самый первый, поскольку он весь исчеркан и изрисован, к тому же не окончен) «Гаррисона Бержерона», одного из воннегутовских рассказов, принадлежащих к числу его любимых, начинается примерно так:

Был 2081 год н. э.

Апрель, разумеется, оставался самым суровым месяцем из всех. Сырость, мрачность и страх, что весна никогда не придет, – все это обуздывалось в маленьком домике лишь свечением телеэкрана. Эти три всадника уныния, казалось, готовы растоптать Джорджа и Хейзел Бержерон в тот миг, когда телевизионная картинка умрет.

– Танец был ничего, неплохой, – сказала Хейзел.

Даже если закрыть глаза на неуклюжую метафору со «всадниками» – о каком, собственно, танце говорит Хейзел? Воннегут карандашом вписал кое-какие добавления, которые дают ответ на этот вопрос (ниже они выделены курсивом). Исправленные предложения выглядят так:

Эти три всадника уныния, казалось, готовы растоптать Джорджа и Хейзел Бержерон в тот миг, когда телевизионная картинка умрет. На экране были балерины.

– Танец был ничего, неплохо у них получилось, – сказала Хейзел[67].

Теперь мы точно знаем, что Джордж и Хейзел смотрели по телевизору танец, когда они его смотрели и что это был за танец.

В опубликованном варианте рассказа необъяснимого упоминания о «всадниках» нет. Объяснение слегка поправлено, однако никуда не делось. Первый абзац очень серьезно переработан. Теперь он великолепен:

Был год 2081-й, и в мире наконец воцарилось абсолютное равенство. Люди стали равны не только перед Богом и законом, но и во всех остальных возможных смыслах. Никто не был умнее остальных, никто не был красивее, сильнее или быстрее прочих. Такое равенство стало возможным благодаря 211, 212 и 213-й поправкам к Конституции, а также неусыпной бдительности агентов Генерального уравнителя США[68][69].

~

Воннегут правил без устали, потому что прекрасно отдавал себе отчет в том, какие умения и навыки необходимы его аудитории, и потому что сочувствовал читателям – которым

придется опознать тысячи маленьких значков на бумаге и немедленно извлечь из них смысл. Им предстоит читать, а это искусство столь сложное, что большинство людей не в состоянии его полностью освоить на протяжении средней и старшей школы – двенадцати долгих лет.

(Мы цитируем всё то же эссе.)

Отсюда – седьмое правило Воннегута: «Пожалейте читателей»:

Аудитория вынуждает нас быть внимательными и терпеливыми учителями, всегда готовыми упрощать и разъяснять[70].

Эти «значки на бумаге» – символы. Сами по себе они не представляют тот опыт, который описывают. Они отображают звук, комбинации звуков. Они требуют расшифровки. Это нотная запись безмолвной музыки чтения.

~

Вообще-то человечество не так уж давно читает. Первый алфавит появился около 2000 г. до н. э.[71]. Три тысячи лет спустя, около 1100 г., китайский изобретатель Би Шэн впервые в истории применил для печатания подвижный шрифт, однако широкое распространение эта технология получила лишь спустя несколько веков. Примерно через три с половиной столетия после Би Шэна, в 1450 г., Иоганн Гутенберг изобрел печатный станок. Получается, что от создания алфавита до разработки механизма для его применения прошло в общей сложности свыше трех тысяч лет – и еще около четырех веков, прежде чем станок Гутенберга стали широко применять, в результате чего в повседневный обиход обычных людей стало входить чтение, а в обиход общества – распространение печатного слова.

У некоторых людей мозг не очень хорошо умеет расшифровывать буквы, расположенные на бумаге. Это дислексия – «дефект способности к обучению, связанный с чтением». Она имеет неврологическую природу, часто носит генетический характер и никак не связана с уровнем интеллекта или эффективностью обучения. Она может вызывать затруднения, мешающие непринужденному чтению про себя и/или вслух, пониманию прочитанного, расширению словаря. Порой именно ею объясняется «творческое» написание некоторыми людьми тех или иных слов. Она может порождать неуверенность в себе, чувство незащищенности. По оценкам ряда специалистов, около 15 % американцев – дислексики[72].

Даже если мозг человека точно интерпретирует буквы, все школьные годы уходят на то, чтобы как следует научиться читать (мы помним, что Воннегут особо это подчеркивает). И все равно для многих этот процесс остается затруднительным: 32 млн взрослых американцев вообще не умеют читать. Это 14 % [взрослых] жителей США – примерно каждый седьмой. А 21 % читает на уровне ниже пятиклассника. Возможно, в эту статистику попали и люди с дислексией[73].

Курт именует чтение искусством. Это не врожденная способность. Это нужно научиться делать. И, как и со всяким искусством, можно на протяжении всей жизни набираться опыта восприятия литературы – и учиться получать от этого всё больше удовольствия.

~

Смотрите, сколько усилий затратил Воннегут, стараясь, чтобы его читатели поняли и зримо представили себе одно из ключевых понятий романа «Колыбель для кошки» – вещество под названием «лед-девять». Он достигает этого, заставляя одного из персонажей, доктора Брида (видимо, специалиста по данному вопросу), объяснить предмет повествователю. И мы, читатели, тоже учимся:

– Различные жидкости, – начал доктор Брид, – кристаллизуются, то есть замораживаются, различными путями, то есть их атомы различным путем смыкаются и застывают в определенном порядке.

Старый доктор, жестикулируя веснушчатыми кулаками, попросил меня представить себе, как можно по-разному сложить пирамидку пушечных ядер на лужайке перед зданием суда, как по-разному укладывают в ящики апельсины.

– Вот так и с атомами в кристаллах, и два разных кристалла того же вещества могут обладать совершенно различными физическими свойствами.

‹…›

– Теперь представьте себе опять пирамидку пушечных ядер или апельсины в ящике, – сказал доктор Брид. И он мне объяснил, как строение нижнего слоя пушечных ядер или апельсинов определяет сцепление и спайку всех последующих слоев. Этот нижний слой и есть зародыш того, как будет себя вести каждое следующее пушечное ядро, каждый следующий апельсин, и так до бесконечного количества ядер или апельсинов.

– Теперь представьте себе, – с явным удовольствием продолжал доктор Брид, – что существует множество способов кристаллизации, замораживания воды. Предположим, что тот лед, на котором катаются конькобежцы и который кладут в коктейли – мы можем назвать его «лед-один», – представляет собой только один из вариантов льда. Предположим, что вода на земном шаре всегда превращалась в лед-один, потому что ее не коснулся зародыш, который бы направил ее, научил превращаться в лед-два, лед-три, лед-четыре… И предположим, – тут его старческий кулак снова стукнул по столу, – что существует такая форма – назовем ее лед-девять – кристалл, твердый, как этот стол, с точкой плавления или таяния, скажем, сто градусов по Фаренгейту, нет, лучше сто тридцать градусов[74].

– Ну хорошо, это я еще понимаю, – сказал я[75][76].

~

Именно к этому вы и должны стремиться: чтобы читатель всегда понимал вас.

~

Этот призыв к сочувствию – «Пожалейте читателей» – финальная рекомендация в эссе «Как писать хорошим стилем».

~

Читая воннегутовские романы, я часто теряю нить повествования. Вообще, умение следить за развитием сюжета не относится к числу моих сильных сторон как читателя. Как правило, происходящее с персонажами занимает меня слабее, чем мои эмоциональные отклики на текст, так что иногда я не обращаю особого внимания на фабульные намеки или последовательность событий.

Впрочем, в этом виновата не я одна. Часть вины – на Курте. Он не всегда достаточно ясно описывает происходящее. Иногда у него в книгах происходит слишком много всего.

Однажды я прочла рецензию (не помню, чью и на какой именно роман К. В.), автор которой замечала, что так же путается в бесчисленных событиях воннегутовских книг, но от этого лишь быстрее читает. Рискну дать диаметрально противоположную рекомендацию: читайте медленнее. Гораздо медленнее.

Перечитывая наследие Воннегута при подготовке этой книги, я попутно делала заметки, что существенно замедлило чтение. Тогда-то я и обнаружила: хотя его манера и побуждает читателя не отрываться от текста, а читать всё дальше и дальше, более ленивый темп чтения приносит больше удовольствия и понимания – и заставляет выше ценить эти тексты.

Глава 2

О том, как писать художественную прозу

Многие мудрые советы, касающиеся писательского ремесла, можно применить к любому жанру или форме. Но чем более специализирован ваш текст, тем более специализированных рекомендаций требует его написание.

К примеру, изречение Роберта Фроста насчет того, что писать стихи без рифмы – то же самое, что играть в теннис без сетки, неприложимо к вашим текстам, если вы не поэт. Более того, с ним не согласится большинство современных поэтов. Рифмовать сегодня немодно.

Среди авторов «документальных» текстов («нон-фикшн») – репортеры, колумнисты, мемуаристы, биографы, эссеисты, критики и многие другие. К числу авторов художественных текстов («фикшн») относятся авторы сверхкратких сюжетных историй («флеш-фикшн» – «историй-вспышек»), а также, конечно, авторы обычных рассказов и романов; их тоже можно разделить – на тех, кто пишет реалистическую прозу, научную фантастику, женские романы, детективы и т. п. На свете есть поэты, драматурги, сценаристы, не говоря уже о блогерах. Большинство авторов пробует себя более чем в одном жанре. Но в основном писатели все-таки предпочитают какую-то одну форму – и совершенствуются в этом направлении.

Курт Воннегут писал всю жизнь. На ее протяжении менялись его цели, средства выразительности, а также обстоятельства, имеющие отношение к писательству. Постоянно менялись и вкусы мира по части текстов, и экономические аспекты литераторской деятельности. Но свою репутацию легендарного американского голоса К. В. заработал благодаря художественной прозе (особенно романам), и это не изменилось. Он до сих пор считается прежде всего романистом.

Когда Воннегут преподавал, он обучал искусству создавать художественную прозу. Он настолько привык мыслить как автор и преподаватель художественной прозы, что, готовя «Как писать хорошим стилем» для широкого круга читателей, он добавил под одним из подзаголовков («Имейте смелость вымарывать лишнее») фразу, ориентированную лишь на авторов «фикшн» (редактор ее убрал).

Таким образом, самые драгоценные перлы его мудрости, касающиеся писательства, относятся к искусству создания художественной прозы и к ремеслу романиста.

~

Вот что К. В. говорил о различии между «фикшн» и «нон-фикшн» в 1970-е гг., когда «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте и «Банда с насосной станции» Тома Вулфа породили течение «новой журналистики», названное так критиками из-за того, что представлявшие его журналисты не делали вид, что являются анонимными или объективными наблюдателями (как всегда было прежде), а сами принимали участие в развитии сюжета:

Теперь я снова убеждаюсь, что тексты, которые принято считать художественной прозой, дают возможность более правдиво сообщать правду, чем Новая журналистика. Иными словами, лучшее в Новой журналистике – это художественная проза. И в той, и в другой форме словесного искусства мы имеем дело с нетерпимым репортером. Однако Новый журналист не обладает такой же свободой действий, как автор художественной прозы: он может рассказать и показать гораздо меньше. Есть места, куда он не в состоянии завести читателя, тогда как прозаик может завлечь читателя куда угодно, хоть на Юпитер – если там есть на что посмотреть.

Думая о новостях и художественной прозе, я невольно вспоминаю, как нам демонстрировали разницу между шумом и мелодией на первом курсе Корнеллского университета, на лекции по физике, это было, конечно, уже очень давно. ‹…› Профессор кинул узкую доску длиной примерно как штык в шлакоблочную стену аудитории. «Это – шум», – пояснил он.

Затем он взял еще семь досок и быстро кинул их в ту же стену, одну за другой, словно цирковой метатель ножей. И доски пропели первые ноты известной песенки «У Мэри был барашек». Меня это прямо-таки сразило.

«Это – мелодия», – провозгласил он.

В общем, художественная проза – это мелодия. А журналистика, будь то новая или старая, – это всего лишь шум[77].

~

А вот что он сказал много лет спустя:

С годами я становлюсь все более дидактичным. Я высказываю то, что на самом деле думаю. Я не прячу идеи словно пасхальные яйца, чтобы читатели их разыскивали. Теперь дело обстоит так: если у меня возникает идея, если что-то мне становится ясно, я не встраиваю это в роман, а просто пишу это в каком-нибудь эссе – как можно четче и яснее[78].

На мой взгляд, шум есть шум, а музыка есть музыка, в какой бы то ни было форме. Многое в эссеистике Воннегута – чистая мелодия (к примеру, то же «Вербное воскресенье»). То же самое касается основного массива его художественной прозы. Во всем этом звенит воображение, поет остроумие и истина.

~

Речь тут идет, конечно, о том, что он шлифовал и публиковал. Есть ведь и отвергнутые наброски.

Глава 3

Основной стимул

Если вы писатель, вам необходимо беспокойство о теме, которая «будет небезразлична и остальным». Это ваш главный инструмент, и он важнее, чем карандаш, ручка, бумага, компьютер. Ваша душа должна просить вас заняться этой темой – иначе зачем вообще браться за столь трудное дело?

Писать трудно. А хорошо писать – очень трудно. Для этого требуются отвага и упорство.

«Надо очень долго над этим сидеть, – говорил Курт. – Это физически некомфортно, это вредно для здоровья – так подолгу сидеть. И это вредно в социальном смысле – так долго быть одному. В общем, паршивые условия труда. Никто пока не придумал, как их улучшить»[79].

~

Тут самое время дать определение термину «писатель». В «Механическом пианино», первом романе Воннегута, «шах Братпура, духовный владыка шести миллионов членов секты колхаури», едет в лимузине вместе с доктором Холъярдом из Госдепартамента Соединенных Штатов[80]. Заметив на улице красивую девушку, шах приглашает ее в свой лимузин, полагая, что она – секс-рабыня, каковой она была бы в его собственной культуре, где существуют лишь рабы и элита. Девушка садится в машину, но вид у нее «довольно несчастный» – по мнению Холъярда, который в конце концов объясняет гостю: она знает, чего хочет от нее шах, и вполне согласна, поскольку проблема в том, что муж у нее писатель и у него нет «классификационного номера», необходимого для устройства на работу.

– Тогда как же вы можете называть его писателем? – спросил Холъярд.

– Потому что он пишет, – сказала она.

– Дорогая моя девочка, – отечески пожурил ее Холъярд, – если судить только по этому, тогда мы все писатели.

~

Возможно, вам, дорогой читатель, тоже пришло в голову нечто вроде этого холъярдовского замечания. Воннегут написал процитированную выше сцену в конце 1940-х. Если его персонаж мог изречь это тогда, только представьте себе, что бы он сказал сегодня, когда все мы пишем невероятное количество текста – беспрецедентное для истории человечества! Мы строчим посты в блогах и электронные письма, мы логинимся, чтобы прокомментировать чужие тексты. Мы «болтаем» в чатах с помощью пальцев и с помощью них же ведем онлайн-обсуждения со специалистами. Мы твитим и обмениваемся эсэмэсками. И, конечно, «очень долго сидим» за компьютерами.

Стало быть, все мы – писатели?

~

Вернемся к сцене из «Механического пианино»:

– Два дня назад у него был номер – У-441 [говорит девушка].

– Фантастические рассказы, начинающий, – пояснил Холъярд Хашдрахру.

– Да, – сказала она, – и этот номер должен был сохраняться за ним, пока он не закончит своей повести. После этого он должен был получить либо У-440…

– Квалифицированный работник в фантастике, – сказал Холъярд.

– Или У-225.

– Общественная информация, – сказал Холъярд.

‹…›

– Два месяца назад он передал свою законченную рукопись в Национальный Совет Искусства и Литературы для получения критических замечаний и прикрепления его к одному из книжных клубов.

‹…›

– Во всяком случае, – сказала девушка, – книга моего мужа была отвергнута Советом.

– Плохо написана, – холодно заявил Холъярд. – Стандарты очень высоки.

– Великолепно написана, – терпеливо сказала девушка. – Но она на двадцать семь страниц превышала максимально допустимый объем. ‹…›

– И, кроме того, – продолжала девушка, – она была посвящена антимеханической теме.

У Холъярда брови поднялись высокими дугами.

– Ну, знаете ли, с чего бы тогда они вдруг стали ее печатать! И что это он о себе возомнил? Господи, да вы просто должны благодарить судьбу за то, что он сейчас не за решеткой как защитник и пособник саботажа. Неужели он и в самом деле считал, что найдется кто-нибудь, кто все это напечатает?

– А он не думал об этом. Он чувствовал потребность писать и писал.

– Почему бы тогда ему не писать о клиперах или о чем-нибудь подобном? Или книжку о старом добром времени на канале Эри? Человек, который пишет о таких вещах, работает наверняка. Очень большой спрос на эти откровенные темы.

Она беспомощно пожала плечами.

– Я думаю, что его никогда по-настоящему не волновали клиперы и канал Эри.

– Он у вас какой-то неприспособленный, – брезгливо сказал Холъярд.

‹…›

– ‹…› Мой муж говорит, что кто-то просто обязан быть неприспособленным; что кто-то просто должен испытывать чувство неловкости для того, чтобы задуматься над тем, куда зашло человечество, куда оно идет и почему оно идет туда [курсив мой. – С. М.]. Отсюда-то и все неприятности с его книгой. Она поднимала все эти вопросы и вот была отклонена. Тогда ему было приказано заняться общественной информацией[81].

~

Итак, писатель – тот, кто готов испытывать чувство неловкости (или испытывает его изначально в силу своей природы), достаточно сильное, чтобы «задуматься над тем, куда зашло человечество, куда оно идет и почему оно идет туда». Писатель готов пойти на риск, связанный с этими размышлениями, потому что его именно до такой степени волнует избранная им тема.

~

Тридцать пять лет и десять романов спустя Воннегут заставляет своих персонажей, бывалого романиста (Шлезингера) и начинающего биографа (миссис Берман), обсуждать те же проблемы:

– Каждый считает, что может стать писателем, – сказал он [Шлезингер] с легкой иронией.

– Попытка – не преступление, – отпарировала она.

– Преступление – думать, что это легко, – гнет он свое. – Но если всерьез подойти, быстро выясняется, что труднее занятия нет.

– Особенно когда вам абсолютно нечего сказать, – возразила она. – Может, оттого-то и считается, что писать так трудно? Если человек умеет составлять предложения да пользоваться словарем, может, вся трудность в том одном, что ничего-то он толком не знает и ничего-то его не волнует?

Тут Шлезингер позаимствовал строчку из Трумена Капоте ‹…›

– А не спутали ли вы пишущую машинку с пером писателя?[82][83]

~

В других романах Воннегут тоже использует иронию, чтобы убедительнее довести до читателя эту точку зрения:

– ‹…› Он очень поразился, увидев меня в таком плачевном положении. Он сказал, что у него много знакомых в информационном бизнесе, и предложил подыскать мне работу.

– Ты бы в этом преуспел, – сказал Крафт.

– Вообще-то я не чувствую мощного призвания заниматься перепиской с клиентами, – ответил я[84][85].

Еще когда он был жив, он в 1 отношении был точь-в-точь как мертвец: ему все было до лампочки[86][87].

~

Воннегута заботило и совместное влияние человеческих сердец и идей на общество, а не только проблемы отдельной личности:

О Боже, что за жизнь люди пытаются вести.

О Боже, в какой мир это их заведет![88]

Эти лаконичные строчки могли бы стать своего рода квинтэссенцией всего творческого наследия Воннегута, и упор при этом следует делать на вторую.

Когда он был молодым писателем, его манил жанр научной фантастики. И он объясняет почему через своего персонажа Элиота Розуотера, выступающего перед фантастами на профильной конференции:

– Люблю я вас, чертовы дети, – сказал Элиот в Милфорде. – Только вас я и читаю. Только вы по-настоящему говорите о тех реальных чудовищных процессах, которые с нами происходят, только вы одни, в своем безумии, способны понять, что жизнь есть путешествие в космосе и что жизнь вовсе не коротка, а длится миллиарды лет. Только у вас одних хватает мужества по-настоящему болеть за будущее, по-настоящему понимать, что с нами делают машины, что с нами делают войны, что с нами делают города, что с нами делают великие и простые идеи, что творят с нами потрясающее непонимание друг друга, все ошибки, беды, катастрофы. Только у вас хватает безграничной одержимости, чтобы мучиться над проблемами времени и бесконечности пространства, над бессмертными тайнами, над тем фактом, что именно сейчас мы должны решить – будет ли наше путешествие во вселенной адом или раем[89].

Воннегут был убежден, что страстный интерес к людям и проблемам должен служить первоочередной движущей силой для писателя, настолько, что предпочел бы страстный (пусть и неуклюже написанный) текст изящному, но равнодушному:

Потом Элиот заявил, что писатели-фантасты писать не умеют ни на грош, но тут же добавил, что это никакого значения не имеет. Он сказал, что они зато поэты, так как они тоньше чувствуют важные перемены, чем другие писатели, хотя те пишут хорошо[90].

~

Что делает Воннегута уникальным? Благодаря чему его книги любят, нуждаются в них? Дело не только в том, что они уморительно смешны. Дело еще и в широте воннегутовского взгляда – поистине колоссальной.

С тех самых пор, как я начал изучать антропологию, на историю и культуру разных народов, на созданные ими типы общества я всегда смотрел как на живых персонажей[91].

Магистром антропологии Воннегут тогда не стал[92]. Но эти штудии дали ему нечто неоценимое. Много лет спустя он заметит:

Я только сейчас осознал невероятно важную идею, которую в свое время почерпнул из курса антропологии: культура – это прибор, в котором можно ковыряться, словно в начинке «Форда-Т»[93].

И еще:

Культура может содержать смертельные яды… к примеру, уважение к огнестрельному оружию, или представление, что настоящий мужчина – лишь тот, кто прошел через какую-то физическую стычку, или что женщине никогда толком не понять всяких важных вещей, которые творятся в мире, – и так далее. ‹…› [Эта] заманчивая идея, которой меня научили и из которой следуют далеко идущие выводы… [стала] определяющей для моего отношения к жизни[94].

И еще:

Я научился отстраненно взирать на общество, в котором живу, и про меня стали говорить, что я словно марсианин, прилетевший на Землю ‹…›. Мне было легко отстраниться от собственной культуры. Но я обнаружил, что многие совершенно не способны на это ‹…›. Они полагают, что культуру нельзя сменить, что это как кожа и что, когда я прошу их выйти за пределы собственной культуры, это то же самое, как если бы я предложил им вылезти из собственной кожи[95].

~

Вот свидетельство о том, чему и как он учился.

Курт Воннегут

Проект магистерской работы на тему «Нативистические культы в мифологии индейцев Северной Америки»[96]

Лето 1947 г.

Меня интересуют новые мифы, которые возникают во времена стремительных культурных изменений, поэтому я предлагаю изучить мифы, связанные с Пляской пророка, культом Смохаллы[97], религией трясунов (Пьюджет-саунд[98]), Танцы призраков 1870 и 1890 гг., а также культ Пейота, разнообразно представленные в культурной практике североамериканских индейцев.

Он цитирует письмо одного пехотного капитана, некогда «стоявшего на страже против индейцев» в Неваде. В этом письме описаны некоторые пророчества о белых людях, появившиеся среди индейцев. Тавибо, влиятельнейший знахарь, несколько раз «в одиночку поднимался на гору и там встречал Великого Духа», а по возвращении впадал в транс и, выйдя из него, сообщал вести от этого самого Духа. Каждая такая весть пророчила великое бедствие «в ближайшие несколько лун».

Согласно одному из пророчеств, «все усовершенствования, сделанные белыми… останутся, а самих белых поглотит бездна, тогда как индейцы спасутся».

Согласно другому, «бездна поглотит всех, и индейцев, и белых… но по прошествии трех дней индейцы воскреснут во плоти… а их враги, белые, окажутся уничтожены навеки».

Согласно третьему пророчеству, «воскреснут лишь те индейцы, которые уверовали в это пророчество… те же, кто ему не поверил, будут… навеки прокляты вместе с белыми»[99].

Возникли и совершенно иные мифы. Согласно одному из прорицаний, жизнь на земле в будущем станет «раем». «Жизнь будет вечной, и исчезнет всякое различие между расами…»[100]. Шайеннам рассказали о Христе, и один из них поведал: «Я и мой народ жили в неведении, пока я не отправился за истиной и не нашел ее. Мне сказали, что все белые и индейцы – братья. Я никогда этого прежде не знал»[101]. Они по-своему интерпретировали историю о Христе и включили ее в свою культуру.

Каков здесь общий мотив? Как каждый объект служит культуре, как он формирует ее? Будущих антропологов учат задаваться такого рода вопросами. И именно они волновали Воннегута.

~

В «Механическом пианино» интерес Воннегута к активно меняющимся культурам обращается на наше собственное общество. К чему он здесь небезразличен, к чему, по его мнению, должны быть небезразличны и остальные? Его возмущал жестокий обмен, при котором машины всё больше делают нашу работу вместо нас, и не поддающиеся расчетам соотношения затрат и убытков, когда у людей «выманили… сознание, что они кому-то нужны и полезны, а это и есть основа самоуважения»[102].

Отметим, что в основе этой книги лежат его личные детские переживания и наблюдения детства (К. В. рос в эпоху Великой депрессии), а также три года, которые он проработал в компании General Electric, в отделе связей с общественностью.

Он родился в 1922 г., и в 1932-м, когда ему исполнилось десять, его отец-архитектор потерял работу. Повсюду вокруг него взрослые страдали, теряя достоинство от безработицы и безденежья:

В годы Депрессии, когда люди искали радикальных решений экономических проблем… они полагали, что миром должны править ученые, инженеры, математики, что лишь они обладают здравым смыслом.

‹…› Мой отец и брат твердо верили в технологию, в то, что мир вскоре удастся сконструировать заново, и я тоже в это верил с большим энтузиазмом ‹…›. Я очень верил в истину, в научную истину, а потом, как я однажды написал, «истину сбросили на Хиросиму»… так что я испытал чудовищное разочарование[103].

Я ушел из GE и засел за свой первый роман, «Механическое пианино». Это злая сатира на GE. Я укусил руку, меня кормившую[104][105].

Вот несколько отрывков из этого романа.

Руди Гертц, великолепный токарь, чьи движения специально записали, чтобы автоматические станки могли их воспроизводить (тем самым лишив работы и его, и других токарей), демонстрирует свои руки главному герою – Полу, одному из руководителей компании:

– Хх-ма, от прежнего меня ничего-то и не осталось, теперь меня и лучший друг не признал бы, – сказал он незлобиво и вытянул свои руки ладонями кверху. – А вы гляньте-ка сюда, доктор. Они-то по-прежнему хороши, и другой такой пары не сыскать на всем белом свете.

Всякий раз, когда Полу звонит жена, их разговор заканчивается совершенно одинаково:

– Я люблю тебя, Пол.

– Я люблю тебя, Анита. ‹…›

Механику супружеской жизни Анита усвоила назубок и разработала до мельчайших деталей.

Один из персонажей, «глупый сынок» из богатого семейства с хорошими связями, получает отличную работу:

Самое неприятное во всем этом было то, что его наплевательское отношение снискало ему восхищение товарищей по работе, инженеров, которые получили свои должности благодаря усиленному труду.

Среди всевозможных автоматов имеется механический шашист – и, конечно же, механическое пианино. Возникает тайная организация бунтарей – «Общество Заколдованных Рубашек».

Но сам завод напоминает «огромный гимнастический зал, в котором бесчисленные группы спортсменов отрабатывают различные упражнения: маховые движения, вращения, прыжки, броски, покачивания… Эту сторону новой эры Пол любил: машины сами по себе были увлекательными и приятными существами»[106].

~

Воннегута заботили эти проблемы, и он переливал свою озабоченность в форму художественной прозы.

Да, его самого волновали темы технологии, науки и автоматизации. Но, когда он преподавал начинающим писателям или давал им советы, для него важнее всего было не то, что заботит его самого.

Вот что он сказал в интервью Джону Кейси, некогда занимавшемуся у него в Писательской мастерской при Айовском университете:

– Машины – важная штука. Мы должны о них писать.

Но если вы не станете – ничего страшного, я ведь вас к этому не понуждаю, верно? К чертям всю эту технику[107].

Глава 4

Обходной путь вперед

Рискованное занятие – писать о вещах, которые вас ужасно беспокоят. На этом пути вас подстерегают серьезнейшие опасности. Курт столкнулся с некоторыми из них. И я тоже – тут уж никаких сомнений. Готова поставить последний доллар, что все авторы художественной прозы страдают по крайней мере от некоторых нижеперечисленных проблем:

● возможно, вы находитесь слишком близко к непосредственному, «сырому» переживанию, чтобы писать о нем сколько-нибудь отстраненно;

● возможно, вас так нестерпимо тянет поведать об этом, что вы ощущаете в себе своего рода словесную скованность, ведь слова – это лишь слова, их недостаточно, они не равнозначны самому переживанию;

● возможно, у вас пока еще не хватает писательских навыков и умений;

● возможно, вы чувствуете «преданность» реальному переживанию, которая мешает вам в полной мере проявить умение переплавить его в художественное повествование;

● возможно, вы так сильно хотите передать вашу обеспокоенность или выразить мнение, что текст становится дидактичным и проповедническим;

● возможно, вы страдаете, заново переживая травму в попытке описать ее, и погружение в то, с чем она для вас связана, может вызвать у вас эмоциональный стресс, с которым вы не в силах справиться или чувствуете себя настолько плохо, что не хотите рассказывать о случившемся;

● возможно, вас обескураживают читательские отклики, предложения что-то переделать, отказы редакций, потому что вы не принимаете критики или не в силах ее переварить. Иными словами, может статься, что вы не в состоянии провести границу между реакцией, которая связана с собственно вашим писательским мастерством, и личным опытом, на котором основан ваш текст.

~

Воннегут говорил:

Пол Энгл, основатель «Писательской мастерской» в Айове… сказал мне: «Если у “Мастерской” когда-либо появится свое здание, над входом нужно написать: “Не воспринимайте все слишком серьезно”»[108].

Но мы-то воспринимали, еще как.

И Курт тоже.

~

Он писал тогда книгу, которая станет «Бойней номер пять».

Он пытался написать ее на протяжении двадцати трех предшествовавших лет.

~

Как быть, если к вам относятся какие-то из факторов риска, перечисленных выше?

Возможно, имеет смысл поискать ответы на том пути, который проделал Курт Воннегут. Смотрите на вехи и дорожные указатели.

~

Может, Курту Воннегуту и потребовалось двадцать три года, чтобы найти способ напрямую рассказать о бомбежках Дрездена и о своем военном опыте в «Бойне номер пять». Но если в хронологической последовательности прочесть его предшествующую художественную прозу, станет видно, как он обхаживает эту тему, то используя ее, то огибая ее, то готовясь к ней – своими предыдущими работами.

В «Начальной подготовке», ранней реалистической новелле (ок. 1950), которую Воннегуту не удалось напечатать, Генерал (так называют этого персонажа дочери-подростки) управляет своей фермой в штате Индиана как армией, разделяя работников на «отряды» и вывешивая на доске объявлений свои «приказы», иные из которых совершенно смехотворны. Ферма, как замечает одна из дочерей, названа «в честь какой-то битвы – как и всё в наших краях». Хвастливый Генерал – персонаж скорее комический, но он настоящий ветеран и к тому же ответственный человек: в свое время он усыновил Хейли, своего осиротевшего племянника (главного героя новеллы). Когда он пускается рассказывать свои истории про войну, молодежь воспринимает их как докучный шум.

– Или взять гаубицу-двухсотсорокамиллиметровку, – сказал Генерал. – Куда эффективнее, чем авиационная бомбардировка, когда работаешь по бетонным бункерам. Помню, как раз перед Арденнами…

Хейли кивнул и отвернулся к окнам террасы, чтобы Генерал не заметил, как он зевает[109].

Гаубица калибра 240 мм – орудие, из которого учили стрелять самого Воннегута. И, подобно Генералу, он наверняка хорошо помнил время «как раз перед Арденнами»[110]. Потому что во время этой операции Воннегута захватили в плен.

~

Именно таким извилистым путем выстраивается история Воннегута, гнездящаяся среди других сюжетов, антуражей, тем.

Ни один из романов, опубликованных им до «Бойни номер пять», в общем-то, не рассказывает о том, что пережил К. В. во время войны.

Однако давайте взглянем на маленькие отрывки из этих романов (в порядке публикации). Заметьте, как Воннегут использует свой личный опыт и как изобретательно его преобразует.

Вот фрагмент из «Механического пианино» (научно-фантастического романа о всеобщей индустриализации):

Лимузин в течение часа оставался там, где его затерло потоком… пока глухие разрывы гремели по городу, подобно шагам пьяного гиганта. Под прикрытием дымовой завесы наступили сумерки. Каждый раз, когда казалось, что можно спастись, Холъярд подымал голову, чтобы узнать причину временного затишья, но каждый раз новые волны вандалов и грабителей заставляли его снова опуститься на пол.

– Ну хорошо, – проговорил он наконец, – я думаю, что теперь с нами уже ничего плохого не случится. Давайте попробуем добраться до полицейского участка. Там мы будем под защитой, пока вся эта заваруха не кончится.

Опираясь на руль, шофер нагло потянулся.

– Вы что, думаете, что смотрите на футбольный матч или что-нибудь в этом роде? Возможно, вам показалось, что все идет точно так, как прежде?[111]

~

Из «Сирен Титана» (научно-фантастического романа о смысле существования человечества и Вселенной, а также об их природе):

Дядьку пришлось признать, что только спятивший с ума солдат не подчиняется своему долгу всегда и везде.

В госпитале ему сказали, что самое главное правило из всех вот какое: всегда выполняй прямой приказ незамедлительно.

‹…›

Брэкман обратился к Дядьку, приказал ему подойти строевым шагом к человеку у столба и задушить его до смерти.

Брэкман сказал Дядьку, что это прямой приказ.

Так что Дядек его выполнил[112].

~

Из «Матери Тьмы» (романа о двойном агенте):

Менгель имел в виду Рудольфа Франца Гесса, коменданта лагеря уничтожения Освенцим. Благодаря его нежным заботам миллионы евреев были уничтожены в газовых камерах. Менгель кое-что знал о Гессе. Перед эмиграцией в Израиль в 1947 году он помог повесить Гесса.

И он сделал это не с помощью свидетельских показаний. Он сделал это своими собственными огромными руками.

– Когда Гесса вешали, – рассказывал он, – я связал ему ноги ремнями и накрепко стянул.

– Вы получили удовлетворение? – спросил я.

– Нет, – ответил он, – я был почти как все прошедшие эту войну.

– Что вы имеете в виду?

– Мне так досталось, что я уже ничего не мог чувствовать, – сказал Менгель. – Всякую работу надо было делать, и любая работа была не хуже и не лучше другой. После того как мы повесили Гесса, – сказал Менгель, – я собрал свои вещи, чтобы ехать домой. У моего чемодана сломался замок, и я закрыл его, стянув большим кожаным ремнем. Дважды в течение часа я выполнил одну и ту же работу – один раз с Гессом, другой – с моим чемоданом. Ощущение было почти одинаковое[113].

~

Из «Колыбели для кошки» (научно-фантастического романа о религии и об ответственности ученого):

Я догнал ее на верхушке холма. Она как зачарованная смотрела вниз, в широкую естественную воронку. Она не плакала.

А плакать было отчего.

В воронке лежали тысячи тысяч мертвецов[114].

~

Из романа «Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер» (о человеке, который помогает бедным):

Пока автобус не доехал до пригородов Индианаполиса, Элиот [Розуотер] в окно не смотрел. Но тут он вдруг увидел огромное зарево – над городом бушевал огненный смерч. Элиот был поражен – он никогда не видел такого пламени, хотя много читал о страшных пожарах и часто видел их во сне.

Дело в том, что у себя в конторе он запрятал одну книгу, и для самого Элиота было тайной – почему он так ее прятал, почему чувствовал себя виноватым, вытаскивая ее из ящика, почему так боялся, что кто-нибудь накроет его за чтением этой книги. Он чувствовал себя как слабовольный пуританин, которому попалась в руки порнографическая стряпня, хотя в потаенной книге Элиота и намека на эротику не было. Называлась книга «Бомбардировка Германии». Написал ее Ганс Румпф.

Одну главу Элиот, с окаменевшим лицом, с мокрыми от пота ладонями, читал и перечитывал без конца. Это было описание огненного смерча, сожравшего Дрезден.

‹…›

Приподнявшись в кресле автобуса, Элиот смотрел на огненный смерч, пожиравший Индианаполис. Его потрясло величие этого огненного столба ‹…›

Перед глазами Элиота все стало черным-черно ‹…› Очнулся он в саду, где сидел на каменном барьере высохшего фонтана.

‹…›

Элиот взглянул на птичку, на зеленые ветви платана и понял, что сад на окраине Индианаполиса никак не мог бы уцелеть при пожаре. Значит, никакого пожара не было. Элиот принял эту мысль совершенно спокойно[115].

~

Так что еще до Билли Пилигрима из «Бойни номер пять» Элиот Розуотер «отключился от времени». Но тогда Воннегут не называл это так. И потом, подобное предварительное «отключение» случилось лишь однажды. Однако оно было предвестием того, что станет темой его следующей книги, знаменующей собой настоящий прорыв в его творчестве: той самой «Бойни номер пять».

Что приобрел Воннегут благодаря этому обходному пути? Время для созревания. Умения и приемы, необходимые писателю в его ремесле. Уверенность. Растущую репутацию. Пять опубликованных романов и один сборник рассказов, бесчисленное количество отдельных рассказов, напечатанных в журналах, пьесы и эссе.

Некоторую отстраненность от своих суровых испытаний. Возможность как бы расчистить заросли, создав своего рода свободное пространство для подготовки к тому, чтобы встретиться с этими испытаниями вновь – уже в литературе.

Вот что К. В. считал нужным сказать студентам о таком непрямом подходе:

Вы в любом случае станете писать о собственной жизни, но вы этого не будете осознавать, если пишете бульварный вестерн – и даже если вы пишете не бульварный вестерн, а превосходный вестерн вроде «Ровно в полдень»[116]. Потому что где-то во всем этом зашифрована психологическая проблема, которая терзает автора. И даже если вы напишете одну серию для какой-нибудь телепередачи о космосе, все равно в ней каким-то образом проявятся параллели с тем, о чем вы думаете, – в виде неразрешенных конфликтов. Но заодно это подходящее пространство для того, чтобы писать, и подходящий способ справляться с вашими внутренними конфликтами, – если вы хотите писать быстро, если вы не хотите впадать в творческий ступор[117].

Прошу вас отметить: эта мудрость возникает как бы ретроспективно, при взгляде в прошлое, задним числом. Воннегут говорит: «Если вы напишете бульварный вестерн или что-нибудь еще, вы не будете осознавать, что пишете о собственной жизни». Он тоже этого не знал, когда писал, и вы не будете. Более того, вам и не надо волноваться о том, осознаёте вы это или нет.

~

В колледже Хантера я вела творческий семинар для начинающих авторов художественной прозы. Одна из моих студенток посвятила два своих первых рассказа темам абортов и наркотической зависимости. Вообще-то, мне на каждое занятие приносили по меньшей мере один рассказ об аборте, а примерно на каждое второе – по меньшей мере один рассказ о наркозависимости. Однако далеко не каждый студент подавал рассказы на обе темы во время первого же своего занятия. Этой очаровательной и очень серьезной молодой женщине были явно небезразличны обе проблемы – и она считала, что другим они тоже должны быть небезразличны, и очень хотела поскорее поведать о них миру. Но она размахнулась слишком широко. Подобно многим рассказам новичков, по охвату это могли быть целые романы. При этом персонажи были совершенно деревянные, а текст звучал уныло-назидательно. Я предложила студентке на время поумерить масштабы своих творческих амбиций. В конце концов она подала свежую и увлекательную историю, остроумную, с хорошо проработанными характерами. Рассказ был о толстой девушке (просто с лишним весом, а не страдающей ожирением), которая записывается на программу похудения Weight Watchers.

~

Я попала в айовскую Писательскую мастерскую благодаря одному-единственному рассказу, написала еще четыре, а потом взялась за роман. Над первой главой я просидела шесть месяцев, без конца правя и переписывая. Она так много для меня значила. Но, когда ее стали обсуждать на занятиях мастерской, выяснилось, что она совершенно не оказала на моих товарищей по семинару такое воздействие, как мне бы хотелось.

О чем был этот роман?

О парне, которого приговорили к году тюрьмы. О том, как он провел первый день за решеткой.

Что легло в его основу?

Заключение молодого человека, который стал моей первой любовью. Чтобы навещать его каждые две недели, мне приходилось долго ехать на машине, за рулем которой сидел его отец, подвергаться обыску на входе, наблюдению охранников все время свидания. Мне приходилось разделять с ним стыд и унижение, я чувствовала, как он рвется на свободу, и мне, как и ему, была в тягость наша разлука. (Я перечислила лишь немногое.)

Я знала, что из этих переживаний получится хорошая история. Можно показать очень впечатляющий конфликт между персонажами и с обществом в целом. Показать мир, чуждый большинству людей, даже мне самой. Показать трагедию.

Но я была плохо подготовлена к тому, чтобы писать об этом. С парнем мы окончательно расстались в том же году. Его тюремный срок и наши отношения породили во мне психологическую травму, чувство вины, острое негодование. Но я и думать не начинала о том, как всё это повлияло на меня.

Слишком тесная связь с моими личными переживаниями. Недостаточная дистанция, недостаточная отстраненность.

Нехватка (мягко говоря) навыков, позволяющих понять, каким образом взяться за такой материал.

Амбиции, намного превышающие мастерство. Тогда я только-только начала писать «мои первые двадцать скверных рассказов»: Уильям Харрисон, мой первый преподаватель писательского мастерства (он обучал нас этому в Арканзасском университете), полагал, что их просто необходимо написать, прежде чем вы станете делать это более или менее прилично. А ведь роман – это зверь совсем другой породы.

~

Придя в студенческую столовую после того занятия, я застала там свою соученицу Гейл Годвин. Она брала себе обед. Гейл была старше меня, опытнее, увереннее в себе как в авторе. Вот и я поведала ей, как важна для меня эта история. Гейл спросила, как прошел семинар. Она видела, что меня очень взволновало занятие, поэтому предложила мне взять поднос с едой и сесть к ней за столик. Она внимательно выслушала мой рассказ об откликах других студентов (которые, в сущности, сводились к тому, что текст слишком плотный, хотя драматические элементы в нем работают неплохо). А потом она спросила: «Почему ты пишешь?» Вздрогнув от неожиданности, я что-то ответила, уже точно не помню, что именно. Она повторила, немного наклонившись ко мне: «Сьюзен, почему ты пишешь?» Я дала какой-то другой ответ. Она все больше наклонялась ко мне и спрашивала снова и снова, устремив на меня пронизывающий взгляд своих голубых глаз. В конце концов я просто разревелась:

– Я больше ничего не умею!

Она с удовлетворенным видом откинулась на спинку стула и сразу же предложила мне прямо сейчас начать писать что-нибудь безумное, что-нибудь совершенно иное – просто начать писать что угодно. Я как в тумане побрела через гудящую бесчисленными голосами студенческую столовую, ощущая странную отделенность от себя самой, от всего и вся. Студенты вокруг меня спорили о Вьетнаме и стучали кофейными чашками. А я села за другой стол и написала одну строчку. Потом еще одну. Я впервые в жизни писала, исходя из собственного воображения, черпая текст из какого-то иного, чем прежде, пространства. Он не имел ничего общего с реальностью (по крайней мере мне так казалось) или с моей отчаянной потребностью поведать о своих травмах (по крайней мере мне так казалось).

Через две недели я представила на семинаре получившийся фантастический рассказ – и он всем очень понравился.

~

Много лет спустя в моем романе, где основной сюжет совсем другой, главная героиня вспоминает, как в юности влюбилась в молодого человека и навещала его в тюрьме (в романе он стал ее мужем, а потом она с ним развелась). Теперь эта история рассказана и с точки зрения девушки, и с точки зрения зрелой женщины, она пронизана воображением, и эти главы неплохо передают всё то, о чем я когда-то так страстно хотела сообщить[118].

~

Будьте милосердны к себе. Дайте себе свободное пространство. У вас впереди еще много лет. Не истязайте себя лишними ожиданиями. Двигайтесь непринужденно и легко. Ваш материал рано или поздно обретет нужный голос. Вы рано или поздно отыщете способ поведать о нем миру.

Глава 5

Прямо по курсу…

Послушайте: все эти годы Воннегут тоже пытался написать о Дрездене напрямую.

~

Письмо из редакции журнала The Atlantic Monthly:

29 августа 1949 г.

Дорогой м-р Воннегут,

…и ваше описание бомбардировки Дрездена [курсив мой. – С. М.], и ваша статья «Какую цену справедливо назначить за золотые яйца?» получили положительные отзывы, хотя ни тот ни другой текст не является достаточно увлекательным, чтобы мы могли принять его для напечатания…

С глубоким уважением,

[подпись: Эдвард Уикс][119]

~

‹…› Писатели не только, как правило, депрессивны: в среднем у них коэффициент интеллекта сравним с коэффициентом консультанта в парфюмерном отделе торгового центра. Наша сила в терпении. Мы обнаружили, что даже недалекий человек может сойти за… ну, почти умного, если будет записывать раз за разом одну и ту же мысль, немного улучшая ее с каждым повторением. Вроде как накачиваешь шарик велосипедным насосом – любой может это сделать. Просто нужно время[120].

~

Приведем еще раз эту цитату:

– ‹…› Мой муж говорит, что кто-то просто обязан быть неприспособленным; что кто-то просто должен испытывать чувство неловкости для того, чтобы задуматься над тем, куда зашло человечество, куда оно идет и почему оно идет туда[121].

Чего это стоило Курту Воннегуту – создать художественную прозу из событий, о которых он писал в том самом письме домой? Чтобы как следует поразмыслить над этим, перечитайте, пожалуйста, письмо (оно приведено в главе 1 книги). Не спеша. Оно очень емкое. Может быть, имеет смысл даже представить себя на месте одного из адресатов – кого-то из родных Курта. На дворе 1945-й. Последними новостями о К. (как его звали в семье) стало письмо его отца, Курта-старшего, возвращенное отправителю. Воннегут-старший написал его сыну за несколько месяцев до этого.

И вот вы обнаруживаете в почтовом ящике послание от К. Вы на седьмом небе от счастья! Он жив! Вы поспешно надрываете конверт. Вы мчитесь в дом, крича всем, кто внутри: «Пришло письмо от К.!», читаете послание вслух. А потом снова – уже про себя, осторожно, внимательно, впитывая все те события, о которых он рассказывает. Всё то, что с ним произошло.

~

В 1969 г. Воннегута спросили: «Как вы сегодня ощущаете успех, которого добилась “Бойня номер пять” после стольких тощих лет в вашей писательской карьере?» Он начал свой ответ так:

Ну, как бизнес-сюжет мне это интересно, однако мои книги никогда не прекращали издавать. Это просто первая, которая дослужилась до твердого переплета.

Затем он подходит ближе к истине:

Думаю, я извел тонны бумаги. Даже не знаю, какое огромное количество вариантов я написал ‹…›. Я написал даже два героических варианта.

Он ненадолго умолкает, а потом интересуется, помнит ли кто-нибудь сцену бомбежки в «Уловке 22», где главный герой, Йоссариан, старательно перебинтовав руку раненому летчику, расстегивает молнию на его куртке – и наружу вываливаются все кишки пилота[122].

Таков его ответ: чтобы написать этот роман, потребовалось вывалить наружу все свои внутренности.

Ужасно неохота рассказывать вам, чего мне стоила эта треклятая книжонка – сколько денег, времени, волнений. Когда я вернулся домой после Второй мировой войны, двадцать три года назад, я думал, что мне будет очень легко написать о разрушении Дрездена, потому что надо было только рассказывать все, что я видел. И еще я думал, что выйдет высокохудожественное произведение или во всяком случае оно даст мне много денег, потому что тема такая важная[123].

В одном из более ранних интервью он говорил:

Мне в общем-то казалось, что я обязательно должен написать про Дрезден, про бомбежки Дрездена, ведь это же было самое крупное массовое смертоубийство в истории Европы, а я – человек с европейскими корнями, к тому же я, писатель, присутствовал при этом. Мне следовало что-то сказать об этом. И это заняло у меня очень много времени. И это принесло мне массу мучений[124].

Позже он заметил об этом:

Я пытался писать, но выходила полнейшая чушь. Я не улавливал чего-то самого главного[125][126].

Он обнаружил, что написание романа «сродни приключению»[127]. Вначале он не думал, что в процессе писания придется выворачивать себе нутро. Во всяком случае так он сам утверждает.

~

К тому времени, когда Воннегут придумал Боконона и боконизм в «Колыбели для кошки», он наверняка заподозрил, что время расплаты пришло, ибо вложил в уста Боконона следующий перл мудрости:

Предложение неожиданных путешествий есть урок танцев, преподанных Богом[128].

И вообще книга начинается с отсылки к библейскому Ионе:

Можете звать меня Ионой. Родители меня так назвали, вернее, чуть не назвали. Они меня назвали Джоном.

Иона-Джон – будь я Сэмом, я все равно был бы Ионой, и не потому, что мне всегда сопутствовало несчастье, а потому, что меня неизменно куда-то заносило – в определенные места, в определенное время, кто или что – не знаю.

‹…› Когда я был гораздо моложе, я начал собирать материалы для книги под названием «День, когда настал конец света».

Книга была задумана документальная.

Была она задумана как отчет о том, что делали выдающиеся американцы в тот день, когда сбросили первую атомную бомбу на Хиросиму в Японии.

Эта книга была задумана как книга христианская. Тогда я был христианином[129].

Собственно говоря, повествователь (Джон) так никогда и не напишет эту книгу. Вместо этого с ним много что происходит. (Упомянем лишь, что он делается боконистом.) Много что произошло и с Куртом Воннегутом на его пути к написанию «Бойни номер пять» – и происходит со всяким писателем, пока он пляшет под музыку своего собственного, особенного материала.

~

В Библиотеке имени Лилли при Университете штата Индиана, где хранятся многие рукописи Воннегута, я разыскала кое-что из того, что он называл полнейшей чушью. Было очень трогательно держать в руках столько страниц, явно свидетельствующих о том, как усердно Воннегут пытался составить связное повествование – то таким путем, то эдаким. Это, можно сказать, прямо-таки надрывало сердце.

Он пробовал разные названия: «Пленные», «Мы в плену», «Катящиеся ночные горшки и пылающие детские коляски», «Кальвадос». Есть тут и заглавие «Бойня номер пять» с подзаголовком «Комедия манер»[130].

Он примерял разных главных героев: Майлоса Вернона, архитектора, живущего на мысе Код; Билли Пилигрима, торговца «понтиаками», живущего на Среднем Западе; Дэвида Максуона, сына священника-унитариста; он пытался рассказывать эту историю от лица неизвестного.

Он пытался по-разному подходить к одним и тем же событиям, ситуациям, людям. Они появляются и в окончательном варианте книги, но в многочисленных черновиках он работает с ними иначе.

Попутно он делал заметки. На семинаре он рассказывал нам, что когда-то выстраивал цветными карандашами подробные сюжетные схемы на огромных листах бумаги и кнопками прикреплял их к стенам своего рабочего кабинета. Он описывает этот процесс в первой главе «Бойни номер пять»[131].

Он пробовал использовать визуальные методы подачи. В одном черновике, набросанном в хронологическом порядке развития событий, он печатал строчки и буквы всё теснее и теснее – по мере того, как история близилась к моменту, когда на Дрезден сбросили зажигательные бомбы. Когда повествование дошло до дня этой бомбардировки (13 февраля 1945 г.), текст уже представлял собой сплошную черноту[132].

Написать фрагмент о Дрездене (на 6000 слов).

Возьмите двадцатиоднолетнего парня, который видел в своей жизни только Индианаполис, Луисвилл, Цинциннати да Чикаго и больше почти ничего, и по-быстрому отправьте его в Европу, и пускай он одну ночку проведет в военном лагере во французских лесах, а потом пару дней пробудет на передовой, так и не увидав никакого Парижа, он будет участвовать в заведомо проигрышном бою, его возьмут в плен, отправят в Дрезден, на работы, чтобы он не зря ел свой хлеб, – вот это и будет тот парень, каким я был когда-то, и этот парень попал в первый старинный и прекрасный город, какой ему доводилось видеть в жизни.

А поскольку мой отец был архитектор…

Глава 6

Прорыв

Каким же образом Курт Воннегут все-таки сумел прорваться к «Бойне номер пять» в ее окончательном варианте? Банальный ответ: он стал достаточно зрелым в смысле возраста, достаточно дистанцировался от самих событий, приобрел достаточно опыта как писатель. А дальше в дело вступило счастливое сочетание Судьбы и Обязательств.

Он получил работу преподавателя в той самой Писательской мастерской Айовского университета (в 1965–1967 гг.). Он попал в сообщество писателей – с соответствующей атмосферой, с вечными разговорами на профессиональные темы. Он стал получать стабильный заработок. И он решил проявить упорство и все-таки написать свою книгу о войне, не пожалев на это усилий.

В те бурные дни (тут и рост Движения за гражданские права[133], и война во Вьетнаме, и всплеск «контркультуры»…) активно обсуждалось – помимо всего прочего – соотношение формы и содержания литературных текстов. Над этим прямо-таки ломали копья, что отлично понимали участники мастерской. Трумен Капоте и Том Вулф перевернули вверх тормашками понятие объективности в журналистике. Джон Барт (однажды замечательно представивший свою работу в Айовском университете), Хорхе Луис Борхес (посетивший университет в качестве приглашенного лектора), Роберт Кувер (его взяли преподавать после ухода Курта)[134] и Хулио Кортасар – называю лишь некоторых – вовсю наслаждались играми с формой, разрушая всевозможные устоявшиеся литературные конвенции. Критики вовсю группировали их, приклеивали им ярлыки. Тогда-то и расцвели эти понятия – новая журналистика, магический реализм, метапроза. Роберт Скоулз, критик, преподававший в Айовском университете, написал программную работу «Выдумщики» – о новых течениях в художественной прозе. К «выдумщикам» он отнес и Курта Воннегута.

Книга кончается такой картинкой: Майк Палайя одновременно испражняется и ест. О’Хэйр это запомнил.

Парень, который ни за что не поделится табаком. Он готов только меняться.

Пребывание в Шталаге. Выжимание табака, вора кидают в выгребную яму за то, что украл. Русские торгуют сигаретами, пропитавшимися мочой.

Том Джонс и его револьвер.

Гомосексуальные браки.

Лер и его странный глаз.

Как Джо Кроун пролил суп. Попадает в больницу, бессмысленно таращится. Его хоронят в бумажном костюме, со всеми воинскими почестями.

Порой, когда на меня нападает жуткий пессимизм, я задумываюсь о том, как жесток к себе современный человек, и мне кажется, что все мы – словно голодные люди в развалинах, пожирающие холодные краденые бобы из консервной банки, и при этом мы сидим орлом и гадим. Я представляю, как нас арестовали за кражу этих бобов, как над нами вершат праведный суд на каком-то иностранном языке, как нас расстреливают четыре врага, как нас хоронят четыре друга, они потрясены, но все равно изрекают всякие философические сентенции.

Но обычно у меня не возникает таких ощущений. Большинство дней обходится без них. Слава богу, плохих дней сравнительно мало.

Добавлены рукописные строчки:

Расскажи-ка мне еще про Иисуса Христа. Я хочу быть христианином. Расскажи-ка мне еще…

Редакция газеты The New York Times предложила Воннегуту написать рецензию на новое издание «Полного словаря английского языка», выпущенное Random House. И он написал ее в своем стиле – честно и без обиняков. Он процитировал слова Беннетта Серфа, главы издательства Random House. Когда того спросили, следовало ли Линдону Джонсону прибегать к разговорным выражениям, публично говоря о войне во Вьетнаме, он ответил: «Сейчас не такие времена, чтобы президент Соединенных Штатов переживал насчет соблюдения норм классического британского английского». Рецензия Воннегута попалась на глаза Сеймуру Лоуренсу, который когда-то был вице-президентом Random House и работал как раз под началом Серфа. Теперь Лоуренс работал в Delacorte, выискивая новых авторов. И он встретился с Воннегутом, который рассказал ему, что работает над «Бойней номер пять», но его книги плохо продаются. Лоуренс предложил ему контракт на три книги[135].

Таким образом, теперь к собственному стремлению Воннегута рассказать эту историю прибавилось еще и официальное обязательство перед Лоуренсом – и вера Лоуренса в то, что Воннегут справится.

Когда даешь такого рода обязательство, это зачастую очень придает сил. По сути, тем самым Судьбе как бы предлагают стать вашей феей-крестной (и одновременно – коллегой по проекту), чтобы она закрывала и распахивала перед вами именно те двери, которые вам нужны[136].

Что ж, Судьба именно это и проделала.

Она даровала Воннегуту и свежие взгляды на форму и содержание (это сыграло для него важнейшую роль), и внимание одного из ведущих издательств страны.

~

Я излагаю нижеприведенные события последовательно: таковы уж традиционные правила сюжетной документальной прозы. На самом деле я не знаю, в каком порядке все это происходило – это так же не важно, как порядок, в котором разбивали яйца в яичницу.

1. Мэри О’Хэйр, жена приятеля-однополчанина Бернарда О’Хэйра, вызывает Воннегута на откровенный разговор. Высказанное ею «по сути, звучало так: “Почему бы вам для разнообразия не рассказать правду?”» – правду о том, что он и другие солдаты были, в общем-то, детьми, а не героями, какими их изображают кинозвезды[137].

2. Воннегут обнаруживает, что не так уж много об этом может вспомнить. Необходимость – мать Изобретения. И ему приходится изобретать – чтобы насытить книгу подробностями. Он извлекает Тральфамадор[138] из своей старой научно-фантастической шляпы – и оттуда же вытаскивает Килгора Траута, своего персонажа-фантаста. (Совместно это добавляет к тексту 7251 слово – около 25 страниц. Фрагменты про Тральфамадор увеличили объем книги на 4851 слово, фрагменты про Траута – примерно на 2400.)

3. Ему приходит в голову написать первую главу с прямолинейной откровенностью, тем самым нарушая одно из главных правил художественной прозы, предписывающее автору поддерживать хотя бы иллюзию того, что читатель имеет дело с выдуманной историей. Воннегут же с порога объявляет: «Почти все это произошло на самом деле». Он прямо говорит, что в основе книги – его опыт дрезденского плена и бомбежек. Он честно сообщает, как мучился, пока писал книгу. Он приглашает читателя в текст как друга.

Как он вообще к этому пришел? В 1966 г. издательство Random House заново выпустило его давно распроданный и давно не переиздававшийся третий роман – «Мать Тьма». Воннегут написал предисловие, которым с тех пор всегда сопровождают переиздания этой вещи. В нем он прямо говорит, чему, по его мнению, учит эта книга[139]; возможно, это был первый прецедент подобного признания. Наверняка тут сказалась работа в Писательской мастерской и тамошняя атмосфера литературного экспериментирования. Ведь к тому времени Воннегут уже не раз пытался написать о Дрездене – и в документальной прозе, и в художественной. Теперь он просто объединил эти два импульса. Но я полагаю, что самым важным фактором стала настоятельная внутренняя потребность передать, как его волнует эта тема и как ему хочется, чтобы читатель по-настоящему понял ее.

4. Его жена Джейн рассказала мне (когда я посетила их в Барнстейбле примерно через год после выхода «Бойни номер пять»), что вначале ей очень не понравилась первая – автобиографическая – глава, пока она не осознала, что эта глава – про время. В ней К. В. приводит цитаты из Селина и Рётке[140], причем обе имеют отношение к теме времени. Он говорит: «А я спросил себя о настоящем: какой оно ширины, какой глубины, сколько мне из него достанется?»[141] В этой проникновенной строчке слышатся отзвуки мыслей человека среднего возраста – в каковом тогда и пребывал Воннегут, если рассматривать жизнь во всей ее совокупности. Вероятно, ощущение мимолетности времени подстегнуло его поставить все на карту и заняться этой книгой вплотную.

5. Он отчаялся. Он пошел на уступки. Он поддался чувству, что это будет не та книга, какую он всегда себе представлял. Что он не сумеет воплотить ее так, как хотел. Всем писателям приходится жертвовать совершенством – в той или иной мере[142]. Некоторые куски из воннегутовских черновиков – такие же яркие, как лучшие фрагменты в финальной версии рукописи. Но ему пришлось пожертвовать своей мечтой о том, какой могла быть эта книга, ради того, чтобы рассказать о том, о чем он был в состоянии рассказать. Выдать тот результат, который он мог выдать.

И он все-таки выдал результат.

Он завершает первую главу упоминанием жены Лота, которая ослушалась Господа, оглянулась назад и превратилась в соляной столб.

Теперь я кончил свою военную книгу. Следующая книга будет очень смешная.

А эта книга не удалась, потому что ее написал соляной столб.

Он отмечал:

Она… она очень тоненькая… примерно такой же длины, как книжка из серии «Близнецы Боббси»[143][144].

Это такая короткая книга, что редакция журнала Ramparts Magazine, взявшегося печатать ее с продолжением, даже поинтересовалась у автора, весь ли текст он им прислал.

Писатели не могут постоянно творить что-то великое. Вы стараетесь работать как можно лучше, но потом вам надо двигаться дальше. Иначе вы всю жизнь будете корпеть над одной и той же вещью[145].

~

Прорыв Воннегута как группа событий (представлено в виде рекомендаций):

1. Дайте обязательство (себе и, может быть, кому-то еще).

2. Доверьтесь Судьбе – вашей фее-крестной, вашей коллеге по проекту.

3. Рассказывайте правду.

4. Упорно вкалывайте.

5. Пожертвуйте совершенством.

Следуйте только тем из этих советов, которые нужны именно вам, именно в данный момент. Всячески изменяйте их, приспосабливая под свои нужды и прихоти.

~

Я думаю, многие, включая меня, замолкали, когда гражданские расспрашивали про сражение, про войну. Это было модно. Один из самых эффектных способов рассказать о войне – промолчать, знаете ли.

‹…›

Но, мне кажется, война во Вьетнаме освободила от этого вынужденного молчания меня и других писателей, поскольку выставила напоказ наше желание подавлять и доминировать – и другие грязные и, по существу, глупые мотивы. Мы наконец могли рассказать о другой стороне войны: о том, что же мы сами вытворяли ‹…›. И то, что я видел и о чем мне пришлось написать, делает войну такой уродливой. Знаете, правда может быть реальной силой. Весьма неожиданное открытие.

Тут же Воннегут добавляет:

Конечно, еще одна причина не говорить о войне заключается в том, что она невыразима[146].

Наконец их [пленных] привели в каменную сторожку на развилке дорог. Это был сборный пункт для пленных. Билли и Вири впустили в сторожку. Там было тепло и дымно. В печке горел и фыркал огонь. Топили мебелью. Там было еще человек двадцать американцев; они сидели на полу, прислонясь к стене, глядели в огонь и думали о том, о чем можно было думать, – то есть ни о чем.

Никто не разговаривал. О войне рассказывать было нечего[147].

Главный герой «Матери Тьмы» Говард Кэмпбелл, бывший драматург (с началом Второй мировой он сменил профессию), в старости ведет такой разговор:

– Ты больше не пишешь? – спросила она.

– Не было ничего, что я хотел бы сказать.

– После всего, что ты видел и пережил, дорогой?

– Именно из-за всего, что я видел и пережил, я и не могу сейчас почти ничего сказать, черт побери. Я разучился быть понятным. Я обращаюсь к цивилизованному миру на тарабарском языке, и он отвечает мне тем же[148].

Глава 7

Страх (не) отыскать стóящую тему, или маловато смертей

А что, если вы обожаете писать, хотите быть писателем, но вам кажется, что с вами не происходило и не происходит ничего достаточно эпического? То есть ничего достаточно эпического, чтобы об этом стоило написать? Воннегуту и здесь есть что сказать.

ТЕРПЕНИЕ

Одна молодая особа,

которой я преподавал писательское мастерство в ГКНЙ[149]

много лет назад,

призналась мне,

почти со стыдом,

словно это мешает ей стать

по-настоящему изобретательным автором,

что она никогда не видела

ни одного покойника.

Я положил ей руку на плечо

и сказал:

«Наберитесь терпения»[150].

~

Это один совет Курта. А вот другой:

Я не имел ни малейшего представления о масштабах разрушений [Дрездена]. ‹…› Мне не с чем было сравнивать, разве что с кадрами из кинофильмов. Вернувшись домой (а я начал писать, еще работая в корнеллской «Сан», правда, университетской газетой мое писательство и ограничивалось), я подумывал о том, чтобы написать о своей военной эпопее. Все мои друзья вернулись домой, им тоже довелось пережить много увлекательного. И вот я сбегал в редакцию «Индианаполис ньюс» и посмотрел, что там писали про Дрезден. Нашел заметку в полдюйма длиной, где говорилось, что Дрезден бомбили и было потеряно два самолета. Ну что ж, решил я, видимо, это событие на фоне Второй мировой войны было не таким уж заметным. Вот остальным есть о чем писать. Помню, как я завидовал Энди Руни, который тогда как раз стал знаменитым; я не знал его, но, кажется, он первый, кто опубликовал послевоенный рассказ про войну, озаглавленный «Хвостовой стрелок». Черт, у меня-то таких классных приключений не было. Однако всякий раз, когда в разговоре с каким-нибудь европейцем речь заходила о войне и я упоминал, что был тогда в Дрездене, тот человек изумлялся и просил рассказать поподробнее. Потом вышла книга Дэвида Ирвинга о Дрездене, в ней говорилось, что это было самое большое кровопролитие в истории Европы. Господи, воскликнул я, значит, я все же что-то видел![151]

Может быть, вы тоже все-таки кое-что повидали. Может быть, важно описать происшествие у вас на заднем дворе, которому вы стали свидетелем. Генри Дэвид Торо жил в городке Конкорд (штат Массачусетс). И он изрек: «Во время своих долгих странствий я объездил весь Конкорд». Воннегут использовал эту фразу как своего рода эпиграф-эпитафию для первого сборника собственных документальных текстов – под названием «Вампитеры, фóма и гранфаллоны». В «Вербном воскресенье» он объясняет:

Мое внимание к этой цитате, скорее всего, привлек один из моих замечательных учителей в средней школе. Торо, как мне кажется, описывал мир, увиденный глазами ребенка. То же касается и моих книг. Его фраза о Конкорде передает детское восприятие, каким оно, по-моему, должно быть, города или деревни, где человек родился. Там, поверьте, хватит чудес и тайн на целую человеческую жизнь, где бы вы ни родились

Зáмки, говорите? В Индианаполисе их было полным-полно[152].

~

Вам вовсе не обязательно стать непосредственным свидетелем чьей-то смерти, или масштабных разрушений, или агонии. Вас просто должно что-то волновать. Может быть, это что-то радостное[153].

В айовской Писательской мастерской в рамках обязательного курса под названием «Формы художественной прозы» (художественная проза рассматривалась с точки зрения писателя; занятия посещало примерно восемьдесят студентов) Курт разбирал один из чеховских рассказов, сейчас уже не помню какой. Я толком не понимала его смысл, поскольку в нем почти ничего не происходит. Девушка-подросток влюбляется то в одного мальчика, то в другого, то в третьего. Насколько я помню, она указывает на какую-то собачку (или на что-то/кого-то еще?) и смеется[154]. Всё. Никакого вам конфликта, никакого драматического поворотного момента, никаких перемен. Курт подчеркивал, что у героини попросту нет слов для выражения чистой радости, вызванной полнотой жизни, собственной веселой и сочной энергичностью, обещанием романтики. Ее невыраженные чувства изливаются в смех над чем-то совершенно невинным. Это и происходит в рассказе. Полнейший восторг Курта перед радостью жизни, которую ощущает эта девушка, заражал восторгом и нас. Курт был очарован этим рассказом, и это научило меня: к таким моментам нельзя относиться с пренебрежением. Они стоят того, чтобы написать о них рассказ.

~

Если вы еще молоды, как та студентка Городского колледжа, вам вряд ли довелось испытать то, что успели испытать люди постарше, и достичь того, чего они успели достичь. Меня приняли в айовскую Писательскую мастерскую, когда за плечами у меня был всего один рассказ, к тому же я специализировалась на социологии, поэтому мало что знала о писательской профессии. Как и Курту, мне казалось, что ровесники куда выше меня классом и что я совершеннейшая невежда по части английской литературы. Я частенько сравнивала себя со своими наставниками по писательскому мастерству. У них ведь было по крайней мере на двадцать лет больше моего на то, чтобы побродить по жизни, почитать, посочинять!

Вот мнение Воннегута о поколениях (включено в посмертную антологию «Здорово, правда?»):

Чего, собственно, люди чуть постарше хотят от тех, кто чуть помоложе? Они хотят, чтобы им воздали должное за то, что они столько протянули, за то, что они выжили в трудных обстоятельствах, где им частенько приходилось проявлять большую изобретательность. Но люди чуть помоложе невыносимо прижимисты по части таких похвал.

А чего люди чуть помоложе хотят от тех, кто чуть постарше? Думаю, больше всего им хочется безоговорочного и безусловного признания, что они теперь – зрелые мужчины и женщины. Но люди чуть постарше невыносимо прижимисты по части такого признания[155].

~

Как-то раз я прочла одно коллективное интервью с Джоном Бартом, Куртом Воннегутом и другими, где Воннегут объявляет: разумеется, главная причина, по которой писатели пишут, состоит в том, что они хотят изменить мир. Барт возражает: нет, он пишет не поэтому – и, насколько я помню, сообщает, по сути, о том, что ему просто нравится играть словами.

~

На вопрос о том, как он относится к своим «братьям и сестрам по ремеслу», Воннегут ответил: «Разумеется, дружески. Мне порой трудно общаться с некоторыми из них, потому что иногда кажется, что мы занимаемся совершенно разными вещами («Ну, допустим, он ортопед, а я ныряльщик за жемчугом», – добавил он в «Судьбах хуже смерти»). Меня это очень поражало»[156]. Потом Сол Стейнберг, его друг, художник-график, прояснил проблему: «Все очень просто. Есть два типа художников, только не надо думать, что один чем-то лучше другого. Первый тип – те, кто вдохновляется самой жизнью. А второй – вдохновляющиеся историей того искусства, в котором сами работают»[157].

Я отношусь к [первой группе], иначе и быть не могло. Я не умею шутить шутки с литературным наследием просто потому, что я никогда его серьезно не изучал[158].

Может быть, вы обожаете своих литературных прародителей. Может быть, отклик на их творчество как раз и составляет суть вашего. Может, именно это вас и волнует.

~

А вот еще одно мнение Воннегута – пожалуй, более спорное:

Я думаю, что это невероятно освежает – когда у писателя в голове есть что-то, кроме истории литературы от сотворения мира до наших дней. Литература не должна исчезнуть в собственном заду[159].

~

Воннегут известен своей несерьезностью в подходе к серьезным вопросам, касающихся проблем жизни и писательства. Он всегда не прочь был покуражиться. Особенно ярко этот метод проявляется в «Завтраке для чемпионов», где автор то и дело вылезает на сцену и тормошит своих персонажей (а значит, и нас, читателей), показывая, какая это веселая (и даже отчасти глуповатая) работа – быть создателем мира его книги:

– «Блэк-энд-Уайт» да разбавь! – услышал он голос официантки. Надо бы Вейну навострить уши. Как раз этот напиток предназначался не кому попало. Он предназначался человеку, который создал все теперешние горести Вейна, тому, кто мог его убить, или сделать миллионером, или вновь отправить в тюрьму – словом, мог проделать с Вейном любую чертовщину. Этот напиток подали мне[160].

~

Существует детская книжка довольно большого формата (по высоте она побольше, чем по ширине, поэтому ее стоило бы назвать высокой), в великолепной ярко-голубой обложке с изображением Солнца, Луны и звезды. Она так и называется – «Солнце, Луна, звезда». Вышла она в 1980 г., и ее авторами стали Курт Воннегут и архитектор Иван Чермаев – мой сосед по даче (так уж случилось). Я поинтересовалась, как они познакомились и стали сотрудничать. Мне казалось, что они довольно долго обменивались идеями насчет сюжета и иллюстраций.

Но Иван Чермаев поведал мне другую историю.

В 1970-х гг. их познакомил общий друг. В то время Иван делал коллажи, и друг заявил, что их просто необходимо показать Курту. Иван говорит: «Меня просто интересовали различные формы Солнца, Луны и звезд, их взаимоотношения, так что я сделал сотни коллажей, понятия не имея, как поступлю с ними дальше». Вняв совету, он «вручил Курту стопку из примерно сотни коллажей – и потом от него три месяца не было ни слуху ни духу. И я подумал: ну ладно, Курта это не заинтересовало, а может, у него появились дела поважнее. Но тут Курт позвонил. И вскоре явился ко мне, и сел за мой большой стол, и положил на него ноги, и стал наблюдать, как я просматриваю то, что он сделал. – Иван смеется. – То, что он сделал, вообще никак не связано с Солнцем, Луной и звездами. Курт расположил все это в своем особом порядке, он следовал собственной идее, которая была максимально далека от моей. Он не изменил только одно – название, которое я придумал, – фыркает Иван. – Ему явно очень нравилось следить за моей реакцией. А я просто пришел в восторг: он же меня так удивил».

Какую же историю выстроил Курт из рисунков Ивана? Рассказ о рождении Создателя Вселенной – с точки зрения самого новорожденного.

~

В изданной «книжке-раскладушке» ее авторы приоткрывают завесу тайны над их совместным творческим процессом:

Эта книга – эксперимент по созданию музыки для глаз, а не для ушей.

Вначале Иван Чермаев нарисовал иллюстрации – не объяснив, что они означают. Затем Курт Воннегут написал слова, которые подходят к этим картинкам.

А стало быть, это песня, просто вначале для нее сочинили музыку, а уж потом – слова.

Простенький гимн для печатного станка. Кому-то может показаться забавным спеть собственные слова на мелодию Чермаева.

~

Два взрослых человека забавляются, только и всего: один – очертаниями, фигурами и их взаимоотношениями, другой – словами и их взаимоотношениями с фигурами и очертаниями.

~

Развлекайтесь на всю катушку!

Врубите музыку!

Глава 8

Еще кое-что о главной движущей силе творчества, или Не бойтесь

Если вы действительно ощущаете настоятельную потребность в том, чтобы другие услышали то, что вы намерены высказать по некой теме, эта глубоко ощущаемая необходимость будет поддерживать вас на всем пути – через годы, через остановки и возобновления работы, через неверные подходы, через взлеты и падения, эти «американские горки», когда писательский труд порой кажется тяжелым и нудным, порой вызывает восторг, а порой приводит в уныние.

Наука подтверждает, что мотивированность «внутренней» заинтересованностью приводит к самым большим успехам, особенно если она сочетается с практическими поощрениями[161].

Вот что Воннегут некогда написал своему отчаявшемуся другу – чилийскому писателю Хосе Доносо. По мнению одного из воннегутовских биографов, в этом послании он «откровеннее всего высказал свою позицию по этой трудной писательской задаче – необходимости постоянно продолжать работу»[162]. Хосе тоже преподавал в айовской Писательской мастерской, и они с Куртом (а также их жены) очень сдружились. Курт Воннегут, как мы уже знаем, работал над «Бойней номер пять» в течение двадцати с лишним лет. Хосе Доносо трудился над своим романом «Непристойная ночная птица» десять лет – и написал Курту, жалуясь, что эта книга приводит его в отчаяние. Он даже начал подумывать о самоубийстве. Писание этой вещи изматывало его, он чувствовал, что уже больше ни на что не годен, слаб, бессилен, жалок. И он просто упрятал рукопись в коробку – всю тысячу страниц.

Курт тогда как раз намеревался вернуться в Дрезден, чтобы провести там кое-какие изыскания для «Бойни номер пять» вместе со своим другом-однополчанином Бернардом О’Хэйром. Их «жутко подвело коммунистическое турагентство», напутавшее с бумагами, в результате чего они не смогли поехать в Ленинград, хоть и заплатили за это путешествие. Им пришлось изменить маршрут, и теперь они оказались в Хельсинки (поспешно пишет он Хосе карандашом).

Если вы, дорогой писатель, и в самом деле чувствуете такую настоятельную потребность рассказать миру о волнующей вас теме, тогда вот вам правило прорыва № 6, взятое из этого письма: «Не бойтесь».

Хельсинки

22 октября 1967 г.

Дорогой Хосе, дорогая Мария Пилар,

не без самодовольства сообщаю, что очутился в Хельсинки, очень странном месте. После захода солнца тут все норовят дико нализаться. Мой спутник, старый боевой товарищ, – прокурор округа Нортхэмптон (штат Пенсильвания). Я бы в жизни не добрался до Дрездена, если бы рядом не было юриста. Мне стоило колоссальных трудов добыть визу. И все-таки, оказавшись там, мы обнаружили, что на стенках мужских туалетов везде написано «007» – кодовое имя Джеймса Бонда.

Нас жутко подвело коммунистическое турагентство. Примерно за 200 долл. они продали нам билеты и забронировали нам номера: всё это якобы должно было обеспечить нам спокойную шестидневную поездку из Берлина в Варшаву и потом в Ленинград. Но, когда мы попытались совершить эту поездку, нас не пустили даже на поезд, отправлявшийся из Берлина: агентство дико напутало с бумагами. Мы попытались добиться, чтобы нам вернули деньги, но над нами только посмеялись и сказали, чтоб мы катились к едрене фене. Мы, в общем, так и поступили. Мы полетели в Гамбург, а уж оттуда – сюда. Завтра (в понедельник) мы попытаемся снова добраться до Ленинграда. До него уже остается всего шестьдесят миль. Английский язык тут бесполезен. Как и французский. Как и немецкий.

Понятное дело, в нынешнем октябре – пятидесятилетие русской революции, так что Ленинград должен производить очень сильное впечатление. В Восточной Германии тоже очень веселятся насчет этих пятидесяти лет. Тут вечно чего-то не хватает.

На самом деле я сейчас очень много думаю насчет того, что ты бросил «Птицу». По-моему, с этим нельзя примириться. Это какая-то нелепость: Доносо не должен отказываться от Доносо. Зачем с таким презрением глядеть на себя десятилетней давности? Я уверен, что этот человек был еще и очень милым писателем и его стоит выслушать – не меньше, чем тебя.

Я задам грубый вопрос: а тебе вообще нужен финал? Если да, то давай-ка незамедлительно сочиним его. Пусть это будет просто услуга, которую мы окажем тому человеку, каким ты когда-то был. Пусть мы станем его литературными душеприказчиками. Неужели он недостаточно высказал на тысяче своих страниц (господи помилуй, ну и объем!), чтобы мы считали себя вправе оборвать его речь на полуслове? Ты просто обязан дать кому-то другому прочесть то, что ты уже написал. Я не доверяю твоим перепадам настроения (если они не касаются дружбы). Лучше бы ты поучился умственной гигиене у Вэнса. Если бы он наваял тысячу страниц, он бы, черт побери, наверняка разделил их на четыре одинаковые стопки и по одной запродал их Гильдии литераторов. Сегодня никто не пишет лучше тебя. Не бойся.

Мы, разумеется, будем гораздо чаще видеться – пока нас не посадили как гнусных старикашек. Я хочу годик или даже больше пожить в Европе – вероятно, начиная с 1969-го. Вероятно, мы поселимся в Гамбурге. Меня поразило, до чего уютно я здесь себя чувствую – прямо как дома. Мой друг-ирландец чувствует то же самое, так что очарование этого города, видимо, универсально. По крайней мере в какой-то степени.

Передавай всякие нежные слова моей жене – если вдруг ее увидишь.

Всего,

Курт Воннегут

Глава 9

О том, что возвышает душу

Главное преимущество занятий любым искусством, даже если вы делаете это не очень-то хорошо, состоит в том, что они позволяют вам возвышать собственную душу[163].

Воннегут много раз высказывал эту идею в самых разных формулировках – особенно по мере того, как делался все старше. «Писательство было для отца чем-то вроде духовного упражнения, – отмечает его сын Марк. – Это было единственное, во что он по-настоящему верил»[164].

~

Олдер Ярроу, автор книг о винах, ежегодно помещает в своем блоге следующую историю о Воннегуте (дабы ободрить тех, кто решается писать о вине за совсем небольшие деньги):

Однажды весной я ходил на занятия литературного семинара, где нас учили писать художественную прозу. Нашей преподавательнице удалось договориться со своим близким другом о том, чтобы он провел за нее одно занятие – для нас, пылких студентов колледжа с горящими глазами. Нас было двенадцать, а заменой стал не кто иной, как Курт Воннегут. Первое, что он сказал нам своим звучным хрипловатым голосом, слегка ссутулившись в неуютной, тускло освещенной аудитории: «Роман умер. Никто больше не читает художественную прозу. Америка отказалась от собственного воображения. С этим покончено».

Насколько я помню, потом он еще какое-то время разглагольствовал перед нами, куря сигареты одну за другой. Может, насчет сигарет я и выдумал, но я точно помню его слова – и его ответ на вопрос, который кто-то из нас сумел робко пропищать в конце его тирады:

– Стало быть, вы хотите сказать… э-э… что нам вообще лучше позабыть о писательстве?

Тут мистер Воннегут (разумеется, предварительно потушив сигарету в пепельнице) сел несколько прямее и, слегка блеснув глазами, ответил:

– Ну уж нет. Поймите меня правильно. Вы никогда не сумеете зарабатывать себе на жизнь писательством. Черт побери, вы вообще можете помереть от всех этих попыток. Но это не значит, что вам не надо писать. Вы должны писать по тем же причинам, по каким должны учиться танцам. По тем же причинам, по каким следует выучить, какой из вилок орудовать на шикарном званом обеде. По тем же причинам, по каким надо повидать мир. Это хороший тон[165].

Воннегут обращался к студентам колледжа, только начинавшим учиться писательскому мастерству. Тем, кто твердо решил посвятить себя писательству, он говорил то же самое, но более веско:

[Вспоминается] высказывание Билла Гейтса: «Погодите, скоро вы увидите, на что в действительности способен ваш компьютер». Но ведь это не чертовы компьютеры, а вы, человеческие существа, созданы для того, чтобы показать, на что вы способны. Вы способны на настоящие чудеса, если только приложите к этому необходимые усилия[166].

И еще:

На жизнь этим [искусством] не заработаешь. Это просто свойственный человеку способ делать жизнь более сносной. Занятия искусством (даже если это у вас не очень-то получается) возвышают душу, черт побери[167].

~

Итак, занятия искусством «возвышают душу». Это может показаться расплывчатой банальностью. Что Воннегут имеет в виду, говоря о «возвышении души»? Что такое «душа»?

В словаре Вебстера указано, что это:

● духовная или нематериальная часть человека или животного, которая считается бессмертной;

● нравственная или эмоциональная природа человека либо его ощущение собственной уникальной личности.

А вот определение Рабо Карабекьяна, художника из «Завтрака для чемпионов». Растолковывая свое полотно, выполненное в стиле абстрактного экспрессионизма, огромную зеленую картину, которую пересекает вертикальная полоса из оранжевой флуоресцентной ленты, он говорит [далее курсив мой. – С. М.]:

– ‹…› Это – образ сознания каждого животного. Это – нематериальная сущность всякого живого существа, его «я», к которому стекаются все познания извне. Это – живая сердцевина в любом из нас: и в мыши, и в олене, и в официантке из коктейль-бара. И какие бы нелепейшие происшествия с нами ни случались, эта сердцевина неколебима и чиста. ‹…› Наше сознание – это именно то живое, а быть может, и священное, что есть в каждом из нас. Все остальное в нас – мертвая механика[168].

~

Как же «возвышается» (растет) наша душа – наше сознание? Вот некоторые пути, способы и средства.

Воннегут отмечает в предисловии к своему первому сборнику нон-фикшн:

В моей документальной прозе я нахожу мало свидетельств того, что я сколько-нибудь повзрослел. Я не могу отыскать там ни одной идеи, которую не стянул бы у кого-то еще и с важным видом не провозгласил бы к тому времени, как добрался до седьмого класса школы.

А вот мои приключения, связанные с написанием художественной прозы, куда более удивительны и увеселительны – во всяком случае для меня. Возможно, в этой области я все-таки действительно немного вырос и развился. Славно, если это так. Это доказало бы, что плоды воображения сами обладают способностью созидать.

Если человек, обладающий явно дюжинным умом, как у меня, посвятит себя рождению такого вот плода воображения, этот плод, в свою очередь, будет заманивать этот дюжинный ум в состояние большей разумности. Джеймс Брукс, мой друг-художник, поведал мне прошедшим летом: «Я наношу на холст первый мазок. А после этого за дело берется уже сам холст – он выполняет не меньше половины работы». То же самое можно сказать о писчей бумаге, ваяльной глине, кинопленке, колеблющемся воздухе, обо всех безжизненных субстанциях, которые человеческим существам удается обратить в наставников и в товарищей по играм.

‹…› Поэтому теперь я верю: единственный способ, каким американцы могут возвыситься над своей дюжинностью, достаточно повзрослеть, чтобы спасти себя и помочь спасти нашу планету, состоит в том, чтобы, преисполнившись энтузиазма, завязать тесные отношения с плодами собственного воображения. Правда, сам я не особенно доволен продуктом собственного воображения – моей художественной прозой. На меня просто производят впечатление те нежданные откровения, которые дождем льются на меня, когда моя работа состоит в том, чтобы давать волю своему воображению: тут очень большой контраст с теми дубоватыми, насквозь знакомыми идеями, которые загромождают мой стол, когда моя работа состоит в том, чтобы поведать правду [курсив везде мой. – С. М.][169].

Почему обязательно должно быть так? Даже если вы просто записали правду на бумаге, вы уже чего-то да стоите. Писать – значит проявлять щедрость, даже по отношению к себе. Нечто произошло, и вы, свидетель событий, записываете их. Вы мыслите и наблюдаете особым образом, по-особому подаете события, благодаря чему проявляете свою индивидуальность и подтверждаете ценность ваших переживаний.

Но, когда вы пишете художественную прозу, перед вами открываются врата, ведущие в тайны воображения и подсознания, то есть во все то, что может быть скрыто от нашего сознания.

Луиза Десальво, профессор колледжа Хантера, написала замечательную книгу под названием «Писательство как способ исцеления». Она утверждает, что к исцелению ведет не всякое писание (тут малоэффективны «свободное письмо», или объективное описание пережитой травмы, или бездумные попытки «выговориться»), и перечисляет определенные методы, которые помогают исцелиться: «Подробное описание травматических или огорчающих событий и наших чувств по их поводу в тот момент и сейчас – единственная разновидность создания текстов о травмах, которые связываются в клинических наблюдениях с улучшением здоровья».

Рецепт Десальво очень точно говорит о том, что часто происходит в процессе написания художественной прозы.

Художественный текст требует создания маски – иными словами, вам приходится смотреть на происходящее с точки зрения выдуманного персонажа, а значит – видеть то же, что он. «Дайте человеку маску, и он скажет правду», – говаривал Оскар Уайльд.

Художественная проза жаждет перемен. Нет перемен – нет истории. Без противостояния – с другим персонажем, с проблемой, с чем-то в самом персонаже – и без движения история будет статичной, мертворожденной.

Художественный текст – это прежде всего рассказ о чем-то, некий сюжет, развивающийся на протяжении какого-то времени, пусть и очень небольшого. В нем есть «тогда» и «теперь».

Конечно же, не всякий художественный текст следует тем принципам, которые излагает Десальво. Но им явно может следовать большинство документальных текстов, особенно мемуаров: собственно говоря, ее книга как раз и обращена к авторам «нон-фикшн». Однако, по словам Десальво, клинические эксперименты, проведенные с участием контрольной группы[170], показывают (применительно к текстам любых форм и жанров): «Нужно писать так, чтобы подробные описания случившегося сплетались с возникшими тогда и существующими сейчас чувствами, касающимися того, что случилось»[171].

Именно это Курт Воннегут проделывает во многих своих романах.

Мы рассмотрим здесь два из них – как примеры средств для «возвышения души» самого Воннегута. Быть может, они вдохновят на душевный рост и вас.

~

Писательница Джозефина Хамфриз полагает: «Один из подходов к написанию истории состоит в том, чтобы отнестись к этому как к писательскому отклику на самый важный вопрос, который способен задать писатель. Этот отклик зачастую сложен, противоречив и переменчив, но сам вопрос прост и почти всегда остается одним и тем же. Чем масштабнее вопрос, тем более рискованна проза»[172].

Вслушаемся в тот вопрос, который задает Воннегут по поводу бомбардировок Дрездена в интервью, состоявшемся вскоре после выхода в свет «Бойни номер пять»:

За два часа американские и британские военно-воздушные силы уничтожили сто тридцать пять тысяч человек. Это мировой рекорд.

Мы, то есть американцы, которые тогда там были, уцелели, потому что нас держали на бойне, это открытое пространство, но там внизу, за три этажа от поверхности, были хранилища для мяса, единственное приличное бомбоубежище в городе. Так что мы спустились в это хранилище, а когда поднялись обратно, города уже не было и все были убиты. Нам пришлось пройти несколько миль, прежде чем мы увидели кого-то живого: всех существ пожрал огонь.

Как я, черт возьми, отношусь к выжиганию этого города? Не знаю. Это выжигание городов стало реакцией на зверства нацистов, и в этом есть своя справедливость, только вот ты начинаешь путаться в том, что справедливо, а что нет, когда видишь жертв. Такая арифметика – штука непростая, она очень тревожит. Когда я наконец вернулся домой с войны, меня все это очень беспокоило, потому как то, что мы видели, расчищая бомбоубежища, выглядело не более приятно, чем если бы нам довелось чистить крематорий. Как уравновесить Дрезден и Освенцим? Стоит ли вообще класть их на чаши весов – или это настолько абсурдное занятие, что о нем глупо и говорить? [Курсив мой. – С. М.]

~

Тут явно не обошлось без влияния феи-крестной: составляя этот раздел, я случайно (на открытии ретроспективы работ моего мужа в венском Дворце Лихтенштейн) встретилась с еще одной жертвой бомбардировок Дрездена – немцем по имени Франк Пройс. Во время тех событий ему было пять лет.

Я рассказала герру Пройсу о том, что Курт Воннегут пережил в Дрездене. Он, в свою очередь, сообщил мне, что у него сохранились некоторые яркие воспоминания об этих событиях. Позже он поделился ими во время нашего телефонного разговора:

Первое мое воспоминание [об этих событиях] – та ночь, когда британцы начали бомбежки. Наша семья спряталась в Luftschutz – подвале нашего многоквартирного дома. Мы с братом уткнулись в колени матери, которая была на седьмом месяце беременности. Было много шума и сумятицы, то и дело входили соседи, отец всю ночь пытался спасать и их, и их пожитки.

Все следующее утро мы пытались добраться до родителей отца – они жили в пригороде, за десять километров от нас. Помню, везде были обломки и дым. Я видел старушку в черном платье, все лицо у нее было в крови. Я спросил у матери: «Видишь эту старушку? У нее столько крови на лице». Я видел солдата в серой форме, он лежал на улице, без головы. «Мамочка, мамочка, – сказал я, – смотри, там солдат без головы». Через тридцать лет мой отец стал писать воспоминания и записал, как я ему говорил: «Папочка, папочка, смотри, там солдат без головы!»

Нам пришлось пересечь открытый луг и мост через Эльбу. Над нами летали бомбардировщики. Бомбы были огромные, как Litfasssäule, афишная тумба, на каких развешивали объявления по всей Европе: примерно метр двадцать в диаметре и три с половиной метра высотой.

Это было невероятно страшно. Мой младший брат, ему тогда было три года, на несколько дней перестал говорить.

Примерно через две недели, в конце февраля, наша семья вместе с другими отправилась на каком-то корабле на север, в сторону Гамбурга. С бомбардировщиков стреляли, убили одного парня из команды. Однажды, улучив момент, когда родители на меня не смотрели, я открыл дверцу нашей каюты и увидел лицо пилота бомбардировщика – так низко он летел.

Позже он рассказал, что по реке очень трудно было идти – из-за множества попавших в нее обломков.

Я спросила у него, что взрослые говорили о бомбардировке позже.

«Мы об этом не говорили. Отец и мать никогда об этом не говорили. – Он немного помолчал. – Многие из моего поколения вообще не обсуждали это с родителями».

«Потом я узнал, что это было неожиданно, – заметил он. – Потому что Дрезден не относился к числу военных целей, к тому же там было полно беженцев. Обычно его население было – около полумиллиона, но тогда оно очень сильно увеличилось и перевалило за миллион».

Я сказала ему, что Воннегут сообщал то же самое. И процитировала слова Воннегута о том, как Черчилль приказал провести эту операцию:

Проблема с Дрезденом, конечно, была связана со сдержанностью, точнее – с нехваткой сдержанности ‹…›. Политики просто обезумели, как это частенько с ними случается. За бомбардировку Дрездена, которую все-таки провели, вопреки многочисленным советам, отвечает один человек – Уинстон Черчилль. За это отвечает мозг одного человека, ярость одного человека, гордость одного человека[173].

«Да, – ответил мне герр Пройс. – Это Черчилль – чтобы отомстить, чтобы деморализовать».

Вскоре мы завершили наш телефонный разговор. В голосе моего собеседника не звучало обвинительных интонаций. Мне показалось, что его волнует тот же масштабный вопрос, который некогда поставил Воннегут. Можно понять желание британцев и американцев отомстить – если вспомнить, какие зверства творили нацисты. Но Франку Пройсу было тогда всего пять лет. Эта арифметика очень тревожит.

~

Мучительно переплавляя свои дрезденские переживания в художественную прозу, Воннегут вывел важное умозаключение, касающееся природы памяти и психологических травм:

Главная трудность заключалась в том, что я забыл об этом. На этом примере я узнал об особом свойстве всякого рода катастроф, это подтверждается моими разговорами с теми, кто выжил в лавинах, наводнениях, больших пожарах: у нас в мозгу как бы имеется приборчик, который отключается и не позволяет нам вспоминать о катастрофах, которые превышают определенные масштабы. Не знаю, в чем тут дело – просто в каких-то ограничениях возможностей нашей нервной системы? А может, у нас действительно есть какой-то физиологический механизм, который нас по-своему защищает? Но я на самом-то деле ничегошеньки не помнил о бомбежках Дрездена, хоть и был там. Я пытался извлечь из памяти эту информацию, шел на всевозможные ухищрения, разве что к гипнотизеру не обращался. Я писал многим из тех ребят, которые прошли через это вместе со мной, просил: «Помоги мне вспомнить», и ответ всегда был один – отказ, простой и недвусмысленный. Они не хотели про это думать. Как-то раз в журнале Life один тип написал статью, уж не знаю, хорошо ли он разбирается в кроликах и нервной системе, но он утверждал, что у кроликов вообще нет памяти и что это у них такой защитный механизм, один из многих. Если бы они помнили каждый случай, когда были на волосок от гибели на протяжении хотя бы часа, жизнь для них стала бы невыносима. А так – едва они удерут от какого-нибудь добермана, они преспокойно об этом забывают. И они вряд ли могут себе позволить это помнить[174].

И еще:

Эта тоненькая книжка, в сущности, о том, каково это – писать книгу о таких вот вещах. Я никак не мог подобраться ближе. Я мог насильно вдвинуть себя в мои собственные воспоминания об этом, но тут же вылетали предохранители. Я снова пытался войти – и меня снова вышибало обратно. Эта книга – хроника двадцати лет такой вот жизни с тем, что случилось в Дрездене, и с последствиями этого. Тут как у Генриха Бёлля в его «Самовольной отлучке», там собраны рассказы о немецких солдатах, но вся военная часть пропущена. Вы видите, как они уходят и потом возвращаются, но посередине зияет эта вот жуткая дыра[175].

Воннегут наблюдал это явление на примере своих осиротевших племянников: троих из них они с женой Джейн воспитывали после того, как умерли его сестра и ее муж (их кончины разделяло всего два дня[176]).

Когда племянники выросли, они поведали Воннегуту о

жутковатой вещи, которая их тогда очень беспокоила: они не могли отыскать мать и отца в своих воспоминаниях, как ни старались.

‹…›

Мне кажется, тот музей, которым служит сознание ребенка, автоматически опустошается в моменты самых больших ужасов – чтобы защитить детей от вечной скорби[177].

Вот какой фокус я придумал, чтобы спокойно вспоминать самое жуткое в моей жизни [говорит драматург в романе Воннегута «Малый не промах»]. Я твержу себе, что это просто пьеса. И все настоящие люди – просто актеры. Они и ведут себя как положено на сцене. Передо мной не жизнь, а произведение искусства[178][179].

Во время нашего первого разговора Франк Пройс отметил: «Я четко и ярко помню несколько этих происшествий. Они меня никогда никак не затронули, никаких травм не возникло. Просто яркие воспоминания, только и всего». После того, как я прислала ему по электронной почте эти страницы, он написал в ответ: «Вот странно – я уже несколько раз рассказывал свою историю, и это всегда было так, словно я просто рассказываю. Но, когда я прочел ваши строчки, меня бросило в дрожь».

Но это были не мои строчки, а его собственные. Я лишь записала их.

~

Вы уже видели свидетельства душевного роста Воннегута в ходе написания «Бойни номер пять»: это и есть те цитаты, которые я здесь привела (особенно показательно в этом смысле то, что он сам говорит в первой главе романа).

Даже название, на котором он решил остановиться, показывает, какие открытия он совершил на этом пути. Я не о том сокращенном названии, которое уже много лет красуется на обложке книги: «Бойня номер пять». Я имею в виду название, под которым книга вышла впервые: там после этих трех слов идет «или» и «Крестовый поход детей» – прямо по центру. Вот как это выглядит на твердой обложке моего драгоценного экземпляра (издания 1969 г., с автографом):

Сам Воннегут через несколько лет после выхода этой вещи говорил об этом так:

Когда я закончил «Бойню номер пять», у меня возникло такое чувство, что мне вообще больше не надо ничего писать, если я не хочу. Это было как завершение карьеры. Мне почему-то кажется, что, когда цветы отцвели, у них тоже возникает своего рода осознание какой-то цели, которой они послужили. Цветы не просили быть цветами, я тоже не просил быть мною. Дописывая «Бойню», я чувствовал, что произвел такое вот цветение. И у меня появилось ощущение такого, что ли, отключения от всего этого: мол, я сделал то, что должен был сделать, и теперь всё в порядке. И этим всё кончилось. И дальше я мог сам определять свои цели[180].

~

Как мы уже знаем, на этом чувстве «отключения от всего» не закончились ни его литературная деятельность, ни мучительные попытки написать что-то новое. Напротив, окончание этого периода словно открыло ящик Пандоры, где таилось еще множество текстов.

Но сейчас он страдал чем-то вроде послеродовой депрессии.

Воннегут переживал «большой бабах», как называла это его старшая дочь Эди: его в одночасье швырнуло в атмосферу успеха и славы. Его семья, его самоощущение, весь его мир – всё это разлеталось на части и собиралось вновь, уже иным образом.

Он клялся, что завязал с писанием романов, и на какое-то время обратился к комедии дель арте и пьесам вообще.

Однако вскоре он (как сам признался много позже) понял одну важную вещь:

В статье для Harper’s [Bazaar] или в письме, которое я направил в Harper’s, речь шла о «смерти романа»: «Люди будут всегда продолжать писать романы, а может, рассказы, потому что при этом они обнаруживают, что лечат собственные неврозы»[181].

~

Вскоре перед Воннегутом возникла новая проблема – связанная с его родителями.

Стоит излечиться от одной травмы, как на поверхность всплывает другая.

Как утверждает Рейнольдс Прайс[182], в основе голоса писателя «лежит одна-единственная сцена, зачастую – подзадержавшийся в памяти эпизод из детства или ранней юности. Опытный читатель почти всегда может справедливо предположить, что именно в этой сцене коренится главная причина, по которой пишет автор. Речь идет о физическом моменте, когда один-единственный, зато колоссальный вопрос возник перед глазами внимательного ребенка. Этот вопрос потом всю жизнь питает собой упорные поиски ответа»[183].

Возможно, сценой или сценами, о которых Воннегуту хотелось узнать побольше, были те яростные споры, которые вели его родители среди ночи[184]. Маленький Курт наверняка задавался вопросом: «Почему они так несчастны? Может, это я виноват?»

В одном из интервью 1973 г. он сказал об ореоле грусти вокруг себя так:

Ну, в детстве со мной случались кое-какие грустные вещи, так что моя теперешняя грусть – наверное, в чем-то из-за них ‹…›. В Индианаполисе есть два [могильных] камня, и я смотрел на эти камни, которые стоят рядом, и думал, у меня прямо-таки звучало это в голове: как жалко, что они [родители] не были счастливее. Для них ведь, черт возьми, это было бы так легко. Это меня печалит.

‹…›

Они поломали свою жизнь, потому что думали не о том, о чем надо. И, черт побери, понадобилось бы не так уж много усилий, чтобы заставить их думать о том, о чем надо[185].

В конце интервью он возвращается к этой теме:

Писание «Завтрака» дало мне по крайней мере одно: вытащило на поверхность мою злость на родителей за то, что они не были счастливее ‹…›. И будь я проклят, если я передам их бесполезную грусть своим собственным детям. Приложу все силы, чтобы этого не случилось[186].

Чтение «Завтрака для чемпионов» оставляет у меня ощущение безбашенного, безумного, уморительного путешествия. Видно, как людьми управляют их заблуждения. Повсюду какие-то рисуночки, напоминающие детские. Воннегут разделывается с масками, враньем и ошибочными представлениями, обнажая их в своих персонажах – во всей губительной, душераздирающей нелепости.

Может быть, его родители сумели бы помочь себе сами? Или они были запрограммированы вести себя именно так, как вели, – биохимией, воспитанием? Возможно ли для человека преодолеть ту программу, которая в него заложена?

Воннегут некоторое время ходил к психотерапевту, пытаясь разобраться в том, что такое депрессия, и понять, откуда у него берутся регулярные и периодические вспышки гнева. По поводу своего романа он замечает: в нем «мотивы поступков всех персонажей объясняются на основании химических процессов, идущих у них в организме»[187]. «Главная тема этой книги – самоубийство», – признавал он[188].

В ней повествователь спрашивает сам себя: «Боишься, что покончишь с собой, как твоя мать?»[189].

Воннегут поясняет:

Что касается реальной смерти, мне этот выход всегда казался соблазнительным, поскольку моя мать таким образом решила массу проблем. Дитя самоубийцы всегда будет считать смерть, настоящую… логичным способом решения всех проблем, в том числе решением простой задачки по алгебре[190].

Неизвестно, действительно ли его мать покончила с собой или же речь идет о случайной передозировке барбитуратов. Как бы там ни было, это случилось очень не вовремя. Курт проходил тогда начальную армейскую подготовку. Он устроил родным сюрприз, явившись на трехдневную побывку (ему разрешили ее по случаю Дня матери[191]). Его сестра Элис[192] тоже приехала домой. На третье утро – как раз в День матери – они нашли свою мать мертвой.

Марк, сын Воннегута, говорит, что до определенного времени отец не говорил о смерти своей матери как о самоубийстве. Брат и отец Курта не были уверены в причине этой смерти. Хотя мать Курта была писательницей, она не оставила предсмертной записки. Но она была очень отстраненной и депрессивной матерью, часто надолго запиралась у себя в комнате. Марк полагает, что его отец мог выстроить версию о суициде на основе всех этих «отсутствий».

Смерть, намеренная или нет, – это окончательный уход. И можно счесть, что умерший бросил вас. Если есть вероятность, что эта кончина была намеренной (и даже просто произошла из-за чрезмерной беспечности), если кто-то – особенно ваша родная мать – не хочет жить ради вас, вам вполне может показаться, что вы ничего не стоите. Что это ваша вина. Говорят ведь, что выжившим свойственно особое чувство вины перед погибшими. Возможно, тут как раз такой случай – в острой форме.

Я не понаслышке знаю, что такое самоубийство и как оно действует на близких покойного: моя сестра пережила суицид своего первого мужа. И я, дорогой Курт, с трудом могу вынести мысли о том, какое же воздействие оказало на вас это событие.

Между тем «Завтрак для чемпионов» – это, как ни странно, вовсе не угроза покончить с собой. Наоборот: в нем содержится своего рода обещание, мое заверение, что теперь я это преодолел. А для меня это немало. Когда-то я думал о таком исходе как о совершенно разумном способе избежать чтения лекции, или сдачи рукописи в срок, или прихода на коктейль[193].

~

Как обычно, это «приключение», имеющее форму романа, развивалось не по прямой. Когда-то предполагалось, что «Завтрак для чемпионов» и «Бойня номер пять» будут составлять единую книгу[194]. Позже предполагалось, что «Завтрак» будет описывать мир, где все – роботы (кроме повествователя). Даже Иисус Христос: «Он был роботом, который умер за мои грехи»[195].

Когда «Завтрак» наконец был закончен, его автор отметил:

У меня такое ощущение, что «Завтрак» станет последней из этих терапевтических книг, а это, вероятно, не очень-то хорошо. Из безумия вырастают некоторые замечательные происшествия искусства. В финале «Завтрака» я отпускаю на свободу персонажей, которых использовал в хвост и в гриву. Я сообщаю им, что они мне больше не понадобятся. Теперь они могут следовать собственной судьбе. По-видимому, это означает, что и мне тоже дарована свобода следовать моей судьбе. Я больше не обязан о них заботиться[196].

~

Всякий хочет каких-то абсолютов. Даже Курт Воннегут, который их вообще-то терпеть не мог. Он хочет даровать своим персонажам свободу и сам освободиться от них. И хочет, чтобы это была последняя «терапевтическая книга». Однако ничего из этого не сбылось. Его персонажи (в том числе самоубийцы и ветераны) еще вернутся, как и темы, на которые он больше не собирался писать. Однако проблемы самоубийства и войны больше не будут оказываться в центре внимания работ Воннегута. Так что психологически эта его оценка, похоже, вполне верна. Когда мы напрямую обращаемся к нашим важнейшим проблемам (связанным с событиями и людьми, которые оказали самое глубокое влияние на нашу жизнь), эти проблемы не исчезают. Но они явно могут стать для нас не такими тяжелыми.

~

Есть научные данные, указывающие на то, что такое ныряние в былую травму может отразиться на человеке негативно[197].

В романе «Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер» Элиот Розуотер после нервного срыва попадает в психиатрическую лечебницу, где с ним встречается музыкант, играющий для пациентов. Сын музыканта вспоминает:

‹…› Там он разговорился с Элиотом, и тот ему показался самым разумным и нормальным из всех американцев, каких он до этого встречал. Когда Элиот стал выздоравливать и выписался, отец позвал его к нам, на обед. Помню, как отец представил его нам: «Вот, познакомьтесь: это пока что единственный американец, который прочувствовал, что такое Вторая мировая война».

‹…›

Помню, как отец о нем рассказывал: «Этот молодой капитан, который к нам придет обедать, – он презирает искусство. Можете себе представить, презирает, – но так мне все объяснил, что я не мог его не полюбить. Как я понял, он считает, что искусство предало его, – и должен признаться, что человек, заколовший штыком четырнадцатилетнего мальчишку, так сказать, по долгу службы, имеет полное право так думать»[198].

Глава 10

Прибежище

Воннегут отмечает, что сам акт писания не только питает душу, но может также служить утешением и убежищем.

Я нашел место, где могу творить добро, не причиняя никакого вреда. (Боз, в книге Сары Хори Кэнби «Дядек и Боз в пещерах Меркурия»[199]).

Из «Синей бороды»:

Я спросил, будет ли она писать. Я имел в виду письма, но она решила, что речь идет о ее романах.

– Я только это и умею делать, да еще танцевать, – сказала она. – Пока не разучилась, горе ко мне не подступится.

Все лето она держалась так, что никто бы и не догадался – недавно она потеряла мужа, человека, видимо, блестящего, остроумного, которого она обожала[200].

Используя сократовский метод, он [Джеймс Слоткин, преподававший у Воннегута в Чикагском университете] спросил свою маленькую аудиторию: «Что делает художник? Скульптор, писатель, живописец…»

У него уже был ответ, внесенный в рукопись той самой книжки, которая так и не была издана. Но он не раскрывал нам его и был готов вычеркнуть совсем, если наши ответы окажутся ближе к истине. На его лекции присутствовали сплошь ветераны Второй мировой войны. Было лето. Нас собрали вместе, чтобы мы могли получать государственное пособие, пока остальные студенты отдыхали.

Я не знаю, понравились ли ему наши ответы. Его собственный ответ гласил:

– Художник говорит: «Я ничего не могу поделать с окружающим хаосом, но я по крайней мере могу привести в порядок этот кусок холста, лист бумаги, обломок камня».

Это и так все знают.

Бóльшую часть своей взрослой жизни я пытался привести в порядок листы бумаги в восемь с половиной дюймов шириной и одиннадцать дюймов длиной. Эта крайне ограниченная активность позволила мне не замечать множества бурь вокруг меня.

‹…›

Лет девять назад меня попросили выступить на собрании Американского института искусств и литературы. Тогда я не был членом этой организации и жутко нервничал. Я ушел из дома и бóльшую часть времени пересчитывал цветы на стене и смотрел фильмы про Капитана Кенгуру в своей маленькой квартирке на 44-й Ист-стрит. Старый друг с игровой зависимостью только что обнулил мой банковский счет, а в Британской Колумбии мой сын сошел с ума.

Я умолял жену не приезжать, потому что и так был не в своей тарелке. Я просил и женщину, с которой у меня были близкие отношения, не приезжать, по той же причине. В итоге приехали они обе, нарядившись для торжественной казни.

Что меня спасло? Листы бумаги в восемь с половиной дюймов шириной и одиннадцать дюймов длиной.

Мне жаль людей, не умеющих приводить в кажущийся порядок хотя бы что-то небольшое[201].

Но ведь на такое способен каждый. И все это делают. И Воннегут это знал. Самые непрочитанные среди нас, те, у кого меньше всего шансов написать что-нибудь, все-таки берутся за перо в трудные времена – для того, чтобы описать какие-то важные события, или для того, чтобы осмыслить какой-то период своей жизни, вызывающий недоумение.

В «Сиренах Титана» Дядек пишет послание самому себе, пока ему не стерли память:

Это была литература в высшем смысле слова – потому что она сделала Дядька бесстрашным, бдительным, внутренне свободным. Она сделала его героем в собственных глазах в самое тяжкое время[202].

Если вы профессионал (подобно Воннегуту), вы будете взыскательны по части выбора слов, их последовательности, а также пунктуации, ритма и тому подобного. Вы будете стремиться создавать «искусные образы», что «так влекут своею полнотой» (как говорит Йейтс), и это потребует «всей вашей мысли и любви»[203]. Или по крайней мере концентрации вашего внимания. Это и есть прибежище.

А еще можно строгать палочки или печь пирожки.

Что будет самой совершенной картиной, какую мог бы написать пятилетний ребенок? Два неколебимых световых луча[204].

Глава 11

Что делает произведение искусства великим, или Искусство и душа

Такую картинку может нарисовать всякий ребенок, какой угодно ребенок, но результаты получатся разные.

Вот третье определение души из словаря Вебстера: «Эмоциональная или интеллектуальная энергия или насыщенность, особенно проявляемая в произведении искусства или в выступлении художника, артиста и т. п.».

Что делает произведение искусства великим? Душа.

Что составляет душу в произведении искусства? Вот как отвечает на этот вопрос Воннегут – устами своего персонажа Рабо Карабекьяна, оценивающего Дэна Грегори (еще одного вымышленного художника) и себя самого:

Но у него не хватало смелости, мудрости, а может быть, просто таланта, чтобы передать в своих работах ощущение, что время текуче, что отдельный момент ничуть не важнее другого и что все они мимолетны.

Попробую выразить это иначе: Дэн Грегори был великолепным чучельщиком. Начинял, монтировал, лакировал, покрывал средством от моли возвышенные, как он считал, моменты…

Попробую выразить по-другому: жизнь, по определению, не стоит на месте. Куда идет она? От рождения к смерти, и по пути нет остановок. Даже в изображении вазы с грушами на клетчатой скатерти ощущается быстротечность жизни, если нанесено оно на холст кистью большого художника. И удивительно: ни я, ни Дэн Грегори не могли достичь этого, а наиболее талантливые абстрактные экспрессионисты смогли – на действительно великих полотнах всегда присутствуют рождение и смерть[205].

~

Я оплакивал разрушение Дрездена, потому что нацистским этот город был недолго, а до этого сотни лет он был культурным достоянием всех землян. И он мог бы снова им стать. То же самое можно сказать про Ангкор-Ват, который военные технологи разрушили совсем недавно – ради какой-то воображаемой выгоды[206].

Сейчас, когда я пишу это, настало время Сирии: сокровища ее искусства, «культурное достояние всех землян», тоже массово уничтожают. Такие дела.

~

В романе «Малый не промах» преподобный Харрел, говоря об открывшемся в городе центре искусств, «провозгласил, что самые прекрасные центры искусств в каждом городе – это человеческие души, а не дворцы и мавзолеи. [Тут он указывает на персонажа-драматурга.] “Вот там, в заднем ряду, сидит центр искусств, именуемый Руди Вальц”, – сказал он»[207].

Глава 12

Агенты перемен

По крайней мере в работе писателя есть один неплохой плюс: мы можем хоть каждый день врачевать свои душевные недуги. Возможно, мне повезло, и мои книги дают еще кое-что. Мне бы хотелось быть полезным гражданином, специализированной клеткой политического организма[208].

Для Курта Воннегута личное и политическое всегда были неразрывно связаны. Вскоре после того, как «Бойня номер пять» стала бестселлером, один интервьюер спросил у него: «Зачем вы пишете – если не считать того факта, что теперь это стало приносить вам хорошую прибыль?»

Он ответил:

У меня политические мотивы. В чем-то я согласен со Сталиным, Гитлером и Муссолини: писатель должен служить обществу. Но я не согласен с диктаторами насчет того, как писатели должны ему служить.

И далее:

Писатели – специализированные клетки общественного организма. Эволюционные клетки. Человечество пытается стать другим, оно постоянно экспериментирует с новыми идеями. А писатели – средство введения новых идей в общество. И средство символического отклика на жизнь.

‹…› Мы – выразители чувств и мыслей всего общества ‹…›. И когда общество в очень большой опасности, мы, как правило, подаем сигнал тревоги. У меня есть такая теория искусства – где художник сравнивается с канарейкой в шахте[209].

В другом интервью он заметил:

Меня не интересовало бы писательство, если бы я не ощущал: то, что я пишу, являет собой проявление гражданственности – или по крайней мере попытку быть хорошим гражданином. Моих предков привело сюда из Германии не угнетение, которое они там испытывали, а просто привлекательность Конституции Соединенных Штатов и мечта о здешней жизни с ее всеобщим братством. К тому же тут масса земли. Да, материальные выгоды их тоже привлекали. Меня воспитывали в безумном обожании американской Конституции и в восторженном отношении к США как к раю на земле – к некоей реально существующей Утопии. Мне до сих пор кажется, что такой рай вполне достижим, и я постоянно думаю о том, какими способами можно исправить существующее положение, пытаюсь сообразить, что же, черт побери, пошло не так, и понять, сумеем ли мы выправить дело, чтобы всё пошло как надо[210].

Курт Воннегут-младший рос, видя вокруг себя свидетельства того, что вносить вклад в благосостояние общества очень даже имеет смысл, что это дело, которым подобает заниматься человеку. Его дед, архитектор, спроектировал одно из самых крупных общественных пространств Индианаполиса – таковым оно остается по сей день. И оно прекрасно. Его отец и дед вместе спроектировали универмаг (ныне уже снесенный), и часы, установленные на его стене: эти «Часы Эйрса»[211] до сих пор можно увидеть на одном из главных перекрестков города (уже на другом строении). Его отец стал основателем индианаполисского Детского музея – по-прежнему одного из самых больших музеев в стране. Курт рос среди весьма полезных памятников гражданской ответственности, которые оставили после себя патриархи его семейства. Сегодня гигантская фреска с его портретом украшает стену в нескольких кварталах от одного из зданий, некогда спроектированных его дедом.

Весной 2014 г. меня пригласили выступить в Индианаполисе на одном из фандрайзинговых мероприятий, которые проводила Мемориальная библиотека Курта Воннегута. И где же состоялось это мероприятие? Где я рассказывала собравшимся о Воннегуте как о преподавателе айовской Писательской мастерской, о том, чему я у него научилась, о том, как важен для всех нас его уникальный голос? В здании Атенеума, которое тоже спроектировал его дед Бернард (до Второй мировой оно именовалось «Das Deutsche Haus»[212][213]).

Случилось так, что он вырос еще и в окружении памятников войн. В Индианаполисе их просто невероятное количество. Только вчитайтесь: «В Мемориальном военно-историческом комплексе штата Индиана – два музея, три парка и 24 акра памятников, статуй, скульптур и фонтанов. Все это располагается в самом сердце делового центра Индианаполиса. Столица штата уступает лишь городу Вашингтону по общей площади, занимаемой памятниками ветеранам, и по их количеству»[214].

~

Думаю, писатели – самые важные члены общества, не только потенциально, но и в реальности. Хорошие писатели должны упорно отстаивать свои идеи – что и происходит[215].

Но главное – мне кажется, что они должны быть агентами перемен. Они даже биологически заточены на это[216].

В связи с этим можно вспомнить «Хижину дяди Тома», «Книгу джунглей», «Таких же черных, как я», «Уловку 22», «Человека-невидимку», «Грядущий пожар», «Загадку женственности», «Безмолвную весну»[217].

А теперь попробуйте дополнить этот список сами – назовите несколько аналогичных книг. Первые, какие вам придут в голову.

~

Произведения самого Воннегута подтверждают его теорию, где художник сравнивается с канарейкой в шахте. Вспоминая много лет спустя свой первый роман, «Механическое пианино», он замечал:

В книге было предсказано то, что и вправду случилось: машины – из-за своей эффективности, неутомимости и надежности и к тому же дешевеющие день ото дня – отобрали у людей практически всю более-менее приличную работу[218].

Это пророчество еще не кажется особенно прозорливым. Машины и механизмы все больше использовались человеком еще со времен Промышленной революции, не говоря уже о Второй мировой и годах сразу после нее, когда Воннегут и писал «Механическое пианино».

Но заметьте: главный герой по имени Пол ездит на стареньком «плимуте». Изобретатель Бад, катящий мимо него, гордо демонстрирует Полу свой футуристический автомобиль. Он невероятно автоматизирован (прямо как сегодняшние машины), и его конструкция очень далека от той, которая была присуща автомобилям конца 1940-х – начала 1950-х, когда Курт сочинял свой роман. В ту пору требовалось орудовать всем вручную, прилагая к этому немалые усилия: переключать передачи, поднимать-опускать окна, запирать-отпирать дверцы, рулить, тормозить[219].

Вот еще фрагмент. Катарина, секретарша Пола, передает ему отпечатанную ею речь, которую ему предстоит произнести:

– Очень хорошо, – сказала она, – особенно то место, где вы говорите о Второй Промышленной Революции… мне это показалось очень свежим – я имею в виду то место, где вы говорите, что Первая Промышленная Революция обесценила мышечный труд, а Вторая – обесценила рутинную умственную работу.

Затем она интересуется:

– Как вы считаете, будет ли еще и Третья Промышленная Революция?

Пол отвечает:

– ‹…› В известной степени она, как мне кажется, уже идет какое-то время, если вы имеете в виду думающие машины. Это, по-моему, и будет Третьей Революцией – машины заменят человеческое мышление [курсив мой. – С. М.]. Кое-какие из крупных счетно-решающих машин, ЭПИКАК, например, в некоторых областях уже справляются с этим и сейчас.

Катарина, немного подумав, произносит: «Сначала мускульная сила, потом служащие, а потом, возможно, и подлинный умственный труд».

Пол отвечает: «Я думаю, что не дотяну до этого последнего шага»[220].

Все это Воннегут представил себе и описал за многие годы до пришествия персональных компьютеров и интернета. За многие годы до того, как реальный «автономный автомобиль», полностью автоматизированный, проехал некоторое расстояние, управляя своим движением совершенно самостоятельно (это произошло на прошлой неделе, как раз когда я работала над этим отрывком)[221].

~

Будем надеяться, что роман Воннегута «Галапагосы» тоже пророческий.

В нем человечество не переживает того осквернения, которому мы подвергаем окружающую среду. Во всяком случае не переживает в физической форме, которую мы и именуем человеческой.

А так-то оно выживает.

Кстати, Воннегут считал «Галапагосы» своей лучшей книгой. Потому что в ней он – писатель-канарейка – прямо-таки захлебывается тревожными трелями[222].

~

Писатели могут и иными путями способствовать переменам. Написав о чем-то или о ком-то, даже о мертвом или исчезнувшем, вы оживляете это. Писатель может быть искупителем.

«[Он] был самым интересным и внимательным преподавателем из всех, что я встречал», – говорил Воннегут о Джеймсе Слоткине, не очень-то популярном у студентов антропологе, преподававшем в Чикагском университете, но даже не имевшем там постоянной должности.

И далее:

– На лекциях он читал нам главы из книги по механизмам социальных изменений, которую написал сам и которую, как оказалось, никто не захотел издавать.

‹…›

Как-то вечером я сидел дома на мысе Код, пьяный и благоухающий горчичным газом и розами, и обзванивал старых друзей и врагов. По привычке я позвонил и своему любимому научному руководителю. На другом конце трубки ответили, что он мертв – принял цианид. Лет ему тогда было, по-моему, около пятидесяти. Его так и не подумали напечатать. Вот он и надумал прекратить существование[223].

Если бы я мог, я вставил бы его неопубликованное эссе о механизмах социальных изменений в этот свой коллаж[224][225].

~

Воннегут осуществил свое собственное пожелание через несколько лет после того, как написал слова, процитированные выше: он воскрешает труды своего наставника посредством Шлезингера – вымышленного персонажа романа «Синяя борода». Может, тот и не передает эссе Слоткина дословно, но хорошо доносит до читателя идеи воннегутовского учителя:

‹…› Изучая историю, Шлезингер пришел к выводу, что разум большинства людей не способен воспринимать новые идеи, пока им не займется специально подобранная группа, которая раскрепощает сознание. Если этого не произойдет, жизнь не изменится, какой бы болезненной, неестественной, несправедливой, нелепой, совершенно безликой она ни была.

Эта группа должна включать специалистов трех категорий, пишет он. А не то революция пойдет прахом, будь она политическая, художественная, научная или любая другая.

Самый ценный и редкий специалист – истинный гений, личность, способная высказывать нестандартные идеи, которые кажутся удачными. «Гений работает в одиночку, – пишет Шлезингер, – и его всегда игнорируют, считая безумцем».

Специалиста следующей категории найти легче: это высокообразованный гражданин, пользующийся признанием в своем кругу, который понимает и разделяет идеи гения и объясняет остальным, что гений не безумец. «Такой человек, – сказано у Шлезингера, – работая в одиночку, понимает необходимость перемен и вслух заявляет об их необходимости, но не знает, какую они должны принять форму».

Специалисты третьей категории в состоянии донести любые, даже самые сложные идеи до толпы, пусть даже состоящей сплошь из завзятых тупиц [курсив мой. – С. М.][226].

Кто же этот талант из третьей категории? Хороший писатель, вот кто.

Хороший писатель, конечно, способен каждому растолковать что угодно. Вышеприведенный отрывок это подтверждает.

Как я обнаружила, этот отрывок приводится даже на одном из бизнес-сайтов[227]. Вполне возможно, что освоение и обнародование Воннегутом этих идей через художественный текст позволяет им разойтись шире, чем могла бы когда-либо разойтись книга его наставника!

~

Килгор Траут зашел облегчиться в мужскую уборную в нью-йоркском кино.

‹…›

А на кафеле, около полотенца, карандашом было написано:

[рукописная надпись: «В чем смысл жизни?»]

Траут обшарил карманы, ища карандаш или перо. Он мог ответить на этот вопрос. Но писать ему было нечем, не нашлось даже обгорелой спички. Пришлось ему оставить вопрос без ответа. Но вот что он написал бы, если б было чем писать:

Быть

глазами,

ушами

и совестью

Создателя Вселенной,

дурак ты этакий![228]

Таков ответ Килгора Траута – придуманного Воннегутом писателя, который вроде бы считается его альтер эго.

Получается, у этого самого создателя нет ни глаз, ни ушей, ни совести. Как замечает другой персонаж Курта, этот самый создатель – «первый лентяй во всей округе»[229][230].

Так что, по мнению Воннегута, именно мы должны стать этой совестью.

Особенно если мы – писатели.

~

Вот еще несколько выдержек из воннегутовских романов, подтверждающих эту идею:

– Говард, – сказал он мне, – будущие цивилизации, цивилизации лучшие, чем наша, будут судить о людях по их принадлежности к искусству. Если какой-нибудь будущий археолог обнаружит чудом сохранившиеся на городской свалке наши работы, твои и мои, судить о нас будут по их качеству. Ничто другое не будет иметь значения[231].

– Через десять тысяч лет, – вещал на конгрессе Элиот, – имена полководцев и президентов будут забыты и в памяти людей останется единственный герой нашего времени – автор романа «Бы-Тиль-Небыть».

Так называлась одна из книг Траута. И это название при ближайшем рассмотрении оказывалось началом знаменитого монолога Гамлета[232].

– Собираюсь объявить всеобщую забастовку писателей, пока человечество наконец не одумается. Поддержите меня?

– Разве писатели имеют право бастовать? Это все равно, как если забастуют пожарные или полиция.

– Или профессора университетов.

– Или профессора университетов, – согласился я. И покачал головой. – Нет, мне совесть не позволит поддерживать такую забастовку. Если уж человек стал писателем – значит, он взял на себя священную обязанность: что есть силы творить красоту, нести свет и утешение людям[233].

Оружия у него не было. Самое опасное, что при нем нашли, был огрызок карандаша[234].

~

Я хочу отправиться куда-нибудь в трущобы, чтобы помогать тем, на кого по-настоящему плюет общество. Нищих не утешишь пьеской или романчиком[235].

Мэрили, персонаж «Синей бороды», хочет оставить какие-то «следы своего пребывания» в ротонде, которая ей принадлежит:

– Сначала я думала нанять детей и женщин, чтобы они написали здесь фрески с изображением лагерей смерти, бомбежки Хиросимы и закладки мин или, может быть, чего-то из древних времен – как сжигают ведьм на кострах, как христиан бросают на съедение диким зверям. Но решила, что такие картины в конечном счете будут только подстрекать мужчин к еще большей жестокости и разрушениям[236].

В «Матери Тьме», возможно, самом мрачном из воннегутовских романов (и, на мой взгляд, одном из лучших у него), главный герой – американский двойной агент, бывший драматург. Его шеф, нацистский убийца Геббельс, приказывает ему написать сценарий помпезного представления в честь немецких солдат, погибших при подавлении восстания евреев в варшавском гетто. Правда, «сочинение этого жуткого сценария… не продвинулось дальше предварительного названия: “Всецело и до конца”».

Относительно этого сценария: он имел неожиданный результат. Он привлек внимание самого Геббельса, а затем и самого Гитлера к Геттисбергской речи Авраама Линкольна[237].

Геббельс спросил меня, откуда я взял предварительное название, и я сделал для него полный перевод Геттисбергской речи.

Он читал, шевеля губами.

– Знаете, это блестящий пример пропаганды. Мы не так современны и не так далеко ушли от прошлого, как нам кажется.

– Это знаменитая речь в моей родной стране. Каждый школьник должен выучить ее наизусть, – сказал я.

‹…›

– Там есть впечатляющие фразы, которые можно прекрасно использовать в надписях на могильных плитах на немецких военных кладбищах. Честно говоря, я совершенно не удовлетворен нашим надгробным красноречием, а это, кажется, как раз то, что я давно ищу. Я бы очень хотел послать эту речь Гитлеру.

– Как прикажете, – сказал я.

‹…›

Через две недели Геттисбергская речь вернулась от Гитлера. Наверху рукой самого der Fuehrer было начертано: «Некоторые места чуть не заставили меня плакать. Все северные народы едины в своих чувствах к своим солдатам. Это, очевидно, связывает нас крепче всего»[238].

Имеет смысл вспомнить и ту историю, которую сам Воннегут рассказывает на первых страницах «Бойни номер пять» (и которая, несомненно, знакома всем его поклонникам):

Все эти годы знакомые меня часто спрашивали, над чем я работаю, и я обычно отвечал, что главная моя работа – книга о Дрездене.

Так я ответил и Гаррисону Старру, кинорежиссеру, а он поднял брови и спросил:

– Книга антивоенная?

– Да, – сказал я, – похоже на то.

– А знаете, что я говорю людям, когда слышу, что они пишут антивоенные книжки?

– Не знаю. Что же вы им говорите, Гаррисон Стар?

– Я им говорю: «А почему бы вам вместо этого не написать антиледниковую книжку?»

Конечно, он хотел сказать, что войны всегда будут и что остановить их так же легко, как остановить ледники. Я тоже так думаю.

И даже если бы войны не надвигались на нас как ледники, все равно осталась бы обыкновенная старушка-смерть.

~

Желание Воннегута сделаться «полезным гражданином» сбылось – все мы это знаем. Но есть очень славная история, которая еще раз это подтверждает. Ее записал Маршалл Смит, владелец Уэлфлитского рынка[239] и бостонского книжного магазина Booksmith:

Впервые я услышал о романах Воннегута в 1967 г. – от Ларри С., служащего нашего магазина на площади Гарвард-сквер. Воннегут к тому времени невольно сформировал неплохой контингент приверженцев среди любителей научной фантастики – жанра, который мало интересовал и меня, и нашего весьма высоколобого закупщика. «Эта штука прогремит, вот увидите, – говорил мне Ларри. – Называется “Колыбель для кошки”». ‹…› Мы с Клео, нашим закупщиком, неохотно согласились.

Книга оказалась потрясающая – каковой и остается. Через несколько лет вышла «Бойня номер пять», которая и принесла Воннегуту всеамериканскую известность.

‹…›

Воннегут придерживался твердого правила: никогда не устраивать автограф-сессии в книжных. Но меня это не остановило, и я решился написать ему письмо, предложив не подписывать книги, а просто встретиться и поговорить с некоторыми из своих наиболее давних и преданных почитателей – в полночь, на Гарвард-сквер. Ко всеобщему изумлению, он счел, что это очень славная идея. ‹…› Его внешность соответствовала его публичному имиджу: мощные усищи, длинные, немного взлохмаченные волосы, вообще слегка неряшливый вид. Очень милый человек.

‹…›

Мы разместили его близ нашего магазина на Гарвард-сквер, и тысячи его поклонников стекались туда со всего Бостона и окрестностей. Мы поневоле остановили уличное движение – на несколько часов. Он часа два перешучивался со студентами. Они были от него в восторге. Думаю, он отлично провел время.

Почему пришла такая толпа, почти все – студенты? Почему они два часа перешучивались с ним? Потому что «Бойня номер пять» стала своевременной для тех из нас, кто варился в антивоенном движении, а вместе с другими книгами Воннегута – для участников любого тогдашнего движения, направленного на борьбу с доминирующим в обществе порядком (Движение за гражданские права, «контркультура»…). Романы сделали автора настоящим олицетворением гражданственности в ее праведной, критической, протестной ипостаси.

«Много лет спустя, – пишет Маршалл Смит, – мне выпала честь вручать Курту Воннегуту премию “Билль о правах”, ежегодно присуждаемую Массачусетским союзом борьбы за гражданские свободы. За эти годы он совсем не переменился».

Глава 13

Писатели как учителя, или Самая достойная профессия

«Писатель – это в первую очередь учитель», – как-то заметил Воннегут[240].

~

В наши дни многие писатели дают наставления не только посредством своих текстов – они еще и преподают в аудиториях. Когда в конце 1960-х Воннегут вел занятия в айовской Писательской мастерской, лишь три [американских] университета выдавали дипломы по специальности «писательское мастерство». Их выпускники начали обучать себе подобных. В 1975 г. существовало уже пятнадцать магистерских программ по изящным искусствам, ориентированных на писательское мастерство. Сегодня их более двухсот[241]. Ассоциация писательских программ (которая включает в себя университеты и колледжи, имеющие программу подготовки писателей) насчитывает более пятисот членов. В наши дни считается, что всякий приличный факультет английского языка и литературы должен не только предоставлять дипломы в области писательского мастерства, но и предлагать курсы по этому предмету, а также позволять студентам избирать такую специальность как основную.

К тому же сейчас существует множество неакадемических школ писательства, бесчисленных курсов, предлагаемых Ассоциацией христианской молодежи, местными общественными центрами, центрами искусств, оздоровительными комплексами, частных занятий, проводящихся писателями у себя дома. На всех этих занятиях писатели учат писать.

Так что тема преподавания имеет отношение и к собственно писательской роли писателей, и к их роли учителей, работающих с учениками.

~

Должен заметить, что при демократии преподавание – самая достойная профессия[242].

Но о каких преподавателях идет речь? Все ли учителя одинаково достойны?

Воннегут уточняет, какими именно преподавателями он восхищается.

В «Колыбели для кошки» повествователь расспрашивает одного из персонажей, Филиппа Касла, о Бокононе – неуловимом диктаторе-гуру, правителе крошечного островка Сан-Лоренцо:

– Вы и его знаете?

– Имею счастье. Он был моим учителем, когда я был мальчишкой. – Он с нежностью кивнул на свою мозаику: – Мона тоже его ученица.

– А он был хороший учитель?

– Мы с Моной умеем читать, писать и решать простые задачи, – сказал Касл, – вы ведь об этом спрашиваете?[243]

Воннегут окольными путями (ему это вообще свойственно) провоцирует нас на вопрос, что же это такое – быть хорошим учителем.

Что для вас «хороший учитель»? Может, речь о том, чтобы передать какое-то умение или навык? Информацию и знания, касающиеся определенного предмета? Может, великий учитель – тот, кто поможет вам сдать те или иные экзамены?

~

Воннегут восхищался учителями еще и потому, что у него самого были потрясающие наставники, оказавшие немалое влияние на его жизнь.

Всем моим убеждениям меня научили в школе, на уроках гражданского права, во времена Великой депрессии[244].

В ту пору многие лишились работы, и некоторые блистательные умы вынуждены были уходить в преподавание. В этом смысле выделялась Шортриджская средняя школа – государственное учебное заведение, которое посещал и Воннегут (поскольку его родители лишились всех своих капиталов и не могли позволить себе отправить его в частную школу, куда иначе непременно отправили бы). Судя по всему, она продолжала блистать и после окончания Депрессии. Приехав в Индианаполис, я специально пошла на нее посмотреть. По всему огромному фасаду разделенные колоннами написаны названия предметов, которые тут стремятся преподать. Вот они: Музыка Поэзия Драма / Образование Культура / Коммерция Промышленность / Философия Этика.

Преподавательский состав там был прямо как в университете. Наши учителя химии были в первую очередь профессиональные химики. Наши учителя физики были в первую очередь профессиональные физики. ‹…› А среди наших учителей английского было очень много серьезных писателей[245].

Воннегут впервые попробовал свои силы в качестве писателя, работая в школьной газете. В Шортриджской школе был свой печатный станок, и ученики выпускали ежедневную газету Shortridge Echo, одно из немногих таких изданий в стране. Курт замечал: «Она стала выходить очень давно: в ней работали еще мои родители»[246].

Писатель Дэн Уэйкфилд, составитель «Писем» Воннегута и сборника его речей «Здорово, правда?», тоже стал выпускником Шортриджской школы – правда, несколько позже – и тоже сотрудничал в Shortridge Echo. «Курт очень гордился этой работой, как горжусь ею и я», – сообщил мне Уэйкфилд. Они с Куртом познакомились на званом обеде. Их дружбу скрепили воспоминания об учебе в одной школе и о работе в одной школьной газете.

~

Маргерит Янг, оказавшая большое влияние на язык Воннегута, стала для него настоящим учителем. Впоследствии она «…написала всеобъемлющую биографию уроженца нашей Индианы – Юджина Виктора Дебса, профсоюзного лидера, опиравшегося на средний класс и несколько раз выдвигавшегося от социалистов на пост президента Соединенных Штатов. Он умер в 1926 г., когда мне было четыре года. Миллионы голосовали за Дебса, когда он баллотировался в президенты».

Позже Воннегут использует тему рабочего движения как основу для сюжета своего романа «Рецидивист», где упоминается Пауэрс Хэпгуд – «один человек из Индианаполиса», «профсоюзный деятель», опирающийся на средний класс[247].

~

Натуралист Хиллис Хоуи оказался одним из самых необыкновенных учителей Воннегута. С 1926 по 1970 г. Хоуи водил школьников-подростков в двухмесячные походы по неизведанным просторам Дикого Запада[248]. В 1938 г. 16-летний Воннегут принял участие в таком походе. Его отец заплатил за путешествие, спроектировав хижины, которые затем построили два индейца навахо: по некоторым сведениям, эти сооружения стоят и по сей день. Воннегут посвятил памяти Хоуи свой роман «Галапагосы»[249].

~

Профессора антропологии, преподававшие в Чикагском университете, прямо-таки взорвали мозг юного Воннегута, только что вернувшегося с войны, идеей культурной относительности. Это понятие станет одним из фундаментальных в мировоззрении К. В. Как-то раз он заметил, что подумывает написать инструкцию для детей, рассказывающую им, на какой планете им довелось жить.

И мне очень хотелось бы рассказать им о культурной относительности ‹…›. Даже первоклассник должен понимать: его культура – это не какое-то сознательное, рациональное изобретение, есть тысячи других культур и все они неплохо работают, притом в основе работы всех культур – вера, а не истина, да и вообще есть множество альтернатив нашему собственному обществу. Во всем этом я по-настоящему убедился, лишь когда стал учиться в магистратуре Чикагского университета. Это было невероятно захватывающе[250].

Джеймс Слоткин, его выдающийся преподаватель, читал блистательные лекции о том, что всякая культура требует перемен и – обязательно – лидера. Чтобы доказать свои утверждения, он сравнивал совершенно различные движения – скажем, религиозное течение «Танец призраков», существовавшее среди американских индейцев, и европейский кубизм.

Выступая в 1994 г. перед выпускниками Чикагского университета (где некогда учился и Слоткин, и он сам), спустя много лет после того, как он сделал Слоткина прототипом персонажа «Синей бороды», а его идеи отобразил в других романах, Воннегут решил воспользоваться возможностью и воздать должное своему наставнику на территории их общей альма-матер. Он изложил представление Слоткина о том, что требуется для преобразования общества (в хорошую или дурную сторону):

1. Харизматичный, одаренный лидер, описавший культурные перемены, которые необходимо провести в жизнь.

2. Как минимум два уважаемых гражданина, засвидетельствовавших, что этот лидер – не сумасшедший, что к нему стоит прислушаться.

3. Красноречивый и обаятельный объяснитель, который изо дня в день рассказывает общественности о планах лидера, о том, почему этот лидер такой замечательный, – и т. п.[251].

~

Этот преподаватель, которого К. В. звал своим наставником, в годы учебы Воннегута почти не обращал на него внимания и не вспомнил его, когда Курт позвонил ему много лет спустя[252][253].

~

В художественной прозе Воннегута приводятся великолепные примеры того, как обучают преподаватели.

Мэри Хепберн, наиболее почтенная героиня романа «Галапагосы», «четверть века преподавала биологию в государственной средней школе города Айлиум, штат Нью-Йорк (ныне не существующий)»[254]. Ее прототипом как раз и стал Хиллис Хоуи. С помощью этого персонажа Воннегут демонстрирует, каким обаятельным должен быть хороший учитель, как активно он должен пробуждать мысль в своих учениках.

Кульминацией телефильма – как и наиболее ярким моментом лекций об архипелаге, которые читала Мэри Хепберн в айлиумской средней школе, – был рассказ о брачных танцах синелапых олуш[255][256].

По мере того, как самец в фильме совершал свои телодвижения, Мэри Хепберн комментировала их от лица самки:

«Чего этому типу может быть от меня нужно? Нет, в самом деле?! Какая дикость!»

Самец задрал одну ярко-синюю лапу и вытянул ее, держа в воздухе, словно бумажный веер.

Мэри Хепберн, опять играя роль самки, при этом говорила: «А это еще что такое? Тоже мне, чудо света! Он что, считает, что только у него на всем острове синие лапы?»

Самец опустил лапу и поднял другую, приблизившись на шаг к самке. Потом снова продемонстрировал ей первую, потом опять вторую, глядя ей прямо в глаза.

Мэри произносила за самку: «Пора мне отсюда убираться». Однако сделать это самка не спешила. Словно приклеенная к лаве, она наблюдала, как самец поочередно показывает ей свои лапы и подходит все ближе.

Теперь уже самка задирала свою синюю лапу – на что Мэри замечала: «Думаешь, только у тебя такие красивые лапы? Если уж тебе хочется увидеть по-настоящему красивую лапу, взгляни-ка вот на эту. У меня и вторая такая есть!»[257]

‹…›

Мэри Хепберн обычно ставила повышенную оценку тем из своих учеников, кто посвящал брачному танцу птиц небольшое сочинение в прозе или стихах. Почти каждый второй писал что-нибудь, и примерно половина написавших видела в птичьем танце доказательство того, что животные поклоняются Богу. Остальные сочиняли кто во что горазд. Один ученик принес стихотворение, которое Мэри помнила до конца своих дней…

Да, люблю, конечно, —

Так родим того,

Кто скажет, что творили

Родители его.

Да, люблю, конечно, —

Так родим того,

Кто скажет, что творили

Родители его.

Да, люблю, конечно, —

Так родим того,

Кто скажет, что творили

Родители его —

и так далее.

Ноубл Клэггетт

(1947–1966)

Некоторые ученики просили разрешения написать о каком-либо ином представителе галапагосской фауны, и Мэри, будучи хорошим педагогом, разумеется, соглашалась.

Мэри завершает свою лекцию, возвращаясь к главному вопросу, волнующего ее создателя (т. е. Воннегута), к дарвинистской загадке:

– ‹…› Здесь самое время вернуться к брачным танцам синелапых олуш, которые, по всей видимости, не имеют ни малейшего отношения к факторам выживания, гнездовки или рыбного промысла олуш. С чем же они тогда связаны? Позволительно ли будет назвать это «религией»? Или, коли у нас не хватит смелости на первое, то можем ли мы назвать это по крайней мере «искусством»? Ваши соображения, пожалуйста[258].

~

Выдающийся наставник занимает центральное место в предпоследнем романе Воннегута «Фокус-покус». Повествователь и главный герой Юджин Хартке преподает в тюрьме. Он так объясняет свою педагогическую методику:

Я не отлынивал. Я люблю учить.

Многих заключенных, из тех, кто поумнее, я вызывал на спор, заставлял их доказывать мне, что Земля – круглая, объяснять, в чем разница между шумом и музыкой, рассказывать, как передаются по наследству физические признаки, как измерить высоту сторожевой вышки, не влезая на нее… и прочее.

Я им показал таблицу, составленную проповедником-фундаменталистом из центра города Сципиона, которую он как-то дал таркингтоновским студентам после занятий, в Павильоне. Я предложил им отыскать в этой таблице примеры фактов, подогнанных под определенную идею.

‹…›

Самые неспособные… использовали меня как ходячую Книгу рекордов Гиннесса. Они меня спрашивали, кто самый старый человек в мире, кто самый богатый, у какой женщины было больше всего детей и так далее[259].

Когда Брюс учился у меня слушать музыку, я поставил запись увертюры «1812 год» Чайковского. Я объяснил классу, что увертюра написана по поводу действительных событий, а именно – поражения Наполеона в России. Я предложил ученикам вспомнить какое-нибудь значительное событие в своей жизни и подумать, какая музыка могла бы это наилучшим образом выразить. Я им дал неделю на размышление. Мне хотелось, чтобы у них в голове, как в скороварке, мозги хорошенько пропитались музыкой[260].

У него возникают неприятности с попечителями из-за некоторых сексуальных приключений, и он вынужден оправдываться перед попечительским советом:

Я возражал… что долг учителя – откровенно беседовать со студентами высшего учебного заведения обо всех проблемах и заботах человечества, а не только учить их предмету, как предусмотрено в программе.

– Только так мы можем завоевать их доверие, чтобы им тоже захотелось высказаться, – добавил я, – и чтобы они поняли, что знания не разложены по полочкам, а неразрывно связаны между собой, что одно вытекает из другого и неотделимо от единственной великой науки, которую мы должны изучать, раз уж нас послали на Землю, – от самой жизни[261].

Воннегут выражает эту точку зрения устами еще одного персонажа романа – доктора Элен Доул. Она хочет устроиться на работу в ту же тюрьму и проходит собеседование у попечителей.

Но доктор Доул вместо этого накричала на Попечительский Совет. Они просили ее дать слово, что она ни при каких обстоятельствах, ни на занятиях, ни во внеурочное время не станет обсуждать со студентами политические, исторические, экономические или социальные проблемы. Она должна была предоставить это тем лицам, которые соответственно владели этими специальностями.

– Я просто в потолок врезалась, – сказала она мне.

– Ничего особенного они не просили, – сказала она, – только чтобы я перестала быть живым человеком[262].

~

По своей природе художественная проза «учит»: она показывает, что люди чувствуют и думают, как они откликаются на происходящее, чем отличаются друг от друга и как обстоятельства влияют на них; каким образом их мозг, черты личности, окружение, культура заставляют их вести себя именно так, как они себя ведут. Почему одно и то же переживание действует на одного человека так, а на другого – иначе. Что человек испытывает в глубине души и как это соотносится с тем, как он себя ведет и как его воспринимают другие. И так далее.

Всякий текст, даже плохой, чему-то учит, то есть что-то о чем-то сообщает. Так что если вы пишете – вы тем самым учите. Тут уж никуда не денешься.

Но бывает и намеренное, целенаправленное преподавание посредством текстов.

~

Давайте-ка проголосуем, если вы не против. Кто из вас не знал о каком-то факте до того, как прочел Курта Воннегута? Или, скажем, благодаря этому чтению узнал что-нибудь из истории? Сколько тут таких, кто вынес из его текстов какую-то идею, мнение, что-то подобное?

Быстренько составьте список всего этого. Повернитесь к кому-нибудь из товарищей и расскажите, что вам удалось узнать. Лицом к лицу. (Если это невозможно проделать сию минуту – дождитесь первого же удобного момента.) Курту бы это очень понравилось.

А теперь выложите результаты в Facebook. (Простите меня, Курт!)

~

Воннегут учит целенаправленно.

Пусть он и не написал ту книжку для детей (хотя придумал для нее заглавие – «Добро пожаловать на Землю»), но он снова и снова внушает своим читателям-подросткам и читателям-взрослым идею культурной относительности, «то, что мне очень хотелось бы им рассказать». Это подтекст всего, что он когда-либо написал.

Помимо преподавания исподволь, с помощью фабулы и персонажей, Воннегут иногда учит в открытую. Он постоянно информирует читателя о тех исторических событиях и фигурах, которые его волнуют и которые, как он полагает, должны волновать других.

Вы ведь слыхали про Сакко и Ванцетти? Неужели нет? Что ж, в «Рецидивисте» он использует свой немалый талант рассказчика (действующий по принципу «морковка на веревочке»), чтобы побудить вас захотеть узнать, кто они были такие. Или чтобы напомнить вам о них, если вы уже знаете.

Воннегут откровенно просвещает, но заодно еще и заманивает читателя (по К. В., такое заманивание – самое важное умение рассказчика, см. главу «Сюжет»), вовремя показывая «морковки» и ловко вплетая их в основную сюжетную линию, чтобы вы не переставали с неослабевающим любопытством глотать текст.

В прологе он упоминает Сакко и Ванцетти на с. 5, 9, 11 и 12 [издания, указанного в библиографии], всякий раз давая общие сведения о героической роли, которую они играли в рабочем движении, и об их трагической и несправедливой участи. В самом конце пролога, перед тем как взяться за вымышленный сюжет, он приводит выдержку из письма Сакко сыну. Письмо написано за три дня до казни Сакко.

В первой главе повествователь, Уолтер Ф. Старбак, размышляет о времени, а также о деле Сакко и Ванцетти:

Подумалось мне о Сакко и Ванцетти. Я, когда молодой был, верил: их страдания ну просто мир встрепенуться заставят, всеми овладеет неодолимая, маниакальная жажда справедливости, чтобы простой человек мог правды добиться.

Семнадцать глав спустя Старбак снова размышляет над этим:

Недавно спрашиваю… бывшего ночного портье ‹…›: вы про Сакко и Ванцетти слыхали? Ну как же, говорит, бандиты эти из чикагских богачей, изобретательные были убийцы. Он их с Леопольдом и Лёбом спутал[263].

Почему у меня это пробуждает грустные чувства? В молодости мне казалось: историю Сакко и Ванцетти будут часто вспоминать со слезами на глазах, никогда о них не забудут и сделаются они со временем такими же всем известными, как Иисус Христос[264].

В главах 18 и 19, подразнив вас на протяжении всего текста туманными заявлениями о важности их трагедии, повествователь впервые представляет вам ужасные подробности – в виде постскриптума: это признание реального преступника в убийствах, в которых обвинили Сакко и Ванцетти и за которые их казнили. Только после этого рассказывается вся история случившегося с Сакко и Ванцетти – как своего рода история страстей Христовых.

Стоит это прочесть, поверьте. Есть в этом что-то очень знакомое. Как будто написано про наши времена.

~

Надо признаться, раньше я никогда толком не была уверена, что же с ними случилось, как если бы меня не было на уроке, когда это проходили (так всегда говорит один мой приятель, когда его ловят на незнании того, что полагалось бы знать). Но это попросту не относилось к истории моего поколения.

~

Так Воннегут обращается к теме рабочего движения и воскрешает его героев, которые были так важны для него и для всей страны в годы его юности.

В моем понимании святой – это такой человек, который и в непорядочном обществе остается порядочным человеком[265][266].

Однажды вечером я посмотрела фильм «Сельма»[267]. В 1965 г., в то самое время, когда происходит действие картины, я как раз была в Сельме и вообще на Юге, принимала участие в знаменитом марше, показанном в этой ленте (я шла от Арканзасского университета). Это и устрашало, и вдохновляло. Эти события преподали мне очень серьезные уроки и оказали на меня неизгладимое воздействие.

Я опасалась смотреть этот фильм. Однако, мне кажется (если не считать ошибочного изображения президента Линдона Джонсона как препятствия на пути Мартина Лютера Кинга и Движения за гражданские права в целом, а не как человека, распахнувшего им ворота, – вопиющее голливудское упрощение!), в этой картине хорошо уловлена ненасильственность этого движения, дух времени и поднимавшихся тогда проблем – настолько хорошо, насколько это вообще доступно кинематографу.

Зло, с которым мы тогда боролись, теперь вроде бы побеждено, так что – ура! Но нам необходимо и сегодня знать, что это была за борьба и что за зло. И какое зло пришло ему на смену. И какая борьба с этим нынешним злом теперь идет.

Нам показали наших тогдашних святых. Им воздали должное, так что – ура! Знать, чего стоит преодоление общественных проблем, – необходимо.

~

Преподавание – штука взаимная. Как говорится, это улица с двусторонним движением.

Когда вы учите, вы одновременно учитесь. Мне казалось, что это какое-то волшебство: я стала лучше писать во многом благодаря тому, что разобрала множество романов, рассказов, стихотворений и очерков, дабы указать своим студентам на таящиеся в этих текстах сокровища (и по части содержания, и по части писательского мастерства как такового).

То же самое происходит, когда вы «учите» читателя в ваших текстах. Со мной это случилось буквально только что. Чтобы объяснить, как Курт использует историю Сакко и Ванцетти, я несколько раз перечитала его версию событий, изложенную в «Рецидивисте», составила ее резюме, перечитала его и почти все вычеркнула. Теперь история Сакко и Ванцетти отлично врезалась мне в мозг и в сердце. Таково мастерство Воннегута.

Вэнс Бурджейли, близкий друг Воннегута и его спутник по многим путешествиям, двадцать два года преподававший в той же айовской мастерской, отмечал: «Просто поразительно, как многому меня за эти годы научили студенты мастерской. Я частенько вспоминал, что в аппалачском английском[268] глагол “учить” действует в обе стороны: слова “Она учила” могут относиться и к ее преподавательской деятельности, и к изучению ею какого-то предмета»[269].

Мне представляется, что Курт имел в виду эту неоднозначность, когда подарил мне экземпляр «Бойни номер пять» с таким автографом: «Сьюзен – хорошей ученице, хорошему учителю».

Глава 14

Воннегут в аудитории

Каким был Воннегут в аудитории?

Он был замечательный. И серьезный, и веселый. Всегда умевший развлечь и увлечь. Проницательный, доброжелательный. Приземленный. Частенько – немного потрепанный. Он курил. Он рисовал на доске и на бумаге всякие завитушки и почеркушки. Он был, по сути, такой же преподаватель, какой и писатель.

В этом смысле он походил на двух своих персонажей – Мэри из романа «Галапагосы» и Юджина из романа «Фокус-покус». Во всяком случае таким он представал перед нами на занятиях Писательской мастерской Айовского университета в 1965–1967 гг.

Он и прежде преподавал – один год.

Это была школа для проблемных детей – для богатых проблемных детей, ибо требовались немалые деньги, чтобы сюда попасть. Она располагалась в Сэндвиче, на мысе Код. Я в одном лице играл роли всех учителей английского языка и литературы для всех ребят, которые пребывали в возрасте старшеклассников, хотя многие из них толком не умели ни читать, ни писать. Эти детки по той или иной причине стали очень неудобны для своих родителей. Время от времени в управлении полиции заявляли: «Либо этот парень отправится в школу с четкой структурой, в какую-то среду с четкой структурой, либо мы его посадим за решетку». Там были ребята с дефектами мозга и вообще всякого рода ребята, у которых что-то было не в порядке[270].

У меня сохранилось очень яркое воспоминание о том, как Курт на занятиях пересказывал нам рассказ, который написал один из этих ребят, страдающий психическим заболеванием. У мальчика, его героя, целый шкаф всяких стеклянных штучек, которые он обожает. Он вынимает их одну за другой, любовно рассматривает, осторожно ставит на пол. Случайно разбивается одна, потом другая – а может, это мальчик случайно их разбивает. Так или иначе, все они бьются друг о друга и разбиваются вдребезги. И он, опустившись на четвереньки посреди этих осколков, отчаянно пытается соединить их обратно, изрезав себе руки.

Помню, какое было лицо у Курта, когда он нам это рассказывал. Помню эту беззащитную полуулыбку, это ироническое, полное боли, сострадательное выражение.

~

«Вы будете великолепным преподавателем. Этого потребует и ваше «я», и ваши студенты, – писал он своему коллеге-писателю Ричарду Геману по поводу присоединения последнего к педагогическому штату Айовского университета. – Вашему попечению доверят чудовищное количество настоящих писателей».

Позже Воннегут преподавал в Гарварде и в Городском колледже Нью-Йорка, но он говорил, что лучше всего ему преподавалось именно в Айове. В дальнейшем его жизненные обстоятельства изменились. Когда он учил гарвардцев, его брак трещал по швам. Когда он учил студентов Городского колледжа, у него была масса других проектов[271].

О Воннегуте написали некоторые его бывшие студенты: Гейл Годвин, Джон Ирвинг, Барри Джей Каплан, Джим Зигельман, Дик Камминс, Джон Кейси – и наверняка еще какие-то. Я тоже отметилась[272].

«Сами групповые занятия – не такая уж важная штука. Главное происходит днем, в вашем кабинете, во время бесед со студентами тет-а-тет», – наставлял он Ричарда Гемана[273].

«Во время этих индивидуальных встреч, – вспоминает Гейл Годвин, – он держался раскованно и весело, словно мастер дзен». Он прочел ее новеллу (из которой позже вырастет ее первый роман – «Перфекционист») и сделал пометки на полях (карандашом, так он проявлял уважение к своим студентам): «Славно», «Первый сорт». Или – «Не надо: проходной эпизод из прошлого, тормозит действие». Она призналась ему, что подумывает расширить эту вещь до романа, и спрашивала его мнение. «Ну, по-моему, это и так отличная штука», – отозвался Воннегут. На следующей индивидуальной встрече она поведала ему, что решила «все-таки попробовать обратить ее в роман. “Прекрасная мысль!” – с энтузиазмом воскликнул он».

«Разумеется, приносило немалую пользу наличие более взрослого и уверенного в себе писателя, который пристально читал мои рукописи, – отмечает Джон Ирвинг в одном интервью. – Но я обнаружил, что мне это уже почти не нужно, к тому времени, как попал в Айовский университет. И это привело меня к… Курту Воннегуту». Тот просто говорил: «“Эту часть мне скучно было читать”. И потом, через сотню страниц: “А вот это очень смешной кусок”. Иногда он замечал: “Вам явно очень нравится это слово, а?” Но, как правило, он просто позволял писать как мне вздумается»[274].

Барри Джей Каплан рассказывал мне, что на первой его индивидуальной встрече с Воннегутом, проходившей в рамках Писательской мастерской, оба курили, глядя в пол, раздвинув ноги и почти соприкасаясь коленями. Тянулось неуютное молчание. Наконец Курт произнес: «Ваши рассказы очень меня нервируют». Барри в тревоге ждал, что будет дальше. Курт скинул с языка табачную крошку. Снова безмолвие. Наконец Курт заявил: «Даже не знаю, что про них сказать». Барри ответил: «А-а». И продолжал сидеть в застывшей позе. Тут Курт посмотрел ему прямо в глаза: «Я имею в виду… Мне просто кажется, что вам стоило бы и дальше их писать, понимаете?»

После этого Барри приносил ему всё новые и новые рассказы. Курт поощрял его, никак не вмешиваясь в творческий процесс. Барри стал научным ассистентом Курта, хотя тот за весь семестр попросил его сделать всего две вещи – найти карту Дрездена накануне Второй мировой и узнать, где можно прочесть правила Детской бейсбольной лиги.

Воннегут позже признавался в письме Гейл Годвин:

На этих индивидуальных встречах со всеми вами я делал лишь одно: как бы говорил «Доверьтесь мне». Как бы предупреждал: сейчас я очень осторожно, вот этими двумя пальцами, открою вам рот, и аккуратно, чтобы не поставить синяк на ваш надгортанник, ухвачусь за кончик этой узенькой магнитофонной пленки, которая у вас внутри, и медленно, плавно вытяну ее из вас. Это ваша личная пленка, и другой такой нет в целом мире[275].

Если бы у меня когда-нибудь состоялось такое же индивидуальное занятие с ним, я бы, возможно, почувствовала, как из меня вытягивают то, что я могу сказать миру. Но я была слишком робкой. И ни разу не попросила его об индивидуальном занятии.

Мой совет студентам: не робейте.

Впрочем, даже если вы не в силах победить собственную робость, вы все равно можете научиться массе всяких вещей – подобно тому, как он сам научился у своего наставника, а я научилась у самого К. В., в относительной анонимности многолюдной аудитории, где чувствуешь себя в безопасности.

~

Курт советовал Джону Ирвингу, работавшему над первым романом, «интересоваться нижним бельем одной молодой особы так же сильно, как должны интересоваться им мои читатели». Ирвинг внес в рукопись соответствующие поправки, но «вероятно, не до нужной степени ‹…›. Впрочем, он всегда утверждал, что я пишу прямо-таки с огромным энтузиазмом. Он говорил мне:

– Никогда не теряйте этого энтузиазма. Слишком много на свете писателей, которые относятся к своей работе вообще без всякого энтузиазма»[276].

~

В айовской Писательской мастерской тех времен студентов было намного больше студенток. Среди преподавателей – ни одной женщины. Цветных тоже было мало, а сообщество геев и лесбиянок тогда вообще вело подпольное существование.

Ронни Сэндрофф, занимавшаяся в мастерской вместе со мной, вспоминает следующую историю.

– Вы верите, что такой мощный рассказ написала женщина? – спросил Воннегут, указывая на меня в конце семестра, когда он раскрывал авторство рассказов, которые мы читали на занятиях. Я так и засияла от этой похвалы: надо же, он сказал «мощный». Но одновременно мне сделалось как-то неприятно. Это было всего-то года за два до взлета феминизма. Когда начался всплеск этого движения, мне по крайней мере стало понятно, почему меня так и передернуло от его слов: мол, изумительно и потрясающе, что женщина может хорошо писать. Мир тогда был не таким уютным для женщин, как сейчас. Для мужчин, впрочем, тоже.

Такие же обиды испытывала в те годы я – и другие студентки, занимавшиеся в мастерской. Некоторые случаи были вполне очевидны и вопиющи. Так, один студент заявил мне, когда я только-только начала заниматься: он, видите ли, не думает, что женщинам следует писать. В ту пору считалось более или менее приемлемым говорить такое публично, вот он и сказал это мне прямо в глаза. Казалось, он опасается, как бы мы не захватили места, предназначенные для мужчин.

Общество тогда еще не выработало словаря для такого поведения. Слово «сексистский» еще не вошло в общепринятый обиход. Так что эти переживания очень смущали и озадачивали – у нас еще не было даже слов, чтобы их выразить.

Однажды на вечеринке в доме у Воннегута, после того как он прочел мой рассказ, который ему не очень-то понравился, я заявила ему, что уж следующий-то ему точно придется по душе. Держа в руке бокал, он подмигнул мне и произнес: «Вы хорошенькая девушка, Сьюзен, вы и без того всегда можете легко выйти замуж». Меня это просто ошеломило. Какое это имеет отношение к сжигавшему меня желанию писать? Я так и застыла с открытым ртом. Мужчине он бы такого никогда не сказал. Я понимала, что он заигрывает со мной, считает, что делает мне комплимент. Но это лишь усугубило мою обиду.

Прошло четырнадцать лет (за эти годы феминистское движение сильно активизировалось), и на другой вечеринке, которую устраивали в Нью-Йорке в честь Хосе Доносо, посетившего США, я напомнила Курту о его тогдашних словах. Он недоуменно заморгал: «Неужели я так сказал?» В попытке оправдаться он заметил: «Что ж, ведь это жизненный путь, который и в самом деле открыт для женщин». Он встал и принес себе еще бокал. А затем извинился. Теперь, по прошествии многих лет, отойдя от этой сцены на значительное расстояние, я понимаю, что его ответ носил (как ему представлялось) практический характер. Писательство было для него неразрывно связано с зарабатыванием на жизнь.

Как правило, такого рода сексизм (подобный воннегутовскому, показанному в этих историях) произрастал из своего рода «культурного слепого пятна». Воннегут был продуктом своего поколения и культуры, хотя всячески боролся с их багажом. Он не проявлял сексизм намеренно, он не хотел никого обидеть такими замечаниями.

Подобного рода слепые пятна есть в любой культуре (если уж мы хотим выражаться предельно благожелательно). Возможно, в вас они тоже где-то кроются. Сексизм, расизм, национализм, эйджизм[277]. Гомофобия. Политические и региональные предрассудки. Преподаватели тоже люди, и у них тоже бывают слепые пятна. Эти люди, возможно, не разглядят ваш талант, не вспомнят вас спустя некоторое время (то и другое применимо к упоминавшемуся нами наставнику Воннегута) или же будут относиться к вам с полнейшим безразличием. Но это не значит, что у них ничему нельзя научиться. Это не значит, что сами они – какие-то злодеи.

Зло в данном случае – само слепое пятно.

Коварная, губительная, тлетворная, унижающая других самоуверенность и эгоистичность.

Но тут есть и плюс: осознание происходящего позволяет воспарить над очевидными оскорблениями.

В связи с этим – четыре совета:

1. Распознайте слепое пятно.

2. Заявите о нем вслух.

3. Постоянно имейте в виду вашу собственную цель.

4. Ожидайте перемен.

~

Люди и времена меняются. Дергано, неровно, постепенно. Воннегут тоже менялся.

«Современное американское движение за женские права, – писал Воннегут в 1981 г., – в самом глубинном, океанском смысле есть стремление женщин к тому, чтобы их любили не только за их способности к деторождению ‹…›. И сопротивление законотворцев-мужчин, которые отказываются одобрить поправку “О равноправии”, на самом деле, по-моему, означает прямой ответ: “Извините, девочки, но нам в вас на самом деле нравится лишь способность к деторождению”»[278].

Под конец своей жизни Курт иногда присылал мне открытки и вырезки, посвященные проблемам равноправия женщин.

~

Джим Зигельман, один из «самородков», как именовали себя гарвардские студенты, обучавшиеся у Воннегута, сообщает: К. В. говорил им, что курсы писательского мастерства часто приносят больше вреда, чем пользы, ибо «люди самым зловредным образом вгрызаются в произведения друг друга, сработанные с такими стараниями». В Айове порой так и было.

Воннегут предостерегал Барри Каплана, чтобы тот не показывал свои рассказы (очень своеобразные) на занятиях мастерской. Один-два раза Барри все-таки это проделал, и студенты обозвали их нигилистическими и антиписательскими.

Как выяснилось, очень полезно научиться нормально переживать такие придирки, которых на наших занятиях было полно: это помогает нарастить толстую шкуру. Но это довольно скверно влияет на расцветание вашего духа, на вашу самооценку, на ваше отношение к собратьям-литераторам, не говоря уж о том, что и как вы пишете.

Начав преподавать в Гарварде, Воннегут сразу же решил избежать этого. Он вообще отменил мастерскую в традиционном смысле слова. Вместо этого его студенты разбирались, что делает великие классические рассказы такими потрясающими. Воннегут говорил о писательстве, однако тексты своих студентов предпочитал обсуждать лишь на индивидуальных занятиях.

Зигельман тогда писал в основном коротенькие юморески для университетской газеты Harvard Lampoon. По его словам, Воннегут побуждал его «дать людям возможность не только смеяться над тем, что я пишу, но и реагировать на это иначе… [советовал мне] описывать чувства, а не только картинки и сценки, создавать полнокровных персонажей… рассказывать о любви, тайнах, человеческих переживаниях, а не только сочинять “водевильчики”».

Воннегут предупреждал, что процесс писания мучителен, а возможности печататься до обидного скудны (и это, заметьте, было в 1970-х, которые сегодня многим представляются золотым веком публикаций начинающих авторов). Он уговаривал студентов следовать инстинктам, освободиться от истории литературы и от тяжести Гарварда на плечах.

«Ваше сознание – замечательная машина, – говорил он. – Достаточно включить ее и позволить ей спокойно работать – и она выдаст нечто удивительное»[279].

~

«Когда мы у вас учились, вы позволяли нам всё понять самим, – как-то раз сказала ему Гейл Годвин. – Но вы всегда были рядом с нами, всегда были готовы нам помочь, иначе мы бы ничего этого не поняли»[280].

~

Доверие – вещь взаимная. На этих занятиях, как групповых, так и индивидуальных, он, в сущности, делал одно: доверял нам. Он верил, что мы будем вытягивать наши «магнитофонные ленты» наружу с присущим каждому из нас темпом, своими особыми путями. Что получится – то получится. Или не получится.

~

Мне, честно говоря, непросто было завершить эту тему. Курт Воннегут научил меня еще множеству всякой всячины, касающейся писательства. В те дни, когда мне остро не хватало моделей для подражания, показывающих, что человек может упорно продвигаться к своей цели и даже процветать вопреки личным и общественным травмам, он был рядом, он учил и писал – служа мне образцом.

То, чему он учил, было важнее, чем писательство как таковое.

Он вел нас к тому, чтобы мы ненавидели войну, сострадали своим персонажам, уважали людей, сомневались в жестких принципах, глубоко переживали происходящее в мире, старались вести себя достойно, умели смеяться. И рассказывать полезные враки.

Он обучал нас этому своими отзывами на чьи-то рассказы, своими историями, своими негромкими замечаниями, своим отношением к нам и просто тем, что был собой.

В 1980-е гг. я каждые несколько недель пела госпелы в лофте одного моего друга в Сохо – с группой превосходных певцов, состав которой постоянно менялся. Мы пели а капелла. Мы импровизировали и гармонизировали. В один из вечеров кто-то предложил: пускай кто-нибудь поет только одну ноту, а другие выстраивают вокруг нее гармонию. Казалось, роль этого «кого-нибудь» – статичная и скучная, так что я не стала вызываться ее исполнять, но, когда пришел и мой черед, оказалось, что удерживание одной ноты (пока все прочие голоса поднимаются, опускаются, оплетают ее) не только требует огромной сосредоточенности, но и вызывает ощущение особого физического напряжения, словно я – опора раскачивающейся палатки, словно я не даю ей завалиться в ту или другую сторону. Вот чем был для меня Курт Воннегут – уникальной, надежно поддерживающей нотой.

~

Вот два примера заданий, которые Воннегут давал участникам Писательской мастерской в рамках курса «Формы художественной прозы», нацеленного на изучение такой прозы с писательской точки зрения (этот курс посещало около восьмидесяти студентов). Я храню их все эти годы – вместе с текстами, которые написала, работая над этими заданиями. Несколько лет назад я отдала копию второго задания Дэну Уэйкфилду, который опубликовал ее в составлявшихся им «Письмах» Воннегута, поскольку это задание построено как письмо. Первое задание, можно сказать, еще не лишилось невинности: оно никогда прежде не публиковалось[281].

ИТОГОВЫЕ ЗАДАНИЯ ПО КУРСУ

«ФОРМЫ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПРОЗЫ»

30 ноября 1965 г.

Мои любимые,

этот курс начинался как «Формы и теория художественной прозы», затем стал «Формами художественной прозы», потом – «Формами и текстурой художественной прозы», потом – «Поверхностной критикой» (с подзаголовком «Как цедить слова, подобно настоящему крутому профи»). Вероятно, к тому времени, как настанет мрачный февраль, курс будет называться «Введение в ветеринарию». Как мне говорил один очень близкий друг много лет назад, «шляпу не снимай – мало ли куда нас занесет».

Что касается ваших итоговых работ, мне хочется, чтобы они были одновременно и циничными, и религиозными. Хочу, чтобы вы обожали Вселенную, чтобы вас легко было привести в восторг, но чтобы вы готовы были выразить нетерпеливое неудовольствие насчет тех художников, которые оскорбляют ваши собственные глубинные представления о том, какова Вселенная или какой ей следует быть. «Но главное: будь верен сам себе…»[282]

Предлагаю вам прочесть пятнадцать историй, вошедшие в антологию под названием «Мастера современного рассказа» (редактор – W. Havighurst [У. Хэвигхёрст]; Harcourt, Brace, 1955, в бумажной обложке – 14,95 долл.). Читайте их для удовольствия и удовлетворения, приступая к каждому так, словно всего семь минут назад вы приняли две унции очень хорошего спиртного. «Будьте же как дети…»

Затем возьмите чистый лист бумаги, воспроизведите на нем оглавление этого сборника и вместо номеров страниц проставьте оценки – от A до F[283]. Эти отметки должны быть по-детски эгоистичными и грубоватыми показателями того, насколько вас порадовал (или не порадовал) тот или иной текст. Мне, в общем-то, все равно, какие именно отметки вы поставите. Но я настаиваю, чтобы какие-то истории понравились вам больше других.

По сути, вам нужно вообразить себя младшим редактором хорошего литературного журнала, не имеющим отношения к каким-то там университетам и приносящим немалую пользу на своем скромном посту. Выберите три рассказа, которые понравились вам больше всего, и три рассказа, которые понравились вам меньше всего (в сумме получается шесть). Представьте, что авторы прислали их в журнал, рассчитывая на публикацию. Напишите внутреннюю рецензию на каждый из них – мудро, уважительно, остроумно, со знанием дела, причем такая компетентность должна порождать в вас определенную снисходительность: вы опытный сотрудник, вы уже много повидали таких рассказов.

Не пытайтесь проделывать это как ученый критик, или как ценитель, пьянеющий от искусства, или как варвар, орудующий на литературном базаре. Проделайте это как тонко чувствующий читатель с некоторой практической сметкой насчет того, какие рассказы могут добиться успеха, а какие – нет. Хвалите или ругайте сколько влезет, но делайте это более-менее приглаженно, прагматично, обращая пристальное, въедливое внимание на раздражающие детали – или на такие, которые искупают собой все недостатки рассказа. Проявляйте собственную уникальность. Выступите как хороший редактор. Господь свидетель – Вселенной нужно побольше хороших редакторов.

Поскольку вас восемьдесят душ и поскольку я не намерен ослепнуть или кого-нибудь убить, мне вполне хватит примерно двадцати страниц от каждого из вас. Не перебарщивайте. Не выпендривайтесь. Используйте слова, которые я знаю.

Полоний

ИТОГОВЫЕ ЗАДАНИЯ ПО КУРСУ

«ФОРМЫ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПРОЗЫ»

ГРУППА ВОННЕГУТА

15 марта 1966 г.

Дорогой Сэм,

что касается работ, которые мы прочли в рамках этого курса, следует иметь в виду: это лишь те книги, с которыми знаком сам преподаватель. Прошу вас сделать следующее:

1. Напишите четырехстраничное сочинение о механических и духовных ограничениях (если таковые, на ваш взгляд, вообще имеются), которые испытывает на себе рассказ по сравнению с романом.

2. Хотя это нелепо и глупо, опишите не более чем в двадцати пяти словах сюжет каждой из четырех книг, которые мы прочли. Затем напишите четырехстраничное сочинение о (бес)полезности их сюжета для писателя и для читателя.

3. Не подглядывая в текст, назовите четырех второстепенных персонажей, которых вы хорошо помните. Затем проведите исследование (уже с текстом в руках) и напишите, какие методы использовали авторы, чтобы эти персонажи запали вам в душу. Опять же, по четыре страницы на каждого героя.

4. Один студент объявил на занятиях: ему кажется, что некоторые из книг, которые мы читаем, чертовски депрессивные, так что ему хотелось прекратить чтение. Ваш комментарий?

Ну как? Честное задание?

Пишите как человек. Пишите как писатель.

Ваш собрат во Христе

(как положено заканчивать письма, адресованные папе римскому)

Гус

Рукописная пометка С. М.:

с. 114, Путешествие…

Глава 15

Тяготы и утешения

Как писатель вы обеспечиваете других удовольствием (и утолением печалей), даруемым чтением. Вы дарите им неизмеримую ценность – коммуникацию с помощью дешевого и доступного средства: написанного слова.

‹…› В доме Воннегутов, злостных неплательщиков, и в расположенном рядом доме Голдстейнов, банкротов, было много книг. Так получилось, что дети Голдстейнов, я и дети Марксов, что жили по соседству и чей отец вскоре внезапно скончается, могли читать так же легко, как есть шоколадное мороженое. В самом нежном возрасте, тише воды, никого не беспокоя, мы, послушные дети, получали совет и утешение от человеческих умов более спокойных и терпеливых, веселых и бесстрашных, чем наши родители могли себе позволить[284].

Если вы недоумеваете, что же, черт побери, вы делаете со своей жизнью, позвольте мне вам напомнить: вы сообщаете людям, таким же благоразумным и гуманным, как вы сами, то, что им отчаянно нужно услышать: другие чувствуют то же, что и они[285].

Вот мой любимый комикс из журнала The New Yorker. Он состоит из четырех частей. Первая картинка: женщина сидит в комнате, одна-одинешенька, и читает книгу. Вторая: она откладывает книгу, встает с кресла, пересекает комнату. Третья: она снова садится в кресло, теперь в руке у нее карандаш. Четвертая: она пишет карандашом на полях книги, которую читает, – «Как это верно».

На склоне лет Воннегут писал:

Знаете ли вы, что все великие произведения ‹…› – о том, как тошно быть человеком? (И разве не легче становится от того, что хоть кто-то догадался об этом сказать?)[286]

Дорогой Курт, милый, смешной и чудной, я не согласна, что вся великая лит-ра сводится именно к этому. И я вообще не согласна, что человеком быть так уж тошно. Но кому-то наверняка стало гораздо легче благодаря тому, что вы это сказали. Мне бы тоже стало от этого легче, будь я намного моложе. Возможно, меня еще ждет такое же облегчение – кто знает?

Если вы писатель или еще какой-то художник, плоды вашего самовыражения наверняка окажутся созвучны душе и настроению кого-то еще – хотя бы одного. Можете на это смело рассчитывать.

~

Если вы можете это делать [читать], значит, вы можете отправиться на южнотихоокеанский китобойный промысел вместе с Германом Мелвиллом или понаблюдать, как мадам Бовари испоганивает свою парижскую жизнь[287].

Что бы ни случилось в будущем с преподаванием литературы в классах и аудиториях, бессчетные миллионы американцев будут продолжать медитировать с книгами в полном уединении, получая возможность хотя бы ненадолго убежать от собственного усталого сознания[288].

– Нет, я никакими зельями не торгую. Я писатель.

– А почему вы думаете, что писатели не торгуют зельем?

– Сдаюсь. Признаю себя виновным[289].

‹…› Основная задача художника – сделать так, чтобы люди научились хотя бы немного радоваться жизни[290][291].

~

Воннегут вплел свою неколебимую веру в свободу чтения (и – следовательно – свой страх цензуры и ненависть к ней) в свой первый роман – «Механическое пианино». В обществе, описанном в этой книге, читатели испытывают не меньше ограничений, чем писатели.

Когда в этом романе жена писателя объясняет, что ее мужу присвоили «классификационный номер» и он подал свою рукопись на рассмотрение одного из «книжных клубов», Холъярд (представитель Госдепартамента) поясняет для иностранного гостя, что такое книжные клубы в его стране:

– Имеется двенадцать таких клубов, – вмешался Холъярд. – Каждый из них отбирает книги для определенного типа читателей.

– Значит, имеется двенадцать типов читателей? – спросил Хашдрахр.

– Сейчас уже поговаривают о тринадцатом и даже о четырнадцатом, – сказал Холъярд[292].

~

В конце 1960-х гг. Воннегут попробовал заняться трансцендентальной медитацией. Тогда все пробовали ею заниматься (его жена и дочь – тоже). Он описал этот опыт в «Судьбах хуже смерти»:

Самому же мне показалось, что ТМ – это вроде как соснуть после обеда: приятно, только ничего существенного не происходит, ни лучше не становишься, ни хуже. Или вроде как ныряешь с аквалангом в тепловатый бульон. Розовый шелковый шарф над тобой развевается, прыгнул – а шарф на поверхности бассейна плавает.

‹…› Становилось понятно, что тем же самым я и прежде занимался тысячи раз.

Занимался я этим, когда бы вы думали? – за чтением!

Лет с восьми или около того у меня завелась привычка переживать все происходившее с людьми, про которых было написано в книге ‹…›. И мир для меня в такие минуты переставал существовать. Если книга попадалась захватывающая, я начинал реже дышать, пульс бился тише, ну в точности как при ТМ.

То есть я по части ТМ был уже настоящий ветеран. Пробуждаясь от своих медитаций на западный манер, я нередко испытывал такое чувство, будто поумнел.

~

Там же он расхваливает книгопечатание как предпочтительную систему доставки эликсира чтения:

‹…› Теперь многие смотрят на печатную страницу только как на образчик уже не самой современной технологии, которую китайцы изобрели аж две тысячи лет назад. Нет сомнения, поначалу книги действительно представляли собой способ хранить и передавать информацию, и во времена Гутенберга романтичны они были не больше, чем компьютер в наши времена. Но так уж получается – ничего подобного не предусматривалось, – что вид книги, физическое ощущение книги, соединившись с обученным грамоте человеком, который сидит на стуле с прямой спинкой, способны породить некое духовное состояние, бесценное по своей значительности и глубине.

Вот такого рода медитация – хотя, как уже сказано, возникает она непредумышленно, – это, быть может, самая большая ценность, без которой невозможна была бы наша культура.

Так что ни в коем случае нельзя нам отказаться от книги, и пусть дисплеи с принтерами останутся только для материй примитивных и вполне земных[293].

Не отказывайтесь от книг. Их дружелюбная тяжесть так приятна. А легкое, сладостное сопротивление их страниц, когда вы перелистываете их чувствительными кончиками пальцев? Значительная часть нашего мозга приспособлена для того, чтобы решать, что же такое трогают наши руки, полезно это для нас или вредно. Всякий более или менее стоящий мозг знает, что книги для нас полезны[294].

~

В предисловии к сборнику рассказов «Табакерка из Багомбо» Воннегут замечательно описывает, как люди целыми семьями читали рассказы в золотой век бумажных журналов – в 1940-е и 1950-е гг. Я в то время была еще ребенком, и описание пробуждает во мне ностальгию по той эпохе в истории рассказа, когда он служил более тихой, мягкой, интимной формой коллективного развлечения.

‹…› Из всех развлекательных повествовательных жанров рассказ больше всего сходен с буддистскими техниками медитации – по своему физиологическому и психологическому воздействию на человека.

То есть истории, собранные в этом сборнике – как и в любом другом сборнике рассказов, – это как будто буддистские медитации, хоть и короткие, но зато освежающие периоды здорового сна.

~

Опытные практики медитации могут не согласиться с воннегутовским уравнением «состояние чтения = медитативное состояние». Несомненно, тут есть немалое сходство. Но воздействует ли чтение на мозг так же, как медитация? Это следовало бы проверить с помощью научных методов.

И что бы вы думали? Эксперименты, проведенные с участием контрольной группы, доказывают правоту Воннегута в самом главном: наш мозг действительно знает, что читать полезно. Особенно настоящую художественную прозу. Об этом сообщают научные журналы NeuroImage, Brain & Language и Annual Review of Psychology.

Авторы одного исследования обнаружили, что «после чтения серьезной художественной прозы (в отличие от чтения поп-фикшн или серьезного нон-фикшн) испытуемые лучше выполняли тесты, направленные на измерение уровня эмпатии, социальной восприимчивости и эмоционального интеллекта…». Выходит, хорошая художественная проза улучшает социальные навыки. Почему? Потому что она оставляет больше простора для воображения, заставляя наше сознание строить догадки насчет персонажей и увеличивая нашу чувствительность по отношению к «сложным системам эмоций и эмоциональным нюансам»[295].

Ученые выявили и другие особенности: «Складывается впечатление, что мозг не проводит существенного различия между чтением о впечатлении или опыте и переживанием этого впечатления или опыта в реальной жизни: в обоих случаях происходит стимуляция одних и тех же неврологических областей».

Художественная проза, с ее пряными деталями, изобретательными метафорами и зоркими описаниями людей и их поступков, предлагает нам особенно богатую копию реального мира. Более того, в одном отношении романы даже выходят за пределы простой имитации действительности ‹…›: речь идет о предоставлении возможности полностью погрузиться в мысли и чувства других людей[296].

~

На протяжении пяти лет я вела в двух больницах семинары для специалистов-медиков. Занятия проходили в рамках программы «Литература и медицина: гуманитарный подход как основа здравоохранения». Одним из основных их принципов стала как раз идея о мощном воздействии литературы на человека в целом и на его организм. Программа стартовала в штате Мэн в 1996 г. Ее цель – побуждать «специалистов, работающих в сфере здравоохранения… задумываться о своих профессиональных ролях посредством чтения пьес, стихов, рассказов и более крупных форм художественной прозы, а также документальных историй о жизни людей – и делиться этими размышлениями с коллегами»[297].

Удалось получить множество фактических свидетельств воздействия чтения на участников программы (пусть такие свидетельства и нельзя считать строго научными). Так, социальная работница из ветеранского госпиталя, прочитав «заданный» мною роман о женщине-солдате, воюющей в Ираке, и о ее мнимой противнице из числа мирных жителей, заявила, что никогда больше не будет нетерпеливой с женщинами-ветеранами, с которыми она работает в палате жертв изнасилования. Одна медсестра сообщила, что ей и так были небезразличны пациенты, находящиеся в коме, и другие больные, неспособные общаться с внешним миром, однако после того, как она прочла книгу, написанную таким пациентом, и посмотрела ее экранизацию, испытанное потрясение побудило ее стараться глубже понять сознание этих больных и их человеческие качества. Коротенький рассказ о медсестрах, ассистирующих нетрезвому хирургу, породил замечательно многолюдный хор откликов. Ознакомление с номером литературного журнала, посвященным военной теме, вызвало целый шквал историй: тут были и их собственные, и пересказ того, что пережили их пациенты. И так далее[298].

Нарративная медицина быстро становится одной из составляющих программы медицинских школ и вузов. Чтение литературы (и написание литературных текстов) все больше признаётся как способ развивать в будущих врачах чувствительность к особенностям пациента и навыки межличностного общения. Чтение и сочинительство сходным образом помогают самым разным социальным слоям – от заключенных и ветеранов до молодежи, находящейся в группах риска. В общем, эти занятия полезны всем.

~

«Чтение под угрозой. Социологическое исследование чтения художественной литературы в Америке» – так называется доклад, подготовленный чуть больше десятка лет назад Национальным фондом искусств США. Как выяснили составители доклада, объемы чтения художественной литературы в Соединенных Штатах стремительно сокращаются, особенно среди молодежи. По просьбе Фонда американское Бюро переписей населения провело этот социологический опрос среди широкого популяционного спектра. В опросе приняли участие 17 тысяч респондентов. Исследователи пришли к выводу: «Сегодня менее половины взрослого населения [США] читает литературу. Это самый низкий показатель за всю историю современности»[299].

По итогам этого исследования НФИ запустил программу «Большое чтение», предоставляющую «гражданам возможность читать и обсуждать ту или иную отдельную книгу в своем местном или профессиональном сообществе»[300].

~

Вот пример воннегутовского «косвенного вклада в развитие искусства чтения», как он охарактеризовал свое выступление в Коннектикутском колледже, посвященное открытию тамошней библиотеки[301]:

‹…› Наша способность читать в сочетании с библиотеками, подобными этой, делает нас самыми свободными мужчинами и женщинами. И детьми.

‹…› Поскольку мы с вами читатели, нам не приходится ждать, когда какой-нибудь теленачальник решит, о чем нам думать и что нам об этом думать. Мы можем забивать себе голову чем угодно, от Аахена до яхонтов, в любое время дня или ночи.

Мы, читатели, даже можем волшебным образом переговариваться друг с другом через время и расстояния. И обходится это нам недорого – всего-то в расходы на бумагу и чернила. Бумага и чернила почти так же дешевы, как песок и вода. И не нужно решений совета директоров, чтобы мы могли записать все, что хотим. Я как-то устроил конец света на двух листках бумаги – это обошлось мне дешевле пенни, включая износ ленты моей пишущей машинки и просиженных штанов.

Представляете?

Сравните это с бюджетами Сесиля Б. Демилля[302].

‹…›

Чтение тренирует воображение, заставляет его наливаться силой.

‹…›

Священным для меня является язык ‹…›

Священной для меня является литература ‹…›

Для меня священна свобода говорить в своей стране все, что захочется. Это особая привилегия не только для нашей планеты, но и, полагаю, для всей Вселенной. Нам ее никто не давал. Такие вещи приходится получать самостоятельно[303].

~

Завершая свою вводную речь на очередном первом занятии литературной мастерской, Курт Воннегут ставил перед аудиторией вопрос-задание, касающийся преподавателей. Он и его превратил потом в стихотворение:

Бакалавры

Пожалуйста, поднимите руки:

у кого из вас был учитель —

на любой стадии вашего образования,

от первого класса до этого майского дня, —

который сделал так, что вы стали

более счастливы оттого, что живы,

более горды тем, что живы,

нежели вы когда-либо прежде

считали возможным?

Отлично!

А теперь вслух произнесите

имя этого учителя

кому-нибудь, кто сидит или стоит

рядом с вами.

Готово?

Спасибо. Удачно вам доехать домой —

осторожней на дорогах —

и да благословит вас Бог[304].

Глава 16

Талант

Журналист Paris Review однажды задал Воннегуту два фундаментальных вопроса о начинающих авторах художественной прозы:

ИНТЕРВЬЮЕР: Но тут же нужен талант?

ВОННЕГУТ: Талант нужен везде. Я какое-то время продавал машины марки «Сааб» на мысе Код. Записался в школу механиков, из которой меня с треском вышибли. Таланта не было[305].

Воннегуту достаточно часто случалось проваливать дела, к которым у него не было особого таланта, и он нутром чуял: наличие ниспосланной Господом одаренности в чем-то – необходимое условие для того, чтобы добиться успеха в этом «чем-то».

Просто выяснилось, что я могу писать лучше многих других. У всякого есть что-то такое, что он может делать с легкостью, даже не представляя, почему другим это же занятие доставляет такие трудности. Для меня это было писательство. Для моего брата – математика и физика. Для моей сестры – рисование и скульптура[306].

«У него было обостренное чувство языка[307], – вспоминает Марк Воннегут о своем отце. – В восемьдесят с лишним лет отец все еще быстро решал кроссворды из “Нью-Йорк таймс” ‹…›. Стоило мне сказать ему, что глагол обычно стоит в конце, он с ходу начал переводить мои домашние задания по латыни, хотя латынь не изучал никогда»[308].

В том же интервью Paris Review, чуть раньше, Воннегут называет писательство профессией[309]:

ИНТЕРВЬЮЕР: А это профессия?

ВОННЕГУТ: Да. Плотник строит дома. Механик ремонтирует машины. Рассказчик занимает свободное время читателя так, что читатель не считает это время потерянным.

‹…›

ИНТЕРВЬЮЕР: Как вы думаете, можно ли научить человека писательскому мастерству?

ВОННЕГУТ: Примерно так же, как гольфу. Профессионал укажет вам на очевидные недостатки стойки и замаха[310].

Если у вас нет задатков к такому замаху, которые есть у будущего спортсмена, вы никогда не станете профи. Курт «не очень-то верил, что можно обучить человека писать, если в нем изначально нет соответствующих способностей»[311].

~

Ну да, писателю требуется талант. Но это лишь одна из составляющих, необходимых для создания хорошей художественной прозы. И если ваша одаренность – не выдающаяся, это еще не значит, что вам не следует стремиться писать.

‹…› Я был посредственностью и на факультете антропологии в Чикагском университете после Второй мировой. Там практиковалась отбраковка, как и везде. То есть были студенты первого сорта, которые определенно станут антропологами, и лучшие преподаватели факультета брали их под свою неусыпную опеку. Студенты, принадлежащие ко второму сорту… могли бы стать посредственными антропологами, но с большей пользой применили бы свои знания о Homo sapiens в других областях ‹…›.

Третий сорт, к которому принадлежал я, мог с тем же успехом состоять из мертвецов – или изучать химию[312].

На самом-то деле Воннегут как студент-антрополог не относился к этой третьей группе. Он поместил себя в нее для пущего драматизма, а еще – ради эдакой шуточки для тех, кто понимает, ибо в химии он, мягко говоря, не блистал. На самом-то деле Воннегут, как выяснилось, занимает вполне твердые позиции во второй группе – тех, кто мог бы с пользой «применить свои знания… в других областях». Химия пробудила в нем общий интерес к науке. Антропология во многом сформировала его мировоззрение. Где же тут неуспех?

Да и вообще, что такое «неуспех»? В этом случае – просто не тот результат, которого ожидали.

~

Такие вопросы возникают снова и снова. «Можно ли действительно научить кого-нибудь писать?» – спросил один из редакторов The New York Times у Воннегута, как раз когда тот готовил для этой самой газеты статью на эту самую тему. Такое предположение – пережиток одной легенды, заявит Воннегут в этой статье [ «Наперекор крутым парням»]:

‹…› Из тех времен, когда американские писатели мужского пола вели себя как Хамфри Богарт, дабы доказать, что, хоть они и обладают повышенной чувствительностью и любят красоту, они все-таки вовсе не гомосексуалисты. Итак, Легенда. Такого вот крутого парня, забыл, кого именно, попросили выступить на творческом семинаре. И он сказал там: «Да какого черта, что это вы тут делаете? Ступайте домой, приклейте задницу к стулу и пишите, пишите, пишите, пока у вас башка не отвалится!». Ну, или что-то в этом роде. ‹…›

Того типа из “Нью-Йорк таймс”, который интересовался, можно ли научить кого-нибудь писать, научили писать редакторы. А что касается того крутого парня, который заставил студентов и их преподавателя ощутить себя какой-то дрянью, которую притащил кот (вероятно, он еще и на пол плюнул, выдав им свою тираду), то он, скорее всего, как и я, подавал своим будущим издателям рукописи, которые так же нуждались в ремонте, как и то, что я получаю от студентов мастерской.

В общем, мой ответ: послушайте, ведь учителя писательского мастерства существовали задолго до того, как появились курсы писательского мастерства. Такие люди назывались – и продолжают называться – редакторами[313].

Возможно, тот «крутой парень», о котором он рассказывает, – это Нельсон Олгрен, писатель, который тоже преподавал в этой мастерской. Он тоже (как и Бурджейли, как и сам Воннегут) вел у нас курс под названием «Формы художественной прозы» – и с нагло-презрительным видом удивлялся, с чего это мы пришли в университет, пытаясь научиться писать. Я сразу поняла, что Олгрен – настоящий мастер. Но, черт возьми, как же мне хотелось спросить у него: зачем же он торчит перед нами на кафедре, не гнушаясь получать деньги за свои уроки и тратя свое собственное время на эти наставления, коль скоро они так бесполезны? Может, ему лучше было бы и дальше шнырять по сомнительным чикагским улочкам, где он, видимо, и приобрел когда-то свои литераторские умения?

Воннегуту, надо признать, тоже было свойственно некоторое позерство, но он все-таки не делал вид, будто его писательский талант в готовом виде ниспослан ему напрямую Зевсом-громовержцем.

И он не путал жизненный опыт с писательским мастерством.

Когда в одном из интервью 1970 г. его спросили, повлиял ли на него «какой-нибудь конкретный писатель или стиль», Воннегут ответил так:

Нет, хотя сам я считаю себя «научившимся» писателем, а ведь среди авторов, которые активно пишут и печатаются, мало кто в таком признается. Вот что я имею в виду. В школе у нас выпускалась ежедневная газета, я в ней работал, и, поскольку я писал в ней для таких же школьников, как я, а не для учителей, мне было очень важно, чтобы они понимали то, что я говорю. Так что простота моих писаний – и это, между прочим, не какое-то плохое качество – объясняется тем, что моя тогдашняя читательская аудитория состояла из старшеклассников. Кроме того, сама идея незамысловатого стиля тогда носилась в воздухе: ясность, более короткие предложения, сильные глаголы, не напирать на всякие там наречия и прилагательные – ну, и тому подобное. А поскольку я и без того верил в достоинства прозы такого типа, я стал довольно-таки «обучаемым» по этой части и очень усердно работал, чтобы добиться как можно большей ясности и чистоты стиля.

Когда я пришел в Корнелл, опыт работы в ежедневной газете… позволил мне стать большой шишкой в корнеллской «Дейли сан». Думаю, именно это постоянное взаимодействие с газетной аудиторией сформировало мой стиль. И потом, я специализировался на химии, так что всякие высоколобые преподаватели литературы наставляли меня мало.

‹…› Мои руководители в «Сан» давали мне множество советов, которые опять-таки касались ясности, экономности текста и прочего в том же духе ‹…›. Журналы в ту пору процветали, и их редакторы неплохо знали, что это такое – правильно рассказать историю, хорошо изложить сюжет ‹…› И еще надо иметь в виду: вам приходилось делать то, что они вам говорят, иначе вы не смогли бы продать им ваш рассказ. ‹…› Так что я с самого начала проходил подготовку по части основных журналистских приемов – и мои наставники были настоящие мастера своего дела, в самом реальном смысле. Надеюсь, я достаточно ясно дал понять, что эти редакторы не были какими-то презренными тиранами. Это были сведущие профессионалы, увлеченные своей работой. Главное – я хочу сказать, что меня научили писать так, как я пишу сейчас [курсив мой. – С. М.][314].

~

А как насчет собственно рассказывания историй – если мы будем рассматривать его отдельно от писательства? Ведь писать прозу как таковую – это одно, а сплетать сюжет – другое. Воннегут обсуждал это со своим другом – писателем Сидни Оффитом. Тот преподавал значительно дольше Воннегута: в Нью-Йоркском университете, в колледже Хантера, в Новой школе[315]. «Должен вам сказать, – замечает Оффит, – что дар сюжетчика, дар рассказчика встречается реже, чем талант сочинителя поэтичной прозы или способность писать изящно. Гораздо, гораздо реже». Он добавляет: «Все мои студенты, которые умели писать истории с сюжетом, в конце концов увидели свои тексты в печати»[316].

И Оффит прав. Да, очень многие студенты пишут хорошо. Но тех, кто умеет рассказать историю, куда меньше.

Студенты всю свою жизнь писали. Но это не значит, что всю свою жизнь они писали истории.

~

Формула Воннегута:

Курс писательского мастерства позволяет опытным редакторам поработать с вдохновенными дилетантами[317].

~

Сегодня повсюду полно всяческих курсов писательского мастерства и программ обучения ему, и я, пожалуй, склонна согласиться с мнением Нельсона Олгрена. Некоторые сейчас очень возмущаются выдачей дипломов магистра изящных искусств в области писательского мастерства[318]. Если у вас есть какой-никакой талант, страстная увлеченность писательством и хорошая история, которую вы хотите поведать миру, надо ли тратить бешеные деньги на обучение в такой магистратуре, чтобы отшлифовать ваши умения? Нет. Совсем не обязательно.

Глава 17

Усердие

‹…› Как писатель я испытываю проблему (может, ее стоило бы назвать трагической), которую испытывает вместе со мной большинство людей: я склонен утрачивать контакт с собственным разумом. Ту часть нашего существа, которая мыслит, словно бы покрывает слой жира, и задача писателя – прорубиться сквозь него и обнаружить, что же внутри. Поэтому часто бывает, что именно это убеждение или какое-то подобное поддерживает меня в конце очередного дня, когда я часами упорно занимался этим делом и все равно не удовлетворен результатами. Но я все-таки упорно продолжаю это делать, и если я проявляю достаточно терпения, то в итоге все-таки появится приличная идейка, то есть мне удастся высидеть яйцо, а значит, на поверхность все-таки пробился мой разум. Но это процесс неспешный, и он очень раздражает, потому что приходится так долго просиживать за столом[319].

«“Писателю требуется прямо-таки безумное терпение”. Эта фраза Воннегута остается со мной всю мою писательскую карьеру, – говорит Ронни Сэндрофф, некогда учившаяся у Воннегута в Айове. – Я писала очень медленно, и мне так хотелось научиться легендарному автоматическому письму Джека Керуака, который выдавал захватывающие книги единым страстным порывом. Но вместо этого я научилась кропотливому труду. И это сделало меня не только писателем, но и редактором»[320].

~

Да, Воннегут обладал и талантом, и квалификацией, но это не значит, что его не терзали каждодневные сомнения:

Я постоянно подозреваю, что остался не у дел и что лучше бы мне стать рок-звездой, или купить теплицу, или заняться еще чем-нибудь таким. Сейчас мне кажется, что я не очень-то при делах, но я знаю, как снова включиться в дело. Для этого нужно очень усердно орудовать словами, нащупывать, что во мне есть. ‹…› Немного похоже на посиделки со спиритической планшеткой для вызывания духов. Я пытаюсь уловить какие-то намеки насчет того, о чем хочет поговорить мой разум, а потом я пытаюсь говорить об этом всё больше и больше[321].

Спросите любого художника, любого мастера, создающего что-либо ценное, и он вам скажет: терпение, упорство и труд – эти скромные добродетели, стоят не ниже таланта (а то и выше его) в перечне необходимых инструментов. Всегда.

~

Бакалавры

Микеланджело – Джованни да Пистойе[322],

когда автор расписывал свод Сикстинской капеллы

У меня уже сделалась подагра от этих мучений,

я вечно согбен тут, скручен клубком,

точно кот в Ломбардии

(или где-то еще, где стоячая вода столь же ядовита).

Живот мой притиснут к подбородку,

борода торчит в небеса,

мозг раздавлен в своей коробке,

грудь перекручена, словно у гарпии.

Кисть моя вечно где-то надо мною,

с нее вечно капает краска,

так что лицо мое стало полом,

куда падают цветные капли!

Ляжки мои врезаются в брюхо,

бедная моя задница тщится работать противовесом,

и всякое движение я совершаю вслепую и наугад.

Кожа у меня свисает лоскутьями,

позвоночник весь словно в узлах

оттого, что вечно складывается сам в себя.

Я склонён, я натянут, точно тетива сирийского лука.

Из-за столь безотрадного положения

в моих мыслях – нелепые соображения,

но мне кажется – это верно:

сквозь кривую трубку

всяк выстрелит скверно.

Моя живопись мертва.

Заступись за нее, Джованни, защити мою честь.

Я не тот, кем должен быть: я никакой не художник.

(перевод [с итальянского на английский] —

Гейл Мейзер)[323]

~

В небольшой, но потрясающей библиотеке монастыря Святого Галла в швейцарском Санкт-Галлене (принадлежащей к числу объектов Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО) хранится более 2100 рукописей более чем за тысячу лет (как утверждается в буклете для посетителей)[324].

Сама библиотека выстроена в стиле рококо и очень красива. Коллекция манускриптов подана великолепно: она представлена так, чтобы наглядно отразить историю и письменности (папирус, палимпсест, пергамент…), и инструментов, которыми пользовались писцы. Здесь видно, какой кропотливой работой приходилось заниматься каллиграфам.

Но больше всего меня очаровали жалобы, нацарапанные на полях и на последней странице гигантского учебника латинской грамматики, переписанного около 850 г. неким трудолюбивым ирландским монахом: «О моя бедная рука!» («uit mo chrob»); «Да благословит Бог душу Фергуса[325]. Аминь. Мне очень холодно» («bendacht for anmmain ferguso. amen. mar uar dom»); «Чернила слишком жидкие» («is tana andub»); «Пергамент грубый, писать трудно» («is gann in memr’ & ascribend»).

На другом манускрипте можно прочесть стенания этого же писца: «Я, Эдбрехт, завершил переписывание сией книги… с помощию Божией, не без телесных тягот. Тот, кто не умеет писать, не счел бы это трудным делом, не ведая, что пишут три пальца, однако трудится при сем всё тело…»[326].

~

А вот жалобы Курта Воннегута:

‹…› Сам я зарабатываю на жизнь, главным образом исписывая бумагу, а оттого жизнь у меня монотонна до ступора. Когда кто-нибудь явится, чтобы оторвать меня от этого занятия, это все равно что луч солнца, пробившийся на затянутом тучами небе[327][328].

~

Спустить пар никогда не повредит. Но при этом труженики, несмотря на нудность работы, боли в согбенной спине, сомнения в себе, упорно и терпеливо завершали рукописи, изукрашенные иллюстрациями, или роспись потолка Сикстинской капеллы, или уникальный корпус текстов (как в случае Курта Воннегута) – и дарили нам этот результат.

Глава 18

Ловушки и западни

«Хороший Вкус приведет к тому, что вы окажетесь не у дел, – провозгласил он [Воннегут]. – Почему-то почти всех хороших писателей когда-то выгоняли из школы или там университета. Факультеты английского языка и литературы не произвели еще ни единого (хорошего) писателя». Как он предположил, это из-за того, что людям прививают так называемый хороший вкус на той стадии, когда «они сами не в состоянии прилично работать. И то, чему они учатся, вынуждает их ненавидеть то, что они пишут. Вот они и прекращают писать – толком не начав»[329].

Всякий художник, работающий в какой-либо области, должен уметь стойко переносить постоянно недовыполненные задачи, неудачно воплощенные идеи и тому подобное. Вероятно, особенно это важно в самом начале пути. Поэт Уильям Стаффорд часто говаривал своим студентам: «Вам надо понизить планку!» (Например, перестать упрямо равняться на самых именитых писателей в истории мировой литературы.)

Вы можете оказаться не у дел и из-за так называемого третьего игрока. Этот термин Воннегут изобрел сам; он использует его в предисловии к изданию «Синей бороды», выпущенном Библиотекой Франклина. Это предисловие перепечатано в «Судьбах хуже смерти». Там, в частности, говорится:

Дети способны часами самозабвенно предаваться общению с какой-то небольшой частицей Огромной Великой Целостности, то бишь Универсума, – со снегом, например, или с дождем, с грязью, красками, камнями (маленькими швыряют друг в друга, под большие стараются залезть), перекликающимися звуками, или такими, которые доносятся из приемника, или производимыми ими самими, когда они колотят в трещотки и барабаны, ну и так далее. В общении участвуют всего двое: ребенок и Универсум.

‹…› Профессиональные живописцы, про которых больше всего рассказывается в этой выдуманной истории, – это люди, которые вот так вот и продолжают, словно дети, играть всякими липкими штуками, грязью, мелом, минералами, истолченными в порошок, растительным маслом, остывшей золой и кое-чем еще[330]: размазывают все это по тряпке, разравнивают, подчищают и прочее, и прочее – и делают одно и то же всю жизнь. Однако, когда они были детьми, играли лишь двое: ребенок и Универсум, причем поощрять успехи, наказывать за промахи дано было только Универсуму как более умелому игроку. А став взрослыми, живописцы, особенно если от них зависит, чтобы другим было что есть, где жить, как одеться, – не забудем и про обогрев зимой, – вынуждены принять в игру третьего, и этот третий обладает удручающей властью то жестоко над ними смеяться, то нелепо вознаграждать, да и вообще ведет себя как настоящий психопат. Третий – это общество, та его часть, которая рисовать обычно не умеет, зато знает, что именно ей нравится, и мстит тем, кто с ее вкусом не хочет считаться. Иногда этот третий предстает в обличье какого-нибудь диктатора, наподобие Гитлера, Сталина или Муссолини, а иногда – в обличье всего лишь критика, куратора музея, коллекционера, торговца картинами, заимодавца или просто родни.

Так или иначе, игра по-настоящему хороша лишь в том случае, когда ею заняты двое, художник и Огромная Великая Целостность, а трое – это уже толпа[331].

Детям «третий игрок» тоже может подрезать крылья. К примеру, во втором классе учительница сказала мне, что я зря нарисовала голубое небо лишь в верхней части листа: на самом деле, уверяла она, небо выглядит не так. Голубое небо видно повсюду, а не только вверху. Учительница даже вывела меня наружу, чтобы доказать это. Но я не видела голубизны повсюду: мне казалось, что вверху небо голубее. Я до сих пор отчетливо помню, как она взирала на меня сверху вниз. Она была гораздо крупнее меня, она была авторитетом. И ее восприятие считалось более верным, чем мое.

С тех пор я избегала рисования (карандашами, красками, чем угодно) – до тех пор, когда мне уже давно перевалило за тридцать, и, попав в «художественную колонию», я вдруг ощутила бессильное нетерпение: показалось, что слова – неподходящие инструменты для описания изумительно лиловой капусты, выросшей на тамошнем огороде. Я сорвала кочан и принялась зарисовывать его. Мимо прошла одна из наших художниц.

– Я рисую! – объявила я. – Как это правильно делать?

Она набрала в грудь побольше воздуха, но произнесла всего две короткие фразы:

– Просто следуйте за своим взглядом. Всему остальному можно научиться позже[332].

Лишь получив такое «разрешение», я вспомнила ту школьную сцену.

Самый коварный «третий игрок» притаился в вашей собственной голове. Вы можете даже не осознавать, откуда он вообще там взялся, но познакомьтесь с ним поближе. И берегитесь его.

Глава 19

Методологизм

Через несколько десятилетий после того, как Воннегут разбил писателей на две группы по используемым ими методам, он снова решил обсудить эту дихотомию – в романе, который стал для него последним:

‹…› Рассказчики историй, закрепленных чернилами на бумаге, делятся на тех, кто с лету набрасывается на текст, и тех, кто упорно корпит над каждой фразой, медленно пережевывая все варианты. Назовем их ястребами и черепахами. Ястребы пишут свои вещи быстро, сумбурно, взахлеб, второпях – как получится и как попало. А потом старательно доводят их до ума, исправляя все многочисленные косяки и переделывая все куски, которые явно не удались. Черепахи выдают по одному предложению за раз, шлифуют каждое слово, пока не останутся довольны полученным результатом, и только потом переходят к следующей фразе. Когда они завершают работу, работа действительно завершена.

Я сам – черепаха.

На сей раз он пускается в более подробные рассуждения и к тому же выносит твердый вердикт насчет этих двух процессов (прежде он ограничивался лишь наблюдением, не давая оценок):

Мне кажется, писатели-ястребы считают, что люди – смешные, печальные, всякие – интересны сами по себе и достойны внимания. И они пишут о людях, не задумываясь о том, почему мы живем и что вообще значит жить.

Черепахи, которые шлифуют предложения одно за другим, вроде как доводя их до совершенства, на самом деле, быть может, просто ломают воображаемые заборы и вышибают иллюзорные двери, прорезают путь через заслоны колючей проволоки, под шквальным огнем, в клубах горчичного газа – ищут ответы на вечные вопросы: «Что, черт возьми, нам делать? Что, черт возьми, происходит?»[333]

~

Полагаю, здесь Воннегут впадает в свойственное человеческой натуре заблуждение, которое я буду называть «методологизм». При этом человек: 1) путает метод с результатами его применения; 2) прописывает всем тот метод, который хорошо подошел именно ему.

Возможно, я тоже совершаю ошибку номер 2, так как твердо верю в действенность «ястребиного» метода (и потом, я ведь тоже человек, а значит, мне тоже свойственно заблуждаться).

~

Чтобы избегать подобных ловушек разума, можете заглянуть в книгу «Писатели о писательстве» (W.O.W. – Writers on Writing), довольно представительный сборник цитат из выдающихся писателей на всевозможные темы, связанные с писательством, от «аккуратности в работе» до «ярости перед чистым листом»[334]. Это мигом излечит вас от жажды познать Путь (или, если хотите, Способ). Всем хочется познать Путь. Однако не существует одного-единственного Пути (Способа) написать хорошую книгу. Можно лишь найти свой. При этом вы, в частности, ступаете на дорожки, по которым ходили или ходят другие, прислушиваетесь к чужим советам и выясняете, что лучше всего подходит именно вам. Приведенные в сборнике цитаты, касающиеся процесса писания, даже нельзя четко разбить по принадлежности к двум лагерям, описанным Воннегутом. К примеру, некоторые романисты вначале пишут самые важные сцены, а это стирает границу между ястребами и черепахами ко всем чертям. Некоторым обязательно нужно, приступая к тексту, точно знать, что будет в конце. А некоторые, наоборот, заявляют, что никогда не возьмутся писать текст, если знают, чем кончилось дело.

~

Об аудитории:

Пишите для удовольствия лишь одного человека. Если вы, образно выражаясь, распахнете окно и займетесь любовью со всем миром сразу, ваш рассказ рискует подхватить пневмонию.

Это седьмое правило из «краткого начального курса писательского мастерства», ориентированного на авторов рассказов[335].

Как Воннегут пришел к такому выводу?

Когда-то он писал для своей сестры Элис. Он хмыкал себе под нос, представляя, как она читает из-за его плеча, какую радость испытывает от его текста[336].

Увы, Элис умерла от рака в сорок один год. Воннегут пишет о ней и о ее смерти в прологе к «Фарсу». В основе этого романа – их отношения.

С точки зрения статистики смерть сестры не представляла бы никакого интереса, если бы не маленькая деталь: здоровяк Джеймс Адамс, сестрин муж, редактор, работавший на Уолл-стрит, погиб двумя днями раньше, при крушении поезда, в котором ехал на работу, единственного поезда за всю историю Америки, сиганувшего с разведенного моста.

Сиротами остались четверо сыновей. Джейн с Куртом взяли их к себе. Теперь у них было семеро детей. Кузен мужа Элис, алабамский судья, видя, как нелегко приходится Воннегутам, убедил супругов позволить ему с женой воспитывать младшего, который тогда был еще совсем младенцем[337].

«Я не понимал, что пишу для сестры, пока она не умерла [курсив мой. – С. М.]», – признался Воннегут в интервью, вышедшем в Paris Review.

Это открытие переросло в умозаключение:

‹…› Любой успешный творец держит в уме какого-то конкретного адресата своего творчества. В этом секрет художественной цельности. Этого может достичь любой человек, если он или она постарается делать нечто для одного конкретного человека[338].

Он продолжал писать для Элис и после того, как в 1958 г. она умерла, до тех пор, пока ее присутствие не «стало понемногу меркнуть». Он так и не сообщит публично, кто пришел ей на смену как «конкретный адресат» его творчества, этой аудитории из одного человека. Но принцип никуда не делся. Его то и дело провозглашают воннегутовские персонажи – в той или иной форме:

‹…› – Писатель пойдет на все ради читательской аудитории.

– Один – это аудитория? – спросил я.

– Ей было достаточно, – сказала она. – Любому достаточно. Только посмотрите, как улучшался ее почерк, увеличивался словарь. Посмотрите, какие находила она темы, осознав, что вы ловите каждое ее слово.

‹…›

– Вот секрет, как писать с удовольствием и достичь высокого уровня, – изрекла миссис Берман. – Не пишите для целого мира, не пишите для десяти человек или для двух. Пишите только для одного[339].

~

Этот совет Воннегута о методе достижения художественной цельности – уникальный. Больше такого никто не советовал (ну, насколько мне известно). То, что он пришел к такому выводу, вполне понятно с эмоциональной точки зрения: он обожал сестру. Но эта рекомендация тоже кажется проявлением «методологизма». Он долгое время писал, не имея в виду Элис как читателя на сознательном уровне, ведь он лишь после ее смерти понял это. И вообще эта рекомендация всегда заставляла меня беспокоиться: может, я делаю что-то неправильно? Потому что я пишу не так.

Но попробуем проявить беспристрастность: может статься, я просто не отдаю себе отчета (как К. В. – и, быть может, как вы сами), что адресую всякую свою историю кому-то конкретному. Но мне так не кажется. Подобно многим писателям, я рассказываю истории самой себе, Вселенной, всем, у кого есть уши, чтобы слышать.

Курт Воннегут писал в расчете на Элис (пусть этот расчет часто и был бессознательным). Не исключено, что вам тоже легче писать, имея в виду одного конкретного читателя. А может, не легче. Вам решать, что для вас действенно, а что нет. Тут всё индивидуально.

Глава 20

Воплощение

Откуда вообще берутся истории? С помощью каких трюков их создают?

Трюк первый: будьте внимательны.

Это было настоящее пиршество – отправиться на прогулку с Воннегутом, говорит его друг Сидни Оффит. Потому что Воннегут замечал то, чего не замечает большинство людей, и реагировал на увиденное чаще большинства. С таким же упоением он открывал новую информацию. И обожал распространять ее.

У Курта Воннегута были «большие уши». Так джазовые музыканты именуют тех своих коллег, которые особенно хорошо чувствуют музыку.

Я вышел на галерею, сел на жесткий стул с прямой спинкой. Так я частенько сидел в каретном сарае, когда мне было двенадцать лет и я еще был в буквальном смысле слова невинным существом – хорошо было сидеть совсем тихо на галерее, ловить все звуки, всплывавшие ко мне снизу. Я не хотел подслушивать. Я вслушивался в музыку слов [курсив мой. – С. М.][340].

Кстати говоря, английское слово eavesdropping («подслушивание», буквально – «свешивание с карнизов») идет от короля Генриха VIII, который распорядился установить горгулий на карнизах (eaves) своих дворцов, чтобы каменные создания взирали на всех сверху, напоминая, что у стен, так сказать, есть уши и что все разговоры могут подслушивать лазутчики, поэтому надлежит вести себя осторожно. Я только что узнала это из документальной программы канала PBS. Воннегут обожал такие фактики. Его «большие уши» отлично улавливали и их.

Один кусок в «Рецидивисте» (написанном от лица недавно вышедшего на свободу заключенного) читается так, словно Курт лично бродил по парку за зданием Нью-Йоркской публичной библиотеки на Манхэттене и просто записывал то, что удавалось подсмотреть и подслушать.

Осмотрелся: приятно тут, в Брайент-парке. Ландыши уже пробиваются крохотными своими колокольчиками через увядший зимою плющ и бумажный мусор по краям дорожек.

‹…›

В конце концов пришлось-таки подняться из-за транзистора, который запустили на полную громкость. Какой-то молодой человек с транзистором плюхнулся на скамейку прямо напротив меня. По виду из испаноязычных. ‹…› Шла программа новостей. Ведущий сообщил, что воздух сегодня утром некачественный.

Нет, подумать только – некачественный воздух!

Молодой человек вроде и не слушал, что по радио передают. Может, он по-английски и не понимает вовсе. Ведущий этак весело, как щенок разлаявшийся, одно сообщение за другим выкладывал, можно подумать, что жизнь – бег с препятствиями, устроенный на потеху публики: барьеры всякие необычные напридумывали, ямы особенные вырыли на дорожке, да еще машинами ее перегородили. Заставил этот ведущий и меня испытать такое чувство, будто я тоже в состязании участвую, разлегся в ванне с водой, а ванну три муравьеда волокут, или там не знаю кто еще. Причем могу и выиграть этот бег не хуже других.

А он про следующего бегуна рассказывает, которого приговорили к смерти и должны были посадить на электрический стул в Техасе.

‹…›

Тут на дорожке между скамейками – моей и той, где этот, с транзистором, сидел, – появились двое бегающих трусцой для здоровья. Мужчина и женщина, одинаковые оранжевые с золотом фуфайки на них и кроссовки соответствующие.

‹…›

Да, так вот про этого молодого человека с транзистором. Подумалось: транзистор для него как протез для инвалида, приспособленьице такое, чтобы смотреть на жизнь с искусственным энтузиазмом. Он уж и замечать перестал радио свое, как я не замечаю, что у меня передние зубы вставные.

‹…›

Но вдруг транзистор сообщил нечто до того кошмарное, что я, вскочив со скамьи, бросился вон из парка и смешался с толпой свободных предпринимателей, поспешавших по Сорок второй к Пятой авеню[341].

Будьте такими, как Воннегут и как волк из сказки про Красную Шапочку. Большие Уши и Большие Глаза замечают немало ресурсов для художественной прозы.

~

Идеи – вот что было главным для Курта как для писателя: его зачаровывали возможности человечества и его недостатки. Воннегутовские тексты – пример прозы, которая вырастает из идей.

Скажем, вы извлекаете из культуры какое-то понятие и воплощаете его в своей прозе буквально. На основе трюизма «Все люди сотворены равными» Воннегут создал потрясающий рассказ «Гаррисон Бержерон»: там власти пытаются реализовать этот принцип во всем.

Или, к примеру, вы загадываете желание – и позволяете своему воображению вволю порезвиться с ним. Устали от того, что ваше тело время от времени устает? Вам не нравится ваша фигура? Ваш пол? Что, если бы вы могли иногда «парковать» свое тело в каком-то специальном месте или обмениваться телами с другими? Прочтите рассказ «Налегке»[342][343].

Берете проблему, которая представляется вам острой и насущной, смешиваете с вашим личным опытом, добавляете «а что, если…» (тут снова пригодится ваше воображение), и – оп-па! – у вас готовы боеприпасы для книги. Может получиться, скажем, «Колыбель для кошки» – если вы Воннегут.

Источником вдохновения для этого романа стала компания General Electric, та наука, которая лежала в основе ее работы. В те дни это было вполне обычное дело – когда ученые, занимавшиеся исследованиями, совершенно не беспокоились о том, что породят их открытия ‹…›. Думаю, власти были очень заинтересованы в том, чтобы ученым казалось, будто они вообще никак не связаны с вооружениями[344].

А может получиться роман «Малый не промах»:

Эта книга… о парне, который уже вырос, ему уже за сорок, отец у него был помешан на оружии. Это был дом, где имелись десятки ружей, пистолетов и прочего.

Курт Воннегут-старший был как раз таким вот человеком, «помешанным на оружии». Что, если бы Курт Воннегут-младший решил поиграть с отцовским ружьем и случайно убил кого-нибудь?

В возрасте одиннадцати лет этот ребенок играл с одним из отцовских ружей, что ему запрещалось делать, разумеется. Он загнал патрон в винтовку 30-06[345] и, черт побери, выпалил из чердачного окна – и, представьте себе, убил какую-то домохозяйку, за восемнадцать кварталов от своего дома, угодил ей пулей прямо промеж глаз. И это, сами понимаете, наложило отпечаток на всю его дальнейшую жизнь, стало основой для всей его репутации. И, разумеется, этого оружия вообще не должно было существовать. Во-первых, он оказался на планете, где существовали такие вот чудовищно нестабильные устройства, ему достаточно было просто чихнуть рядом с ним. Я хочу сказать – оно хотело, чтобы из него выстрелили, его сделали для того, чтобы из него стреляли. У этой штуки не было никакого иного предназначения. И существование столь ненадежного прибора в пределах досягаемости какого-либо человеческого существа просто недопустимо[346].

~

Ваша фея-крестная может убедить вас написать рассказ или роман на определенную тему, словно бы проводя вас от одного события или жизненного впечатления к другому:

Кончилось тем, что я написал роман о художнике под названием «Синяя Борода». Мысль о романе пришла мне после того, как «Эсквайр» заказал статью об абстрактном экспрессионисте Джексоне Поллоке. Готовился юбилейный номер к пятидесятилетию журнала, и в этом номере давали статьи о пятидесяти уроженцах Америки, более всего способствовавших изменениям в судьбах нашей страны после 1932 г. Я хотел написать об Элеоноре Рузвельт, но меня опередил Билл Мойерс[347].

Фея-крестная вполне может подтолкнуть вас к чему-нибудь такому.

Однажды на вечеринке Нокс Бергер, бывший однокашник Курта по Корнеллу и коллега по тамошней The Sun, с вызовом спросил у него: «Когда ты соберешься писать следующий роман?» После первого воннегутовского романа тогда прошло уже десять лет. Ответом Курта стали «Сирены Титана».

А еще фея может просто взмахнуть волшебной палочкой – и…

«Мать Тьма» зародилась благодаря случайной встрече «с одной большой шишкой из военно-морской разведки» на еще одной вечеринке (в Чатеме, на мысе Код): у этого человека были «очень интересные взгляды насчет шпионажа», и Воннегут подумал: «Бог ты мой, надо мне засесть за еще одну книжку»[348].

По-видимому, он уже ощущал в себе готовность заняться этой темой – кошмаром Второй мировой.

~

Характер какого-то реального человека, его взгляд на мир, особенности его поведения могут стать своего рода дверью в вашу будущую историю. Прототипом главного героя воннегутовского романа «Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер» стал один бухгалтер, чей офис располагался над офисом, где работал Воннегут, когда впервые поселился на мысе Код. Это был очень славный человек, который всегда очень ободрял и утешал своих клиентов. Через перекрытия Воннегут слышал его бормотания[349][350].

~

Иногда сюжет целиком рождается из вашей собственной жизни. Милая в своей обыденности любовная история (о том, как Курт ухаживал за Джейн, которая станет его первой женой), легла в основу рассказа «Долгая прогулка в вечность»[351]. На одной вечеринке у них дома Джейн разыграла для меня эту сцену, изобразив, как Воннегут, опустившись на одно колено, сделал ей предложение. Разумеется, в рассказе он такие детали изменил – как и имена (свое и Джейн).

~

Можно начать с чего угодно – и двигаться вперед, и смотреть, куда это вас заведет, раздвигая жировые слои, которыми покрыт ваш мозг. Пока не выйдет на поверхность ваше сознание, постепенно выдвигая из вашего рта невидимую пленку, один оборот за другим. (Извините за это смешение воннегутовских метафор.) Так К. В. исторгал из себя «Сирен Титана».

~

А еще можно украсть чужой сюжет.

[Для «Механического пианино»] я радостно содрал сюжет романа «О дивный новый мир», чей замысел, в свою очередь, был радостно содран с романа Евгения Замятина «Мы»[352].

~

Вынюхивание подходящих сюжетов постепенно входит у писателя в привычку. Воннегут настолько пропитался этой привычкой, что даже ссудил излишки результатов работы своего буйного воображения Килгору Трауту, своему же персонажу-фантасту, сочиняющему десятки безумных научно-фантастических сюжетцев.

Глава 21

Развитие сюжета

Его [рассказчика] изначальная ложь – завязка – порождает в сюжете множество потомков и отражений. Рассказчик должен выбрать самые достоверные из них, арифметически правильную ложь. Так рассказ развивает сам себя [курсив мой. – С. М.]»[353].

Память, факты, наблюдения, всплески воображения… Всё это – писательские ресурсы. А инструмент – тот, который подвернется вам в ящике.

Помните тот замечательный кусок в «Бойне номер пять», где Билли Пилигрим представляет себе, как фильм про войну показывают задом наперед?

Он слегка отключился от времени, просмотрел последний военный фильм, сперва с конца до начала, потом с начала до конца. Это был фильм об американских бомбардировщиках Второй мировой войны и о храбрых летчиках, водивших самолеты. Когда Билли смотрел картину задом наперед, фильм разворачивался таким путем.

Американские самолеты, изрешеченные пулями, с убитыми и ранеными, взлетали задом наперед с английского аэродрома. Над Францией несколько немецких истребителей налетали на них задом наперед, высасывая пули и осколки из некоторых самолетов и из тел летчиков. То же самое они делали с американскими самолетами, разбившимися о землю, и те взлетали задним ходом и примыкали к своим звеньям[354].

И так далее.

Не существует никаких объяснений тому скачку воображения, который породил эту великолепную сцену. Однако фильмы действительно перематывались назад еще в старые добрые времена целлулоидной пленки. Можно было выключить при этом лампу в вашем 8-миллиметровом домашнем проекторе, чтобы не видеть изображение на экране, а можно было и посмотреть, что получается. Получалось забавно. Коллеги и друзья Воннегута по General Electric, ребята под тридцать, частенько устраивали вечерние холостяцкие пирушки, сопровождавшиеся просмотром порнофильмов, и они специально крутили кинопленку назад, чтобы смотреть картины от конца к началу. «Жутко весело смотреть, как коридорный одевается и пятится из номера, держа в руках поднос»[355]. Саму сцену секса тоже наверняка было очень занятно смотреть в режиме инверсии. Эти впечатления, возможно, глубже проникли в память Курта, чем проникает в вашу память обычная перемотка домашнего видео. И настал момент, когда они побудили его творчески преобразить эти впечатления в текстах.

Или взять термин «карасс» из «Колыбели для кошки». Один из айовских студентов спросил Курта, откуда он взялся. На долю секунды все затихли в ожидании: может, это слово происходит от чего-то магического, полного глубинных смыслов? Но Курт откровенно ответил, что это фамилия, значившаяся на почтовом ящике, мимо которого он часто проходил, живя на мысе Код, в Барнстейбле.

Или вот знаменитая «Молитва о безмятежности» – так ее именуют в Обществе анонимных алкоголиков, где постоянно используют. В «Бойне номер пять» она украшает стенку в конторе Билли Пилигрима, а также «серебряное сердечко на цепочке», которое висит между грудями порнозвезды Монтаны Уайлдбек[356]:

ГОСПОДИ, ДАЙ МНЕ

ДУШЕВНЫЙ ПОКОЙ,

ЧТОБЫ ПРИНИМАТЬ

ТО, ЧЕГО Я НЕ МОГУ ИЗМЕНИТЬ,

МУЖЕСТВО —

ИЗМЕНЯТЬ ТО, ЧТО МОГУ,

И МУДРОСТЬ —

ВСЕГДА ОТЛИЧАТЬ

ОДНО ОТ ДРУГОГО[357]

Вскоре после выхода романа Курт признался мне, что стянул эту молитву из рассказа Мэри Кэтлин О’Доннелл, его студентки (и моей приятельницы). Он уверял, что никогда прежде так не поступал – ничего не воровал из текстов своих студентов. Он явно испытывал некоторый стыд по данному поводу.

Тоже мне, похищенное имущество! Вскоре после того, как он мне это поведал, я увидела эту молитву на вышитой картинке в рамочке, висящей на кухне в сельском доме моей матери. Как выяснилось, «Анонимные алкоголики» взяли ее на вооружение задолго до «Бойни» и рассказа Мэри[358]. Вероятно, Мэри узнала ее именно от них. Этот текст – общественное достояние.

Или возьмем, скажем, всякие теории социальных изменений, придуманные Воннегутом в «Сиренах Титана». Они явно выросли из реальных теорий, которые некогда создал его наставник Слоткин, о чем свидетельствует, например, такая цитата:

Вот что он [Румфорд] пишет в своей «Карманной истории Марса»: «Тот, кто хочет добиться серьезных перемен в Мире, должен уметь устраивать пышные зрелища, безмятежно проливать чужую кровь и ввести привлекательную новую религию в тот короткий период раскаяния и ужаса, который обычно наступает после кровопролития»[359].

Два романа спустя Воннегут, судя по всему, применил эти теории для создания персонажей и «привлекательной новой религии» – боконизма. Пятьдесят восьмая глава «Колыбели для кошки» под названием «Особая тирания» повествует о том, как «новые завоеватели» вымышленного острова Сан-Лоренцо

мечтали осуществить в Сан-Лоренцо утопию.

С этой целью Маккейб переделал всю экономику острова и все законодательство.

А Джонсон придумал новую религию. Тут Касл снова процитировал очередное калипсо:

Хотелось мне во все

Какой-то смысл вложить,

Чтоб нам не ведать страха

И тихо-мирно жить,

И я придумал ложь —

Лучше не найдешь! —

Что этот грустный край —

Сущий рай!

И еще:

Боконон [друг Маккейба] был убежден, что здоровое общество можно построить, только противопоставив добро злу и поддерживая высокое напряжение между тем и другим[360].

С этой целью данную религию запретили. И учредили особые законы. Вот один из них:

КАЖДЫЙ ИСПОВЕДУЮЩИЙ БОКОНИЗМ НА ОСТРОВЕ САН-ЛОРЕНЦО… УМРЕТ НА КРЮКЕ![361]

В общем, поприветствуем славные времена.

~

Еще из К. В.:

Уж не знаю, как там другие объясняют свои выдумки. Мои книги – это протест против всяких объяснений. Меня жутко бесит, когда мне растолковывают, что происходит[362].

«Курт по-своему смотрел на людей, особым образом создавал своих персонажей, – говорит Сидни Оффит. – Возьмите Билли Пилигрима в “Бойне номер пять”. Он кажется каким-то басенным персонажем. Если бы мы с вами писали историю о Дрездене, мы пытались бы выжать из этих сцен все возможные эмоции. А вот Курт – нет.

Зато в историях Курта всегда происходило нечто еще, в них крылся второй план, духовный. Сама по себе религия – это такой вот второй план, духовный прыжок ‹…›. У Воннегута, можно сказать, происходят научно-фантастические прыжки»[363].

Глава 22

Регенерация

Если вы долго и упорно продолжаете писать, вопросы, которые вас заботят, будут снова и снова проступать – в самых разных формах.

Даже спустя много лет после того, как Воннегут, по его собственным словам, окончательно разделался с самоубийством своей матери, написав «Завтрак для чемпионов», это событие продолжало воплощаться в его текстах[364]. Более того, три романа спустя он подошел к нему еще более прямо. Речь идет о романе «Малый не промах»:

Я охотно попытался бы подробнейшим образом проанализировать характер Селии Гувер, если бы думал, что это имеет хоть какое-то отношение к тому, что она покончила с собой, наглотавшись «Драно»[365]. Но как фармацевт я считаю себя обязанным отдать должное амфетамину, который ее до этого довел.

Вот предостережение, прилагаемое в обязательном порядке к каждой партии амфетамина при выпуске с фабрики:

«Амфетамином часто злоупотребляют. Наблюдается привыкание, возникает наркомания, тяжелые нарушения социальной адаптации. Известны случаи, когда пациенты самовольно увеличивали дозы в несколько раз. Резкое прекращение приема после длительного употребления больших доз вызывает апатию, депрессивное состояние; отмечены изменения в электроэнцефалограмме во время сна.

Хроническое отравление амфетамином вызывает острый дерматоз, бессонницу, раздражительность, повышенную возбудимость, изменение личности. Наиболее тяжелые симптомы хронической интоксикации дают картину психоза, почти неотличимого от шизофрении».

Угощайтесь![366]

Позже повествователь-фармацевт, мысленно превращающий самые жуткие свои воспоминания в пьесы, вспоминает, как Селия постучались к нему в заднюю дверь, выпрашивая еще одну дозу. «Существо повернулось ко мне, и я увидел изборожденную морщинами маску с почти беззубым ртом – все, что осталось от лица Селии Гувер, когда-то первой красавицы города».

Руди. Вы пришли, потому что вас больше не пускают ни в одну аптеку. И я вам не дам этот яд, хотя бы сам Господь Бог выписал вам рецепт. А теперь вы скажете, что вовсе меня не любите.

Селия. Просто не верится, что ты такой злой!

Руди. Кто же тот добряк, что травил вас столько лет? Знаю, доктор Митчелл – заодно с владельцами аптеки на Фэйрчайлдовских холмах! Теперь они до смерти перепугались, что довели вас до такого состояния. Но слишком поздно[367].

Всё вышеприведенное – выдумка. Мать Воннегута не глотала «Драно». У нее не было амфетаминовой зависимости. Вот что произошло на самом деле (опять же, по словам Воннегута):

‹…› Когда моя мать тронулась умом, а было это задолго до того, как тронулся умом мой сын, задолго до того, как мой сын родился, – когда это с ней случилось и она в конце концов наложила на себя руки, я решил, что тут все дело в скверной химии, и до сих пор так думаю, хотя у нее было ужасное детство. Два пагубных для нее химических вещества могу даже назвать конкретно: фенобарбитал и алкоголь. Оба они, конечно, не сами по себе взялись, ей наш семейный врач велел принимать фенобарбитал, потому что она плохо спала[368].

В художественном тексте Воннегут заостряет правду – как поступает всякий хороший прозаик.

~

Ну так вот, насчет правды и вымысла. Как-то раз я посетила устроенную журналом Slate конференцию, посвященную «Бойне номер пять» и фанфикам. Участники этого мероприятия из числа сотрудников редакции журнала утверждали, что мать Курта страдала от амфетаминовой зависимости и ведрами глушила «Драно».

Они перепутали вымысел с фактами. Плохо подготовились.

~

Заботящие вас проблемы могут не только всплывать в ваших произведениях почти без вашего ведома: вы можете намеренно перерабатывать их, развивать соответствующие темы. Так или иначе и при интуитивном, и при целенаправленном подходе полезно иметь в виду уже упомянутый здесь пример из практики Воннегута: то, как на страницах своей прозы он буквально воплотил в жизнь трюизм «Все люди сотворены равными».

Такое воплощение имеет место, скажем, в его первом романе «Механическое пианино», где персонажи обсуждают эту идею:

– Что ж, я считаю, что вывешивать для общественного обозрения показатели интеллекта[369] каждого – это трагическая ошибка. Я думаю, что первое, что придет в голову революционерам, – это перебить всех, у кого ПИ выше, скажем, 110.

‹…›

– ‹…› Все сейчас подготовлено для классовой войны на сравнительно определенных демаркационных линиях ‹…›. Критерий ума лучше денежного критерия, но лучше вот на сколько. – И Лэшер отмерил примерно одну шестнадцатую своего ногтя.

– И это, пожалуй, самая строгая иерархия, какую только можно придумать, – заметил Финнерти. – Да и как кому-нибудь повысить свой ПИ? [курсив мой. – С. М.]»[370]

В своем втором романе, «Сиренах Титана», Воннегут воплощает эту же идею в рамках общества, описанного по законам жанра научной фантастики:

Он поднял руку… и на запястье у него зазвенела насыпанная в голубой мешочек дробь.

Точно такие же мешочки были привязаны к другому запястью и к обеим ногам, а на груди и на спине лежали тяжелые железные пластины, поддерживаемые лямками.

Эти вериги представляли собой дополнительный вес, назначенный ему в гандикапе жизни.

Редуайн нес дополнительный вес в сорок девять фунтов – и гордился этим. Более сильному назначили бы вес побольше, а слабому – поменьше. ‹…›

Самые слабенькие и жалкие были вынуждены наконец признать, что скачка жизни организована честно[371].

Воннегут описывает и вполне реалистичные «гандикапы»:

Но кое-кто ‹…› – немногие истинные приверженцы новой религии – выбрал себе бремя, не столь бросающееся в глаза, зато куда более характерное и эффективное.

‹…› Молодой смуглый брюнет, который был не в силах уничтожить сводившую женщин с ума хищную мужественность ни дрянной одеждой, ни отвратительными манерами, обременил себя женой, которую от секса тошнило.

А жена молодого брюнета, которая вполне могла гордиться своим значком-ключиком общества Фи-Бета-Каппа[372], обременила себя мужем, который не читал ничего, кроме комиксов[373].

«Сирены Титана» вышли в 1959 г., а два года спустя в Fantasy and Science Fiction Magazine появился воннегутовский рассказ «Гаррисон Бержерон», где главное фантастическое допущение – полное всеобщее равенство. В этом рассказе Воннегут отказался от реалистичного изображения «не столь бросающихся в глаза, зато куда более характерных и эффективных» гандикапов. Он сосредоточился на физически очевидных, тем самым сохраняя компактность рассказа, который благодаря этому бьет в цель. Получилось очень смешно. И при этом жутковато.

Глава 23

Мать всех жемчужин

Представим себе гигантскую люминесцирующую жемчужину, сияние которой затмевает жалкое свечение всех жемчужинок поменьше, расположенных вокруг нее.

Вот вам Мать всех жемчужин – то есть перлов – мудрости. Эту истину Курт предложил нам в Айове. Она касается механики написания художественной прозы. Внимание:

Вы работаете в развлекательном бизнесе.

Он стоял перед аудиторией, покачивая головой над чьим-нибудь текстом, и повторял эту максиму. Снова и снова.

Помню, вначале меня это потрясло. «Развлекательный бизнес» – это было что-то про Голливуд с его грубым сверканием, глянцем и блеском.

Я лично вообще-то не собиралась никого развлекать. Я просто хотела выплеснуть скорбь и возмущение, копившиеся у меня в груди. У всех, кто занимался в мастерской, было что выплеснуть. И у наших преподавателей – тоже. Мне казалось, что к самому Курту это относится больше всего. Он тогда как раз писал «Бойню номер пять». Мы в общих чертах знали о его опыте военнопленного, о том, как над ним рвались зажигательные бомбы.

Такие переживания выжигают душу. И он еще утверждает, будто мы работаем в развлекательном бизнесе?

В конце концов я поняла, что он имеет в виду: нужно достаточно умело играть по правилам художественной прозы, чтобы иметь возможность донести до читателя, так сказать, содержимое вашего сердца, этой лавки старьевщика. Нужно орудовать подобно фокуснику или карманнику: отвлекать внимание публики захватывающими трюками, хотя на самом деле ваша главная цель – высказать то, что больше всего хочется высказать.

Недавно на одной вечеринке я заявила двум будущим магистрам изящных искусств, что это – самый важный совет Курта. Они уставились на меня с ужасом и изумлением.

Да, это один из самых трудных уроков для начинающих писателей: приходится осознать, что сама по себе обеспокоенность какой-то темой (независимо от того, что вам пришлось пережить или какую историю вы чувствуете себя обязанными поведать миру) не имеет никакого значения, когда речь идет об успешном создании произведения. Важна не сама ваша история. Важно то, как вы ее рассказываете.

Воннегут понимал разницу между тканьем сюжета и напряжением, которое заставляет вращаться ткацкий станок. Между авторским «я» и повествователем. Он многому нас учил в писательстве, но с годами я поняла: то, что он говорил насчет «развлекательного бизнеса», оказалось самым глубоким и важным его советом.

Один из персонажей «Механического пианино» восклицает:

– ‹…› Боже мой, что за пьеса. Понимаешь, с одной стороны, это будто бы и развлечение, а с другой – как много дает тебе. Боже мой! А уж если развлечение совмещается с знаниями, это и есть, понимаешь, искусство[374].

Или вот еще:

Ему [рекламщику в романе «Галапагосы»] удалось превратить заурядное двухнедельное плавание на архипелаг и обратно в естествоиспытательский круиз века. Как он сотворил это чудо? Да благодаря тому, что ни разу не назвал это путешествие иначе чем «Естествоиспытательским круизом века»[375].

Воннегуту тоже в свое время пришлось усвоить этот урок насчет развлекательного бизнеса. Когда он женился (продолжая проходить военную службу – теперь уже в Форт-Райли), его супруга Джейн случайно увидела в газете рекламу услуг «книжного доктора» (как мы назвали бы профессию редактора сегодня). Офис «доктора» – Скэммона Локвуда – располагался близ одного из манхэттенских издательств. Локвуд бесплатно рецензировал присылаемые ему тексты. Джейн отправила ему некоторые рассказы Курта.

Локвуд прислал в ответ письмо, где сообщал: «Я от всей души аплодирую желанию Курта “сказать что-то такое”, что повлияет на мир, пусть и в очень небольшой степени, и поможет немного улучшить человечество. У всякого писателя, который хоть чего-нибудь да стоит, имеются амбиции. Но… в конечном счете все это сводится к следующему: вам нужно овладеть современной методикой писания книг, если вы хотите, чтобы на сегодняшнем рынке приняли какие-либо ваши произведения – хорошие или дрянные. А “послание, обращенное к человечеству” всегда было, есть и будет лишь побочным продуктом ‹…›. Если вы хотите зарабатывать на жизнь писательством, вы должны писать в первую очередь для того, чтобы развлекать, отвлекать, веселить. Что само по себе – вполне достойная цель [курсив мой. – С. М.]»[376].

За 1950-е гг. вышло более пятидесяти рассказов Воннегута. В ту пору журналы остро нуждались в авторах художественной прозы. А значит, требовались редакторы, способные взращивать писателей.

К. В. отмечает:

Я развил в себе навыки светского обращения, сочиняя тексты для глянца, потому что там не приняли бы ничего не-светского[377].

Ричард Йейтс передает рассказы айовских студентов о том, как Воннегут предостерегал их: «Никогда не забывайте, что вы пишете для незнакомых людей». Йейтс взял на вооружение этот принцип, повторяя его на всех своих курсах: «Это лучшая из всех известных мне рекомендаций для начинающих авторов, изложенная максимально кратко»[378].

Воннегут говорил:

Мы должны признать, что читатель занят довольно трудным для себя делом. Вы не слишком часто меняете точку, с которой ведется повествование, потому что иначе он запутается. Вы разбиваете свой текст на короткие абзацы, чтобы у него меньше уставали глаза. И вам в итоге удается достучаться до читателя незаметно для него самого – благодаря тому, что вы облегчаете ему работу. Он вынужден заново ставить ваше представление у себя в голове – наряжать персонажей в костюмы, освещать сцену… У него не очень-то легкая работенка[379].

Воннегут именует читателя «незаменимый мой советчик»[380][381]. Его правила из «краткого начального курса писательского мастерства», изложенные в предисловии к «Табакерке из Багомбо», представляют собой его преподавательские наставления (несколько адаптированные). Их перечисление предваряется любезным упоминанием этих занятий.

Итак, правило № 1:

Вас будут читать незнакомые люди, и ваша задача – сделать так, чтобы они не жалели о времени, потраченном на ваш рассказ[382].

Иными словами – «Вы работаете в развлекательном бизнесе».

Глава 24

Как начать

На занятиях писательской мастерской Курт неустанно твердил: поскольку вы работаете в развлекательном бизнесе, ваши первоочередные задачи – подцепить читателя на крючок и сделать так, чтобы он продолжал читать.

Вначале поговорим о том, как подцепить читателя на крючок.

Новичкам часто кажется, что для вовлечения читателя в текст нужно в первых же строчках устроить что-то необычное или ошеломляющее драматизмом.

Кроме того, начинающие часто путают саспенс[383] со скупостью в выдаче информации. Они полагают, что туманность ситуации непременно вызовет у читателя желание выяснить, что же происходит. На самом деле это заставляет читателя ощутить себя глупым; к тому же ему кажется, что им пренебрегают, не сообщая важного.

В 1980 г. один интервьюер признался Воннегуту: «Мне очень интересно было узнать, что, по вашему убеждению, писатель должен сразу обставить сцену для своей истории. На мой взгляд, мало есть таких авторов, которые передают на первых же страницах столько информации и впечатлений, сколько вы».

Воннегут сообщил, что научился этому от редакторов журналов:

‹…› Приходилось делать то, что они вам говорят, иначе вы не смогли бы продать им ни одного рассказа. По большому счету им хотелось того же, чего хочет редакция хорошей газеты: броского заголовка и начала, ясной прозы и чтобы у читателя сразу же возникло понимание, где и когда происходит дело. Когда я сейчас преподаю писательское ремесло, меня часто очень раздражает, когда я прочел уже четыре абзаца рассказа, но так и не знаю, в каком городе – и даже в каком веке – живут персонажи. И я имею полное право на такое раздражение. Читатель имеет право – и потребность – сразу же узнать, с какого рода героями он имеет дело, в какого рода пространстве они существуют, чем они зарабатывают на жизнь, богатые они или бедные: все эти сведения делают гораздо более увлекательной ту информацию, которую вы сообщаете дальше[384].

Значит, чтобы читатель клюнул, нужно использовать «броский заголовок и начало». Никаких драматических преувеличений, никакого затемнения смысла: возбуждайте любопытство, информируя.

Один из моих студентов-новичков (как выяснилось позже, большой поклонник сериала «Полиция Нью-Йорка») начинал свои первые рассказы с убийств, развода, ареста, похищения человека, кражи со взломом (под влиянием наркотиков) или аборта. В общем, назовите три-четыре любых драматических события – и почти наверняка окажется, что в первых же двух абзацах он непременно упоминал одно из них. Выбор персонажей у него при этом был довольно случайным. В конце концов он научился давать читателю представление о том, кто все эти люди и где они находятся, а также сужать сферу внимания и выстраивать один-единственный конфликт.

Еще один мой ученик на первых же страницах своего романа описал смерть матери рассказчика. До самого финала оставалось неясным, убита она или покончила с собой, поэтому читатель на протяжении всего текста блуждал в потемках, будучи не в состоянии разобраться в хитросплетениях взаимоотношений, эмоций, мотивов персонажей.

У меня тоже не все было в порядке с началом романа. Я крепко держалась за свою героиню, которая очень хотела подавить воспоминания о психологической травме, но при этом я не позволяла читателям узнать, что же она не хочет вспоминать.

Почти всю свою взрослую жизнь я обучаю людей писать художественную прозу. Кроме того, я уже двенадцать лет работаю редактором отдела прозы в Bellevue Literary Review. Журнал выходит два раза в год. В каждом номере – по 10–12 рассказов. Ежегодно мы получаем в среднем по две тысячи рукописей прозы. Они распределяются по «предварительным читателям», а затем попадают к редакторам[385]. На данный момент я рассмотрела около 2100 предложенных рассказов, а отредактировала свыше ста. Благодаря этому я многое узнала о писательстве – находясь, так сказать, с редакторской стороны стола. Один из самых важных уроков: проблемы с завязкой есть почти во всех рассказах.

Как правило, их авторы не предоставляют читателю достаточно информации, чтобы он быстро понял, что к чему, пишут слишком изысканным и причудливым слогом, заставляющим читателя спотыкаться; или же чересчур медленно добираются до центрального конфликта.

Тут самое время вспомнить воннегутовское правило № 8 из его «краткого начального курса писательского мастерства»:

Дайте читателям максимум информации – и по возможности сразу. Не надо держать их в неведении. Читатель не должен теряться в догадках. Он должен сразу понять, что происходит, где, когда и почему – чтобы он смог самостоятельно закончить рассказ, если тараканы сожрут последние страницы[386].

Если вы начнете текст так, то поведете себя как «хороший партнер для свидания с незнакомцем» – тем самым последовав рекомендации Воннегута[387]. Вы приглашаете вашего визави присоединиться к вам, чтобы он мог втянуться в происходящее, понять, что творится, что это значит, и ощутить на себе воздействие всего этого, а не оставаться снаружи, на холодной улице.

~

Последние предложения правила № 8 противоречат другому важнейшему наставлению Воннегута. Вот эти предложения:

Не будьте предсказуемы. Заканчивайте ваши фразы чем-нибудь неожиданным. Не давайте мне задремать[388].

~

Воннегут применял гиперболы и «тараканов» [особого рода зацепки], чтобы подчеркнуть свой главный тезис. В том же предисловии к «Табакерке», чуть позже, он выражается проще:

Помните мое правило номер восемь? «Дайте читателям максимум информации – и по возможности сразу»? Это нужно как раз для того, чтобы читатель как можно быстрее включился в игру[389].

В отличие от тех, для кого вы писали почти всю свою жизнь (ваших учителей или собратьев-студентов), редакторам и широкой читательской аудитории вовсе не обязательно читать то, что вы понаписали. И они не станут этого делать – если вы не будете следовать основным наставлениям Воннегута.

Собственно говоря, работа редактора как раз и состоит в отделении зерен от плевел. Если в тексте что-то выглядит не очень-то заманчиво или загадочно, редактор (вынужденный то и дело по самым разным причинам делать выбор при работе со множеством рукописей) с облегчением решит, что теперь у него есть веские основания отправить вашу рукопись в корзину, тем самым уменьшив размеры огромной стопки материалов, присланных на рассмотрение редакции.

Но справедливо и обратное: когда текст плотен и увлекателен, редактор тоже ощутит облегчение (и восторг), наткнувшись на явную золотую жилу.

~

«Выкиньте первые две страницы!» – то и дело советовал Воннегут, разбирая на занятиях тот или иной студенческий рассказ. Позже он превратил этот совет в правило № 5: «Начинать надо как можно ближе к концу»[390].

По-моему, «выкиньте первые две страницы» – совет более эффективный. Откуда вам знать, насколько вы подобрались к концу, если вещь еще не написана целиком?

Оба варианта этой рекомендации направлены на борьбу со склонностью многих авторов «разогреться», приступая к повествованию (так сказать, завести свой творческий мотор). Из-за этого они берутся за повествование задолго до того, как завяжется сюжет. Иногда при написании первого черновика автор (особенно если он романист) думает, что просто пишет текст, тогда как на самом деле, скорее, делает заметки по поводу сюжета. Иногда персонажи и тема требуют немалых эмоциональных усилий, и автор медленно и плавно входит в болезненные, деликатные области с помощью бесчисленных отступлений и лишних подробностей. Иногда писатель толком не знает, о чем его история, и ходит вокруг да около в поисках ответа на этот вопрос.

Эти «первые две страницы», которые потом, возможно, понадобится выбросить, могут быть необходимы, чтобы написать текст. Позже и в самом деле может оказаться, что они больше не нужны. Но, когда вы беретесь за дело, вовсе не нужно проделывать все акробатические трюки, якобы требующиеся для «правильного» начала. Начинайте как придется. Время побеспокоиться о совершенствовании первых страниц наступит позже – когда вы займетесь правкой. Если вы не воннегутоподобная «черепаха», которая мучительно правит предложения по одному, и не закоренелый перфекционист, лучше вывалить весь текст сразу, чем пытаться начать «откуда надо».

Если вы хорошо умеете строить сюжет, то по мере обретения опыта начальные страницы рассказов будут даваться вам всё легче. Однако (особенно это касается романов) вы можете толком не знать, о чем текст, пока не напишете много-много страниц. Всякое бывает: поднимается новый ветер, унося ваш парусник в ином направлении или в более глубокие воды. А стало быть, зачастую попросту невозможно написать начало, которое будет соответствовать всему остальному, ведь вы еще понятия не имеете, куда вырулите.

Но как только вы это поймете – что ж, и в самом деле начинайте «как можно ближе» к действию.

Сидни Оффит, друг Воннегута, приводит отличный пример: «Я работал тогда в Fantasy and Science Fiction. В редакцию прислали рассказ, действие которого происходит на Марсе, только вот первые три-четыре страницы посвящены конструированию космического корабля. Написано хорошо, но темп слишком вялый. Я показал текст редактору Энтони Бушеру, и он сказал: “Выкинь”. ‹…› Теперь этот рассказ начинается так: “Когда космический корабль сел на Марс…”»[391].

Вам совершенно не обязательно строить корабль. Надо лишь запустить его.

Когда эта штуковина опустится на поверхность другой планеты, что-то явно должно произойти. Этой фразой вы уже зацепили читательское любопытство.

~

Будучи еще ребенком, я прочла первое издание «Унесенных ветром», которое было у моей матери. Ко времени окончания школы я перечитала эту книгу еще дважды. В мою память особенно врезалась именно первая строчка: «Скарлетт О’Хара не была красавицей, но мужчины вряд ли отдавали себе в этом отчет, если они, подобно близнецам Тарлтонам, становились жертвами ее чар»[392].

Мужчины! Не только близнецы Тарлтоны! Значит, даже если девушка не красавица, она все равно может очаровывать! Привлекать мужское внимание! Эта строчка зацепит всякую девушку или женщину. Да и мужчину тоже.

В дальнейших предложениях дается яркое описание внешности Скарлетт. А первые строки второго абзаца обеспечивают читателя всеми «кто-что-когда-где», необходимыми для того, чтобы он вступил в игру: «Словом, она являла взору очаровательное зрелище, сидя в обществе Стюарта и Брента Тарлтонов в прохладной тени за колоннами просторного крыльца Тары – обширного поместья своего отца. Шел 1861 год, ясный апрельский день клонился к вечеру».

Неудивительно, что эта вещь тут же сделалась бестселлером. Нас сразу втаскивают в контекст, в контрасты ситуации, в место, время, социальный класс, знакомят с интригующим персонажем. В книге больше тысячи страниц, но уже к середине третьего абзаца мы знаем, что на улице жарко, что Скарлетт – богатая, очаровательная, молодая особа, вполне подходящая для ухаживаний, что она живет на отцовской плантации, название которой мы уже знаем, мы знаем, что ее отец – хозяин рабов, мы знаем, что действие начинается весной и происходит на рабовладельческом юге накануне американской Гражданской войны[393].

~

Даже в самых первых своих рассказах и романах (из опубликованных) Воннегут сразу же расставляет фигуры на доске, подготавливает сценическую площадку, предоставляя информацию, которая создает драматическое напряжение. Вот вам некоторые из зачинов его романов (выстроены хронологически – по дате первой публикации):

Город Айлиум в штате Нью-Йорк делится на три части. Северо-запад – место жительства управляющих, инженеров, а также городских служащих и небольшой группы специалистов; северо-восток – обиталище машин[394]; в южной же части, отделенной от прочих рекой Ирокез и получившей в народе название «Усадьба», ютится все остальное население[395].

Теперь-то всякий знает, как отыскать смысл жизни внутри самого себя.

Но было время, когда человечество еще не сподобилось такого счастья. Меньше сотни лет назад мужчины и женщины еще не умели запросто разбираться в головоломках, спрятанных в глубине человеческих душ. Они даже не могли назвать хотя бы какие-нибудь из пятидесяти трех врат души[396].

Хотя это – повесть о людях, главный герой в ней – накопленный ими капитал, так же, как в повести о пчелах главным героем мог бы стать накопленный ими мед[397].

~

А вот зачины некоторых рассказов, где фигуры тоже расставлены на доске с самого начала (эти фрагменты тоже выстроены по дате первой публикации соответствующего рассказа):

Для начала позвольте мне уверить вас: я знаю о том, где скрывается профессор Барнхауз, не больше всех остальных. Если не считать короткой загадочной записки, которую я обнаружил в своем почтовом ящике в минувший сочельник, я не получал никаких вестей от профессора с момента его исчезновения полтора года назад[398][399].

Боюсь, старики – те из нас, кто с рождения не живет с этим, – никогда так до конца и не привыкнут быть амфибиями. Амфибиями в новом смысле слова. Я и сам нередко ловлю себя на том, что скучаю по вещам, которые теперь уже не имеют никакого значения[400].

Однажды майским днем Пит Крокер – шериф округа Барнстейбл, то есть всего мыса Код – вошел в приемную салона Федерального агентства по гуманным самоубийствам в Хайаннис-Порте и сообщил двум высоким девушкам-администраторам за конторкой, что в направлении мыса движется отъявленный сорвиголова Билли Поэт, однако паниковать не нужно, всё под контролем[401][402].

~

Завершая свои наставления для начинающих авторов, приведенные в предисловии к «Табакерке», Воннегут заявляет:

Величайший американский писатель, или, вернее, писательница, моего поколения, подлинный мастер рассказа – это Фланнери О’Коннор (1925–1964). Она нарушила практически все эти правила, кроме самого первого. Великие писатели вообще имеют привычку нарушать правила[403].

«“Мертвые”, последний рассказ из “Дублинцев” – это форменное неуважение к читателю, – как-то заметил Воннегут, обращаясь к Гейл Годвин. – На первых же двух страницах встречаешь аж девять человек. Так нельзя!»[404]

«Одним из немногочисленных правил, которые Воннегут повторял, словно мантры, было такое: “Никогда не начинайте рассказ с вопроса”, – вспоминает Ронни Сэндрофф, еще одна бывшая айовская студентка К. В. – Но, конечно же, я просто обязана была попробовать. И написала рассказ про студента колледжа, который сумел устроиться на лето поработать на конвейере хлебозавода где-то в Бронксе, и это стало испытанием для его хрупкого эго и нежно оберегаемых рук пианиста. Но Воннегут всегда играл честно и умел признавать поражение. Он объявил всему классу, что считает мою первую строчку – “Кто это капает кровью на горячие крестовые булочки[405]?” – хорошим примером того, как можно нарушить это правило»[406].

Спустя несколько лет Курт заметил, обращаясь к той же Гейл Годвин:

Разумеется, мне попадались студенты, которые отказывались прислушиваться к моим советам. Помните Ронни? Как-то раз она принесла рассказ, где первая фраза была такая: «Слушайте, вы, тупорылые ублюдки». Я сказал: «Слушайте, Ронни, так не годится, так не делают». Но она все равно настояла на своем[407].

На самом-то деле Ронни начала как раз с фразы «Кто это капает кровью на горячие крестовые булочки?». Но, возможно, Воннегут подменил эту фразу (сознательно или ненамеренно), поскольку именно потому и не следует начинать рассказ вопросом: это как раз и вынуждает читателя ощущать себя тупорылым ублюдком, не понимающим, кто спрашивает, кого, о чем, где.

Глава 25

Сюжет

Что заставляет читателя продолжать чтение?

Говард Кэмпбелл, повествователь в «Матери Тьме», дает нам кое-какие намеки на ответ:

Я оцепенел.

Я оцепенел не от чувства вины. ‹…›

Я оцепенел не от страшного чувства потери. ‹…›

Я оцепенел не от ненависти к смерти. ‹…›

Я оцепенел не от разрывающего сердце возмущения несправедливостью. ‹…›

Я оцепенел не от того, что я так не любим. ‹…›

Я оцепенел не от того, что Господь так жесток ко мне. ‹…›

Я оцепенел от того, что у меня не было никакой причины двигаться ни в каком направлении. То, что заставляло меня идти сквозь все эти мертвые бессмысленные годы, было любопытство [курсив мой. – С. М.][408].

Оно-то и вынуждает читателя продолжать чтение.

Сюжет (и понятие сюжета как таковое, и структура всякой фабулы) всегда ориентирован на читательское любопытство.

~

Воннегутовское правило № 3 из «краткого начального курса писательского мастерства», изложенного в предисловии к «Табакерке из Багомбо», гласит:

Каждый персонаж вашей истории должен к чему-то стремиться или чего-то хотеть, пусть даже всего лишь стакан воды[409].

Хотение чего-либо (чего угодно) возбуждает любопытство. И создает драматическое напряжение. Читателю интересно: получит ли персонаж желаемое?

На занятиях Курт объяснял нам, что даже небольшая проблемка, упоминаемая в тексте, способна заставить читать дальше. Одна монахиня, занимавшаяся вместе с нами, написала рассказ, героиня которого, тоже монахиня, весь день никак не может избавиться от зубной нити, застрявшей в зубах. Сможет ли она в конце концов извлечь ее? Курта привела в восторг эта история. Потом он много раз приводил в пример эту деталь, рассуждая о драматическом напряжении в прозе. Думаю, его поразило, что сам он испытал такое любопытство насчет застрявшей зубной нити и что это любопытство заставило его прочесть рассказ до самого конца.

Любой, кто читал этот рассказ, волей-неволей начинал ковырять в зубах. ‹…› Выкидывая сюжет из произведения, выкидываешь желания персонажа, выкидываешь самого читателя, а это последнее дело[410].

При этом в рассказе могут происходить и более сложные вещи, жизненно важные вещи: допустим, монахиня борется с онкологическим заболеванием или хочет победить какую-то пагубную привычку. Но упомянутая нами основа («Добьется ли она того, чего хочет?») – строительные леса, с помощью которых могут возводиться все эти сложные конструкции.

Воннегут говорит:

Я вам гарантирую, что ни одна современная сюжетная схема, даже бессюжетность, не даст читателю подлинного удовлетворения, если только туда не протащить старомодные сюжеты. Я не считаю сюжетные линии точным отражением действительности, но они заставляют читателя продолжать чтение.

К. В. приводит некоторые примеры этих «старомодных сюжетов»:

‹…› Человек попадает в передрягу и выбирается из нее или теряет что-то и находит; с ним поступают несправедливо, и он мстит; Золушка; человек оступается и летит под откос, вниз, вниз, вниз; люди влюбляются, но им мешают другие; честный человек несправедливо обвинен; негодяй выдает себя за святошу; герой смело встречает вызов и побеждает – или проигрывает; человек лжет, крадет, блудит, убивает[411].

~

Сердцевина структуры всякой истории – один-единственный стержневой конфликт.

Нет конфликта – нет сюжета.

Мотивы поступков персонажей и конфликт – моторы, которые запускают историю, позволяют ей развиваться, придают ей определенную форму.

Свой первый курс писательского мастерства я проходила в Арканзасском университете. Писатель Уильям Харрисон, преподававший у нас, нарисовал на доске классическую сюжетную схему для рассказа. Она состояла из двух линий, похожих на стороны треугольника. Более длинная линия (А) зигзагами шла к вершине. Более короткая (В) представляла собой просто перпендикуляр. Подобные рисунки теперь часто можно встретить в учебниках для начинающих авторов.

Выражаясь по-научному, сюжет состоит из экспозиции/завязки, этапа нарастания напряжения (или каких-то осложнений)[412], кульминации и развязки.

В экспозиции зарождается конфликт. Ставки растут по мере того, как герои сталкиваются со сложностями и препятствиями. Поворотный момент (кульминация) наступает, когда конфликт достигает решающей стадии: выясняется какая-то важнейшая информация, случается прозрение, принимается решение и/или совершается какое-то действие, которое разрешает или завершает основной конфликт. Развязка – стадия, которая наступает непосредственно перед тем, как опустится занавес.

Классический рассказ строится как доказательство геометрической теоремы. Можно сравнить его и с чиханием: «А-а… а-а-а… апчхи!» (с некоторыми остаточными брызгами в финале). А можно – с оргазмом.

~

Повороты и изгибы сюжета занимают основное пространство истории:

А еще можно читателя усыпить, не позволяя действующим лицам взаимодействовать и конфликтовать друг с другом. ‹…› Писатель обязан создавать конфликты между действующими лицами, чтобы они говорили что-то непредсказуемое и интересное, учили и развлекали нас всех. Если писатель не может или не хочет этого делать, ему стоит сменить профессию[413].

Правило № 6 из «краткого начального курса писательского мастерства» таково:

Не бойтесь проявить себя садистом. Какими бы невинными и славными ни были ваши главные герои, пусть с ними случаются всякие ужасы – чтобы читатель увидел, чего они [герои] стоят[414].

И вы должны заманить его в текст – чтобы он не отрывался от вашей книги.

«Любопытство кошку сгубило, – говаривала моя мать. И, немного помолчав, добавляла: – А удовлетворение любопытства – воскресило».

По мнению некоторых ученых, в процессе азартной игры, наблюдения за бейсбольным матчем, чтения детектива «человек вкладывает душевные силы в узнавание результата… однако не хочет узнать результат слишком быстро»[415].

~

А еще читателю нужны вехи, ориентиры и напоминания.

По пути читателя вы должны раскидывать знакомые ему элементы реквизита. Вспомните: когда героиня «Алисы в Стране чудес» падает в кроличью нору и летит вниз, ее окружают предметы, вселяющие чувство уюта: буфеты, книжные полки, географические карты. И еще – апельсиновый мармелад[416].

Особое внимание надо уделять уровню благополучия центрального персонажа или персонажей – в начале истории, а потом – в конце. Рассказчику следует постоянно помогать читателю, в критические моменты подчеркивая, в каком положении находятся герои – в хорошем, средненьком или плохом [курсив мой. – С. М.][417].

Иногда нужно кое-что повторить, дать краткое резюме того, что уже случилось, – скажем, посредством воспоминаний персонажа или чего-то еще. Это позволяет удержать внимание читателя (он не должен забывать, что стоит на кону), а кроме того, создает ощущение, что ставки растут.

~

По словам Сидни Оффита, «[Курт] говорил, что научить можно лишь развитию сюжета. Во всякой истории должно быть развитие, изменение»[418].

Вот зачем все эти зигзаги сюжетных линий.

Наиболее увлекательное и информативное обсуждение этой темы можно почерпнуть из видео на YouTube, где показано, как Воннегут рисует схемы рассказов.

Само по себе появление этого видео – довольно занимательная история. Я надеюсь, что мне удастся не только рассказать ее, но и сообщить еще кое-что о сюжетной тактике Воннегута.

В общем, дело было так. Однажды в 1947 г., готовя свою магистерскую дипломную работу в Чикагском университете (см. главу 3), Воннегут выдвинул такую теорию: мифы, возникающие в культуре, подобны другим антропологическим находкам (артефактам) и должны рассматриваться антропологами в качестве таковых. Основное внимание он сосредоточил на новых мифах, рождающихся в периоды стремительных перемен, в особенности на мифологических сюжетах североамериканских индейцев.

Идею отвергли. Воннегут ушел из университета, так и не получив диплом.

Примерно через двадцать лет, в 1965 г., впервые попав в Айовский университет, он предпринял еще одну попытку. Давайте предположим (чтобы в нашем рассказе более выпукло проступали мотивы персонажа), что он как никогда хотел получить диплом, ибо сейчас, впервые преподавая в университете, он (окруженный учеными и писателями, у которых были как минимум дипломы колледжей) острее чувствовал отсутствие оного.

Ему нужно было лишь написать дипломную работу. И он ее написал, уже новую, под названием «Флуктуации между удачей и неудачей в простых историях». На самом деле тема такая же, как и у первой работы, однако на сей раз Воннегут заявляет, что структуры всех историй можно рассматривать как артефакты культуры. Вот с какого утверждения начинается текст:

Истории, рассказываемые человеком, принадлежат к числу самых сложных, чарующих и информативных артефактов, которые он создает.

Чтобы доказать справедливость своих идей, он разбирает рассказ Дэвида Герберта Лоуренса «Пожалуйста, предъявите билеты» – приводя его текст целиком (всё это занимает половину объема его дипломной работы). Рассказ «следовало привести полностью», объясняет он, поскольку, «предлагая лишь его фрагменты», мы преподнесли бы читателю лишь осколки разбитой вазы, не дающие никакого представление о «ее форме».

[Этот рассказ] – сокровище культуры именно благодаря тому, чем так пренебрегают антропологи: благодаря тому, как рассказана эта история.

Имея в виду общепринятый научный метод, он отмечает:

‹…› Вполне возможно… провести… весьма полезный анализ формы любой истории… так, чтобы другие исследователи, проводящие независимый анализ той же истории, пришли почти к таким же выводам.

Он дает иллюстрацию – своего рода график. Слева – вертикальная ось. Горизонтальная начинается примерно посередине вертикальной и пересекает страницу.

По вертикали – «степень удачливости или неудачливости персонажей ‹…›. Удача – вверху, неудача – внизу, нулевое состояние – посередине: это некая усредненность, а может быть, сон». Горизонтальная ось отражает нейтральное состояние жизни-идущей-как-обычно. Относительно нее и происходят флуктуации (колебания), отражающие превратности судьбы персонажей.

Отсюда можно видеть… что такие флуктуации между удачами и неудачами в значительной мере определяют форму.

Для наглядности представим, что история начинается с момента, когда ее центральный персонаж (персонажи) испытывает изменения в уровне своего благополучия, а завершается, когда эти колебания затухают. Всё прочее – лишь фон.

‹…› Умелого современного рассказчика очень заботит форма его историй, потому что он буквально помешан на том, чтобы всегда развлекать, чтобы не наскучить, чтобы его аудитория осталась удовлетворенной.

Существует хорошо известное кредо сегодняшних рассказчиков, которые хотят, чтобы их любили. Я не сумел выявить его автора, но звучит оно примерно так: «Рассказчик должен поведать свою историю так, чтобы читатель не счел, будто зря потратил время на эту историю».

Воннегут начинает с простой сюжетной схемы, которую он часто разбирал на занятиях:

В тексте работы Воннегут приводит схемы нескольких классических сюжетов (и необычных современных). «Гадкий утенок», «самая простая формула из всех», выглядит как несколько ступенек. «Превращение» Кафки начинается на срединной линии, а затем резко ныряет вниз – и больше никогда не поднимается.

Историю, изложенную в библейской Книге Бытия, он именует «артефактом великолепной формы»:

Начинается она, как почти все другие мифы о творении… с кривой типа «Гадкий утенок» ‹…›. Но полюбуйтесь, что проделывает неизвестный гений-рассказчик, дойдя до верхней ступеньки Книги Бытия ‹…›. Он изгоняет Адама и Еву из той совершенной вселенной, которую он только что сам создал для своей аудитории.

Воннегут завершает свою работу следующими броскими утверждениями:

Графический метод, представленный выше, позволяет извлечь на поверхность скелет любой истории, в результате чего ее – уже в качестве скелета – можно изучать и обсуждать с некоторой долей объективности ‹…›.

Питаю надежды, что подобного рода литературные скелеты заинтересуют антропологов, которые привыкли работать с голыми костями.

Имеется и приложение: «Простые скелеты 17 историй, взятых из весьма разнообразных источников»[419]. Это схемы, набросанные на дешевой бледно-зеленой миллиметровке. Выглядят они очень забавно: может даже показаться, что автор дипломной работы издевается над нами.

Воннегут снова попытался убедить антропологов, что формы историй столь же увлекательные и достойные изучения артефакты, сколь любые другие объекты культуры. Но факультет антропологии Чикагского университета отверг его дипломную работу. Снова.

Еще бы не отвергнуть! Половину текста занимает перепечатка чужого рассказа. Язык – неформальный и ненаучный. Последняя строчка – великолепный пример типично воннегутовского остроумия. Хоть он и задает провокационные вопросы о культурном значении историй (в частности, интересуется, почему в 1950-е гг. редакторы так настаивали, чтобы в начале рассказа персонажи находились «в комфортных обстоятельствах» и «в конце пребывали в еще более комфортных»), работа, скорее, показывает формы сюжетных схем, нежели доказывает, почему эти формы являют собой антропологические артефакты.

Получив второй отказ, он откликнулся на него так: «Пусть катятся к едрене фе-е-ене»[420].

В то же самое время он преподавал в Айове те же самые свои представления о рассказывании историй. Боб Лерман вспоминает: «На занятиях Курт очень раздражал некоторых студентов, сводя всякий художественный текст к диаграмме. “Затащите героя в какую-нибудь переделку. А потом вытащите его оттуда! – говаривал он. – Человек свалился в житейскую яму – вот вам и сюжет!”»[421]

А потом удача посетила самого Воннегута. Наступило время стремительного взлета. Он получил широкое признание. Через шесть лет после того, как Чикагский университет отверг его дипломную работу, в том же учебном заведении сочли, что «Колыбель для кошки» вполне может считаться таковой – и в 1971 г. вручили автору «почетный» диплом.

В дальнейшем он часто читал лекции о сюжетных схемах историй, рисуя их почти как в своей дипломной работе, только вживую, лично, на доске.

Вот она, самая настоящая история успеха. Остается добавить, что одна из этих лекций, построенная на основе отвергнутой дипломной работы, невероятно увлекательная и информативная, сегодня доступна всем желающим благодаря YouTube.

Воннегута уже нет с нами. Но голые кости его дипломной работы продолжают жить.

Конец истории.

В ней есть всё – и желание, и разочарование, и конфликт, и неожиданность, и триумф.

~

Но давайте вернемся к тому месту, где судьба персонажа претерпевает решительный сдвиг. Этот поворотный момент (кульминация) может быть внутренним: скажем, персонаж изменяет свое мнение или осознаёт что-то важное. Он может быть и внешним: происходит нечто такое, что заставляет конфликт достичь апогея. Он может обладать и обоими качествами: персонаж узнаёт что-то или мысленно принимает какое-то решение, а затем действует в соответствии с этим.

В романе «Дай вам бог здоровья, доктор Розуотер» Чарли, друг Элиота Розуотера, расспрашивает его, подозревая, что доктор спятил. Уборщик Ноис Финнерти подметает неподалеку и подслушивает этот разговор.

Вдруг Ноис Финнерти заговорил:

– Да он ничего не слышит, у него в голове только «щелк», «щелк», и все. – Ноис подошел поближе к Элиоту, чтобы всмотреться в него как следует.

‹…›

– Только этот «щелк» он и слышит, понятно? Щелк-щелк, и все, поняли?

– Что ты плетешь, чертов сын? – спросил Чарли.

– В тюрьме привыкаешь слушать, щелкнуло или нет.

– Да мы же не в тюрьме.

– Это не только в тюрьме бывает. Но в тюрьме привыкаешь прислушиваться куда больше, тем более с годами. ‹…› Вот узнаешь человека насквозь, видишь, чувствуешь, что-то его мучает, а что именно, ты, может, так никогда и не узнаешь. Но от этого-то он и ведет себя так, он и выглядит так, да у него и в глазах что-то кроется, тайны какие-то, что ли. Ты ему скажешь: «Спокойно, спокойно, не надо, успокойся», или же спросишь: «Чего же ты опять глупостей наделал, разве не знаешь, что тебя всё равно поймают, всё равно попадешь в беду?» Скажешь, а сам знаешь, что зря говоришь, зря его уговариваешь, ты же сам понимаешь – сидит в нем то, что им командует. Оно ему скажет: «Прыгай!» – он и прыгнет, скажет: «Воруй!» – он сворует, скажет: «Плачь!» – он заплачет. Конечно, может, он вдруг помрет молодым или жизнь у него пойдет, как он сам захочет. Тогда вся эта механика в нем постепенно кончится. А вот работаешь в тюремной прачечной рядом с человеком, двадцать лет его знаешь – и вдруг услышишь, как в нем что-то щелкнуло. Обернешься к нему, смотришь – а он перестал работать. Стоит спокойно. Вид у него отупелый. Он весь затих. Заглянешь ему в глаза – а там ничего нет, никаких секретов. Он даже сразу не скажет, как его звать. Опять примется за работу, только он уже стал совсем другим, никогда прежним не будет. То, что у него внутри сидело, испортилось – завод остановился навсегда. Конец, конец. И весь тот кусок жизни, когда человек вытворял бог знает что, с ума сходил, – всё это кончилось[422].

Этот «щелк» – очень удачный термин для внутреннего поворотного момента.

К примеру, Пол, главный герой «Механического пианино», попадает в тюрьму, а в соседней камере оказывается его соперник по службе (которого прочат на ту же должность, что и его). Пол ощущает «странное чувство», в котором ему не сразу удается разобраться:

Впервые за всю его упорядоченную жизнь Пол оказался в беде вместе с другим человеческим существом[423].

Внешний поворотный момент, заодно выполняющий потрясающую аналитическую роль, возникает несколькими страницами позже:

И опять Пол оказался на одном из самых древних перекрестков дорог ‹…›. Выбор того или иного направления… [был] чисто внутренним делом каждого. Любой шестилетний ребенок уже знает об этом перекрестке и знает также, что делает в таких случаях хороший или плохой мальчик. Перекресток этот известен всему миру по народным сказаниям, и хорошие мальчики независимо от того, носят ли они кожаные брюки ковбоев, коротенькие штанишки, серапи, леопардовые шкуры или серые в полоску брюки банковских служащих, отделяются здесь от плохих.

Плохие мальчики становятся доносчиками. Хорошие не становятся ими вне зависимости от времени или от причин[424].

В кульминационный момент повествования Пол отвечает на вопрос своего шефа Кронера – «кто же на самом деле стоит во главе всей этой дурацкой затеи, этого Общества Заколдованных Рубашек».

~

Слова К. В.:

Но я, как видите, уже погрузился в объяснения, а это нарушает мои собственные принципы, с которых я начинаю свои лекции по писательскому мастерству: «Вы можете рассказать лишь, что случилось. Вы вылетите с этих занятий, если вообразите, что можете рассказать мне, почему это случилось. Вы не знаете этого. Вы не можете этого знать»[425].

«Показывайте, а не рассказывайте» – наставление, которое часто звучит на курсах писательского мастерства и просто из уст писателей. Это важное предостережение. Художественная проза стремится заставить читателя переживать события, описываемые в тексте, она старается имитировать реальность, а ведь в реальности никакой доброжелательный гид не расшифровывает для вас смысл происходящего. Объяснения лишь разрушают царство вымысла. В переводе с языка творческих семинаров «показывайте, а не рассказывайте» зачастую означает рекомендацию обрисовать ситуацию при помощи сцены с диалогом и действием, а не рассказывать предысторию, излагать наблюдения персонажа и т. п. С такими сценами тоже не стоит перебарщивать. История строится с помощью всех писательских методов – рассказывания, краткого изложения, сцен с действием и диалогом. Но главный смысл сюжета как раз в том, что его можно «показать». Читатель переживает происходящее в тексте, а то, что происходит, воздействует по-настоящему.

~

«Что касается рассказов, – вспоминает та же Ронни Сэндрофф, в свое время учившаяся у Воннегута, – то Курт, похоже, больше всего хотел от них одного – чтобы они его удивляли. Однажды он предложил нам такое упражнение: сделать паузу перед тем, как мы перелистнем страницу, и попробовать угадать, как закончится предложение. “Вы почти всегда угадаете верно”, – заметил он».

Он предостерегал от занудства. Он побуждал нас к свежести и оригинальности[426].

В «Колыбели для кошки» главы построены как своего рода анекдоты. А в анекдоте всё зависит от элемента неожиданности. Неожиданные концовки глав не меньше, чем загадки сюжета, заставляют читателя продолжать чтение.

~

В этом секрет хорошего рассказчика – ври, но придерживайся правил арифметики[427].

– Не верится, что это в самом деле случилось, – возразил Хоуп.

– Неважно, случилось там или не случилось, – заметил Генерал. – Лишь бы в этом была логика[428].

Отличный пример следования таким «правилам арифметики» – использование Воннегутом вымышленного материала под названием «лед-девять» в «Колыбели для кошки». Исследуйте этот пример. Выясните, когда автор считает нужным впервые заронить в сознание читателя эту идею. Как он дразнит нас всё более удивительной и неожиданной информацией. И какое решающее воздействие эта штука оказывает на положение всех действующих лиц, какую роль она играет в кульминации романа. Такой же анализ можно провести для запретного ритуала «боко-мару». И для любой другой фантастической выдумки – выбирайте сами.

В «Рецидивисте» К. В. использует реальную историю Сакко и Ванцетти точно так же, как обычно строят вымышленный сюжет. Он распределяет детали истории по всему повествованию, чтобы как следует заманить читателя и постоянно развлекать его – и самим романом, и (что еще важнее) историей Сакко и Ванцетти, которой он так страстно хочет поделиться.

Иногда такие истории из реальной жизни соответствуют всем рекомендациям К. В. насчет «обеспечения читателя постоянным развлечением», которые предложены в этой главе.

Но и тогда при пересказе подобной истории следует «придерживаться правил арифметики», чтобы ваш текст имел четкую форму.

~

Что касается рассказа Д. Г. Лоуренса «Пожалуйста, предъявите билеты», то я с большой неохотой приступаю к изображению его схемы [пишет Воннегут в своей дипломной работе], поскольку это отнюдь не простая история. Она полна устрашающих психологических эффектов, по сравнению с которыми собственно сюжет – ничто. Но все-таки давайте поглядим, как она выглядит, если ее распять на кресте[429].

Ах, как смешно. Ну да, сюжет – ничто, так он утверждает. Но давайте все-таки посмотрим, как работает сюжет, с помощью диаграммы в стиле К. В. – «распнем рассказ на кресте».

Похожим образом он сформулировал одно из заданий, которые давал нам в Айове (см. второе задание, приведенное в главе 14 как иллюстрация).

Курт был человек практичный, веселый, ироничный – и при этом серьезный и вдумчивый.

~

Рассмотрим следующий фрагмент из «Колыбели для кошки»:

На открывшейся странице была цитата из Книг Боконона. Слова бросились в глаза, запали в душу и оказались мне очень по душе. Это была парафраза евангельских слов: «Воздай Кесарю кесарево».

По Боконону, эти слова читались так:

«Не обращай внимания на Кесаря. Кесарь не имеет ни малейшего понятия о том, что на самом деле происходит вокруг»[430].

Можно было бы в каком-то смысле уподобить сюжет «Кесарю». Сюжет может иметь мало отношения к тому, что происходит в тексте на самом деле, но это один из важнейших инструментов, управляющих текстом, это необходимая вещь. Он заставляет читателя читать дальше. Кроме того, он может играть гораздо более существенную роль. В конце концов, в тексте происходит… то, что происходит. И это важно.

~

Рассказы про полицейских или ковбоев заканчиваются перестрелками, потому что перестрелка – самый надежный механизм для развязки сюжета в этом жанре. Смерть – незаменимый повод, чтобы произнести самое неестественное слово «конец»[431].

Новички тоже вовсю пользуются этим приемом. В моей студенческой мастерской художественной прозы для начинающих, которую я вела в колледже Хантера, множество авторов заканчивали рассказы смертью. Работая редактором, я обнаружила, что финалы требуют больше всего правки (они уступают в этом лишь зачинам). Возможно, дело тут в «неестественности слова “конец”», а возможно, выход из текста – вещь очень тонкая, ведь она способна очень мощно повлиять на общее впечатление от произведения. Читая финал, особенно обращаешь внимание на ритм, на сами слова – сильнее, чем когда читаешь все прочие части текста.

Чем ближе подходило мое пятидесятилетие, тем больше я возмущался и недоумевал, видя, какие идиотские решения принимают мои сограждане. А потом мне вдруг стало их жаль: я понял, что это не их вина, что им свойственно вести себя так безобразно да еще с такими безобразными последствиями просто потому, что они изо всех сил старались подражать выдуманным героям всяких книг. Оттого американцы так часто и убивали друг дружку из огнестрельного оружия. Это был самый распространенный литературный прием: убийством кончались многие рассказы и романы[432].

Когда профессионально пишешь рассказы, понимаешь, что у этого ремесла есть и ужасная сторона ‹…›: ты должен быть настоящим специалистом по финалам. В реальной жизни ведь никогда ничего не кончается. «Миллисент наконец понимает…» Никто никогда ничего не понимает[433].

Как мне кажется, самым подходящим концом любого рассказа о людях, если принять во внимание, что теперь жизнь есть полимер, в который туго запелената наша Земля, было бы то самое сокращение трех слов, которое я сейчас изображу крупно, – мне оно очень нравится:

ETC.[434]

Именно для того, чтобы подтвердить непрерывность этого полимера, я так часто начинаю фразу с «И» или с «И вот» и столько абзацев кончаю словами «и так далее».

И так далее[435].

Глава 26

Персонаж

«Главный герой» в скелетообразной истории про Воннегута и его дипломную работу – это, собственно, не Курт Воннегут как таковой. Протагонист тут – Воннегут-и-его-дипломные-работы-о-схемах-сюжета.

И это представляется очень уместным, ибо Воннегут, как мы уже говорили, столь же страстно относился к тем идеям, которые передают его персонажи, сколь и к самим этим персонажам. Во «Времетрясении» его вымышленное альтер эго объясняет:

«Если бы я тратил время на создание персонажей, – сказал Траут, – я бы никогда не собрался привлечь внимание читающей публики к действительно важным вещам, как то: непреодолимые силы природы, антигуманные изобретения, вздорные идеалы, а также политика и экономика, из-за которых героям и героиням становится тухло и дохло».

Траут мог бы сказать – и то же самое можно сказать обо мне, – что он создавал карикатуры, а не персонажей. Кстати, в его неприязни к так называемой массовой литературе не было ничего оригинального. Это обычное явление среди писателей-фантастов[436].

В «Завтраке для чемпионов» повествователь говорит:

Мы с Килгором Траутом одного мнения насчет реалистических романов, где выискивают подробности, словно ищутся в голове. В романе Траута под названием «Хранилище памяти Пангалактики» герой летит на космолете длиной в двести и диаметром в шестьдесят две мили. В дороге он взял реалистический роман из районной космолетной библиотеки, прочел страниц шестьдесят и вернул обратно.

Библиотекарша спросила его, почему ему не понравился этот роман, и он ответил: «Да я про людей уже и так всё знаю»[437].

Воннегут отмечает, что Ральф Эллисон в своем «Человеке-невидимке» не снабдил персонажей никакими любовными увлечениями – как и Селин в «Путешествии на край ночи». Сам он тоже этого не делает, по сходным причинам (как признаётся одному интервьюеру):

Я стараюсь не допускать страстную любовь в свои книги потому, что, как только всплывает эта тема, становится невозможно говорить о чем-то другом. Читатели и слышать не хотят ни о чем. Они с ума сходят по любви. Если влюбленные воссоединяются – всё! Рассказу конец, даже если в следующую минуту начнется третья мировая или небо почернеет от летающих тарелок[438].

~

В «Механическом пианино» приводится замечательный, уморительно-смешной пример «реалистичного» супружеского диалога и споров, в которые часто втягиваются муж с женой. Я бы с радостью воспроизвела его целиком, потому что иначе я бы (если воспользоваться уже упоминавшейся воннегутовской метафорой) показала вам лишь фрагмент вазы. Но это слишком длинный отрывок, лучше сами его прочтите – в главе 18.

Несмотря на все свои громкие заявления, Воннегут обладал великолепными способностями придумывать персонажей, анализировать их и эффективно использовать в своих историях. У него многому можно научиться по части протаскивания персонажей в текст: для этого достаточно пристальнее вглядеться в его героев.

~

Да, может, Воннегут и обладает меньшей квалификацией в сфере создания полноценных и полнокровных персонажей, чем искусные реалисты. Он вообще меньше распространялся о создании героев, чем о сюжете и зачинах. Но кое-какие намеки все же давал:

Читатель не в состоянии одинаково переживать сразу за дюжину персонажей. Он начинает путаться в них, а потом – скучать: он уже толком не может уследить за тем, кто есть кто. Поэтому мы отдаем все важные действия и монологи горстке персонажей. Мы создаем звезд. По сути, мы говорим аудитории: следите лишь за звездами, узнайте о них хотя бы что-нибудь, и тогда вы ничего не упустите[439].

Тут пора привести правило № 2 воннегутовского «краткого начального курса писательского мастерства»:

Дайте читателю как минимум одного героя, за которого можно «болеть»[440].

Вот пример из «Сирен Титана»:

– Индианаполис, в Индиане, – сказал Констант, – был первым американским городом, где белого повесили за то, что он убил индейца. Если там живут люди, которые способны повесить белого за убийство индейца, – сказал Констант, – этот город мне подходит[441].

Не знаю, как вы, а я вот сразу же начинаю «болеть» за персонажа, которому нравится город по таким причинам. Мне такие персонажи по душе.

~

Персонажи обретают форму словно бы сами по себе. Они могут говорить и действовать, раскрывая многие тайны автора словно бы помимо его воли, так что порой даже как-то страшновато. В «Завтраке для чемпионов» Воннегут кое-что поясняет:

Бармен несколько раз встревоженно оборачивался в мою сторону. Но кроме черных очков, закрывавших мои глаза, он ничего не видел. А я и не беспокоился, что он меня выставит из бара. Создал-то его я сам. И имя ему я придумал: Гарольд Ньюком Уилбур. Я наградил его Серебряной звездой, Бронзовой звездой, Солдатской медалью, медалью «За примерное поведение и службу» и медалью «Пурпурное сердце» с двумя пучками бронзовых дубовых листьев, так что в Мидленд-Сити среди ветеранов он был на втором месте по количеству регалий. Я спрятал все его награды у него в шкафу под носовые платки.

‹…›

Он продолжал глазеть на меня, хотя мне уже не терпелось его остановить. Но я не вполне мог управлять созданными мной персонажами. Я мог только приблизительно руководить их движениями – слишком большие это были животные [курсив мой. – С. М.]. Приходилось преодолевать инерцию. Я был, конечно, связан с ними, но не то чтобы стальным проводом. Скорее, было похоже, что нас связывала изношенная, пересохшая резиновая передача[442].

Это самое поразительное, что может произойти с создателем персонажей. Это самая большая награда для него. Герои начинают вольничать, словно бы создавая автора сами.

~

Впрочем, ваше отношение к собственным персонажам остается у вас под контролем. Во всяком случае вы можете взять их под контроль.

Поскольку Воннегут был «и юмористом, и серьезным романистом», его часто сравнивают с Марком Твеном, которым он безмерно восхищался. В 1979 г. его пригласили выступить на столетнем юбилее завершения строительства твеновского дома в Хартфорде (штат Коннектикут). Вот небольшая выдержка из произнесенной им там речи:

Хочу процитировать прежнего владельца этого дома: «Когда я встречаю в художественной или биографической литературе четко очерченное действующее лицо, я обычно отношусь к нему с самым живым интересом, так как был знаком с ним раньше – встречал его на реке»[443].

Сдается мне, что это глубоко христианская фраза, эхо Нагорной проповеди[444].

В Нагорной проповеди Христос благословляет учеников и народ. Воннегут поясняет, что имел в виду Твен: все узнаваемы, каждый – часть общей реки.

У Воннегута почти нет персонажей, к которым он бы – как автор – питал недобрые чувства. Да, он ярко очерчивает их недостатки. Он срывает с них маски. Он заставляет некоторых из них вести себя (и/или думать) самым мерзким образом – иногда этого требует задача произведения. Но при этом он взирает на человечество глазами антрополога, и это позволяет ему дать каждому персонажу место во Вселенной, позицию, которая никогда не сводится просто к «чистому злу» или «чистому добру».

Он уже в ранние годы научился столь достойному поведению – особенно благодаря одной афроамериканке, которую его родители наняли кухаркой, экономкой и вообще прислугой за всё:

В сущности, меня воспитала эта вот Ида Янг ‹…›. Она была гуманная и мудрая, она давала мне нравственные наставления и обращалась со мной замечательно. Она повлияла на меня сильнее, чем кто-то еще ‹…›. Всё во мне, что касается умения сопереживать и прощать, идет от Иды Янг, весьма разумной женщины. И от моих родителей[445].

Роланд Вири в «Бойне номер пять» – «глупый, жирный и подлый». Воннегут показывает нам жестокие мысли и поступки Вири. Сообщает, что «его вечно отшивали» другие и что он «терпеть не мог, когда его отшивали», – и по-подлому мстил за это. Но Воннегут извещает нас, что Вири «было всего восемнадцать лет», что «за его спиной лежало несчастливое детство», что он жаждал быть принятым в общую компанию. Вири мечтает, как, вернувшись домой с войны, хвастливо расскажет своим родителям-неудачникам о своих боевых товарищах (которых у него на самом деле нет). Кроме того, именно Вири не раз спасает главного героя, Билли Пилигрима, чья заторможенная, как у зомби, реакция на войну давно превратила бы его в покойника, если бы не Вири, который вечно «ругал его на чем свет стоит, бил, толкал, чтобы тот не останавливался»[446].

Такие штуки то и дело происходят в книгах Воннегута: волею судеб отвратительный персонаж становится катализатором перемен, улучшающих (или даже спасающих) жизнь.

~

Во время обучения в мастерской у Курта я написала рассказ. Прототипами его героев послужили три клиента, которых я некогда обслуживала, работая официанткой в кафе-мороженом «Гвоздика» (в городе Сан-Диего, где я выросла), – толстый, застенчивый мужчина средних лет и его престарелые родители. Они приходили в кафе каждое воскресенье, после церкви. Сидели в одном и том же закутке, на одних и тех же стульях, заказывали одно и то же. Всегда оставляли на чай десятицентовую монетку.

Они меня просто доводили до безумия. Глядя на них (особенно на сынка), я чувствовала, что задыхаюсь. В моем рассказе героиня-официантка устраивает герою розыгрыш. Ее цель – подтолкнуть его к тому, чтобы он вытащил себя из этой умиротворенности, из этого тайного соучастия с родителями в его же угнетении.

Курту не понравилось. Он счел эту историю злой.

Я редко вела себя зло или подло – даже в детстве, по отношению к другим детям. Так что, заставив героиню поступить так, я шла на некоторую натяжку, хотя это проявление несвойственной мне подлости, вероятно, было отчасти полезно с психологической точки зрения. Однако в описанной мною ситуации вполне можно было представить (и воплотить в жизнь) десятки других решений, позволяющих освободить мужчину от родительского гнета. Неодобрение, мягко выраженное Куртом, дало мне понять, что существуют иные пути для того, чтобы сдвинуть с мертвой точки наших персонажей, реальных людей вокруг, даже нас самих.

И я знаю только один закон, дети мои:

НАДО БЫТЬ ДОБРЫМ, ЧЕРТ ПОДЕРИ![447]

~

Контраст

Мерло-Понти[448] отмечает в своей книге «Смысл и бессмыслица»:

Всякий природный цвет, воспринимаемый нами, порождает и цвет, дополняющий его. Эти взаимно дополняющие оттенки[449] усиливают друг друга. Чтобы на картине явились по-настоящему яркие тона, ‹…› на ней должно быть не только зеленое (если вы рисуете траву), но и дополняющее его красное, которое заставит зеленое вибрировать[450].

Это правило справедливо не только для живописи, но и для рассказывания историй.

Вот одно из определений слова «фон», приведенное в словаре Вебстера: «Человек или предмет, контрастирующий с качествами другого и тем самым подчеркивающий и усиливающий их: землистый вкус жареных овощей – идеальный фон для терпкости мягкого козьего сыра».

Билли Пилигрим – бледный, отупевший, едва таскающий ноги. Роланд Вири – агрессивный, громкий, мерзкий.

Их контраст хорошо высвечивает характеры обоих.

В первых четырех главах «Матери Тьмы» охранники, работающие в израильской тюрьме, заступают на вахту один за другим. Все они пережили Холокост, каждый по-разному реагирует на эту катастрофу, и это раскрывает перед читателем их индивидуальность, подчеркивает ее. В совокупности их мнения рисуют картину ужасных травм, нанесенных нацистами, и невозможности избежать последствий этих травм, физических и моральных, вне зависимости от того, какую позицию кто занимает. Применив «наложение» этих персонажей, Воннегут сумел и дать общий взгляд на проблему, и четко очертить каждую фигуру.

В «Пилотируемых снарядах», рассказе, опубликованном во времена «космической гонки» между США и СССР в период холодной войны, переписываются двое мужчин. Оба – отцы погибших астронавтов. Но один из них – русский, а другой – американец[451].

В «Адаме»[452] (на мой взгляд, самом нежном и трогательном из воннегутовских рассказов) двое отцов сидят в приемном покое чикагского родильного дома. Один, «гориллоподобный мистер Суза», жалуется:

– Девчонка! Уже седьмая! Теперь у меня семь дочек. Полный дом баб. Я бы легко отдубасил и десятерых здоровяков вроде себя самого, но вот родятся у меня только девки. ‹…› Конечно, если наследник нужен какому-нибудь сукину сыну вроде тебя, Нетман, то бац! – и мальчишка готов.

«Нетманом» он называет Кнехтмана – тощего, слегка сутулого человека, некогда сидевшего в лагере для перемещенных лиц. Все родственники Кнехтмана (немецкие евреи) умерли – как намекает автор, в лагерях. Спустя некоторое время Кнехтман отвечает Сузе:

– Мальчик, девочка… какая разница? Главное – выжил[453].

~

Обманы и сложность

Книги Воннегута изобилуют персонажами, несущими в себе какую-то тайну. И персонажами, которые то и дело лгут.

Вообще контрасты между тем, что персонаж прячет, тем, что он раскрывает, и истиной обогащают характеристику героев. Кроме того, это великолепный инструмент для повышения напряжения и возбуждения читательского любопытства.

Уэйт путешествовал один. Это был преждевременно облысевший пухлый коротышка с лицом цвета непропеченного пирога из дешевого кафетерия и в очках – так что на вид, будь ему в том выгода, он вполне мог выдавать себя за пятидесятилетнего. Главным его стремлением было выглядеть безобидным и робким[454].

Мы невольно задумываемся: к чему приведет затеянный Уэйтом обман? Поймают ли его на лжи?

~

Персонаж может врать самому себе, не ставя себе цель обманывать других, что-то скрывать от себя – частично или полностью.

Писатель Уильям Харрисон, мой первый преподаватель писательского мастерства, как-то высказал умозаключение, которое я запомнила навсегда: «Персонаж часто хочет и боится одного и того же».

Конфликт в душе персонажа делает его более сложным, интересным – и правдоподобным.

Герберт Фостер – трудолюбивый дуралей из воннегутовского рассказа «Портфель Фостера»[455]: он продолжает упорно вкалывать, хотя его инвестиции приносят ему уйму денег. Повествователь, работающий в инвестиционном фонде, никак не может понять, отчего же этот вечно сутулый Фостер терпит такое нудное существование и прикидывается бедняком: «Человек зарабатывает семьдесят пять долларов в день на одних акциях, а сам горбатится по вечерам в выходные, чтобы свести концы с концами!» Как выясняется, Фостер ведет себя так, чтобы потихоньку проявлять неожиданную для рассказчика сторону своей личности, доставшуюся ему от беспутного отца-джазмена, который «больше всего на свете… любил низкопробную музыку и кабаки»[456][457].

Говард Кэмпбелл, повествователь в «Матери Тьме», – двойной агент, во время Второй мировой работающий и на Германию, и на США. Вот уж где есть развернуться автору! Такой сложный персонаж! Такой конфликт! Секретов и обманов – выше крыши! Где «я»? Где истина? Контраст на контрасте.

Нам рассказывают эту историю, когда Кэмпбелл сидит после войны в израильской тюрьме. Если бы она разворачивалась в то самое время, когда он был двойным агентом, автору волей-неволей пришлось бы опираться на фабулу. Но она рассказывается задним числом, причем в тюрьме, поэтому сосредоточена именно на персонаже как таковом. Ему приходится объясняться, признавать свое двуличие, последствия своих действий.

~

На другом конце спектра – создание «наивного» главного героя, который понятия не имеет об окружающей обстановке или о проблеме, которую надо решить. Такой герой может послужить замечательно естественным инструментом для того, чтобы вовлечь читателя в вашу историю. Именно это постоянно проделывают авторы тех детективов, где главный герой – сыщик. Воннегут часто применяет этот прием. В том же «Портфеле Фостера» как раз такой «наивный» повествователь расследует загадку капитала Фостера и его трудовых обыкновений. В романе «Колыбель для кошки», как во всяком повествовании, где в центре – «чужак в чужом краю», протагонист странствует, выясняя всевозможные «кто-что-когда-где» культуры, мест, людей – и без видимых усилий вовлекает и читателя в это путешествие, полное открытий.

~

Реакции

Степень удачи или неудачи, постигающей героев, выражается рассказчиком в завязке – или через реакцию персонажей. Если в истории случается что-то, что кажется дурным или хорошим, и это не производит впечатления ни на рассказчика, ни на персонажей, – значит, на самом деле ничего особенного не произошло[458].

В романе «Малый не промах» есть момент, когда двенадцатилетнего повествователя только что арестовали за убийство беременной женщины, а его отца избили полицейские.

– Взгляни на своего никудышного отца, – сказал он [сам его отец]. – Ничтожный я человек.

Если он и удивился, увидев меня, то очень удачно это скрыл. Он с таким упоением играл роль беспомощного, никудышного человека, что, по-моему, даже не заметил, что его собственный сын вымазан чернилами с ног до головы. Он даже не спросил меня, что со мной сделали[459].

А что, если бы на сына не произвели впечатления отцовские слова и он (сын) не дал бы читателю ни единого намека насчет того, как их трактовать? Что, если бы в этой сцене звучали только реплики отца? «Взгляни на своего никудышного отца, – сказал он. – Ничтожный я человек».

Разумеется, в таком случае вы не осознали бы всей сложности каждого из этих персонажей, а главное – не узнали бы, что сын отлично понимает отцовскую натуру, осознаёт, что отец пренебрегает его судьбой. Но нам показана реакция сына. А значит, в повествовании действительно что-то произошло.

Для проекта народной фотографии, стихийно возникшего в манхэттенском районе Сохо как отклик на теракты 11 сентября 2001 г. («Это – Нью-Йорк. Демократия в фотографиях»), каждый участник мог подать по два снимка. Их копии развешивали на стенах двух небольших комнат и на тонких проволочках, натянутых поперек этих помещений. Я несколько месяцев волонтерствовала там; выставка оказалась очень популярной, намного превзойдя ожидания. Тут было великое множество фотографий, запечатлевших то, как люди смотрят. Как они убегают, плачут, как оцепенело стоят на месте, как утешают друг друга. Всё это были фотографии людских реакций.

В этих комнатах всегда стояла тишина. Люди смотрели на фотографии. А я смотрела на лица людей, смотревших на фотографии.

Билли Пилигрим из «Бойни номер пять» не помнит, как выглядел Дрезден после того, как на него сбросили зажигательные бомбы. Этот ад не описан в тексте.

В конце концов он вспоминает другое – как их охранники, «обалдевшие, расстроенные», вернулись на бойню (послужившую убежищем и им, и пленным) после того, как выглянули наружу и увидели руины, в которые обратился Дрезден после бомбежки.

Охранники инстинктивно встали в ряд, глаза у них бегали. Они пытались мимикой выразить свои чувства, без слов, их губы беззвучно шевелились[460].

Воннегут дает нам не описание разрушений, а реакцию персонажей на эти разрушения. Эта реакция передает трепет и ужас, лишающие дара речи: люди явно увидели нечто неописуемое.

~

Как увернуться от придирок

И еще один (пусть и не очень часто применяемый) вариант использования реакций персонажа или повествователя: с помощью таких реакций можно обезвредить потенциальные читательские возражения. К примеру, читатель упомянутого нами рассказа «Адам» мог бы запротестовать: «Да ладно, мужик вряд ли будет реагировать на рождение своего седьмого ребенка так же, как на рождение первого».

Когда двое отцов пьют в баре возле родильного дома, Суза заявляет нечто подобное. Он говорит Кнехтману, который пребывает в таком восторге от того, что у него появился на свет первенец:

– Вот погоди, будет у тебя их семеро, Нетман, – проворчал Суза, – тогда и поговорим о чудесах[461].

Теперь читатель снова может в полной мере сопереживать точке зрения Кнехтмана.

В невероятно популярном (хоть и отвратительно написанном) романе Роберта Джеймса Уоллера «Мосты округа Мэдисон» (1992) один персонаж говорит: то, как женщина снимает сапожок, настолько сексуально и притягательно, что у него даже слов нет описать это – как и свою реакцию.

Ну и ладно, думает читатель – и прощает автору это проявление лености.

Меня очень раздражало, что столь паршиво написанный роман так увлек множество читателей. Я даже поручила своим студентам, которых обучала секретам написания художественной прозы, изготовить абзац, где то же самое описывалось бы максимально чувственно. За пять минут все отлично справились с этим заданием. Эффективность работы доказывалась тем, что, когда студенты читали свои описания вслух, у всех присутствующих взволнованно учащалось дыхание.

Но Уоллер очень хорошо проделал следующее: он показал, что если ваш персонаж тем или иным путем излагает возражения, которые могут возникнуть у читателя, то вам, автору, удастся выйти сухим из воды. В таком случае вам, фигурально выражаясь, простят даже убийство.

~

Действие

Персонаж и его поступки вечно приходят в столкновение друг с другом – и в жизни, и в литературе.

Характером человека во многом определяется выбор, который он делает. Верно и обратное: из этого выбора, из этих поступков вырастает характер.

Суть рассказывания историй – во взаимодействии неких заданных черт личности и конфликтной ситуации, которая возникает в повествовании, подталкивая персонажа к выбору и поступку, обнажая, меняя, углубляя его характер.

В «Матери Тьме» одна женщина говорит Говарду Кэмпбеллу, главному герою:

– Ты так изменился.

На что он отвечает:

– Мировые войны меняют людей, иначе для чего же они?[462]

Однажды Хемингуэй посоветовал своей приятельнице Марлен Дитрих: «Никогда не путай движение с действием»[463].

И вы не путайте – особенно если пишете художественную прозу.

Представьте себе капризного ребенка, который бросился на пол и колотит по нему руками и ногами. Это – движение.

Или представьте полицейских, которые преследуют грабителей. Это ведь тоже движение, просто более активное.

В подлинном действии соединены осознание (когда на персонажа что-то произвело впечатление) и поступок, который совершается на основе этого осознания таким образом, чтобы в жизни персонажей (этого и/или других) что-то изменилось.

~

Как придумывать персонажей

Курт объяснял нам в Айове, что, если мы не в состоянии выдумать персонажа, можно взять за основу какую-нибудь кинозвезду.

Нам тогда показалось, что в этой рекомендации сквозит какая-то неприятная деловитость.

Хотя на самом-то деле за основу персонажа можно взять кого угодно. Когда дело пойдет, ваш герой постепенно будет становиться особенным – и с каждой последующей редакцией текста тоже. Просто это требует усилий.

Иногда персонаж действительно словно возникает из воздуха. Или так кажется. Воннегут создал на своем веку несметное множество самых причудливых персонажей и существ. Тут и «шах Братпура, духовный владыка шести миллионов членов секты колхаури», и гармониумы[464], и тральфамадорцы[465]… Даже машины (такие как ЭПИКАК, «Гокуби» и «Мандаракс»[466]) обладают у него индивидуальностью.

Как ему это удавалось?

Не знаю. Знаю лишь то, что воображение можно развивать – дав себе внутреннее разрешение и занимаясь соответствующими упражнениями. Вполне очевидно, что Воннегут постоянно разрешал своему воображению вволю резвиться.

~

Впрочем, у большинства главных героев Воннегута есть реальные прототипы.

В его первой, не опубликованной при его жизни повести «Начальная подготовка» один из центральных персонажей, Генерал, «…во многом списан с двоюродного брата отца Воннегута, который в Первую мировую служил капитаном в Радужной дивизии[467], а потом командовал своей семьей и фермой на армейский манер», как вспоминает Мадж Фейли, одна из близких приятельниц Курта[468].

Когда вышел первый опубликованный роман, «Механическое пианино», его коллеги по General Electric активно обсуждали, кто из сотрудников компании послужил прототипом того или иного героя. Многие персонажи в романе стали отражениями знакомых автора, особенно «главный герой» – описанная в книге компания, отражение General Electric.

Его бывший студент, писатель Джон Кейси, спросил у Воннегута в одном из ранних интервью: «Уинстон Найлс Румфорд из “Сирен Титана” – это словесный портрет Франклина Делано Рузвельта?»

Ответ Воннегута:

Это факт: Рузвельт – ключевая фигура в этой книге. Хотя импульсом к тому, чтобы ее написать, стало желание рассказать о том, кем для меня был ФДР как для молодого человека – в годы Депрессии, Второй мировой и так далее. Но мой Рузвельт отобрал у меня бразды правления в этой самой книге.

Рузвельт занял пост президента США, когда Воннегуту было десять, и оставался на этом посту до тех пор, пока Воннегут не достиг двадцатишестилетнего возраста. По словам К. В., президент был «одной из самых крупных фигур» его детства. Как Воннегут сказал Джону Кейси, сходство между персонажем по фамилии Румфорд и Рузвельтом – в том, что «оба они невероятно сильно надеются что-то изменить в мире… и у обоих эта надежда – несколько детская»[469].

Вот цитата из «Сирен Титана»:

Он [Румфорд] хотел при помощи великого и незабываемого самоубийства Марса изменить Мир к лучшему[470].

Воннегута настойчиво расспрашивали и о других прототипах его персонажей. Однажды он ответил так:

Что ж, возьмем, к примеру, Элиота Розуотера из романа «Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер». И в самом деле существует настолько добрый человек. Только вот он – бухгалтер, работает над винной лавкой и очень беден. Одно время мы с ним трудились в одном и том же офисном здании, и я слышал, как он утешает людей с очень маленьким доходом, называет всех «милыми» и раздает им не деньги, а любовь и понимание. Я слышал даже, как он дает советы насчет брака, и, когда я его об этом спросил, он ответил, что, когда человек тебе рассказал, как мало денег он зарабатывает, ему кажется, что он должен рассказать тебе и все прочее. И вот я взял этого милейшего человека и дал ему в своей книге огромные миллионы, чтобы он мог с ними поиграть[471].

Или вот еще:

Доктор Феликс Хонеккер, рассеянный ученый [из «Колыбели для кошки»], был карикатурой на доктора Ирвинга Ленгмюра, звезду исследовательской лаборатории «Дженерал электрик». Я знал его. Мой брат был его подчиненным. Он отличался поразительной рассеянностью. Как-то раз он вслух размышлял, что происходит с позвонками черепахи, когда та втягивает голову в панцирь – позвоночник сжимается или изгибается? Я вставил это в книгу. Однажды он оставил собственной жене чаевые после завтрака. Это я тоже вставил. Но его самым важным вкладом явилась идея «льда-девять» (как я это назвал), особой формы замерзшей воды, которая не тает при комнатной температуре. Он не рассказывал мне об этом. Но легенда была известна всей лаборатории… задолго до моего прихода в «Дженерал электрик»[472].

Прототипами Билли Пилигрима и других персонажей «Бойни номер пять» стали однополчане Воннегута и его товарищи по плену. О некоторых из них он рассказывает в первой главе (документальной). Гиффорд Бойес Доксси, другой военнопленный, сидевший «в том же шталаге (Stammlager IV-B[473])», что и Воннегут, свидетельствует, что «фрагменты “Бойни номер пять”, описывающие исторические события тех дней, невероятно точно соответствуют моим собственным воспоминаниям о том времени, хотя Воннегут, разумеется, изменил имена и объединил некоторые фигуры в одну». В одном из ранних черновиков «Бойни» используется реальное название лагеря, где они содержались: «Ночью мы добрались до Шталага IV-B»[474].

А прототипом воннегутовского Килгора Траута предположительно послужил фантаст Теодор Старджон. Вот слова самого Воннегута:

Так сказано даже в его [Старджона] некрологе в «[Нью-Йорк] таймс» ‹…›. Меня это привело в такой восторг – там прямо посреди некролога написано, что он вдохновил Курта Воннегута на создание Килгора Траута[475].

В рассказе «Долгая прогулка в вечность» Воннегут использует как прототип самого себя. Всем, кто хорошо его знал, этот автопортрет представляется вполне точным – по крайней мере в следующих строках:

– Прогуляемся? – с ходу предложил он.

Вообще-то Ньют был очень застенчивый, даже с Кэтрин. Свою застенчивость он скрывал за отсутствующим тоном, как будто мысли его витали где-то высоко-высоко: у собеседников складывалось впечатление, что они разговаривают с тайным агентом, находящимся при исполнении некоего важного, благородного и зловещего задания в каких-то далеких краях и вот ненадолго устроившего себе передышку здесь. Ньют всегда так разговаривал, даже если живо интересовался предметом беседы[476].

В предисловии к книге «Между временем и Тимбукту» (это сценарий телефильма 1972 г., который стал экранизацией сразу нескольких его рассказов) Воннегут объясняет, почему после погружения в театр и кинематографию вернулся к прозе:

Я снова стал энтузиастом печатного слова. Теперь я понимаю, что мне и следовало всегда быть таковым, ведь я хочу служить персонажем во всех своих писаниях. В печатном тексте я отлично могу это проделывать. А вот в фильмах автор всегда куда-то исчезает, уж не знаю почему. Всем появлявшимся до сих пор экранизациям моих вещей не хватает одного персонажа. Этот персонаж – я.

Не то чтобы я был такой уж блистательный персонаж. Я просто хочу сказать, что всегда подстраивал так, чтобы включать самого себя в свои истории (не знаю, шло ли им это на пользу). И сейчас я уже не могу перестать. Как и большинство романистов, я делаю это исподволь, так что на пленку такого автора не перенесешь[477].

Вне зависимости от того, «подстроено» это или нет, авторское «я» и множество сторон авторской личности так или иначе проявляются в персонажах, создаваемых автором. Чем больше граней своей личности вы способны понять и отразить, тем больше вы растете и тем лучше будет ваша художественная проза. Вы, так сказать, повстречаете самого себя на реке.

Глава 27

Звучание прозы

Любую историю формирует завязка, но автор должен позаботиться о языке и настроении[478].

Расслабленно-ленивый или четкий и заостренный, пышный или минималистичный… – нам многое удается узнать и почувствовать о времени, месте, персонажах, общем ощущении текста по его звучанию.

Автор художественной прозы должен предоставить нам, помимо всего прочего, убедительный диалог. Это настоящее искусство. Всякий, кому доводилось записывать чью-нибудь речь и затем пытаться превращать эту дословную запись в литературный текст, обнаруживал, каков он, реальный разговор, сколько в нем повторов, эканий, хмыканий и всяческих «ну», как его смысл зависит от интонаций и жестов.

Ну да, Курт Воннегут утверждал, что в его родном Индианаполисе «обычная речь звучит словно жестянка, разрезаемая ленточной пилой». Однако на самом-то деле он отлично слышал звучащую речь и отлично умел передавать ее в тексте.

Вероятно, вы тоже так можете. Развивайте в себе это умение.

Воннегут часто читал свою прозу вслух. Его выросшие дети вспоминают, как в Барнстейбле слышали это чтение, доносившееся из его кабинета. «Отец постоянно работал над своими текстами, снова и снова бормоча себе под нос то, что уже сделал, покачивая взад-вперед головой, помогая себе жестами, меняя тональность и ритмику слов», – вспоминает его сын Марк[479].

А вот слова самого К. В.:

Там, на мысе Код, я действительно говорил сам с собой, а потом перестал – толком не знаю почему. Видно, боялся, как бы кто-нибудь не услышал и не сволок меня в психушку. Но когда я был помоложе, то всегда вначале произносил вслух все речи, которые готовил, и вообще пробовал на слух фразы, которые писал, старался узнать, легко ли их проговорить[480].

Другие прозаики, славящиеся стилем (скажем, Грейс Пейли[481]), проделывали то же самое. Читая текст вслух, вы слышите его не так, как при обычном безмолвном чтении, когда голоса звучат лишь у вас в голове.

~

Будучи прозаиком, вы имеете возможность вволю экспериментировать со звучанием. Вы можете имитировать речь разных людей, играть со стилем повествования, менять тональность и интонации – в зависимости от того, какую историю вы рассказываете. Но при всем при том существует ваш собственный узнаваемый писательский голос. (Во всяком случае он должен существовать.)

КУРТ ВОННЕГУТ-МЛ.

Скаддерс-лейн

Западный Барнстейбл

Массачусетс

11 июня 1968 г.

Дорогие Стивен и Сьюзен,

мы очень опечалены тем, что не будем иметь удовольствие видеть вас у себя. Умоляем вас прибыть когда-нибудь позже.

Я какое-то время изучал антропологию в Чикагском университете, и тамошние спецы по физической антропологии страшно злились на Господа, так скверно сотворившего зубы. Они держатся всего лет двадцать – совершенно ничтожное время.

Между прочим, Стивен, твое превосходное письмо стало для меня первым признаком того, что ты можешь высказываться на бумаге и комично, и раскованно. Все прочие твои тексты были ужасно мрачными, книжными, французскими. Попробуй-ка побыть в них настоящим южноафриканцем – и посмотри, что из этого выйдет. В «Нью-Йоркере» тебя тогда страстно полюбят, и гонорары польются рекой.

В Лондоне меня познакомили с Майклом Сиссонсом, заявив, что это самый крутой из местных литагентов. У меня же сложилось такое впечатление, что он был бы столь же счастлив и успешен, занимаясь продажей недвижимости.

Насчет Чили: когда Нельсон Олгрен впервые встретился с Хосе Доносо, он сурово поглядел на Хосе и изрек: «Думаю, очень славно родиться в такой длинной и узкой стране».

Мой гуггенхаймовский год подходит к концу[482]. Я уже получил последний чек. За этот год я дописал свою книгу про войну, сочинил небольшой сценарий для фильма, сделал несколько статей и обзоров. Вот так. Ну и хватит про этот год.

Обнимаю.

Приведу отрывок из письма, которое Курт некогда прислал мне и Стивену Грею, моему южноафриканскому соученику и другу. В этом послании, написанном летом, вскоре после того, как Воннегут ушел из айовской мастерской, он дает советы о том, как воздавать должное собственному уникальному голосу. Мы со Стивеном планировали посетить К. В. и его жену Джейн на мысе Код. Стивен, разговаривавший с явным йоханнесбургским акцентом, написал Курту, что мы не сможем приехать, потому что ему, Стивену, требуется срочно пойти к дантисту. В третьем абзаце своего очаровательного ответа Курт дает потрясающую рекомендацию насчет писательства.

Совет касается не только Стивена Грея, но и вас: пытайтесь быть тем, кто вы есть, не стыдитесь своего происхождения – и увидите, что будет.

~

Воннегут редко высказывался по поводу языка, но ему есть что показать и в этом смысле. Ниже я предлагаю вам небольшое исследование его отношений с языком, его пользования языком – для вашего просвещения, а возможно, для того, чтобы вы кое-что из этого переняли.

Курт Воннегут хорошо умел слышать музыку. Он часто упоминает ее в своих произведениях – и всегда как нечто великолепное, как доказательство чуда жизни.

Если я когда-нибудь все же умру – Боже упаси, конечно, – прошу написать на моей могиле такую эпитафию:

НЕОПРОВЕРЖИМЫМ

ДОКАЗАТЕЛЬСТВОМ

СУЩЕСТВОВАНИЯ БОГА

БЫЛА ДЛЯ НЕГО МУЗЫКА[483]

Рискну заявить, что самые милые создания Воннегута – гармониумы из «Сирен Титана». Их планета – Меркурий – «певуче звенит, как хрустальный бокал». Они «льнут к поющим стенам своих пещер» и «питаются вибрациями» – «поглощают звуки Меркурия»[484].

Сам Воннегут играл на кларнете и на фортепиано. Юный главный герой «Начальной подготовки», ранней, не опубликованной при его жизни повести, – начинающий пианист. Вполне понятно, что в первом опубликованном романе, «Механическом пианино», идеальным символом идеи дегуманизирующей индустриализации и автоматизации становится именно вынесенное в название устройство.

А в «Матери Тьме», пожалуй, ничто не могло бы передать убийство души, творимое нацистами, острее, чем звук колыбельной, обращенный в вероломное предательство:

– Одно объявление всегда напевали наподобие детской песенки. Оно повторялось много раз в день. Это был вызов Sonderkommando. ‹…› Leichenträger zu Wache, – пропел он с закрытыми глазами. Перевод: «Уборщики трупов – на вахту». В заведении, целью которого было уничтожение человеческих существ миллионами, это звучало вполне естественно[485].

А в романе «Галапагосы» повествовательница с мрачным юмором говорит о безвременной смерти другого персонажа, словно в утешение: «Что ж, ему все равно не дано было написать бетховенскую Девятую симфонию»[486][487].

~

Вот еще отрывок:

С ней [с музыкой] почти каждому жизнь кажется приятнее, чем без нее. Хоть я и пацифист, но даже военные оркестры поднимают мне настроение.

‹…› Поистине бесценный дар преподнесли человечеству афроамериканцы – еще в те времена, когда были рабами. Их подарок… называется… блюз. Вся современная поп-музыка… произошла от блюза.

Действительно ли это дар всему миру? Да. Одна из лучших ритм-энд-блюзовых групп, которую мне доводилось когда-либо слышать, состояла из трех парней и девушки из Финляндии. Они выступали в одном клубе в Кракове, в Польше[488].

В своей прозе Воннегут часто упоминает джаз: в юные годы он его обожал. Главный герой романа «Фокус-покус» провозглашает:

А вот если бы наш мир был устроен получше, знаете, кем я хотел бы стать? Джазовым пианистом.

Но вместо этого он играет на

Лютцевых колоколах. Это был огромный набор колоколов, который помещался в башне над библиотекой ‹…›. Нет сомненья: самые счастливые минуты моей жизни наступали дважды в день – утром и вечером, когда я играл на Лютцевых колоколах[489].

В сборнике рассказов «Добро пожаловать в обезьянник» встречаем такое описание работы пианиста:

Он резко ударил по клавишам, и стены кабака сотрясла судорога похабного, второсортного, восхитительного джаза – горячий разудалый призрак двадцатых годов[490].

~

Вот что тут главное: язык – тоже разновидность музыки. В нем тишина сплетается со звуком. В нем важны каденции, ритм, акценты, интонации, тональность.

Голосовые связки, гортань, язык, нос, губы – весь наш потрясающий речевой аппарат служит также и для пения.

~

Из «жестянки, разрезаемой ленточной пилой» Курт Воннегут творил собственный регтайм, ритм-энд-блюз, джаз. Он создавал чарующую музыку для ушей, придумывая звукоподражательные «слова». Он изготавливал никогда не существовавшие языки, броские словечки, причудливые и глубокие определения.

Еще раз остановившись в дверях старой части корпуса, Пол вслушивался в музыку здания 58. ‹…› Пол попытался выделить и определить отдельные темы. Вот! Токарная группа, тенора: «Фурразуа-уауа-ак! Тинг! Фурразуа-уа-уа…» Сварочные машины, баритоны: «Ваааа-зюзип! Вааааа-зюзип!» А затем вступает басовая партия прессов, усиленная подвалом в качестве резонатора: «Овгрумп! Тонка-тонка. Овгрумп! Тонка-тонка…»[491]

– Пуку пала коко, пуку эбо коко, ниби аки коко, – сказал шах.

– Что угодно этому иностранному джентльмену? – осведомился Гомер Бигли, владелец парикмахерской.

– Он желает снять немножко с боков, немножко сзади, а верх не трогать, – пробормотал Хашдрахр Миазма из-под горячего полотенца, сидя в кресле парикмахера рядом с шахом[492].

Воннегут сочинял всякие потешные стишки. Вот два примера – из «Колыбели для кошки» и «Рецидивиста» соответственно:

Что такое гранфаллон? Хочешь ты узнать,

Надо с шарика тогда пленку ободрать![493]

Я умру, и пусть умру,

Пусть умру.

Но ни словом не совру,

Не совру[494].

В «Колыбели для кошки» половина шуточек и мудрых изречений подается с помощью развеселых религиозных терминов, придуманных диктатором-гуру Бокононом: «карасс», «гранфаллон», «ранг-ранг», «дурра», «пуфф», «пууль-па».

Ум-пам-па, боконисты!

«Иногда человек совершенно не в силах объяснить, что такое пууль-па», – учит нас Боконон. В одной из Книг Боконона он переводит слово пууль-па как дождь из дерьма, а в другой – как гнев божий[495].

~

Музыка и язык идут рука об руку, демонстрируя братскую любовь. Но преклонение Воннегута перед языком было даже больше, чем его обожание музыки.

Как-то раз, в 1980-е гг., Воннегут и его вторая жена, фотограф Джилл Кременц, посетили исполнение реквиема, написанного приблизительно в 1570 г. и «переосмысленного» композитором Эндрю Ллойдом Вебером, уже прославившимся благодаря рок-опере «Иисус Христос – суперзвезда» и мюзиклу «Кошки».

«Похоже, никто не понимал смысла этого латинского текста и не очень-то стремился в нем разобраться. Все мы пришли сюда ради музыки». Но вдруг Воннегут заметил, что «в программке напечатан английский перевод латинского текста мессы, хотя на текст всем было решительно наплевать. Жуткий текст! ‹…› Если бы они знали, какой текст произносят, сами бы убедились, что сулимый ими Эдем нисколько не отличается от Рая, который обещала истовым католикам испанская инквизиция»[496].

И он переписал текст заново. Можно сравнить исходную версию и вариант, предлагаемый Воннегутом.

Исходная версия:

Молитвы мои недостойны,

но Ты, в благости Своей, будь ко мне милостив,

дабы не был я низвергнут в огонь ненасытный.

Воннегутовская:

Мои молитвы не услышаны,

но Твое высшее безразличие

не допустит, чтобы я горел в вечном пламени[497].

Воннегут разыскал латиниста, который согласился бы перевести его английские строки на латынь[498], композитора, который сочинил бы музыку, музыкантов, которые бы ее сыграли, и площадку, где можно было бы это исполнить. Вскоре после этого, заседая в суде присяжных, Воннегут встретил композитора Эдгара Грэну[499]. Целый год Грэна писал музыку на текст Воннегута (переведенный на латынь).

К. В. отмечает:

Музыка, должен сказать, [получилась] постмодернистская, этакий чайнворд в кроссворде, полуклассические джазовые синкопы, словом, мармелад в лимонаде.

Через три года после того, как К. В. услышал оригинал, 13 марта 1988 г., в Буффало, «лучший унитарианский и универсалистский хор в стране» (по словам Воннегута) исполнил эту переделанную мессу.

А когда месса кончилась, я понял, что ни слова текста мне не было слышно. Все прочее перекрыла музыка. ‹…›. Композитор, исполнители имели грандиозный успех ‹…›. Лишь один остался разочарован – псих, которому не всё равно, какой текст.

‹…›

Самое-то главное ‹…› – я возился с этой мессой по умершим ради текста, а не музыки: в начале было слово[500].

~

Из романа «Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер»:

Дело было в том, что во всей известной ученым Вселенной только на Земле люди разговаривали. Языки были монополией землян. На всех других известных планетах общение шло телепатическим путем, так что земляне могли получить отличные места преподавателей языков где угодно.

Живые существа во Вселенной хотели пользоваться языками вместо телепатии по той причине, что словесное общение было гораздо более продуктивным. Уменье говорить делало их куда более активными. Умственная телепатия, когда каждый мог передать все, что угодно, кому угодно, в конце концов вызывала потерю всякого интереса к любой информации. А в разговоре, подыскивая нужные слова, уточняя свои мысли, можно было медленно обдумывать, отбирать то, что важнее, словом, мыслить, планировать[501].

~

Во множестве своих произведений К. В. изобретает слова, дает толкование словам. Вот два примера:

Он [доктор Эд Браун] придумал новый термин для болезни Сильвии: «самаратрофия» – слово, обозначавшее, как он объяснял, «истерическую атрофию всякого самаритянского чувства к тем несчастным, кому живется хуже, чем данному пациенту»[502].

Немцы и собака проводили военную операцию, которая носит занятное, все объясняющее название, причем эти дела рук человеческих редко описываются детально, но одно название, встреченное в газетах или исторических книгах, вызывает у энтузиастов войны что-то вроде сексуального удовлетворения. В воображении таких любителей боев эта операция напоминает тихую любовную игру после оргазма победы. Называется она «прочесывание»[503].

~

Он всегда старался подобрать «le mot juste»[504].

Подходящее слово – вовсе не всегда то, чье словарное определение наиболее соответствует тому, что вы описываете. Дюк Эллингтон совершенно справедливо пел: «Если строчка не взлетит и не заплачет – она просто ничегошеньки не значит». Вот вам одна из довольно залихватских каденций Воннегута:

Снаряд вжикнул, как молния на брюках самого Вседержителя[505].

А вот еще несколько примеров потрясающего подбора слов:

[Руди Гертц] попросту отправил монетку в пасть механического пианино[506][507].

Как звучит аллитерация, все эти скачущие «п»!

– Люди так любят похваляться своей способностью выжить, точно в этом есть что-то из ряда вон выходящее. Единственный, кто не может этим похвастаться, – это труп[508].

Две идущие подряд фразы, где много длинных слов, приземляются на коротенькое словечко «труп» с его глухими, тупыми звуками «т» и «п», что создает особый эффект.

Le mot juste идеально сводит воедино смысл, звучание, ритм.

~

И еще об идеальном подборе слов. Помните, в главе о сюжете я упоминала совет Воннегута включать в текст «знакомый реквизит», чтобы читателю было уютнее уноситься в вашу историю? Воннегут создает такой уют в своей прозе, задействуя всякого рода клише и всем известные цитаты.

В «Матери Тьме» такая цитатка служит шифром для опознания двойного агента:

‹…› Пароль и ответ – часть песни идеалистической организации американских девушек, которая из-за цвета своей формы называется «Коричневые».

Полностью этот куплет… звучит так:

Ищи новых друзей,

Но старых не забудь.

Помни – старый друг

Лучше новых двух[509].

В романе «Галапагосы», где происходит путешествие в малопонятное будущее, электронный переводчик «Мандаракс» изрыгает узнаваемые многими цитаты:

Из писанных или реченных слов

Печальней нет: «Так быть могло б!»

Джон Гринлиф Уиттьер (1807–1892)[510]

Все хорошо, что хорошо кончается[511].

Джон Хейвуд (1497?–1580?)[512]

Для атеиста Курт Воннегут дает в своих книгах несметное количество отсылок к Библии (на что указывает его друг, христианин Дэн Уэйкфилд). Когда-то широкая читательская аудитория хорошо знала библейские тексты, к тому же мы до сих пор остаемся по преимуществу христианской страной. К. В. очень тонко наводит читателя на самые душеполезные библейские ценности[513].

Он заставляет компьютер «Мандаракс» в романе «Галапагосы» изрекать:

Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.

Святой апостол Иоанн (4 до н. э.? – 30?)[514]

В первых строках «Завтрака для чемпионов» он приводит следующий эпиграф:

Он знает путь мой; пусть испытает меня, – выйду, как золото.

(Иов)

В «Сиренах Титана» он устраивает вариации на знакомую библейскую тему:

В начале Бог стал Небом и стал Землей… И сказал Господь: «Да буду Я светом», и стал Он светом.

(«Авторизованная Библия с поправками» Уинстона Найлса Румфорда»)[515]

~

Как называть персонажей?

Воннегут часто использует похожие имена. Почему? Он объясняет:

Просто [бывает] такая причуда – не сверяться с предыдущей книгой. Я вот не сверяюсь. Видимо, это причуда, которая появляется, когда пишешь так долго. И думаешь: к чертям собачьим, вообще не особо-то важно, как их всех зовут. В старых номерах «Райтерс дайджеста» [Writer’s Digest] миллион статеек насчет того, как подбирать персонажам имена[516].

Впрочем, вполне очевидно, что имя для своего Билли Пилигрима (из «Бойни номер пять») он подбирал тщательно: в черновиках встречается масса других вариантов. «Билли» звучит довольно-таки по-американски. Это уменьшительное имя, мальчишеское. К тому же в истории каких еще стран есть пилигримы? Еще в младших классах мы рисуем их наряду с индейками, вспоминаем о них каждый День благодарения. Самая что ни на есть говорящая фамилия – Пилигрим.

Имена некоторых других важных воннегутовских персонажей тоже имеют особые смысл и звучание. Фамилия «Розуотер» из романа «Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер» вызывает мысль о взгляде на жизнь сквозь розовые очки и о дамах былых времен (куда более чинных времен, чего уж там), душившихся розовой водой (rosewater). Фамилия Румфорд (Rumfoord) из «Сирен Титана» напоминает о «старых богачах» – голландских семействах, некогда приехавших в Новый Свет (ср. Рузвельт – Roosevelt). Мэри О’Луни в «Рецидивисте» – как с Луны свалилась. И так далее.

Выбирая имена для своих персонажей, следуйте примеру Воннегута. Называйте их так, чтобы вызывать у читателя определенные ассоциации, неважно, сознательные или подсознательные. Учитывайте происхождение героев, их социальный статус, эпоху, в которую они живут, и т. п. Иначе говоря, отыскивайте визуальное и звуковое le mot juste.

~

Иногда Воннегут забавляется с именами знакомых, как поступают многие писатели. К примеру, Старбак – фамилия поэта Уильяма Старбака, руководившего Писательской мастерской, когда там преподавал Воннегут.

В романе «Галапагосы» он использует почти не замаскированные имена друзей и знакомцев, а также кое-какие имена знаменитостей (скажем, «миссис Онассис»). «Доктор Теодоро Доносо» разделяет фамилию и черты характера с его другом Хосе Доносо, чилийским писателем, который тоже преподавал в Мастерской. «Рядовой Херальдо Дельгадо» – это почти «Херальдо Ривера», его бывший зять. «Мэри Хепберн» напоминает о Кэтрин Хепберн, а также обо всех его знакомых Мэри, чьи имена-фамилии он использовал прежде: тут и Мэри О’Хэйр, жена его однополчанина, и его студентка Мэри Кэтлин О’Доннелл.

Став знаменитым, он порой поддразнивал читателя «шуточками для своих»: он создал собственный мир и использовал имена персонажей одной книги в другой, так что они, разумеется, казались читателю знакомыми.

Вы тоже можете так поступать – после того, как напишете множество романов и прославитесь.

~

Однажды, в старших классах, я ночевала у подружки вместе с несколькими приятельницами, и мы тайком притащили в ее спальню секс-руководство, которое принадлежало ее родителям. Некоторые фрагменты мы зачитывали вслух. Например, такую фразу (она следовала после описания полового акта): «Это подарит вам изысканное наслаждение». Мы нервно хихикали и, перевернув страницу, читали описание другой позы – с тем же обещанием: «Это подарит вам изысканное наслаждение». Еще одна страница, еще одна поза, та же фраза: «Это подарит вам изысканное наслаждение».

Наше нервное хихиканье теперь было обращено на сам текст. С тех пор фраза «Это подарит вам изысканное наслаждение» (или даже просто слово «изысканный») неизменно вызывала у нас взрыв хохота – совершенно воннегутовского по духу.

Одно из основополагающих правил для хорошего писателя: избегайте повторов. Этот принцип уже стал, можно сказать, избитым клише сочинительского ремесла.

~

Однажды Ричард Йейтс поведал нам на занятиях: как-то раз он прочел газетную статью о бананах. Синонимов к слову «банан» не так уж много. Банан – он и есть банан. Поэтому, по словам Йейтса, журналист без конца повторял его: «банан» то, «банан» сё… И лишь в самом конце стояло «этот удлиненный желтый фрукт».

~

Обычно и в самом деле очень утомительно вновь и вновь читать одно и то же слово или фразу – при всей их изысканности. Это свидетельство лености автора. К тому же такие повторы в конце концов начинают казаться смешными – притом что автор явно не собирался смешить читателя.

Но повтор может быть невероятно эффективным, если пользоваться этим приемом сознательно и целенаправленно.

В «Бойне номер пять» описывается, в частности, как немцы перевозят главного героя на товарном поезде вместе с другими солдатами, только что взятыми в плен:

Большинство солдат в вагоне Билли оказались очень молодыми, почти детьми. Но в угол подле Билли втиснулся бывший бродяга, лет сорока.

– Я и не так голодал, – сказал бродяга Билли. – И бывал кой-где похуже. Не так уж тут плохо.

‹…›

– Бывает и хуже, – сказал бродяга на второй день. – Бывает куда хуже»[517].

В Рождество бродяга снова говорит – «Бывает и хуже». И на восьмой день. И на девятый. Читатель начинает неловко ежиться всякий раз, когда появляется этот персонаж: ну вот, сейчас он опять это скажет. И каждый раз его слова звучат все более душераздирающе.

На девятый день бродяга помер. Такие дела. И последними его словами были:

– Да разве это плохо? Бывает куда хуже.

Повторы могут служить для усиления мотивов и тем книги. «Ничего-то они не знали», – снова и снова повторяет повествователь в романе «Галапагосы». Кроме того, он частенько упоминает о «голубом туннеле, ведущем в загробную жизнь». Даже не открывая романа, вы уже кое-что о нем знаете благодаря этим рефренам.

Подобные повторы могут вселить в читателя ощущение уюта, вызвать у него какие-то ожидания, заставить почувствовать себя участником повествования.

«Такие дела».

Сколько раз эта фраза[518] встречается в «Бойне номер пять»? Попробуйте угадать. Она попадается там настолько часто, что стала своего рода мемом, вроде «уловки 22», и великое множество книг и статей о произведениях Воннегута (или просто работ, где его книги упоминаются) включает эти слова в свое заглавие. Погуглите – и вы обнаружите, что в виде этих слов набивают татуировки, их используют в песнях, есть даже журнал с таким названием.

Эта фраза, конечно, и без того широко распространена в английском языке. Но она, прямо скажем, становится значительнее от одного только повторения.

Более того, ее значение даже переворачивается от повторения.

Вообще-то Билли Пилигрим еще в начале книги объясняет, что, используя эти слова, он перенимает у тральфамадорцев их способ реагировать на чью-то смерть:

‹…› Когда человек умирает, нам это только кажется. Он все еще жив в прошлом, настоящем и будущем ‹…›. Все моменты прошлого, настоящего и будущего всегда существовали и всегда будут существовать.

‹…›

Когда тральфамадорец видит мертвое тело, он думает, что этот человек в данный момент просто в плохом виде, но он же вполне благополучен во многие другие моменты. Теперь, когда я слышу, что кто-то умер, я только пожимаю плечами и говорю, как сами тральфамадорцы говорят о покойниках: «Такие дела»[519].

По словам Билли, это отношение к смерти – «самое важное», что он узнал на планете Тральфамадор. Но, поскольку в тексте фраза «Такие дела» повторяется всякий раз, когда кто-то умирает, а тральфамадорское объяснение дается лишь однажды, эти слова постепенно обретают (по крайней мере в моем восприятии) роковой вес, становятся равнозначны тяжелой поступи старухи с косой и утрачивают оттенок проповедуемого тральфамадорцами невероятно легкомысленного отношения к бытию.

~

Звучание и ритм текста сами по себе могут нести определенный смысл, а уж повторы этих звуковых и ритмических единиц – тем более.

«So it goes» («Такие дела») – путешествие, совершаемое языком в три этапа. На третьей стадии, после относительно протяжного звука, он опускается, словно бы смирившись (или по крайней мере такое создается ощущение).

Дробь барабана с ревербератором[520], под который маршируют марсианские солдаты в «Сиренах Титана», воздействует непосредственно на слух, минуя обычную словесную логику:

Дрянь-дребедень-дребедень-дребедень,

Дрянь-дребедень, дребедень.

Дрянь-дребедень,

Дрянь-дребедень,

Дрянь-дребедень-дребедень[521].

Эта барабанная дробь открывает главу «Дрянь и дребедень» и повторяется еще четырежды – на протяжении ее девяти страниц (если у вас обычное издание в мягкой обложке). Литературный критик Джером Клинковиц отмечает: «К концу главы эта чепуха делается совершенно осмысленным утверждением о свободе и рабстве – более действенным, чем любой спич»[522].

В том же романе мы встречаем гармониумов – меркурианских существ, чей словарь весьма ограничен. Он тоже оказывает магическое воздействие на читательский слух, но противоположное – благодаря певучим повторам:

У них всего два возможных сообщения. Причем первое – автоматический ответ на второе, а второе – автоматический ответ на первое.

Первое: «Вот и я, вот и я, вот и я!»

А второе: «Как ты рад, как ты рад, как ты рад!»[523][524]

Если эти возгласы свести к единичным фразам «Вот и я» и «Как ты рад», они утратят свою чарующую (как в детских песенках) музыкальность, полную глубокого смысла.

~

В «Завтраке для чемпионов» описывается такой сюжет, придуманный Траутом:

Это была история планеты, где язык все время преобразовывался в чистую музыку, потому что жившие там существа обожали звуки. Слова превращались в музыкальные аккорды. Фразы превращались в мелодии. Для передачи информации они совершенно не годились, потому что уже никто не знал, да и знать не хотел, что слова означают.

Поэтому правительство и торговые организации планеты были вынуждены, для поддержания своей деятельности, без конца изобретать новые, все более уродливые слова и словосочетания, чтобы их было никак невозможно превратить в музыку[525].

Глава 28

Облик прозы

Письменная речь принадлежит к числу изобразительных искусств.

Визуальные средства, которые называются пунктуацией (знаки препинания и другие инструменты), показывают читателю, где сделать паузу, где остановиться. Они извещают вас о том, что более (или менее) важно. Кавычки или тире могут дать вам понять: кто-то говорит. Начало нового абзаца может свидетельствовать о том, что сейчас вам будет представлена новая группа мыслей, новый смысловой отрезок. Если же после очередного абзаца идет пустая строка, это может сулить перемену темы, времени действия, точки, с которой рассматривается происходящее.

Et cetera.

Читая текст без знаков пунктуации и/или без разбиения на абзацы, вы быстро убедитесь, как сильно всякого рода визуальные сигналы помогают расшифровывать текст.

Я особенно четко поняла, как важна зримая сторона прозы, когда вела коррективный курс письма и обнаружила, что студенты, читая свои сочинения вслух, необязательно читают именно то, что написано. Они нередко читали то, что намеревались прочесть: в процессе чтения их мозг словно бы работал автокорректором. Они толком не видели того, что было на странице.

Прочтите-ка следующий фрагмент. Он послужит еще одним подтверждением особенностей нашего зрительного восприятия текста.

Типогликемия

Я не мглоа повреить, что я дестйивтельно смуею пноять, что я чтиаю. Таквоа уж феонменаьлная сила челоевческого сонзания. По даыннм ондого исселдвоания, проевденного в Кембриждском униеврсеитте, неавжно, ккаов поярдок букв в слвое, коотрое вы чтиаете, вжано лшиь, чтбоы првеая и втроая бкувы блыи на мсете. Все прочее мжоет расплоагаться в плойнешем бепсоядрке – и вы все равно протчете это без вскяих прболем. Птоому что члеовеческий мзог чтиает слвоа не по бкувам: он всопрниимает слвоо в целом. Потярсающе, првада?

~

Ведя занятия в Писательской мастерской, Курт Воннегут попутно рисовал на доске всякие картинки и завитушки. Его отец и дед были архитекторами, сестра – талантливой художницей, его дочки профессионально занимаются живописью, сын (врач и писатель) тоже рисует картины. Дом, где Курт провел раннее детство, спроектирован его отцом, и это невероятно красивое строение. Поэтому неудивительно, что Воннегут с самых первых лет жизни чутко настраивался не только на слышимую, но и на зримую сторону бытия – и учился относиться к ним с особым вниманием.

Воннегут обнажает визуальный аспект своего стиля в «Бойне номер пять» – с помощью придуманных им инопланетян-тральфамадорцев:

Разумеется, Билли не умел читать по-тральфамадорски, но он хотя бы увидел, как эти книги напечатаны: небольшие группы знаков отделялись звездочками. Билли предположил, что эти группы знаков – телеграммы.

– Точно, – сказал голос.

– Значит, это действительно телеграммы?

– У нас на Тральфамадоре телеграмм нет. Но в одном вы правы: каждая группа знаков содержит краткое и важное сообщение – описание какого-нибудь положения или события[526].

В одном из интервью Воннегут объяснил, как пришел к такому стилю:

Мои начальники в «Сан» [газете Корнеллского университета] вечно давали массу советов ‹…›. Теория состояла вот в чем: гигантские абзацы обычно как-то не побуждают читателей к чтению, и вообще из-за них газета смотрелась бы по-уродски. Стратегия этих редакторов была в первую очередь визуальной: коротенькие абзацы, часто – всего из одного предложения. Судя по всему, такой подход неплохо работает. Еще тогда, в «Сан», мне показалось, что он годится и для меня, и для читателей. Потому-то я и не расстался с ним, когда решил зарабатывать на жизнь писанием прозы[527].

~

Как и у всякого писателя или художника, стиль Воннегута эволюционировал.

Ваш тоже будет.

В первой, не опубликованной при жизни автора повести Воннегута «Начальная подготовка» (теперь она, конечно, уже напечатана, вместе с еще одной не выходившей до этого повестью, в книге под названием «Ты – то, чем ты прикидываешься») лишь некоторые характерные отрывки намекают на его будущий стиль. В своих последующих текстах (прежде всего – в двух первых опубликованных романах) он измышляет множество миров и слов, вставляет в текст стихи, песенки, фрагменты пьес.

Но лишь в третьем романе воннегутовского канона – «Матери Тьме» – каждая глава, словно телеграмма, передает «краткое и важное сообщение».

Курт говорил нам на занятиях, что «Колыбель для кошки» построена как набор анекдотов. Что ж, пожалуй, можно сказать, что между анекдотом, стихотворением и телеграммой много общего.

~

Формы текста – как одежда: в них облачено содержание. Это хорошо знают рекламщики.

Между прочим, в ранней юности Воннегуту довелось «писать рекламу готового платья для подростков. Мне полагалось и самому носить ту одежду, которую я расхваливал. Это входило в мои обязанности»[528].

Курт вообще-то одевался небрежно, однако понимал, какую важную роль играет внешний вид. Об этом рассуждает, в частности, главный герой «Матери Тьмы»[529]:

Говард У. Кэмпбелл-младший затем переходил к вопросу обмундирования американских солдат во Второй мировой войне. «Любая другая армия в истории, богатая или бедная, всегда старалась обмундировать своих солдат, даже нижние чины, так, чтобы, они и другим, и самим себе казались молодцами во всем, что касалось выпивки, совокупления, грабежей и внезапных встреч со смертью»[530].

В 1980-е гг., зайдя в пражский Музей истории коммунизма, я увидела в одной из витрин нацистскую офицерскую форму и тут же осознала то, чего не понимала прежде: нацисты отлично знали, как устроить так, чтобы их вояки «казались молодцами» себе и другим.

А вот как одет Билли Пилигрим из той же «Бойни», когда его берут в плен:

У него не было ни шлема, ни шинели, ни оружия, ни сапог. На ногах у него были дешевые, глубоко гражданские открытые туфли ‹…›. Один каблук отвалился, и Билли шел прихрамывая, вверх-вниз, вверх-вниз.

‹…›

Он был совершенно не похож на солдата. Он походил на немытого фламинго[531].

А вот что вымышленный англичанин, уже несколько месяцев сидящий в дрезденском плену, советует делать Билли и другим новоприбывшим, чтобы выжить:

– Если вы перестанете следить за своим внешним видом, вы скоро умрете. – Он еще сказал, что видел, каким образом люди умирали: – Они перестали держаться прямо, потом перестали бриться и мыться, потом не вставали с постели, потом перестали разговаривать, а потом умерли[532].

Статью «Как писать хорошим стилем», написанную как часть серии очерков-рекомендаций, финансировавшихся International Paper Company и печатавшихся в The New York Times (рецепты из этой статьи подробно обсуждаются в первой части нашей книги), позже перепечатали в «Вербном воскресенье» – сборнике воннегутовских эссе, практически дословно. Однако графический облик текста здесь совсем иной.

Из-за этого текст выглядит совсем не так весело.

Он не разделен по газетным колонкам, не соблюдены газетные отступы и выступы, нет таких цифровых обозначений, жирного шрифта, рисунков-комиксов, фотографий, всех этих песен и плясок для глаз. Поэтому рекомендации, обращаемые Воннегутом к начинающим писателям, при таком воспроизведении действуют гораздо слабее.

Ирония судьбы: очерк «Как писать хорошим стилем» оказался перепечатан без сохранения его визуального стиля.

~

Короче говоря, внешний вид – это важно, о чем бы ни шла речь – об одежде для тела или об «одежде» для текста.

~

Воннегут часто разбивал куски повествовательного текста какими-нибудь печатными врезками – фрагментами пьес, стихотворениями, цитатами. Такое изменение формы – как и изменение звучания – приносит читателю облегчение. То и другое работает как ритмический инструмент, при необходимости меняя, так сказать, темп текста.

Я решил проделать эксперимент – вставить кое-какие кулинарные рецепты в роман «Малый не промах», жутко мрачную книгу. Мне вдруг показалось, что это будет дико смешно. Я уже придумал героя, очень хорошего повара. Экспериментируя с ним, я заставлял его сообщать рецепты каких-нибудь блюд, которыми он особенно гордится. И на странице это выглядело очень потешно – и очень аппетитно. Я понял, что это работает примерно так же, как музыка в каком-нибудь спектакле: посреди драматического действа приятно услышать мелодию, испытать облегчение. Я постарался, чтобы рецепты у меня работали так же: почти все с ума сходят по еде[533].

Страницы некоторых своих книг Воннегут испещряет рисунками. Особенно славится этим «Завтрак для чемпионов». В других вещах у него более сдержанная графика:

По ряду причин мне показалось, что это очень подходяще – писать коротенькие эпизоды, коротенькие эссе [из которых складывается роман] и отделять их друг от друга какой-нибудь типографской загогулиной[534].

Например, полоской (__________) или тремя звездочками (***).

В романе «Фокус-покус» он пишет с прописной буквы определенные слова, которые принято писать со строчной, а все числительные (кроме тех случаев, когда с них начинается предложение) записывает цифрами («Может быть, ему казалось, что, если цифры разбавлять буквами, они потеряют свою силу»): например, «в 1 прекрасный день». В «Рецидивисте» он, наоборот, записывает годы не цифрами, а словами: «утро тысяча восемьсот девяносто четвертого года» и т. п. В «Галапагосах» он прямо в тексте заранее отмечает звездочкой имена тех персонажей, которым суждено умереть на страницах этого романа.

Все это нацелено на то, чтобы мы «услышали мелодию» и «испытали облегчение». Автора явно очень заботит, как его произведение будет выглядеть «на странице».

Кроме того, я очень люблю всякие шуточки, поэтому мои книги часто представляют собой мозаику: скорее это комические романы, а не трагические[535].

~

Некоторых читателей раздражает вечное повторение фразочки «такие дела».

Некоторые читатели сходным образом реагируют на эти графические причуды.

Иногда я тоже так себя веду.

~

Из-за этих приемчиков – и из-за общей «хорошей читаемости» – критики иногда недооценивают произведения Воннегута. Да и обычные читатели тоже. Некоторые говорят, что читали Воннегута только в старших классах или в колледже, словно лишь в эту пору жизни его можно принимать всерьез. Отвечая одному из литературных критиков, Джон Ирвинг замечал в New Republic, что «ясность Воннегута – плод тяжелого и отважного труда», разбивая в пух и прах абсурдное представление: «Если литературное произведение мучительно изломано и требует жутких усилий для своего прочтения, то оно наверняка являет собой нечто серьезное»[536].

Игровой подход Воннегута к тексту может создать у читателя ощущение, что К. В. небрежно относится к грамматике и пунктуации. Не далее как на прошлой неделе один аспирант Колумбийского университета в разговоре со мной занял именно такую позицию. Вовсе нет. Воннегут. Отлично. Владеет. И тем. И другим.

Он мог так развлекаться в своих текстах именно благодаря тому, что великолепно овладел механикой и архитектурой языка (и писательства как такового). Свобода дурачиться проистекает именно из мастерства.

~

Барри Каплан, один из айовских студентов Воннегута, как-то раз принес ему трехстраничный рассказ из одного-единственного предложения, «представлявшего собой, по сути, математическую формулу из области теории вероятностей. Воннегут спросил, не специализировался ли я на математике. Я ответил, что сам выдумал эту формулу: мне просто хотелось узнать, насколько длинное предложение я сумею написать – так, чтобы оно сохраняло смысл с точки зрения грамматики. Воннегуту это понравилось».

~

Об эффективности воннегутовского членения текста на абзацы можно написать целую научную работу. Скорее всего, кто-то уже это проделал.

«Переход на красную строку» зрительно занимает немного места, но именно его достаточно, чтобы взгляд и мозг читателя сделали небольшую паузу. Благодаря этому подчеркивается последняя фраза предыдущего абзаца и первое предложение нового. Вот пример из романа «Фокус-покус»:

В папке хранились рапорты частного детектива, которого Уайлдер нанял следить за моей личной жизнью. ‹…› Он не пропустил ничего из наших с Зузу выходок за весь второй семестр. Только 1 эпизод он истолковал неправильно: когда я поднялся на чердак конюшни, где покоились Лютцевы колокола до постройки башни и где 2 года назад был распят Текс Джонсон. Я пошел туда с теткой студента. Она хотела посмотреть на старинные соединения балок с центральным брусом – по профессии она была архитектор. Оперативник решил, что мы с ней занимались там любовью. Ничего подобного.

Любовью мы занимались поближе к вечеру, в каптерке при конюшне, в тени Мушкет-горы на закате[537].

~

Воннегут объясняет неожиданное обаяние главы о гармониумах в «Сиренах Титана», рассуждая о темпе и ритме повествования. В интервью Джону Кейси он говорит, что эти существа помогали «ненадолго ослабить общую мрачность» книги и что он «частенько думал обо всяких таких штуках», и добавляет:

А теперь я уже думаю не таким манером. Когда-то я был очень серьезный писатель-студент, у меня имелся наставник – Кеннет Литтауэр, старомодный журнальный редактор, очаровательный пожилой джентльмен. И мы с ним часто обсуждали такие вещи: после мрачных кусков надо поставить один более легкомысленный… использовать фразы с короткими словами, когда герои куда-то бегут, а когда они спят – длинные предложения с длинными словами. Всё это верно – всё, чему я научился от Литтауэра насчет ритма, той точки, с которой описывается происходящее, и всего прочего, что обсуждают в «Райтерс дайджесте» [Writer’s Digest], это вполне почтенные вещи, их полезно знать[538].

Есть множество свидетельств того, что К. В. и дальше продолжал думать «таким манером» – просто ему, возможно, уже не надо было прилагать для этого сознательные усилия. Благодаря долгой практике Воннегут уже чисто инстинктивно переключался между мрачным и светлым, между разными звуковыми и визуальными ритмами текста.

~

Диалог – самый броский (в визуальном смысле) компонент обычной прозы. Даже бывалым авторам приходится серьезно поработать над его механикой.

В хорошей книге разговор может выглядеть как теннисный матч. Один собеседник подает, другой отбивает.

Можно даже обойтись без ремарок, указывающих, кто говорит. Просто мячик диалога, летающий туда-сюда.

Фокус в том, чтобы читателю было ясно, кто есть кто, при минимальном вмешательстве повествователя.

~

Из «Человека без страны»:

А теперь урок литературного творчества. Правило номер один: избегайте точек с запятой. Это уродливые языковые гермафродиты, по сути ничего собой не представляющие. Вся их роль сводится к подтверждению того факта, что вы учились в колледже[539].

~

Прошу вас обратить внимание на очень уместные точки с запятой (две штуки) в «Механическом пианино», на первой же странице. (Мы уже цитировали этот фрагмент.) Их поставил там не кто иной, как сам Курт Воннегут:

Северо-запад – место жительства управляющих, инженеров, а также городских служащих и небольшой группы специалистов; северо-восток – обиталище машин; в южной же части, отделенной от прочих рекой Ирокез и получившей в народе название «Усадьба», ютится все остальное население[540].

~

Чем, интересно, ему не угодили уродливые языковые гермафродиты? Это же отличная вещь.

Просто замечательная.

Главное, чтобы они знали свое место.

Глава 29

Профессия – шутник

Преимущество писателя, способного придумывать шутки, в том, что он может быть реально смешным, когда что-то реальное – смешно[541].

Курт, самый младший ребенок в семье, еще в детстве обнаружил, что его шуточки привлекают внимание родных. Его манило комическое, и у него была мотивация развивать в себе юмористический дар. Если это относится и к вам, эти главы могут оказаться для вас особенно полезны. Но в любом случае книга, посвященная воннегутовским советам по части писательства, была бы неполной, не рассмотри мы, как он создает комический эффект и что об этом говорит.

Воннегут уверял: «Я лучше, чем большинство коллег, умею шутить письменно»[542]. Не исключено, что так оно и было. Кроме того, он лучше большинства умел шутить экспромтом. Сидни Оффит рассказывает, как однажды днем они с К. В. решили сходить на один популярный порнофильм, чтобы своими глазами увидеть, почему вокруг него такая шумиха. Фильм начался с оргии. Посмотрев с полчаса, Курт встал и вышел из зала. Сидни последовал за ним. «Хорошенького понемножку», – пробормотал Курт.

~

Я – профессиональный изготовитель шуток, есть и такая форма искусства, не самая важная. У меня всегда был к этому кое-какой природный талант. Тут как с мышеловкой. Сооружаешь мышеловку, взводишь пружину, мышка наступает и – бум! Мои книги – это, по сути, мозаика из массы мелких деталек, и каждая деталька – шутка. Они могут быть длиной, скажем, в пять строчек или в одиннадцать. ‹…› Вот еще почему я пишу так медленно: я стараюсь устроить так, чтобы каждая шутка срабатывала. Приходится это делать, иначе все мои книги пойдут псу под хвост[543].

Как соорудить такую мышеловку?

Приманка в сочетании с подменой ожидаемой развязки – один из приемов, используемых Воннегутом. Тут имеет смысл обратиться к приведенному в прошлой главе примеру разбиения на абзацы из романа «Фокус-покус». Первая фраза – о расследовании личной жизни повествователя – настраивает вас на ожидание каких-то пикантных подробностей. Потом текст заманивает вас всё дальше. Подобно сыщику, о котором идет речь, вы предполагаете, что повествователь занимался любовью с женщиной-архитектором на чердаке, который он ей показывал. Но абзац кончается словами: «Ничего подобного».

Эта фраза поневоле останавливает взгляд. И вселяет в нас некоторое разочарование.

Но тут же – подмена развязки, соль шутки: «Любовью мы занимались поближе к вечеру…» Великолепно-скандальное начало абзаца, подчеркивающее деталь фабулы и создающее комический эффект.

А вот более изощренная ловушка, и строк в ней намного больше. В романе «Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер» есть сцена, где главный герой Элиот Розуотер в очередной раз беседует со своим отцом-сенатором:

– Знаешь, – сказал Элиот, – Килгор Траут однажды написал целую книгу про страну, где люди боролись с запахами. Это было всенародное дело. Там у них больше не с чем было бороться – не было ни эпидемий, ни преступлений, ни войн. Вот они и стали бороться с запахами.

‹…›

– В этой стране, – рассказывал Элиот, – было множество огромных исследовательских институтов, где решалась проблема с запахами. ‹…› Но тут герой романа, он же диктатор этой страны, сделал изумительное научное открытие, даже не будучи ученым, и все исследования оказались излишними. Он проник в самую суть этой проблемы.

– Ага, – сказал сенатор. Он ненавидел произведения Килгора Траута, и ему было стыдно за сына. – Наверное, он нашел универсальный состав, изничтожавший любой запах? – предположил он, чтобы побудить сына поскорей досказать эту историю.

– О нет, – сказал Элиот. – Ведь герой был диктатором в своей стране. Он просто изничтожил все носы[544].

~

Речь идет не только о таком конструировании шуток. Все воннегутовские произведения пронизаны юмором – в совсем небольших деталях, единичных строчках и тому подобном. Они позволяют нам как бы бросить взгляд на реальность, преломленную его комической линзой.

Он расчленяет визуальные и лингвистические метафоры, он вовсю обыгрывает их:

В этом полусне, полубреду перед ним вдруг предстало видение того, о чем обычно не думают, заявляя, что муж и жена – одно целое: некое чудовище, жалкое, странное и беспомощное, как сиамские близнецы[545].

Гарри… насупившись разглядывал фото юной француженки в купальном костюме.

Фред понимал, что для Гарри он – существо скучное, бесполое. Ему очень хотелось доказать, что Гарри ошибается. Он ткнул его в бок как мужчина мужчину:

– Нравится, Гарри, а?

– Что именно?

– Эта девочка!

– Это не девочка. Это кусок бумаги.

– А по-моему, девочка. – И Фред Розуотер хитро улыбнулся:

– Легко же тебя облапошить, – сказал Гарри. – Это просто типографская краска на бумаге. Да разве тут, перед нами, лежит девочка? Она где-то за тысячи миль от нас, ей даже невдомек, что мы есть на свете[546].

«Вечный покой даруй им, Господи, и да воссияет над ними свет нескончаемый» – так начинается переделанный Воннегутом текст реквиема. В скобках автор тут же замечает:

(Излишне доверчивый и все воспринимающий буквально человек, услышав такое, вообразит, что Хаксли и Кеннеди, Селин, Хемингуэй, а также моя сестра и первая моя жена Джейн, как и все прочие умершие, пытаются теперь заснуть под ослепительным сиянием включенных ламп.)[547].

Автор показывает, о чем на самом деле говорит язык, и тем самым дает читателю встряску, заставляя посмотреть на затасканную метафору свежим взглядом, осознать, насколько абсурдна ее буквальная трактовка.

~

Еще один комический прием Воннегута (неразрывно связанный с его химическим и антропологическим образованием) – своего рода псевдонаучное (зачастую псевдоантропологическое) отстраненное описание предметов:

Подвязка из башмака, стоявшего на раковине, свесилась в воду, намокла, и от нее, по чудодейственному закону капиллярности, вымок и весь носок[548].

Скверные вещества в организме Двейна заставили его выхватить из-под подушки револьвер тридцать восьмого калибра и сунуть его себе в рот. Револьвером назывался инструмент, единственным назначением которого было делать дырки в человеческих существах[549].

Кстати, все мы были прикреплены к выпуклой поверхности. Наша планета была шаром. И никто не понимал, почему мы с него не скатываемся, хотя все притворялись, что они чего-то соображают.

Но настоящие умники сообразили, что один из лучших способов разбогатеть состоит в том, чтобы завладеть порядочным куском той поверхности, к которой прикреплены люди[550].

~

И Курт, и его сестра Элис очень любили всякие фарсовые ситуации.

«Мы обожали Лорела и Харди[551]», – сообщает он в «автоинтервью», напечатанном в Paris Review (и позже перепечатанном в «Вербном воскресенье»).

И далее:

Но больше всего мы с сестрой любили, когда герой в кино со всеми прощался и торжественно уходил в чулан для одежды. И потом выбирался оттуда, увешанный шарфами и вешалками[552].

В «Рецидивисте» Воннегут придумывает пару, чьи романтические отношения во многом основаны на дурацких шуточках типа «вопрос-ответ». Медсестра Сара – подружка повествователя Уолтера, его первая девушка. Их отношения длятся семь лет. Спустя долгое время Уолтер мысленно возвращается к ним:

Да и какие там нежные воспоминания могли у меня остаться о Саре? Мы с ней все про страдания простых людей толковали, про то, как бы им помочь, – а наговорившись, забавлялись какими-нибудь ребяческими шалостями. Оба шуточки друг для друга припасали, чтобы эти паузы получше заполнить. Была у нас привычка часами болтать по телефону. За всю свою жизнь не припомню такого чудесного наркотика, как эти наши телефонные разговоры. Тело точно бы исчезало, как у обитателей планеты Викуна, чьи души парят в невесомости. А если вдруг тема иссякнет и мы замолчим, кто-то уж обязательно извлечет заготовленную шуточку, и снова говорим, говорим…

Допустим, спросит она:

– Знаешь, в чем разница между ферментом и гормоном?

– Понятия не имею.

– Фермент голоса не подает, вот в чем… – И давай глупость за глупостью выпаливать, забавляется, хотя, может, сегодня у себя в госпитале такого навидалась, вспомнить страшно[553].

Проходят десятилетия. Они вновь находят, вновь открывают друг друга вскоре после того, как Уолтер выходит из тюрьмы. Обоим уже за шестьдесят. Их первый разговор – телефонный. Они совсем недолго обмениваются новостями, а потом смеются над одним из общих воспоминаний.

Хорошо, говорит мне Сара, что мы еще смеяться не разучились после всего, что пришлось вынести. Чувство юмора сохранили, говорит, – и на том спасибо. ‹…›

– Да, – согласился я, – по крайней мере хоть с юмором все у нас в порядке.

– Послушайте, официант, как это у меня муха в супе оказалась?

– Что? – переспрашиваю.

– Муха у меня в супе оказалась.

И тут я вспомнил, как мы с ней по телефону все шутками обменивались, вот и эта все время у нас была в ходу, с нее целая цепочка шуточек начиналась. Я аж глаза закрыл. И ответил как полагается. И меня словно машина времени в прошлое доставила. Ну и отлично – она меня из тысяча девятьсот семьдесят седьмого года перенесла в четвертое измерение.

– У нее соревнования – заплыв на спине, мадам, – говорю.

– На спине? А что это у вас за суп такой с гробами?

– Опечатка в меню, мадам, извините. Должно быть: с грибами[554].

И дальше – целая вереница таких вопросов-ответов, на три страницы с лишним. Чтобы успешно использовать столь избитые остроты в романе, нужно быть очень умелым конферансье. Воннегуту это сходит с рук – благодаря тому, что он применяет эти шуточки как топливо для отношений Сары и Уолтера.

Заодно он воздает должное особым узам, связывающим его с сестрой, и дарит читателю такое же утешение, удовольствие, чувство общности.

~

Иногда в своих книгах Воннегут специально отмечает долговечность старых шуток, разбирая их. Вот некоторые при-меры:

Да, а я у себя в обитой мягким комнате припомнил один анекдот, который на первом курсе вычитал в «Гарвардском шутнике». Тогда он меня поразил тем, что был такой сальный. Но, став специальным советником президента по делам молодежи и снова читая на службе студенческие юмористические журнальчики, я увидел, что анекдот этот, причем слово в слово, перепечатывают, и даже несколько раз в год. Вот он:

«Ты что это так меня целуешь, как будто задушить хочешь?» – спрашивает жена.

А муж говорит: «Хочу дознаться, кто это сожрал все миндальные пирожные[555]»[556].

Все остряки в округе уже собирались повторить дурацкую, устарелую хохму про начальника добровольной пожарной команды Чарли Уормерграна, державшего страховую контору рядом с пожарным депо:

– Ага, сбросило Чарли с его секретарши![557]

~

А вот об одном человеке, повлиявшем на К. В. в детстве:

Когда я был маленьким, в Индианаполисе жил юморист Кин Хаббард. Каждый день «Индианаполис ньюс» печатала несколько его фраз[558].

Я думаю, Кин Хаббард по части остроумия мог поспорить с Оскаром Уайльдом[559].

Воннегут воздает должное самой знаменитой хаббардовской шутке в романе «Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер» и в «Бойне номер пять»:

– Что ж, – сказал один из них, помолчав. – Бедность, конечно, не порок…

Это была первая половина старой-престарой остроты – ее любил повторять известный во всей округе шутник Кин Хаббард.

– …Но большое свинство! – докончил за него другой[560].

Америка – богатейшая страна мира, но народ Америки по большей части беден, и бедных американцев учат ненавидеть себя за это. По словам американского юмориста Кина Хаббарда, «бедность не порок, но большое свинство»[561].

В романе «Времетрясение» он приводит другую хаббардовскую остроту:

Кин Хаббард, юморист из Индианаполиса, сказал, что «сухой закон все же лучше, чем полное отсутствие спиртных напитков»[562].

Хаббардовские шуточки стали частью нашей культуры. Я впервые услышала обе вышеприведенные остроты от собственного отца, который в годы сухого закона был подростком, а в Депрессию, уже юношей, колесил на поездах в поисках какой-нибудь работенки на ферме. Я не знала, откуда взялись эти фразы, пока не прочла Воннегута.

Марк Твен окидывал схожим взглядом американский общественно-политический ландшафт своего времени, предоставляя такое же утешение и остроумные замечания своим американским современникам. Воннегут так восхищался Твеном, что даже назвал сына в его честь.

Не сомневаюсь, что в сегодняшней Америке найдется ребенок или взрослый, названный Куртом в честь Воннегута.

Глава 30

Черный юмор

Вот какой я ее сделал несчастной, у нее даже чувство юмора появилось, которого раньше, когда мы поженились, уж точно не было[563].

Эти слова повествователя из «Синей бороды» относятся к другой разновидности юмора – к черному юмору, коим больше всего и славится Воннегут. Источник таких шуток – беспомощность и безнадежность. К. В. объясняет:

Смех и плач – то, что человек делает, когда он больше ничего не может поделать[564].

В «Колыбели для кошки» есть сцена, которая иллюстрирует это, вероятно, ярче всех прочих воннегутовских сцен. Один из персонажей, Филипп Касл, рассказывает собеседнику о катастрофическом кораблекрушении близ острова Сан-Лоренцо (тоже придуманного автором)[565]:

– Давно, когда мне было лет пятнадцать, – заговорил Касл, – поблизости отсюда взбунтовалась команда греческого корабля, который шел из Гонконга в Гавану с грузом плетеной мебели. Мятежники захватили корабль, но справиться с ним не могли и разбились о скалы ‹…› Все утонули, кроме крыс. Крыс и плетеную мебель прибило к берегу.

‹…›

Потом часть населения получила даром плетеную мебель, а часть – бубонную чуму. У отца в госпитале за десять дней умерло около полутора тысяч человек. Вы когда-нибудь видали, как умирают от бубонной чумы?

– Меня миновало такое несчастье.

– Лимфатические железы в паху и под мышками распухают до размеров грейпфрута.

– Охотно верю.

– После смерти труп чернеет – правда, у черных чернеть нечему. ‹…› Трупов накопилось столько, что бульдозер заело, когда их пытались сбросить в общую могилу. Отец много дней подряд работал без сна, но и без всяких результатов: почти никого спасти не удалось.

‹…›

Одну ночь я провел с отцом, помогал ему. Мы только и делали, что искали живых среди мертвецов. Но койка за койкой, койка за койкой – одни трупы.

И вдруг отец засмеялся, – продолжал Касл. – И никак не мог остановиться. Он вышел в ночь с карманным фонарем. Он все смеялся и смеялся. Свет фонаря падал на горы трупов, сложенных во дворе, а он водил по ним лучом фонаря. И вдруг он положил руку мне на голову, и знаете, что этот удивительный человек сказал мне?

– Не-а.

– Сынок, – сказал мне мой отец, – когда-нибудь всё это будет твоим[566].

~

Типичная воннегутовская мышеловка (в которой темно – хоть глаз выколи, но смешно до чертиков) хорошо знакома его поклонникам. Мне хочется рассказать вам, как применяет этот прием один из таких поклонников, по имени Джошуа.

Джон Стюарт, некогда представляя Курта зрителям в своем «Ежедневном шоу», заметил: «Когда я был подростком, он помогал мне выносить жизнь». А Джошуа на одном из первых собраний нью-йоркского клуба читателей Воннегута заявил, что в юные годы воннегутовские книги попросту спасли его. Узнав, что К. В. когда-то выбрал своей главной университетской специальностью антропологию, он пошел по его стопам.

Как же он стал применять полученный диплом?

Джошуа работает по всему миру с различными неправительственными гуманитарными фондами. Начал он на острове Шри-Ланка, когда там шла гражданская война: работал с организацией, помогавшей жертвам на одной стороне конфликта, потом – с организацией, помогавшей другой стороне. Очень по-воннегутовски! Курту бы это понравилось. Он бы гордился таким человеком. Он бы посмеялся.

Позже Джошуа помогал жертвам урагана «Сэнди» восстанавливать их разрушенные дома.

А примерно год спустя прислал мне электронное письмо, где говорилось:

Я пишу это со спорного участка украинско-российской границы. Сейчас я работаю с Датским советом помощи беженцам, возглавляю программу планирования и строительства убежищ для украинских беженцев, вынужденных покинуть свои дома из-за конфликта. ‹…›

Сегодня вспомнил про вас – цитируя Воннегута. Я знакомил с обстановкой нового сотрудника нашей гуманитарной миссии. И сказал ему: «Когда-нибудь всё это будет твоим».

~

Между прочим, термин «черный юмор» придумал писатель Брюс Джей Фридман, который в 1965 г. составил антологию текстов современных писателей, носившую именно такое название – «Черный юмор». Воннегут поначалу возражал против столь обобщающей классификации, отмечая, что представленные в сборнике писатели вообще-то весьма разномастны. Но в дальнейшем он много высказывался об этом явлении. Вот два примера:

В «Трудах Фрейда», выпущенных издательством Modern Library, есть раздел, посвященный юмору. Там он рассуждает о свойственном жителям Центральной Европы «юморе висельника». Этот немецко-австрийско-польский «юмор висельника» очень напоминает то, что Фридман именует «черным юмором».

‹…› Фрейд приводит несколько примеров. Скажем, такой. Одного человека вот-вот должны повесить, и палач спрашивает: «Хочешь что-нибудь сказать?» А осужденный отвечает: «Как-нибудь в другой раз».

Наша страна внесла колоссальный вклад в «юмор висельника». Этим неплохо отличилась тюрьма округа Кук. [Далее Курт пересказывает случай, о котором ему поведал Нельсон Олгрен.] Человека привязали к электрическому стулу, и он сказал присутствующим: «Ну, это-то наверняка станет для меня хорошим уроком»[567][568].

Смех – отклик на разочарование и обиду (слезы – еще один пример такого отклика). Он не служит ни для чего решением – как и слезы ‹…›. Фрейд приводит пример с псом, который не в состоянии пролезть через ворота, чтобы укусить человека или подраться с другой собакой, поэтому принимается рыть лапами землю. Он все равно не сможет подлезть под воротами, это рытье ничего не решает, но он же должен хоть что-нибудь делать. А человеческие существа в таких случаях плачут или смеются.

‹…›

Я производил максимальный комический эффект, когда был на литературном фестивале в соборе Парижской Богоматери. Там был громадный зал, и аудитория была так напряжена – ей казалось смешным всё, что я говорю. Стоило мне кашлянуть или прочистить горло – и все покатывались со смеху ‹…›. За два дня до этого убили Мартина Лютера Кинга ‹…›. И люди чувствовали огромную потребность или смеяться, или плакать, это были две единственно возможные реакции, которые позволяли как-то адаптироваться к ситуации. Вы ничего не могли сделать, чтобы вернуть Кинга. Так что самый громкий смех основан на самых больших разочарованиях и на самых больших страхах.

На одной из моих любимых карикатур (кажется, это Шел Силверстайн[569]) изображены два парня, которые прикованы к стене камеры высотой футов восемнадцать. Они подвешены к ней за запястья, и лодыжки у них тоже скованы. Над ними – крошечное зарешеченное окошечко, в которое и мышь не пролезет. И один говорит другому: «Вот у меня какой план…»

Это совершенно противоречит американскому духу рассказывания историй – поместить героя в такое положение, из которого он не может выбраться. Но, по-моему, в реальной жизни это происходит сплошь и рядом… и мне одновременно и страшно, и смешно, когда я думаю о том, что в нашей культуре существует это ожидание – расчет на то, что человек всегда может справиться со своими проблемами. Как бы все время подразумевается, что, если вы просто приложите чуть больше энергии и усилий, чуть активнее поборетесь, проблему всегда можно будет решить. Но это настолько неверно, что мне даже плакать хочется. Или смеяться[570].

~

Джим Зигельман, уже упоминавшийся нами «самородок» (так именовали себя гарвардские студенты, обучавшиеся у Воннегута), рассказывает следующую историю о воннегутовском юморе:

Курт учил нас, что смерть – это самая главная шутка в мире. Так сказать, финальная насмешка, последний взрыв хохота. И я написал рассказ, пародию на «Историю любви»[571] (тогда она была в большой моде). Там герой по имени Сидни, гарвардский первокурсник, влюбляется в очень стройную и гибкую старшекурсницу Лесли, которая учится в Рэдклифф-колледже и в конце концов случайно принимает смертельную дозу ртути. Самая ударная реплика в моем рассказе возникает в момент посткоитальных раздумий героев. Там звучит такой диалог:

«– Я совсем не общаюсь с родителями, – сказал Сидни.

– И кто в этом виноват? – спросила Лесли.

– На самом-то деле никто, – ответил он. – Они оба давно умерли».

Зигельман добавляет: «Курт чуть не лопнул со смеху. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь так хохотал»[572].

Преподавая в айовской мастерской, Воннегут иногда пробовал на нас свои шутки. Однажды он заявил, что библейская история о распятии вовсе не учит состраданию: на самом деле она показывает, что вполне нормально при случае кого-нибудь убить, главное – убедиться, что у него нет хороших связей[573]. Он хохотал, пока не начал хрипеть и задыхаться. Мы тоже покатывались со смеху.

Он добавил, что в более нравоучительном варианте этой истории распяли бы совершеннейшее ничтожество, никому не известного человека. И за несколько мгновений до его смерти Господь бы его усыновил. Эта история показала бы, что Сыном Божьим может быть всякий. Мы откликнулись на шутку с большим энтузиазмом, показав ему, что считаем превосходными и ее, и ее идею.

Можете сами полюбоваться на них в пятой главе «Бойни».

Но Курт никогда не пытался шутить над нами. Если его что-то в нас раздражало или сердило, он говорил об этом прямо, без обиняков.

~

Мы – животные, осознающие себя живыми и при этом понимающие, что нас неминуемо ждет конец. Этот факт создает весьма плодородную почву для черного юмора. Какая беспомощность, какой трагизм! Неудивительно, что Курт считал смерть главной шуткой в мире.

Он отпускает остроты на ее счет даже в самых неожиданных местах своих книг. Так, в «Колыбели для кошки» есть сцена, где художник трудится над огромной мозаикой – изображением прекрасной женщины. Повествователь хочет его сфотографировать, но обнаруживает, что не захватил с собой аппарат. Мастер говорит:

– Так пойдите за ним, черт подери. Разве вы из тех людей, которые доверяют своей памяти?

– Ну, это лицо на вашей мозаике я так скоро не забуду.

– Забудете, когда помрете, и я тоже забуду. Когда умру, я всё забуду, чего и вам желаю[574].

В 2004 г., выступая на выпускной церемонии в одной из американских школ, Воннегут заметил:

Меня почему-то сделали почетным председателем Американской гуманистической ассоциации. ‹…› Мы, гуманисты, стараемся вести себя как можно более достойно, не ожидая никаких наград или наказаний в загробной жизни. Мы стараемся как можно лучше служить той единственной абстракции, с которой мы хоть насколько-то знакомы по-настоящему: сообществу людей, которые нас окружают.

‹…› Если я когда-нибудь, боже сохрани, все-таки умру, некоторые из вас, надеюсь, скажут: «Курт теперь на небесах». Это моя любимая шутка[575].

В романе «Времетрясение», написанном в тот период, когда он ближе всего в своей жизни подобрался к небесам, в которые не верил, Воннегут несколько раз использует это выражение:

О’Хэйр [его боевой товарищ Бернард О’Хэйр] после войны стал юристом и успел поработать и прокурором, и адвокатом. Сейчас он уже на небесах[576].

В десятом классе у моего школьного друга Уильяма Г. К. Фэли по прозвищу Прыг-Скок – он теперь на небесах, вот уже четыре месяца как ‹…›[577]

~

Всю жизнь Воннегут страдал от привычки к никотину.

В «Рецидивисте» Уолтер, повествователь, признаётся, что когда-то «по четыре пачки “Пэлл-Мэлл” без фильтра за день высаживал». Но он бросил курить. В день, когда он выходит из тюрьмы (уже несколько лет наслаждаясь свободой от табака), его посещает кошмар:

Во сне чистенькие мои, прозрачные легкие из розовых шариков превратились в высохшие черные изюминки. Из ушей, из носа горькая коричневая жижа течет.

Но всего хуже было испытанное мною чувство позора[578][579].

Сам Воннегут несколько раз бросал курить. Но всякий раз – ненадолго.

Он считал курение одним из методов самоубийства (о чем и говорит в предисловии к сборнику рассказов «Добро пожаловать в обезьянник»[580]). Уже в преклонные годы он обратил в шутку эту вечную борьбу, эти вечные самообвинения в суициде посредством табака:

‹…› Я собираюсь судиться с табачной компанией «Браун энд Уильямсон», производителями сигарет «Пэлл-Мэлл». Я намерен выдвинуть иск на миллион баксов! Пристрастившись к ним, когда мне было двенадцать, я никогда не злоупотреблял ничем, кроме сигарет «Пэлл-Мэлл» без фильтра. И уже в течение многих лет Браун и Уильямсон обещают убить меня, заявляя это прямо с пачки своего продукта.

Тем не менее мне уже восемьдесят два. Всё вашими молитвами, грязные подонки[581].

Впрочем, нельзя утверждать, будто курение никак не сказывалось на его организме. К. В. страдал эмфиземой (в придачу к чувству вины), а однажды попал в больницу из-за последствий вдыхания дыма – не табачного, а дыма пожара, который он случайно устроил из-за небрежного курения.

~

Как приобрести способность мрачно шутить? Опять же, отчасти это врожденный талант. По словам Эди, дочери К. В., отец еще в молодые годы отличался чуткостью к такого рода юмору.

Но это умение можно и воспитать в себе. Вам нужно лишь рассматривать происходящее вокруг сквозь такую же призму. Сейчас, когда я это пишу, в нашей стране разгар политической кампании, которой вполне достаточно для того, чтобы заставить вас рыдать – или хохотать.

(А сейчас, несколько месяцев спустя, когда я редактирую этот текст, у нас новая власть, которая угрожает превратить большинство граждан страны в любителей черного юмора. Она успешно порождает очень смешные шутки в «Вечернем субботнем шоу», а также в устах Джона Оливера, Стивена Кольбера и других звезд комического жанра.)

Чтобы развить в себе способности к юмору висельника, необязательно пережить катастрофу или войну. Хотя это может помочь, о чем свидетельствует нижеследующая история.

Биафра – политическая общность народа ибо (известный писатель Чинуа Ачебе – ибо по национальности), по множеству причин провозгласившая свою независимость от Нигерии в 1967 г. Вспыхнула гражданская война. Экономическая блокада привела к массовому голоду. Весь мир обошли кадры, запечатлевшие голодающих, и это не осталось без внимания американцев. Мириам Рейк, дочь знаменитого психоаналитика Теодора Рейка, в 1970 г. пригласила Курта Воннегута и Вэнса Бурджейли (оба – ветераны Второй мировой) отправиться на место событий, стать свидетелями уничтожения этого самопровозглашенного государства – и написать об этом.

«Это напоминало бесплатную турпоездку в Освенцим, где еще вовсю пылают огни печей», – писал Воннегут[582].

Хуже всего приходилось детям беженцев. ‹…› Когда события подходили к концу, весьма распространенной их диетой были вода и воздух.

Так что дети начинали страдать от квашиоркора [редкого заболевания, вызываемого нехваткой белков в рационе]. ‹…›

Волосы у них рыжели. Кожа трескалась, словно кожура переспевшего помидора. Из зада выступал конец прямой кишки. Ножки и ручки были как палочки от леденцов.

В Аво-Омаме мы с Вэнсом и Мириам брели через целые стаи таких детей. Мы обнаружили, что если будем идти с опущенными руками, то дети схватят нас за болтающиеся пальцы – по одному ребенку на палец. Каким-то чудом такое хватание незнакомого человека за палец позволяло ребенку на некоторое время перестать плакать. ‹…›

‹…› Когда маленькие дети уцепились за его пальцы и перестали плакать, Вэнс разрыдался сам[583].

Мы втроем провели целый час с [генералом Одумегву Оджукву, президентом Биафры]. В конце встречи он пожал нам руки.

– Если мы пойдем вперед, то погибнем, – произнес он. – Но, если мы пойдем назад, мы тоже погибнем. Так что мы идем вперед. ‹…›

Это был юмор висельника: в стране все распадалось, уцелела лишь его харизма и его тихая уверенность. У него было превосходное чувство юмора.

Позже, когда мы познакомились с его начальником штаба, генералом Филиппом Эффионгом, мы поняли, что и он тоже – любитель висельного юмора. Вэнс заметил:

– Этому Эффионгу на роду было написано стать вторым лицом в государстве. В Биафре он занимает второе место по веселости[584].

~

Все они теперь на небесах – Курт, Вэнс, Мириам, Оджукву и Эффионг.

~

Как вспоминал Воннегут, в Биафре «Мириам однажды так разозлилась на мои слова, что сказала: “Ты рот раскрываешь, только чтобы сострить”. Что ж, верно. Эти шуточки стали моим откликом на горестную ситуацию, которую я никак не мог бы изменить»[585].

Курт упомянул замечание Мириам в нашем личном разговоре – явно раскаиваясь в своем тогдашнем поведении. Он сказал, что там был просто не в состоянии перестать шутить.

Или вот еще:

Конечно, на главный недостаток писателя, способного сочинять шутки, много лет назад указал в своем эссе Джеймс Тербер из города Коламбус, Огайо: о чем бы ни шла речь, автор-шутник непременно постарается придумать потешную развязку.

Какой-нибудь румяный критик вскоре процитирует предыдущее предложение, решив, что я слишком туп, чтобы понять, что выдал себя, слишком простодушен, чтобы увидеть, что собственноручно указал на свой ужасный изъян, на свою уязвимость[586].

Но где же в этом «ужасный изъян»? Воннегут поясняет в другом месте, говоря о писательстве:

Однако я настолько привык приспосабливаться к жизни, изрыгая шутки, что, начиная работать над рассказом на любую тему, я обязательно нахожу в ней что-то смешное – а то брошу эту историю[587].

И еще:

Проблема в том, что острота настолько эффективно выражает идею, что объяснять, в сущности, ничего больше не нужно. Очередь за другой идеей – или очередной забавной шуткой[588].

Если говорить не о литературе, а о жизни как таковой, то психотерапевт мог бы заметить: непрерывно острословя, вы тем самым прячетесь от ваших подлинных чувств, а ведь принятие и выражение того, что вы чувствуете на самом деле, – основная цель самореализации человека.

~

Уж не знаю, по какой причине, только американские юмористы и сатирики, в общем – как бы их ни называть – те, кто, наслушавшись да навидавшись всяких безрадостных вещей, предпочитает посмеиваться, вместо того чтобы заливаться слезами, – люди эти, достигнув определенного возраста, становятся непереносимо мрачными пессимистами[589].

Так и есть. С годами Курт стал более пессимистичным, менее склонным к шуткам.

Почему?

Возможно, одна из причин – в том, что люди стареют именно так, как принято считать.

По словам его сына Марка (врача по профессии), дело было в нарушении нормальной работы химических механизмов мозга.

А вот объяснение самого Курта. Он дал его в 1979 г., будучи еще не очень пожилым:

К закату жизни неверующие скептики часто подходят с горькими мыслями. Марк Твен не исключение. Я не пытаюсь понять, чем была вызвана эта горечь. Я знаю, что будет огорчать меня самого. Я пойму наконец, что все это время был прав, что я не узрю Бога, что не будет ни Судного дня, ни рая[590].

Как бы то ни было, в воннегутовском романе «Фокус-покус», написанном позже, фигурирует трезвомыслящий шутник:

Всё, абсолютно всё, без исключения, было для него посмешищем, по крайней мере он так говорил. Его любимая присказка, до самой смерти, была: «Я чуть не лопнул со смеху». Если подполковник Паттон попал в рай – хотя я не думаю, что туда чаяли добраться многие из настоящих кадровых вояк, во всяком случае не в наше время, – он, должно быть, сейчас рассказывает, как внезапно настигла его смерть в Хюе, а потом добавит, без малейшего намека на улыбку: «Я чуть не лопнул со смеху». В этом и была закавыка: Паттон рассказывал про событие, по природе своей вроде бы серьезное, или прекрасное, или опасное, или священное, которое для него было лишь поводом «чуть не лопнуть со смеху», но сам он не смеялся. И он сохранял полную серьезность, рассказывая об этом впоследствии. За вcю его жизнь, я думаю, никому не удалось увидеть, как он чуть не лопнул со смеху, сколько бы он об этом ни говорил [курсив мой. – С. М.][591].

Глава 31

Как существенно улучшить ваш текст, или виды правки

Упоминания о правке то и дело появляются в воннегутовских текстах. Они постоянно возникают и в нашей книге. Но правка имеет настолько гигантское значение в писательском ремесле и занимает такое важное место в советах Воннегута начинающим писателям, что явно заслуживает отдельной главы.

Предоставим слово повествователю из «Фарса»:

В рассказе [ «Гадкий утенок»], если помните, говорится о птенце, которого растили утки, думавшие, что он – самый потешный и неказистый утенок, каких они в жизни видели. Когда он вырос, он превратился в лебедя.

Помню, как по ходу чтения Элиза сказала, что рассказ был бы куда интересней, если бы в конце маленькая птичка, вразвалочку прохаживаясь по бережку, вдруг превратилась в носорога[592][593].

Воннегут провозглашал:

Я такой варвар-технократ, что считаю: сюжеты можно рихтовать и чинить, как старый деревенский пикап[594].

В предисловии к сборнику «Вампитеры, фóма и гранфаллоны» он замечает:

Интервью, которое сделал со мной «Плейбой» [и которое вошло в этот сборник], в письменном виде являет то, что я должен был сказать, а не то, что я сказал на самом деле. Ребята из журнала показали мне напечатанную на машинке расшифровку того, что я наговорил им на диктофон, и мне стало очевидно, что у меня есть по меньшей мере одна общая черта с Джозефом Конрадом: английский для меня – лишь второй язык. В отличие от Конрада, у меня не было никакого первого (родного) языка, так что я принялся работать над текстом этой расшифровки, вооружившись ручкой, карандашом, ножницами и клеем, – чтобы всем читателям показалось, что мне очень легко дается разговор на родном языке и размышления обо всяких важных материях[595].

Интервью, напечатанное в Paris Review, предваряется следующим важным и поучительным признанием:

Данное интервью с Куртом Воннегутом первоначально представляло собой компиляцию из четырех интервью, взятых у автора на протяжении прошедшего десятилетия. Затем эту компиляцию подверг существенной переработке сам интервьюируемый, который с большим недоверием взирает на собственную устную речь, зафиксированную на бумаге ‹…›. То, что следует дальше, можно рассматривать как своего рода автоинтервью – интервью с самим собой[596].

Перепечатывая этот текст в качестве одной из глав своей документальной книги «Вербное воскресенье», Воннегут дал этой главе название «Автоинтервью».

Вот что я считаю наиболее воодушевляющим в многообразных писательских ремеслах: они позволяют терпеливым и трудолюбивым посредственностям исправлять [курсив мой. – С. М.] свою глупость – в ходе редактуры обретая некое подобие интеллекта. Кроме того, такие писательские умения позволяют сумасшедшим казаться самыми разумными людьми[597].

Эти цитаты отражают убеждения, которых ревностно придерживался Воннегут:

1) то, о чем рассказывается в художественных произведениях, имеет важнейшее значение для людей и культуры;

2) умные и эффективные тексты – результат неутомимых правок.

«Все его романы, речи, рассказы и даже комментарии на суперобложке были прописаны самым тщательным образом, – свидетельствует его сын Марк. – Человек, полагающий, что шутки или эссе Курта давались ему легко или вообще представляли собой экспромты, никогда не пробовал писать»[598].

На одной писательской конференции, во время пленарного заседания, посвященного юмористическим описаниям мучительных переживаний, доктор Харрисон Скотт Ки зачитал фрагмент своих воспоминаний об отце, издевавшемся над ним в детстве. Мемуары назывались «Самый большой человек на свете». И (хотите – верьте, хотите – нет) мы, слушатели, покатывались со смеху. Когда пришло время ответов на вопросы, кто-то поинтересовался: «Вы сразу так смешно пишете, с первого же черновика?»

Доктор Ки ответил шуткой. Все засмеялись. Затем он попросил микрофон назад и объявил: «Честно говоря, только с третьего». Он сообщил, что первый вариант был проникнут тоской и получился наименее потешным. Но каждый последующий черновик позволял больше отстраняться от описываемых событий и проявлять больше мастерства, а это для него (как и для Воннегута) означало – делать текст смешнее.

~

Две шляпы

Писателю надо быть редактором самому себе – уметь носить не только писательскую, но и редакторскую шляпу.

Вот когда пригодится пресловутый «третий игрок», внешние голоса и ваш собственный критический голос. На определенном этапе они вообще незаменимы.

Моя племянница, работающая акушеркой, говорит: «Неокортекс – передняя часть нашего мозга. Мы ее используем, чтобы разговаривать и принимать решения. Когда задействован неокортекс, он подавляет активность гормонов, которые помогают при родовых схватках. Вот почему большинство самок млекопитающих отыскивают какое-нибудь тихое, темное, уединенное местечко, чтобы произвести на свет потомство».

Но после схваток и потуг наступает время заботы о детенышах. Для этого нужно принимать много решений. Для этого требуется помощь многих. Как говорится, ребенка растят всей деревней.

Впрочем, вначале за дело беретесь вы сами.

Отложите новорожденный черновик. Пусть он как следует вылежится. Пусть пройдет столько времени, сколько вам потребуется, чтобы суметь увидеть его свежим взглядом. Несколько часов, дней, недель, месяцев, даже лет. Такой «послеродовой отдых» необходим.

Далее:

1) прочтите текст свежим взглядом, как будто это не ваше родное детище;

2) оцените;

3) отредактируйте.

Повторяйте эти три шага снова и снова, пока не почувствуете, что уже довели ваш текст до максимальной готовности и больше не можете ничего в нем улучшить. Затем пригласите «редакторов-помощников» – коллег по писательскому кружку, или друга, которому вы доверяете (то есть знаете – он даст честный отзыв), или вашего учителя (возможно, бывшего), или профессионального редактора.

Обдумайте полученные отклики. Правьте текст по их следам – пока не почувствуете, что он обрел завершенность.

Вышеприведенные рекомендации применимы к вам независимо от того, кто вы – «ястреб» (как К. В. называл писателей, с налету делающих первый черновик, а уж потом приступающих к правке) или «черепаха» (они ведут правку постепенно, «ползуче», сразу же после сочинения очередного небольшого фрагмента. К. В. относил к таким авторам и себя).

Наблюдения Сидни Оффита: «[Курт] работал почти весь день, иногда – до глубокой ночи. Кроме того, он писал запоями, запускал процесс писания и потом уж не отрывался от него. Я знаю, что он был перфекционист, потому что его корзина для бумаг вечно переполнялась»[599].

~

Новый взгляд

Давайте выделим две разновидности редакторской работы автора с текстом.

Первая предполагает новый взгляд на всю вещь в целом, когда вы восклицаете «Ага!» (после изнурительных экспериментов или внезапного озарения), решив, каким образом можно подойти к материалу иначе, не так, как вы думали (или не так, как уже начали с ним обращаться).

Вот два примера этого преобразующего процесса.

Ричард Тодд писал в январском номере The New York Times Magazine за 1971 г.:

После «Бойни номер пять» Воннегут стал работать над романом, носившим название «Завтрак для чемпионов»: о мире, где все роботы – кроме повествователя. Однако впоследствии он отказался продолжать эту вещь, и она остается неоконченной. Я спросил его о причинах, и он ответил: «Потому что это жуткое *****». Когда позже я упомянул «эту книгу, которая не очень хорошо шла», он заметил: «Шла-то она хорошо, просто это было жуткое *****, вот и всё. Она бы отлично разошлась, огромными тиражами. Ее бы выбрали Книгой месяца. Читатели пришли бы от нее в восторг».

Словно напрашиваясь на противоположное мнение, Воннегут прошедшей осенью зачитал перед гарвардскими студентами отрывок из этого романа, снова объявив: «Эта вещь никогда не выйдет, она вообще нагоняет на меня дикую скуку». Фрагмент начинался так: «Я – продукт эксперимента, затеянного создателем Вселенной». Там описывался момент, когда рассказчик приходит к выводу, что все вокруг него – люди, лишенные свободы действий и вынужденные делать лишь то, что они делали всегда (а Иисус Христос – «робот, умерший за мои грехи»)[600].

Если вы читали «Завтрак для чемпионов», то знаете, что гарвардцам он зачитывал тогда другую книгу. Через месяц после выхода статьи (и через несколько месяцев после того осеннего чтения) Курт написал своему издателю:

26 февраля 1971 г.

Нью-Йорк

Сэму Лоуренсу

‹…› Да, я действительно вернулся к работе над «Завтраком для чемпионов», переделываю его медленно и мучительно, с самого начала. У меня уходит масса времени на то, чтобы понять, о чем, собственно, мои книги, – иначе я не смогу их толком написать. Если бы я раньше упорствовал и все-таки, несмотря ни на что, добил эту книгу, она стала бы колоссальной фальшивкой. Хотя, вероятно, она принесла бы нам целое состояние. ‹…›

Приезжайте меня навестить. ‹…› Я перестал буйно резвиться. Я уже познакомился с Джорджем Плимптоном, а стало быть, достиг пика светской карьеры. Пора снова засесть за работу.

С наилучшими пожеланиями —

Курт Воннегут-мл.[601]

В 1973 г., вскоре после выхода книги, он заметил в интервью журналу Playboy:

Когда-то «Бойня» и «Завтрак» были одной книгой. А потом они полностью разделились, вот и всё. Это как pousse-café[602] или бензин с водой: они просто не смешивались друг с другом. Так что я сумел слить верхний слой – «Бойню номер пять». То, что осталось, – это «Завтрак для чемпионов»[603].

~

Как вы наверняка понимаете сами, последняя фраза – очень сильное упрощение.

~

Вот выдержка из раннего черновика одной сцены воннегутовского романа о дрезденских событиях. Здесь описывается, как захваченных в плен солдат перевозят в вагоне товарного поезда:

Что касается отдыха: нам приходилось ложиться по очереди. Нас было так много, а места на полу так мало. Спящие устраивались, тесно прижимаясь друг к другу, словно ложки в ящике или птенцы в гнезде, хххххххххх а ноги бодрствующих напоминали множество шестов ограды, вогнанных в землю, состоящую из огромных и извивающихся, вздыхающих, испускающих газы ложек, тесно прижатых друг к другу. Некоторые умели прижиматься хорошо, некоторые – не очень. Так что вскоре все стали отчаянно искать идеальный вариант укладки такого сэндвича, хххх и, найдя его, воссоздавать его всякий раз, когда приходило время укладываться спать. Хх Всякий, кто остался не удовлетворен своим местом в ххххх предыдущих сэндвичах, сталкивался с растущим клубком тех, кто совершенно точно знал, где ему следует лечь. Со временем образовалась нерушимая и вполне довольная масса тех, кто гнездился хорошо, кто хх не выносил чужаков и экспериментаторов, – и бешено энергичное меньшинство, состоявшее из чужаков, из тех, кто плохо умел гнездиться, тех, кто во сне брыкался, завывал, вертелся, пихался, пинал других ногами, скрежетал зубами, из тех, кто сознательно решил бодрствовать круглосуточно или же гнездиться вместе с теми, кто, в точности как он сам, не мог хххххххххххххххх лежать спокойно. Я столько всего перезабыл, но до сих пор помню, как делался именно мой сэндвич, именно в моем углу именно моего товарного вагона. Видимо, сознание мое хххххх до сих пор считает эту информацию ценной, хххххххххххххххх подозревая, что когда-нибудь мне снова придется х улечься спать в этой теплушке. Передо мной лежал ххххххххххххххх повар по имени Ньюболд Сейлс, а позади меня – гранатометчик Роберт Шемил. «Посередке самый смак, дерут с двух сторон» – так вы могли бы про меня сказать. Это много раз повторяли в нашем вагоне, пока все мы не потеряли интерес к человеческой речи. Я до сих пор получаю от Сейлса открытки на Рождество.[604]

Далее рассказывается о настоящем Сейлса и Шемила (этих частей сэндвича) и их мнениях о прошлом. Это занимает еще страницу. Без разделения на абзацы.

В окончательном варианте этого текста, известном нам под названием «Бойня номер пять», Воннегут вставляет кусочки теплушечного опыта в две главы, понемножку. Он нагружает этот опыт чертами персонажей, насыщает его сравнениями и конкретными деталями, обогащает взаимоотношения «ложек в ящике», сосредоточившись на особенно душераздирающей комбинации. Теперь все это начинается так:

Билли Пилигрима посадили в теплушку с множеством других солдат. Его разлучили с Роландом Вири. Вири попал в другой вагон, хотя и в тот же поезд.

По углам вагона, под самой крышей, виднелись узкие отдушины. Билли встал под одной из них, и, когда толпа навалилась на него, он взобрался повыше, на выступающую диагональную угловую скрепу, чтобы дать место другим. Таким образом его глаза оказались на уровне отдушины, и он мог видеть второй состав, ярдах в десяти от них.

Билли видит, что вагон, где едет охрана, совсем не похож на тот, куда набили пленных: там уютно, там горят свечи. В конце главы теплушка с узниками снова рассматривается с особой «антропологической» точки зрения Билли (конкретный теплушечный опыт героя тоже упоминается, но как бы легкомысленно):

Хотя поезд, где находился Билли, стоял, вагоны были заперты наглухо. Никто не смел выйти до прибытия к месту назначения. Для охраны, шагающей взад и вперед, каждый вагон стал самостоятельным организмом, который ел, пил и облегчался через отдушины. Вагон разговаривал, а иногда и ругался тоже через отдушины. Внутрь входили ведра с водой, ковриги черного хлеба, куски колбасы, сыра, а оттуда выходили экскременты, моча и ругань.

Человеческие существа облегчались в стальные шлемы и передавали их тем, кто стоял у отдушины, а те их выливали. Билли стоял на подхвате. Человеческие существа передавали через него и котелки, а охрана наполняла их водой. Когда передавали пищу, человеческие существа затихали, становились доверчивыми и хорошими. Они всем делились.

Человеческие существа лежали и стояли по очереди. Ноги стоявших были похожи на столбы, врытые в теплую землю – она ерзала, рыгала, вздыхала. Землей, как ни странно, была мозаика из человеческих тел, угнездившихся друг подле друга, как ложки в ящике. А потом поезд двинулся на восток.

Где-то на земле было Рождество. В сочельник Билли Пилигрим и бродяга примостились друг к другу, как ложки в ящике, и Билли заснул и поплыл во времени в 1967 год – в ту ночь, когда его похитило летающее блюдце с Тральфамадора[605].

~

Редакторская и корректорская правка

Термин «правка» употребляется и применительно к подробному редактированию текста – строка за строкой, когда приходится заново вслушиваться в звучание предложений, заново вдумываться в их смысл, заново собирать по кусочкам эту головоломку.

Каждое предложение должно работать: либо раскрывать характер персонажа, либо продвигать действие[606].

Это воннегутовское правило № 4 из «краткого начального курса писательского мастерства», предназначенного для авторов рассказов – сравнительно экономной формы прозы.

Такая рекомендация запросто подрежет вам крылья, если вы станете оглядываться на нее всякий раз, сочиняя очередное предложение.

Всякое предложение должно бороться за свою жизнь, но вы должны знать ту жизнь, за которую оно борется. Когда вам известно, о чем на самом деле ваша история, вы будете лучше понимать, что оставить, что улучшить, а что вычеркнуть.

Теперь черед более тонкой, построчной редактуры:

– делайте текст более ясным и понятным;

– подыскивайте как можно более точные, конкретные и живые слова;

– добивайтесь, чтобы звучание и структура предложений давали наибольший «доход в пересчете на вложенные средства»;

– вычитывайте текст на предмет пунктуационных неточностей, опечаток, орфографических ошибок и т. п.

Эти рекомендации по шлифовке текста встречаются в большинстве книг о писательском мастерстве и тому подобных вещах. Есть они и у Воннегута. Потому что это истины, проверенные временем, а значит, их нелишне повторить.

В 1954 г. Воннегут писал своему другу Ноксу Бергеру (тот работал тогда редактором):

Ты читал «Поэтику» Аристотеля? Я вот только что прочел – и нашел там всё, что мне когда-нибудь говорили редакторы и писатели насчет того, как состряпать историю. Не могу придумать ни одной поправки, основанной на открытиях, которые совершили уже после 322 г. до н. э. Написано очень ясно, к тому же вещь не очень длинная. Ее вполне можно рекомендовать многообещающим юнцам. Таким, как я[607].

~

Имейте смелость рассказать, как всё было

Когда история непонятна читателям или когда в сюжете и персонажах чувствуется какой-то дисбаланс, недосказанность, иногда это происходит из-за того, что автор не стал сообщать наиболее тяжелую (с эмоциональной точки зрения) часть или поведал о ней лишь окольными путями. Даже преображая свой опыт в художественную прозу, вы должны брать материал из него: это ваш главный «колодец истины». Воннегут явно так и поступал. Как иначе проникнуться страстным интересом к теме (вспомним главный воннегутовский совет), если не посредством того, что по-настоящему задевает вас?

Даже преображенная средствами художественной прозы, правда может устрашать.

Но вы ее всё-таки расскажите. Можете для уверенности сунуть в рот большой палец, как ребенок, или взять кого-нибудь за руку.

~

Имейте смелость вымарывать лишнее

Балласт, мертвая древесина, сухостой:

1) слова, предложения, абзацы, фрагменты, персонажи, сцены, события, в которых нет необходимости;

2) слова, предложения и т. п., которые замедляют и затемняют самые важные слова и поступки.

«По-вашему, это у меня “сухостой”, а по-моему – ветки с листвой», – как-то раз сказал мне Джей Гринфилд, человек, которому я преподавала писательское мастерство индивидуально.

Ну да, порой трудно увидеть разницу, особенно если речь о вашем собственном детище. Листва очень красива, она выгодно оттеняет цветы. А высохшая древесина избыточна, в ней нет необходимости, она не позволяет как следует увидеть всё остальное.

Короче говоря, листва улучшает, а мертвая древесина мешает.

Выявление разницы между тем и другим – одно из важнейших редакторских умений, требуемых от всякого писателя, как указывает Воннегут в своей статье «Как писать хорошим стилем». Ну хорошо, а как приобрести такое умение? Таким же образом, как добиться своего выступления в Карнеги-холле (согласно старому анекдоту): практика, практика и практика.

Легче потрошить какую-нибудь отличную вещь, если вы скажете себе, что обязательно напишете и другие отличные вещи. Не надо себя недооценивать! В вас таится еще много всего интересного!

Напоминайте себе, что стрижка и обрезка идет на пользу всему дереву.

Как пишет Дэн Глисон, который тоже в свое время занимался у Воннегута в айовской мастерской, два из «важнейших уроков, которые я усвоил благодаря Курту Воннегуту, таковы: 1) уберите все куски, которые не нравится читать другим; 2) добейтесь того, чтобы читатели быстро переворачивали страницы – от начала и до конца вашей вещи»[608]. Мертвая древесина – это как раз и есть «куски, которые не нравится читать другим». Без них читатели и в самом деле будут переворачивать страницы быстрее.

Взгляните на эту чудесную главу, которую вы не найдете в опубликованном варианте «Колыбели для кошки». У меня бы не хватило смелости ее вымарать, будь она моей (Бог мне судья). Но продвигает ли она сюжет, позволяет ли лучше очертить персонажей? По-видимому, Воннегут полагал, что нет.

Глава 120

Я заснул – и проснулся от того, что кто-то деликатно развязывает мне шнурки.

Это была моя божественная Мона.

– Боко-мару? – прошептала она.

– Почему бы и нет? – ответил я.

И мы проделали эту штуку. И она (Мона) снова была на седьмом небе от счастья – как и в предыдущий раз. Должен признаться: мне по-прежнему очень нравился этот ритуал, но для меня он явно утратил часть своего очарования.

Пока мы этим занимались, я не переставал думать, а это была ошибка. Прелесть боко-мару – в его безмозглости. Боконон учит: «Когда боко-мару делается правильно, по его завершении участник должен не иметь совершенно никакого представления о том, сколько прошло времени – десять секунд, десять минут, десять часов или десять дней».

Я поймал себя на том, что считаю каждую секунду. Между тем Боконон призывает: «Не думайте ни о чем, кроме ступней ваших ног, а потом забудьте и о них». Но я не мог забыть о своих ступнях. Время ковыляло, спотыкаясь, и я не мог даже сосредоточиться на своих ступнях.

– Мона… – начал я.

Она не обратила на это никакого внимания.

– Мона, послушай…

Она была глуха и нема, она была опьянена боко-мару.

Я отвел ноги в сторону.

– Мона! – резко воскликнул я.

– Да? – сонно отозвалась она.

– Я сейчас не хочу убивать время, – объявил я.

– Убивать? – переспросила она.

– Столько всего произошло, – пояснил я. – Мне надо поговорить, подумать…

– Разве тебе не хочется вместо этого заняться боко-мару? – спросила она.

– Не понимаю, как это может что-нибудь решить, – заметил я.

– Разве тебе не хочется вместо этого заняться боко-мару? – повторила она.

– Или напиться? – предложил я не без иронии. Это была незнакомая ей форма протеста.

– Боко-мару обходится дешевле, – возразила она, – и после него не бывает похмелья.

– Мона, – произнес я, – если ты собираешься стать моей женой и быть при этом более-менее счастливой – и если я стану следующим президентом Сан-Лоренцо, – тебе придется мириться с тем, что я иногда бываю недоволен, болтлив, смущен и время от времени задаю массу вопросов.

– Конечно, – откликнулась она.

– «Конечно»? – переспросил я.

– Конечно, – подтвердила она. – И мы все время будем делать боко-мару.

– Жизнь не может состоять из боко-мару, – запротестовал я. – Особенно для высшего государственного чиновника.

– Иногда я буду играть на ксилофоне, – пообещала она.

– Мне очень неприятно тебе об этом сообщать, но твой ксилофон накрылся медным тазом.

– Я знаю, – ответила она. – Но следующий президент Сан-Лоренцо подарит мне новый, получше. У него будет на две октавы больше.

Я пожал плечами:

– Видимо, я так и сделаю.

– Ты? – Она покачала головой. – Ты не будешь следующим президентом Сан-Лоренцо. В Книгах Боконона написано, кто станет следующим президентом. Не ты.

– А кто же тогда?

В ответ она прочла следующий стишок:

Кажется, я слышу стариковский стон.

Это стонет ненавистник президента – старый Боконон.

Отчего же он так загрустил?

Бог ему дурные вести сообщил:

Новым президентом будет президентоненавистник,

президентозавистник,

старый-старый Боконон.

Между прочим, «Колыбель для кошки» (Cat’s Cradle) когда-то носила название «Кошачий свист» (Cat’s Call)[609]. В одном из писем 1962 г. Воннегут так отзывался об этом своем произведении:

‹…› На ту вещь, которую я сделал для «Делл» [Dell], у меня ушло десять лет, хотя она того не стоила[610].

Видите ли, это просто «вещь»! На нее, видите ли, не стоило тратить десять лет!

~

Отклики «третьего игрока»

Воннегут внимательно прислушивался к реакции других на его произведения. Вот некоторые доказательства этой внимательности, полученные из самых разных источников: среди них – и читатели, и критики, и актеры, и даже один редактор.

Однажды, в 1974 г., Воннегута спросили: «А как насчет другого финала “Завтрака”? В какой момент вы решили его изменить?»

Ответ К. В.:

Я всё работал и работал над ним, и в конце концов я сказал: ладно, хватит. ‹…› Курьерам приходилось побегать, я ведь сейчас живу в шести кварталах от своего издателя. Я присылал куски рукописи, они мне присылали мой текст обратно, для дальнейшей правки, и все это носили курьеры. Однажды два молодых человека из отдела выпуска, мне очень жаль, но я не помню их имен, они явились ко мне с очередной частью моей рукописи, уже забыл, какая это была часть, и один сказал: «Мне не понравился конец». Я спросил: «А что с ним не так?» И что же они ответили? «Он нам не понравился, нам кажется, что все должно кончаться по-другому, мы просто решили вам это сказать». Я пообещал: «Ладно, я об этом подумаю». И поблагодарил их. Надо бы мне знать, как их зовут, потому что они оказались правы![611]

В ранних постановках пьесы Воннегута «С днем рожденья, Ванда Джун», как он вспоминал позже, «имелось штук 60 назидательных монологов». Критики обратили внимание на эту дидактичность. «Так что мы скостили полчасика».

‹…› Мы научились доверять зрителям. Эти сокращения имели такой успех, что мы даже подумывали написать исчезающую пьесу. Каждый вечер мы стали бы вымарывать из текста какое-нибудь очередное слово, и в конце концов актерам оставалось бы сделать одно – сразу же выйти на поклоны[612].

Один из старших редакторов в издательстве, публиковавшем Воннегута, как-то раз направил ему десять страниц замечаний касательно рукописи романа «Малый не промах», разделенных на «Общее» и «Частности»: две страницы (напечатанные через один интервал), содержавшие шесть идей насчет изменения сюжета и характеристик персонажей, и еще восемь страниц – со ста пятнадцатью мелкими поправками. Рядом с каждой из этих поправок (кроме пяти) стоит галочка: очевидно, Курт разобрался со всеми этими замечаниями.

Что до замечаний редактора об усилении или ослаблении роли некоторых персонажей или аспектов сюжета, лишь два таких комментария несут на себе следы воннегутовской ручки, подчеркивающей редакторскую критику. Вот одно из таких замечаний (насчет стиля): «Использование театральных фрагментов – сцен, написанных как сцены из пьесы, – выглядит как довольно резкий и радикальный стилистический прием. Должен признаться, когда я впервые прочел эти сцены, они вызвали у меня некоторое раздражение и отторжение. После дальнейших размышлений я так и не пришел к определенному мнению. ‹…› Возможно, вам следовало бы задуматься о том, не переписать ли некоторые из сцен, выдержанных в таком стиле, подав их как рассказываемые от первого лица, сохранив их драматизм, но сделав их более прямолинейными. А из театральных эпизодов можно было бы оставить лишь один-два. Это могло бы придать больше эффекта тем театральным эпизодам, которые вы сохраните»[613].

Окончательный вариант романа показывает, что Воннегут прислушался к этой критике. В тексте остались лишь три места, где он заставляет повествователя-драматурга подавать в форме сценария то, что могло бы быть обычной прозой, к тому же первый такой отрывок предваряется объяснением рассказчика, почему он так поступает.

Если следовать примеру Воннегута, можно дать такую рекомендацию: вы вовсе не обязаны воплощать в жизнь чьи-либо предложения насчет редактуры вашего текста. Ваш окончательный редактор – вы сами.

Если же послушно откликаться на все голоса, предлагающие изменения, уступая одному, другому и т. п., можно обнаружить, что вы сильно отклонились от курса и попали в совершенно неизведанные воды. Особенно надо опасаться замаскированных посулов славы и успеха («Если вы измените это место, будет больше похоже на такой-то бестселлер…»). В один не очень прекрасный день вы можете вдруг осознать, что пишете уже совсем не ту книгу, которую хотели написать. Может быть, вы даже перестанете получать удовольствие от процесса писания, хотя прежде он приносил вам такую радость. Так что будьте бдительны. Да, надо прислушиваться к мнению «третьих сторон». Но более внимательно вы должны прислушиваться к себе.

Вот одно письмо, которое написал мне Курт. В нем он подчеркивает, как важно следовать собственным (в данном случае – моим) художественным представлениям о том, каким должно быть произведение. Строчка насчет «перерезанной глотки» очень меня воодушевила. Она резко усилила мою уверенность в себе как раз в тот период, когда эта уверенность казалась довольно-таки шаткой.

228 E 48 10017

1 ноября 1980 г.

Дражайшая из всех возможных Сьюзен и Сюзанн,

в субботу утром получил ваши рукописи. Тут же прочел их – с немалым восхищением и удовлетворением. Возвращаю их вам. Сейчас вы уже знаете этот город не хуже моего. Нам обоим отлично известно, что тут почти не осталось журналов, которые отважились бы напечатать такой серьезный и безумно своеобразный рассказ, как ваша «Чамберс-стрит». Помимо всего прочего, это еще и что-то вроде поэмы в прозе. Ну, это уж чересчур! Но я скорее глотку себе перережу, чем призову вас писать что-то более коммерчески перспективное. «Чамберс-стрит» проделывает в точности то, что и должна.

Что касается отрывка из романа: продолжайте. Читается хорошо. Органичная, чувственная вещь. Не помню, предлагал ли я это раньше: возможно, вам имеет смысл съездить потолковать о писательстве как о бизнесе с моей приятельницей Элейн Марксон, это литагент и феминистка, ее адрес – Гринвич-авеню, 44: практически то же самое почтовое отделение, что и у вас.

С любовью,

Курт Воннегут

~

Имейте смелость бросить писать книгу

Воннегут такой смелостью обладал.

«Я выкидывал целые книги», – говорит он в одном из документальных фильмов[614].

В прологе к «Рецидивисту» читаем:

Однажды захотелось мне написать рассказ про то, как мы с отцом на небесах встретились. С такого эпизода, кстати, начиналась эта книжка в одном из первых вариантов[615]. В рассказе, надеялся я, выйдет так, что я ему самый настоящий друг. Только все в этом рассказе пошло вкривь да вкось, как часто бывает, если описываешь людей, которых хорошо знал. Там, на небесах, разве нет? – каждый может для себя выбрать какой хочет возраст, если только до этих лет на земле дожил. ‹…› Как автор рассказа я расстроился из-за того, что мой отец решил на небесах быть девятилетним.

Он оказался очень странным мальчишкой, который «всюду таскался» за героем и вообще требовал от него чрезмерного внимания. «Как ни верти, очень уж пессимистичный получался рассказик, ну, я его и бросил»[616].

Иногда такое «бросание» означает откладывание текста в сторону – порой на годы. Зачастую полезно воспринимать это именно так: благодаря этому легче дать себе разрешение остановиться, если что-то идет не так, «не срабатывает». Может быть, вы потом и в самом деле еще вернетесь к этому тексту. Иногда то, что теснилось в вашем сознании, впоследствии находит себе другой путь для выражения. А иногда вы действительно прощаетесь с этой рукописью навсегда.

~

Не выбрасывайте черновики! Непросто смотреть на свою работу свежим взглядом. То, что вам сегодня кажется гениальным, завтра может показаться сущим идиотизмом. Вечером вы можете счесть какой-то свой текст полной чушью, а наутро осознать, сколько же в нем замечательного красноречия.

Часто бывает трудно понять, как лучше поступить – расстаться с текстом или упорно продолжать над ним работать. Когда вы не можете этого понять, полезно обратить внимание на свое психическое состояние. Если оно ухудшается, отложите то, над чем вы сейчас работаете, – возьмитесь за что-нибудь совершенно другое.

~

Имейте смелость по-прежнему гнуть свою линию

Сделав паузу и передохнув, снова обратитесь к рукописи, на которой застряли. Какие ощущения она у вас вызывает? Как читается? Возможно, вы слишком срослись с ней или на какое-то время, что называется, выгорели. Перечитайте то, что написал Курт Воннегут, обращаясь к Хосе Доносо (см. главу 8). Обратитесь за советом (насчет себя и своей рукописи) к писателям, которых вы уважаете, к тем, кто хорошо знает и вас, и вашу работу.

А потом – решайте. И отнеситесь к принимаемому решению серьезно.

В любом случае нужна смелость – и для того, чтобы бросить вещь, и для того, чтобы продолжать ею заниматься.

В любом случае вы продвигаетесь вперед в писательском мастерстве.

~

Тут уместно привести еще один фрагмент из «Колыбели для кошки»:

– Отцу нужна какая-нибудь книга – читать вслух людям, умирающим в страшных мучениях. Но вы, наверно, ничего такого не написали.

– Пока нет.

– Мне кажется, на этом можно бы подзаработать. Вот вам еще один ценный совет.

– Может, мне удалось бы переписать двадцать третий псалом[617], немножко его переделать, чтобы никто не догадался, что придумал его не я.

– Боконон уже пытался переделать этот псалом, – сообщил он мне, – и понял, что ни слова изменить нельзя[618].

Глава 32

Выбор, или На златом крыльце сидели…

Всё в том же интервью, напечатанном в Paris Review, Воннегут рассказывает, как однажды во время разговора с сестрой Элис его посетило озарение:

Она [Элис] могла бы стать и замечательным скульптором. Я, помнится, ругал ее за то, что она не реализует свои способности. Она ответила, что, если у человека талант, вовсе не обязательно находить ему применение. Меня это ошеломило. Я был убежден: людям следует хватать свой талант и бежать с ним как можно дальше и быстрее.

ИНТЕРВЬЮЕР. А сейчас вы что думаете?

ВОННЕГУТ. Сейчас фраза моей сестры воспринимается как своеобразная женская мудрость. У меня есть две дочери, такие же талантливые, как она, но они скорее удавятся, чем, забыв о собственном достоинстве и чувстве юмора, схватят свои таланты и побегут как можно дальше и быстрее. Они видели, как я скакал как можно дальше и быстрее – тот еще, наверное, был номер, с их точки зрения. Хотя это самая нелепая из метафор, потому что на самом деле они видели, как я десятилетия напролет сидел на стуле.

ИНТЕРВЬЮЕР. У пишущей машинки.

ВОННЕГУТ. Да, и прокуривал себе мозги до дыр[619].

Он заключает: хотя его тянуло писать, на самом-то деле, как указывает Элис, у него был выбор. Вы не обязаны что-то делать со своим талантом. Вы не обязаны идти у него на поводу – «хватать его и куда-то бежать». Точно так же вам совершенно не обязательно стремиться попасть в олимпийскую команду по плаванию, если вы одаренный пловец, или стать профессиональным зоологом, если любите животных. И так далее.

Воннегут несколько раз упоминает об этом открытии, которое он сделал во время разговора с сестрой. В своей художественной прозе он часто обращаться к идее целенаправленности человеческой жизни.

«Мы бы выращивали цыплят, развели бы овощи, – размышляет персонаж «Фарса». – И наслаждались бы себе потихоньку растущей изо дня в день мудростью. Что нам до того, что ее некуда применять»[620].

~

Между тем в произведениях Воннегута свобода воли всегда представляется как нечто подозрительное. Даже если это сознательное решение стать писателем.

Среди родных Воннегута самое сильное влияние на него как на писателя оказала его мать Эдит Либер Воннегут – образованная, высокоинтеллектуальная, утонченная женщина. Когда родители Курта-младшего потеряли всё свое состояние, вложив его в финансовую пирамиду во время Великой депрессии, она пыталась зарабатывать написанием текстов для журналов.

К. В. отмечает:

Она оказалась хорошим писателем, но ей недоставало вульгарности, которая требовалась модным журналам. К счастью, во мне вульгарности было выше крыши, и я смог осуществить ее мечту. Писать для «Колльера», для «Сэтердей ивнинг пост», для «Космополитен», для «Ледиз хоум джорнал» мне было легко, раз плюнуть. Хотелось бы мне, чтобы она дожила до этого времени. Чтобы увидела своих внуков. У нее их десять. Она не дожила даже до первого. Я осуществил еще одну ее мечту: много лет жил на полуострове Кейп-Код. Она всегда мечтала жить там. Для сыновей, наверное, очень характерно пытаться осуществить несбыточные мечты их матери [курсив мой. – С. М.]. После смерти сестры я усыновил ее сыновей, и меня иногда пугает их стремление воплотить ее несбыточные мечты[621].

Даже решение сестры не использовать свой талант, возможно, несло в себе больше ограничений, чем казалось, замечает Воннегут в «Судьбах хуже смерти»:

Элис, как вы помните, была совсем девочкой, и… ее просто шокировали старания отца превознести любую нарисованную ею картинку, любую фигурку из пластилина так, словно это «Пьета» Микеланджело или роспись свода Сикстинской капеллы. Во взрослой жизни (прервавшейся, когда ей был всего сорок один год) она из-за этого стала вечно ленившейся художницей. (Я уже много раз приводил это ее высказывание: «Если у человека талант, это еще не значит, что человек должен непременно найти ему применение».)[622]

~

«Главная задача человечества состоит в том, чтобы делать человеческое существование приятным и полезным… а не превращать людей в придатки машин, учреждений или систем». Так говорит Пол, главный герой «Механического пианино»[623].

Захваченные писательской жизнью с ее вечным соревнованием, коллективным туннельным зрением, со всеми этими магистерскими программами в области изящных искусств, конференциями, интернет-форумами, получением экспертных оценок коллег и выставлением им наших оценок, борьбой за публикации, мы можем легко забыть, что писательство лишь одно из многих возможных средств выражения того, что вы чувствуете, о чем вы думаете и т. п. Вот вам история о моем собственном прозрении насчет этого (уж какая есть).

Закончив в 1968 г. заниматься в Писательской мастерской Айовского университета (после двух с половиной лет обучения), я стала штатным преподавателем. Впервые в жизни я стала неплохо зарабатывать на том, что, как выяснилось, очень люблю делать, что очень увлекало меня, что полностью погружало меня в писательскую и литературную среду, но совсем иначе, чем собственно писательство. Однажды, в выходные, я поняла, что уже больше года не была в Мастерской, этой теплице для выращивания талантов, – и решила ненадолго заехать в Айова-Сити. Я зашла там в университетский книжный магазин под названием «Айовские книги и канцтовары». На полке я обнаружила роман моего знакомого по имени Том; на белой обложке красовалась броская, безумного вида фотография, где он был запечатлен вместе со своей женой Дженис. Это я познакомила их во время первого года своего пребывания в Айова-Сити – и они, представьте себе, полюбили друг друга и поженились. Я прочла аннотацию на обложке. Как выяснилось, в основу романа легла как раз история их любви. Я взглянула на цену книги. И захохотала.

Получалось, что быть писателем означает просто сляпать текст на основе собственного опыта, поместить его в заманчивую модненькую обложку и продавать за 7 долларов 95 центов!

Мне показалось, что это невероятно смешно. Я уже год преподавала студентам – рабочим и ветеранам – в мичиганском городе Сагино, где еще существовала расовая сегрегация, а рядом, в Мидленде, химзавод компании Dow Chemical производил напалм (война во Вьетнаме была в разгаре), и мне представлялось, что столь серьезное отношение к писательству (до такой степени, что многие из нас оценивали, чего они стоят, исключительно по данному критерию) – это просто абсурдно, нелепо, уморительно!

Том не строил роман вокруг каких-то насущных общественных проблем, да и не ставил себе такую задачу. Но та жизнь, о которой он решил написать, теперь все равно оказалась воплощена в письменную речь и заключена в обложку книги.

Пока я переживала сие откровение, в магазин вошел еще один мой товарищ по мастерской – Говард Макмиллан. Он забрел в «Айовские книги», чтобы полюбоваться собственным романом, также выставленным на полку. Он спросил, над чем это я так хохочу. Я ему объяснила. Он поглядел на меня с озадаченным видом. Справился у одного из продавцов, как идут дела с продажей книги Тома. Нашел собственную книгу. Выяснил, как она расходится. Затем мы оба вышли на улицу и расстались.

Никогда не забуду эту сцену.

Впрочем, я наверняка буду забывать ее снова и снова – чтобы опять вспомнить.

О том, что у вас есть выбор, надо помнить всегда.

Траут просто окаменел, выйдя на Сорок вторую улицу. Я [вымышленный автор] придумал ему нестоящую жизнь, но вместе с тем я дал ему железную волю к жизни. На планете Земля это было обычное сочетание[624].

Задумайтесь: может быть, имеет смысл несколько ослабить железную волю к писательству, если из-за этого ваша жизнь кажется нестоящей?

Когда вас захватывает круговерть писательской жизни (и сама мысль о том, что вы, подумать только, писатель), уходят в тень причины, которые некогда – в самом начале – побудили вас взяться за перо.

Может быть, в подобной ситуации разумно какое-то время вариться в этом поменьше? Займитесь чем-нибудь другим, что вам нравится.

А после перерыва вернитесь к писательству. К его основе – удовольствию от выражения того, что вы должны сказать, от придания высказыванию подходящей формы.

~

«Книги Курта и его учительская мудрость заставляли меня буквально влюбляться в собственное воображение, – вспоминает Джим Зигельман, учившийся у Курта в Гарварде. – Но в конце семестра я ему объявил: после всего, что я услышал, я, кажется, вряд ли изберу для себя жизнь писателя. Он ответил мне – не то чтобы рекламируя эту профессию: “Не будьте писателем, если вы можете им не быть”»[625].

~

В «Завтраке для чемпионов» повествователь порой совершенно восхитительным образом глядит на жизнь с высоты птичьего полета. Вот пример:

– Не понимаю, всерьез вы говорите или нет, – сказал водитель.

– Я и сам не пойму, пока не установлю, серьезная штука жизнь или нет, – сказал Траут. – Знаю, что жить опасно и что жизнь тебя здорово может прижать. Но это еще не значит, что она вещь серьезная[626].

А вот аналогичный пример из романа «Малый не промах»:

На похоронах Селии я вдруг отключился, замечтался. Нечего было ожидать, что я услышу что-нибудь по-настоящему воодушевляющее или утешительное. Даже священник, его преподобие Чарльз Харрелл, не верил ни в бога, ни в черта. Даже сам священник не верил, что каждая жизнь по-своему значительна, что каждая смерть может потрясти и заставить понять что-то необычайно важное и так далее. Мертвое тело – это просто товар средней руки, пришедший со временем в негодность. И толпа провожающих – серийная продукция невысокого качества, которая тоже в свой час пойдет в утиль.

И сам город уже был обречен. ‹…›

Да и вся наша планета была обречена на гибель. ‹…›

Так, сидя в церкви на задней скамье, я мысленно построил теорию – что такое жизнь и зачем она нам дана. Я себе представил, что и мама, и Феликс, и его преподобие Харрелл, и Двейн Гувер – клетки гигантского, мощного организма какого-то животного. Не стоит всерьез воспринимать нас как обособленные личности. И мертвое тело Селии в гробу, насквозь пропитанное ядовитым «Драно» и амфетамином, может быть, просто отмершая клеточка необъятной поджелудочной железы величиной с Млечный Путь.

Смешно же, если я, микроклеточка, стану принимать свою жизнь всерьез![627]

Глава 33

Как этим зарабатывать

А.

Как зарабатывать писательским трудом

Когда-то я преподавал в писательской мастерской… и в начале каждого семестра говорил: «Ролевая модель для этого курса – Винсент Ван Гог: за свою жизнь он продал всего две картины, да и те – собственному брату»[628].

Самый тяжелый и фундаментальный вопрос для серьезного писателя или любого другого творческого человека (кроме разве что родившихся с серебряной ложкой во рту): на какие деньги?

Понятно, что финансирования требует не только само творчество. Как и любому человеку, художнику прежде всего надо накормить, одеть и укрыть от непогоды и себя самого, и тех, кто от него зависит. Так что перед художником стоят две важные задачи. Одна из них (впрочем, она может состоять из нескольких) – уметь добывать хлеб насущный.

Как-то раз на вопрос о том, какой совет он мог бы дать молодым авторам, стремящимся избрать писательство профессией, Воннегут ответил:

Сегодня молодым писателям гораздо труднее начинать, чем когда-то, сегодня молодежи вообще… гораздо труднее начинать самые разные вещи… Очень жаль, что бедняк сегодня ну никак не сможет начать свой путь в жизни именно как писатель[629].

Воннегут сказал это в 1973 г.! Что изменилось за четыре с половиной десятка лет? Стало еще тяжелее зарабатывать деньги писательским трудом. И даже не думайте о том, чтобы он стал единственным вашим источником дохода. Статистика показывает, что среди сочинителей, как правило, существует заметное неравенство и по этой части: есть крошечная группка финансово успешных писателей (условно говоря, «золотой процент»), а есть все прочие авторы. Такое распределение наблюдается во всех жанрах.

Беглый интернет-поиск на тему писательских заработков выдал мне, в частности, следующие заглавия: «Не бросайте обычную работу, или Финансовая реальность жизни фантаста»[630], «Сколько зарабатывают писатели. Культурный миф»[631], «Бестселлер на Amazon и ни гроша за душой»[632]. Последний текст написан Патриком Уэнсиком и наиболее ярко описывает ситуацию:

Даже когда писательство приносит деньги, их оказывается не очень-то много. ‹…›

Пусть даже вашу книгу признали открытием года в категории «инди» и она почти взобралась на верхнюю строчку списка бестселлеров – вот что это означает для вас в финансовом отношении (барабанная дробь):

12 тысяч долларов. ‹…›

Продано около 4 тысяч экземпляров.

~

Почему дело обстоит именно так? Воннегут, как всегда, афористичен:

У нас нет недостатка в превосходных писателях. Нам не хватает надежной массы читателей[633].

Согласно социологическому опросу, проведенному Pew Research Center, взрослый американец читает в среднем по 12 книг в год, причем среднее количество ежегодно прочитываемых книг особенно велико в начале и в конце изученного возрастного спектра[634]. Много ли народу читает художественную литературу? Бог знает.

Чтобы оценить положение в широкой перспективе, учтите:

Билл Стайрон как-то заметил – во время лекции, на которой я имел честь присутствовать, – что великие русские романы, повлиявшие на американских писателей куда больше, чем Готорн или Твен или любой другой американский писатель, были написаны для очень маленькой аудитории, потому что грамотных людей на бескрайних просторах Российской империи было очень мало[635].

~

Курт Воннегут начинал писать рассказы ради заработка. Только представьте, что кто-нибудь затеял это сейчас. Немыслимо, правда?

У меня была семья, и я зарабатывал совершенно недостаточно, чтобы ее кормить, вот я и начал по выходным писать рассказы, в то время существовала колоссальная журнальная индустрия, там очень хорошо платили за рассказы, и их требовалось огромное количество[636].

28 октября 1949 г.

Дорогой папа,

я продал свой первый рассказ – в «Колльер». Вчера днем получил чек (750 долл. минус 10 % – комиссионные агенту). Судя по всему, еще у двух моих работ есть хороший шанс быть проданными – в ближайшем будущем.

Думаю, я выбрал неплохой путь. Я внес этот первый гонорар на свой сберегательный счет и намерен продолжать это делать, продавая новые рассказы, пока у меня не скопится эквивалент моего годового жалованья в «Дженерал электрик». Полагаю, на это вполне хватит еще четырех рассказов, останется даже кое-что на мелкие расходы (у нас никогда ничего такого не оставалось). Тогда я наконец брошу эту чертову кошмарную работу и больше никогда никуда не пойду работать до скончанья дней, так что – да поможет мне Бог.

Уже много-много лет я себя не чувствовал таким счастливым.

С любовью —

К.[637]

750 тогдашних долларов в пересчете на сегодняшние цены – 7481.

Два года спустя, в 1951-м, Воннегут действительно бросил свою «обычную» работу.

После этого ему пришлось изрядно повертеться. Его семья стала больше. С заработком, так сказать, всё стало наоборот: теперь приходилось браться за другие работы помимо писательства, чтобы свести концы с концами. Он преподавал. Он (как мы уже знаем) пытался торговать автомобилями марки «Сааб». Он придумывал всякие абсурдные схемы обогащения.

Одну из них он рекламировал своему другу Миллеру Харрису – тоже ветерану войны, репортеру Cornell Sun, начинающему писателю, чей рассказ только что напечатал журнал Harper’s Bazaar. Харрис работал еще и в семейном бизнесе (шитье рубашек). Вот что писал ему Воннегут:

28 февраля 1950 г.

Алплаус, штат Нью-Йорк

Дорогой Миллер,

ладно, пусть так: те, кто хочет зарабатывать себе на жизнь писательством, обречены на провал. У меня есть другие пути, чему и посвящено это письмо.

Это послание обращено к Харрису-рубашечнику. У меня есть деловое предложение для человека, который сумел бы выпускать галстуки-бабочки и продвигать их на рынке. Ты бы смог? Сам я совершенно не разбираюсь в одежном деле, так что, может, вся эта затея нелепа и смехотворна.

В общем, у меня есть идея галстука-бабочки. Если ты что-то такое уже слышал, думаю, ты согласишься: это вполне может стать сенсационной модой среди подростков на несколько очень доходных недель.

Тебя интересуют такие штуки? Само производство галстука обойдется в сущие гроши: эта вещица не требует ни механических устройств, ни проводов, ни электронных трубок. Просто самый обычный, непритязательный галстук-бабочка (нет, черт побери, он не светится в темноте), собираемый из частей точно так же, как всякий другой. Но есть в нем одна особенность, которая позволит очень легко его продвигать.

Ну как, тебе такое интересно? Если да (и если идея чего-то стоит), как ты меня вознаградишь?[638]

~

Романы приносили меньше денег, чем рассказы.

«Doubleday хочет, чтобы я расширил “Барнхауза”, сделав из него полноценный роман. Что ж, тогда я смогу заработать еще 750 долл.», – не без иронии пишет Воннегут Харрису.

Но лишь с помощью жанра романа он сможет освободиться от диктата рынка популярных журналов с его строгими правилами и по-настоящему сказать свое слово в литературе.

«А еще я продвигаю одну свою писательскую затею – думаю, она окупится ‹…›, – доверительно сообщает он в том же письме. – Я надеюсь завоевать репутацию неплохого фантаста»[639].

~

Внутренний конфликт К. В. – между риском заняться тем, чем он хотел, и обязанностью кормить семью при неприязни к нудной корпоративной работе – всплывает в его художественной прозе тех лет, особенно заметно – в рассказе «Олень»[640] и романе «Механическое пианино».

Такие конфликты терзали не его одного. Многие ветераны, вернувшиеся со Второй мировой, с тоской обнаруживали, что прозябают в унылых пригородах и работают на корпорации. В середине 1950-х гг. на некоторое время стали бестселлерами исследование «Человек в организации» Уильяма Уайта и роман «Человек в сером фланелевом костюме» Слоуна Уилсона. Оба автора критиковали конформистскую ментальность, свойственную корпоративному миру.

~

Основной тезис, который здесь важно подчеркнуть: с тех пор многое, казалось бы, переменилось, однако положение писателя, в сущности, осталось таким же. Ну да, Воннегут неплохо зарабатывал на своих рассказах и, что называется, собаку на них съел. Сегодня такой заработок невозможен. Но, хотя он ушел из GE, чтобы полноценно заниматься писательством, ему пришлось, по сути, сменить одну работу на несколько. Да, он учился создавать чертовски хорошие – и хорошо продаваемые – истории, но почти всё время писал не то, что хотел.

Сегодня вы можете писать что хотите – и научиться писать хорошо. Просто вы не сумеете на этом заработать – более того, вам, скорее всего, придется платить за обучение. Конфликт между фрилансерством и надежной службой с девяти до пяти никуда не делся.

«Психологически, – признаётся Курт, – Килгор Траут – то, чем, как мне одно время казалось, я могу стать: я заметил, как бедны фантасты, а ведь я тогда был одним из них, причем, надо полагать, одним из самых бедных»[641].

«Когда мне было десять лет, – вспоминает Марк Воннегут, – Курт спросил, нельзя ли ему одолжить у меня те триста долларов, которые я скопил, развозя газеты на велосипеде»[642].

Из романа «Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер»:

– Как я хотел бы, чтобы тут присутствовал Килгор Траут, – продолжал Элиот, – и я мог бы пожать ему руку и сказать, что он величайший писатель современности. Мне только что сообщили, что он не смог приехать, потому что ему нельзя бросить работу! И какую же работу общество предоставило этому величайшему пророку? – Элиот даже задохнулся, у него не хватало духу выговорить, какую работу дали Трауту: – Он занимается гашением премиальных талончиков![643]

~

Но, как говорится, есть и хорошие новости.

Воннегут боролся, ему приходилось нелегко. Если вы писатель, вам, скорее всего, тоже придется сражаться за достаток. Но это не так уж плохо. Если вы боретесь, значит, вы активно вовлечены в жизненные процессы, вы учитесь, вы к чему-то стремитесь. Гораздо паршивее вялость, апатия, бесцельность.

Прислушайтесь к словам Воннегута ниже: самый тяжелый период его жизни (с экономической точки зрения) стал для него самым продуктивным с точки зрения творчества.

Основная часть моих вещей написана на мысе Код, где я жил с 1950 по 1970 г. ‹…›: вероятно, это был стержень моей творческой жизни. ‹…› Мне в общем-то следовало быть вполне довольным тем, что я наваял к 1970 г., когда я наконец уехал с мыса Код. Я частенько бродил по тамошним соленым топям, передо мной взлетали дикие гуси, и после четырехчасовой прогулки я возвращался домой, чувствуя себя здоровым и счастливым ‹…›[644].

~

В. «Обычная работа»

‹…› Для детей Депрессии потерять работу – то же самое, что потерять бумажник или ключ от собственной квартиры. Приходится обзавестись другим[645].

Иногда необходимость «обзавестись другой работой» дает ошеломляющие результаты. «Курт Воннегут однажды написал, что “лишь полный псих хочет быть президентом”. Но он помог мне стать спичрайтером Белого дома. [Так Роберт Лерман начинает одну из своих статей в The New York Times.] В 1965 г. Воннегут был моим наставником в Писательской мастерской Айовского университета. Там я учился писать художественную прозу. Однажды он сказал, что мог бы выбить для меня должность ассистента, но надо будет преподавать ораторское искусство.

– Но я ничего не смыслю в ораторском искусстве, – заметил я.

Он ответил примерно так:

– А ты научись. Этому учат за тысячу восемьсот баксов[646]»[647].

И Боб научился. Он обнаружил, что обожает это искусство. Помню, он очень активно включился в антивоенное движение и часто выступал на импровизированных митингах. Его привлекала политика, он все лучше писал речи, и всё это в конце концов позволило ему занять должность главного спичрайтера вице-президента США Ала Гора (в 1993–1995 гг.) Он работал на полную ставку, но параллельно выпустил четыре романа и сотню статей. Вашингтонская политика давала обильную пищу для рассказов, а «обычная работа» (которой он занимался много лет, почти всю жизнь) дала пищу для книги об этой работе. Книга вышла в 2009 г. под названием «Спутник политического спичрайтера: Руководство для пишущих и выступающих» (The Political Speechwriter’s Companion: A Guide for Writers and Speakers), стала довольно популярной и удостоилась благожелательных отзывов критиков. Боб по-прежнему преподает ораторское искусство и по-прежнему очень востребован и как политический комментатор, и как спичрайтер.

Идеальная «обычная работа» – та, которая приносит вам радость, подпитывает ваше творчество и прилично оплачивается. Еще она удовлетворяет неписательские стороны вашей натуры – скажем, связанные с физической активностью, с сотрудничеством в коллективе, с межличностными взаимодействиями. Еще лучше, если на работе приходится вырабатывать необычные умения и навыки, попадать в ситуации или окружение, которые способны возбудить читательское любопытство и сами по себе служат пищей для историй. Профессия медика и юриста породила немало выдающихся писателей, которые черпали и черпают из этой работы темы для своих произведений.

Если вы молоды и только начинаете, можете подумать над тем, не выбрать ли вам другую, не писательскую, но удовлетворяющую вас и финансово привлекательную профессию – как первый шаг к настоящей писательской карьере. Если вам хватит мотивации и дисциплины, если вас поддержит семья, если вы достаточно энергичны, вы будете писать. Возможно, удастся устроиться куда-то на полставки – или же вам придется на время отложить занятия писательством, пока вы не скопите достаточно денег, чтобы уйти с «обычной работы».

Если же вам не будут приходить в голову рассказы – что ж, по крайней мере вы зарабатываете себе на жизнь и делаете что-то ценное для вас, а это – само по себе приключение.

~

С другой стороны, вы можете решить, что две полноценных профессии – не для вас. (Тут могут сыграть роль самые разные причины.) Возможно, в данный момент вы не отвечаете всем перечисленным «если», которые нужны для освоения двух профессий сразу. Не беспокойтесь: большинство людей может сказать о себе то же самое. Этим отнюдь не определяются ни черты вашей личности, ни жизненные обстоятельства, ни писательский стиль.

~

Как быть с работой, которая вам не очень-то по душе? Найдите в ней что-то небезразличное вам.

К примеру, Воннегута очень волновала судьба ребят, с которыми он работал в GE. Некоторые из них остались его друзьями на всю жизнь.

В романе «Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер» он пишет о страховом агенте, практикующем то, что можно было бы назвать «вынужденная забота»:

Бедняга Фред уныло проводил каждое утро то в кафе при аптеке, где пили кофе люди побогаче, то в кафе-киоске, где пили кофе кто победнее, и старался кому-нибудь всучить страховой полис. Вот почему Фред – единственный во всем городе – завтракал и в том и в другом кафе.

‹…›

Ради тех несчастных грошей, которые бедняга Фред приносил домой, он работал как лошадь. Он и сейчас трудился, озаряя широкой улыбкой и столяра, и обоих водопроводчиков.

Он втягивает их в разговор о женах.

– Конечно, я для нее [для своей жены] всё сделаю, что могу, – заявил Фред. – Но всё же мало сделал, мало, клянусь богом. Ради нее надо бы куда больше стараться. – У Фреда от волнения даже горло перехватило. Фред знал, что проявить волнение тут вполне уместно, даже надо почувствовать комок в горле, и почувствовать по-настоящему, иначе со страховками ни черта не выйдет [курсив мой. – С. М.].

– А ведь есть много такого, что и бедный человек может сделать для подруги жизни, – сказал Фред [имея в виду возможность застраховать жизнь в ее пользу]. – Многое можно для нее сделать[648].

Я открыла для себя «вынужденную заботу» так. Издательство Библиотеки Франклина (Franklin Library Publishing Company), на которое я работала, поручило мне написать биографическое предисловие для очень посредственного (как мне показалось) романа. Один из бывалых фрилансеров посоветовал мне: чем пытаться вызвать в себе фальшивый энтузиазм, лучше отыскать в тексте то, что меня по-настоящему волнует, и основываться на этом. Роман мне не нравился, но я восхищалась автором – Джоном Херси. Это восхищение и позволило мне справиться с заданием.

~

Воннегут ненавидел свою работу в GE, однако она дала ему страстную энергию – и тему – для первого романа, а также ценные сведения о профессиональной деятельности в области связей с общественностью (теперь соответствующие отделы именуются пиар-службой).

Всякая работа – золотое дно для художественной прозы.

К. В. призывал нас писать о работе. О ней как-то мало пишут, отмечал он. Большинство людей проводит массу времени у себя на работе, а ведь любое рабочее место таит в себе столько потенциала для писателя – тут и конфликт, и возможность обрисовать характеры, и шанс высказаться насчет общественных проблем.

Неписательская работа (в том числе явно временная) позволяет вам испытать на себе особенности и внутренние механизмы трудовых пространств, куда иначе сложнее проникнуть эмоционально. Благодаря этому вы лучше понимаете, какую власть эти пространства могут иметь над работником[649].

«Есть колоссальное преимущество в том, чтобы находиться на краю, если вы художник: тут вы можете более адекватно комментировать ситуацию, чем те, кто расположился в центре», – однажды заметил Воннегут[650].

На Второй мировой он был рядовым, а не офицером.

~

Однажды на занятиях Курт поведал нам о своем друге-писателе, который решил пойти в маляры, полагая, что он может весь день чисто механически красить здания, а его ум будет при этом концентрироваться на писательских задачах. На самом-то деле, сообщил К. В. со своим сиплым хохотом, получилось так, что этот друг просто целыми днями красил стены.

Так и я в 1970-е пошла работать официанткой в джазовом клубе, рассудив, что буду и получать деньги, и слушать музыку. Посетители, как выяснилось, были в основном тоже джазовые музыканты, слишком бедные, чтобы оставлять хорошие чаевые, и к тому же оказалось невозможно одновременно обслуживать клиентов и по-настоящему вслушиваться в музыку. Кроме того, ездить ночью в метро было опасно. Но эта работа дала основу для важной составляющей одного из моих рассказов.

Мораль сей басни такова: работа есть работа. Работайте как следует.

~

В документальном фильме 1983 г. Воннегут сообщает:

Я встаю в полвосьмого и работаю по четыре часа в день. С девяти до полудня и потом вечером, с пяти до шести. Предприниматели достигали бы более выдающихся результатов, если бы сообразили поизучать метаболизм человеческого организма. Ни у кого не получается хорошо работать по восемь часов в день. Никто не должен работать больше четырех часов[651].

Очень легко сердиться на то, сколько времени отнимает у вас «обычная работа», полагая, что, если бы у вас было побольше времени, уж вы бы «расписались». Одна моя знакомая романистка, работавшая полный день в отделе писем еженедельного журнала, ушла с работы, когда ее первый роман стал успешно продаваться. Несколько лет спустя она призналась мне: «Даже представить себе не можешь, как меня злило, что я торчу в Newsweek». Но она обнаружила, что освободившаяся прорва времени совсем не так сильно повлияла на писательство, как она рассчитывала.

Чудесно, если у вас полно времени, чтобы ваши внутренние ритмы имели возможность направлять творчество, чтобы не приходилось писать урывками, между необходимейших дел. Наличие времени – это очень ценно и важно. Это настоящий подарок. Однако еще важнее качество этого времени, то, как вы его используете.

Более того, давление необходимых дел может само по себе сделать то время, которое остается на писание, более «священным», более продуктивным[652].

~

Вот что К. В. говорит о распространенном представлении: «писательская поденщина губит талант»:

Это всё фантазии – будто такая работа калечит душу писателя. Мы с Диком Йейтсом каждый год читали лекцию на тему «Писатель и система свободного предпринимательства». Студенты ее не любили. Мы говорили о халтуре, которой часто приходится заниматься писателям, если они не хотят умереть с голоду или если хотят накопить денег для того, чтобы спокойно написать книгу. В наши дни издатели не вкладываются в публикацию первого романа автора, журналы вымерли, телевидение больше не покупает материал у молодых фрилансеров, благотворительные фонды дают гранты лишь старым пердунам вроде меня… Молодым литераторам придется кормиться халтурой. Иначе мы скоро останемся вообще без современной литературы. Халтура несет только одну по-настоящему серьезную угрозу – она отнимает у писателей драгоценное время[653].

Мне, в отличие от многих студентов, эта лекция пришлась по душе. Я оценила ее по достоинству, почувствовав: ну вот, наконец хоть кто-то по-настоящему обеспокоился нами и нашим будущим, о котором я как раз только-только начинала беспокоиться сама.

Насколько я помню, обсуждение организовал именно Курт. Тема не входила в программу. Это был сюрприз, нежданный подарок.

На этой лекции, проникнутой духом практицизма, они с Йейтсом призывали нас распахнуть двери нашего сознания, обратив внимание на возможности заработка. Они предлагали нам самые разные пути – составление технических инструкций, написание медицинских текстов, заявок на гранты, сочинение сценариев для документальных фильмов о предприятиях… Они отмечали, что рекламная сфера – один из возможных способов получать неплохие деньги. Я просто ушам своим не верила. В 1960-е гг., во время активной борьбы с ценностями истеблишмента, реклама считалась олицетворением проклятых ценностей господствующей элиты. А теперь нам, стало быть, предлагали продаться!

В то время такое предложение казалось чем-то совершенно немыслимым. Ощутить тогдашнюю атмосферу вам поможет еще одна иллюстрация – приглашение на импровизированную встречу с Алленом Гинзбергом, которое распространялось по нашему университету в том же мае.

Воннегут не понаслышке знал, как презирают окружающие того, кто вынужден зарабатывать на жизнь не самым возвышенным образом:

Когда я поддерживал свое существование писателя-фрилансера, сочиняя рассказы для «Сэтердей ивнинг пост» и «Колльера», на меня смотрели так презрительно! В те времена считалось, что, если ты пишешь для глянца, это отвратительно. Относились к этому словно к проституции. Те, кто не писал для глянца, видимо, просто не нуждались в деньгах. Мне бы очень хотелось принадлежать к числу подобных людей, но я таким не был. Я был глава семьи, и я кормил эту чертову семейку, поддерживал ее существование. Честным путем – во всяком случае так мне казалось[654].

Если бы Курт Воннегут был слишком щепетилен и переборчив в выборе работы, он бы, возможно, так и не добился успеха. Он бы, к примеру, мог высокомерно отказаться писать для The New York Times рецензию на «Полный словарь английского языка», выпущенный издательством Random House, – ту самую рецензию, которая привлекла внимание Сэма Лоуренса, его будущего издателя. «Казалось бы, написание рецензии на словарь – довольно-таки нудное задание», – отмечал его биограф Чарльз Шилдс: с виду это «жалкие объедки пиршества», поскольку в тот год рецензентам доставалось на растерзание множество книг посочнее. Воннегута могло задеть и то, какой именно экземпляр ему направили на отзыв[655]. Он показал его Барри Каплану, своему айовскому аспиранту. Барри вспоминает, что Воннегуту направили «экземпляр для торговых агентов» – том, где были только статьи на А и В (впрочем, толстый). Курт не разозлился. Он счел, что это невероятно смешно.

Сбор племен на

Ласковый четверг

Дароносица для тысячи цветов наших душ

На Пяти холмах[656]

От рассвета до заката

11 мая

Эта рецензия перепечатана в одном из воннегутовских сборников[657]. Очень рекомендую ее прочесть – она являет собой истинное чудо. Воннегут ухитряется, сохраняя непринужденный тон и живость воображения, предоставлять читателю массу информации, а заодно еще и продвигать свою гражданскую позицию, превозносить авторов, которых он обожает, и выступать в поддержку определенных социально-политических воззрений. И всё это – всего лишь разбирая словарь.

Что бы вы ни писали, это развивает ваше умение обращаться со словом.

~

Еще одна «серьезная угроза», которую несет в себе писательская поденщина: ее рабочая обстановка – такая же, как у серьезного писательства. Кому охота пялиться в экран компьютера, просидев за ним уже много часов? Или играть словами ради своих потаенных задач после того, как вы много часов выстраивали их в нужном порядке для поденного заработка?

Чтобы избавиться от ощущения двойной работы, можно писать «для себя» от руки, или урывками, или где-нибудь в баре – в общем, так, чтобы обстановка существенно отличалась от того, чего требует ваша «дневная работа», и была более игривой.

~

Курт завершил свою лекцию о возможных путях заработка и о том, как обскакать конкурентов, следующим образом:

– Используйте нас.

Так он и сказал, очень откровенно.

Имея в виду бывалых писателей, которые у нас преподавали.

У меня сохранились яркие воспоминания о том, как он это говорил. Он посмотрел прямо на нас, потом опустил глаза, и эти слова как бы выскользнули у него изо рта. Мне показалось, что таким способом он очень удачно передал этот главный из практических принципов, которым он нас обучал.

Ронни Сэндрофф, одна из студенток Воннегута, рассказывает такую историю об этом принципе:

Я написала рассказ «Королева-чучело» – об осеннем школьном параде в Айова-Сити[658]. Воннегуту рассказ понравился, и он сказал мне, что мог бы отправить его в журнал Redbook, но я отказалась. Нетушки, я хотела сделать это сама. Рассказ приняли, это был мой первый опубликованный текст, за который я получила гонорар. Только спустя десяток лет я узнала, что Воннегут заранее прислал в журнал письмо, где сообщал, что такой рассказ должен поступить на рассмотрение редакции, и советовал не проглядеть его. Редакторы пришли в такой восторг, получив от него весточку! Меня очень смутило и устыдило это открытие. Столько лет я всем твердила, что являю собой живое свидетельство: можно напечататься, даже если твой рассказ пришел в редакцию самотеком. Мне так хотелось верить, что мир оценивает человека по достоинствам, а не по связям.

К тому времени, как я подготовила к печати свою первую книгу «Вечеринки и подружки» (она состояла из двух новелл), я решила посмотреть этой несправедливости в лицо и попросить Воннегута написать для этой книги коротенький рекламный отзыв. Вот что он написал: «Очень сильно, изобретательно, до ужаса откровенно». А еще сравнил меня с Сэлинджером, но редактор это вычеркнул.

~

«Из двадцати студентов курса писательского мастерства, – как-то раз сказал Воннегут интервьюеру, – шестеро окажутся поразительно талантливыми. Двое из этих шести могут со временем начать публиковаться».

Что же отличает этих двух от остальных, таких же талантливых?

У них в головах есть что-то помимо литературы. Им придется быть пробивными, разумеется. Они же не будут сидеть и ждать, пока их кто-нибудь «откроет». Они будут требовать, чтобы их прочли[659].

Воннегут восхищался определенного рода нахальством.

«Стояла зима 1967 года, – вспоминает писатель Дэн Глисон, – и я дрожал от холода в одном из этих хлипких домиков под жестяной крышей… в нетерпении ожидая своего первого и единственного занятия у великого Курта Воннегута». Он был студентом-старшекурсником, специализировавшимся на журналистике. Вообще-то он не был записан на эти занятия, однако надеялся туда попасть и показать свои работы. Впрочем, оказалось, что в аудитории заняты все сидячие места. Воннегут предложил ему зайти перед началом следующего семестра: тогда, мол, он включит его в список.

И я честно собирался подчиниться, но когда пришло время следующего занятия… я стащил стул из другого домика, принес его в аудиторию к Воннегуту и уселся ‹…›. Заметив меня, он удивленно спросил, имею ли я право посещать эти занятия.

Я ответил:

– Ну да, разве вы не помните, что я был на предыдущем?

Он смерил меня озадаченным взглядом, немного помолчал и потом кивнул:

– Что ж… тогда ладно.

Спустя несколько недель он увидел меня в корпусе Студенческого союза и попросил присесть рядом:

– Это вы подали мне рассказ про трех мальчишек-подростков, которые спрятались в публичном доме?

Я ответил утвердительно.

– Мне очень понравилось, – сказал он. – Но признайтесь – вам не полагается быть на этих занятиях, ведь так?

– Похоже, что так.

Его лицо расплылось в широченной улыбке.

– Черт побери, я так и знал. Но я разрешил вам остаться, потому что мне понравилась ваша наглость. Без наглости в этом мире далеко не уедешь.

Это еще один [третий по важности] урок, который я усвоил благодаря Воннегуту: наглость распахивает перед вами двери[660].

~

Те писатели, которые цинично полагают, будто напечататься можно лишь «по блату», весьма наивны.

Издательское дело – это бизнес. Издатели хотят, чтобы их бизнес процветал. Они не собираются печатать что-то такое, что, как они полагают, не будет хорошо продаваться и/или не является перспективным. Они не намерены печатать то, что повредит их репутации. Журнал Redbook не купил бы у Сэндрофф ее рассказ, будь он плохо написан или не подходи он читательской аудитории.

Связи помогают, когда предлагаемый вами «проект» (так это называют в издательском мире) хорошо вписывается в издательскую стратегию и т. п. Если предлагаемые товары (т. е. рукописи) равнозначны во всем, рекомендация какой-нибудь фигуры с хорошими связями, конечно, может способствовать тому, что рекомендуемый текст предпочтут конкуренту. То же самое и с вакансиями. Да, связи могут пригодиться. Иногда они приносят невероятную пользу. А иногда – огромный вред. Но стараться работать как можно лучше надо независимо от связей.

Вот два примера из писательской карьеры Воннегута. Он познакомился с Ноксом Бергером еще в Корнеллском университете и возобновил знакомство, когда предложил один из своих рассказов журналу Collier’s, где Нокс в ту пору работал младшим редактором. Нокс отверг рассказ, заметив: «Нам это не подходит – многовато нравоучительности».

Спасибо за то, что прислали нам рукопись, которую мы вам теперь возвращаем. Мы внимательно прочли ее и с сожалением отмечаем, что она не соответствует текущим потребностям Collier’s.

Мы были бы рады рассмотреть другие ваши тексты, которые вы сочтете подходящими для публикации в Collier’s, и обещаем скрупулезно изучать их и быстро принимать решение по их поводу.

С уважением,

редакция

Приписка от руки:

Нам это не подходит – многовато нравоучительности. Не тот ли вы Курт Воннегут, который в 1942 году работал в Cornell Sun?

Нокс Бергер

Позже Нокс Бергер сыграет важнейшую роль в публикации произведений Воннегута на первом этапе его писательской карьеры – и как редактор, и как друг. Первый опубликованный рассказ Воннегута напечатал именно он. Именно издательство, где он работал редактором, выпустило первый сборник воннегутовских рассказов – «Канарейка в публичном доме»[661]. Он стал редактором «Матери Тьмы»[662].

Издатель Сэм Лоуренс, прочитав рецензию Воннегута на словарь, решил предложить К. В. контракт на три книги[663]. Возможно, тут помогло и то, что в этой рецензии был упомянут Беннетт Серф, бывший шеф Лоуренса, хотя тут речь, конечно, не о «связях» и даже не о каком-то сознательном намерении, а о фее-крестной и знаменитом «если захочет случай»[664]. Если бы рецензия Курта оказалась неуклюжей, ссылка на Серфа ничуть не помогла бы автору.

В мире современных литературных журналов – такая же ситуация. Мы в Bellevue Literary Review стараемся всеми силами избегать печатать кого-либо «по блату». Порой это вредит нам же. Так, один богатый и знаменитый спонсор отозвал финансирование одной нашей премии после того, как мы не стали публиковать его текст. Однажды мы даже отказались печатать произведение автора, который до этого был одним из членов жюри проводившегося нами конкурса. Когда мы, редакторы, решаем, что печатать, а что нет, имеют значение лишь сам текст и баланс материалов в ближайшем номере.

У наглости есть свои пределы возможностей. Как и у связей.

~

В воннегутовском романе «Мать Тьма» повествователю-драматургу тайком передают вопрос от нацистского душегуба Адольфа Эйхмана.

«Как вы думаете, необходим ли литературный агент?» Записка была подписана Эйхманом.

Вот мой ответ: «Для клуба книголюбов и для кинопродюсеров в Соединенных Штатах – абсолютно необходим»[665].

Как пишет Марк Воннегут, через десять лет после одалживания у него денег, скопленных доставкой газет, отец «во мгновение ока превратился из бедняка в богатого и знаменитого человека»[666]. В процессе этого мгновенного превращения Курт сказал одному интервьюеру:

Честно говоря, меня как-то смущают такие огромные деньжищи. Когда достиг успеха, кажется, будто мир сошел с ума. Став успешным автором, обнаруживаешь, что можешь напечатать почти что угодно, и твоя реакция на это – попросту остановиться, прекратить писать. Вот почему сейчас я подыскиваю себе новую профессиональную стезю[667].

Такое катапультирование из относительной безвестности под слепящий свет софитов явно ошеломило и встревожило К. В. Слава дестабилизирует. В начале 1980-х Курт признавался, что беспокоится за Джона Ирвинга (тот как раз начинал приобретать широкую известность): «По крайней мере когда такое случилось со мной, мне уже перевалило за сорок».

Окружающие часто путают вас и ваш публичный образ. Они опасаются вас, требуют от вас того и сего, проецируют на вас свои представления, ожидания – и так далее.

На вечеринке, устроенной в одном университете после того, как Воннегут читал там свои тексты, никто (как он рассказал мне вскоре после этого) не подошел к нему, не заговорил с ним. И к его жене Джилл никто не подошел. Все как-то робели.

Джозеф Шипли, уроженец Индианаполиса, поведал мне следующую историю (когда я несколько лет назад, в сентябре, помогала за столиком Мемориальной библиотеки Воннегута на Бруклинском книжном фестивале). Однажды осенним днем в деловом центре Индианаполиса он, еще будучи старшеклассником и только что прочитав «Колыбель для кошки» и «Бойню номер пять», случайно встретил на улице самого Курта Воннегута.

– Я вас знаю! – выпалил Джо.

– Нет, не знаешь, – парировал Курт.

~

Через несколько лет Курт пережил стремительный взлет. Еще совсем недавно он смущенно признавался своим студентам, что тщетно пытается стать светским человеком, а теперь он вошел в компанию других признанных писателей, получивших приглашение на прием в Белый дом.

Такой скоростной подъем тяжело сказывается на друзьях и родных писателя. Ваш отец, муж, дядюшка, даже ваш учитель, испытав такой взлет, внезапно словно бы делается кем-то другим, обретает более высокий статус, становится человеком, о котором поклонники думают, будто знают его, человеком, у которого остается гораздо меньше времени на вас.

«Я вырос в убежденности, что всё было бы просто идеально, будь у нас чуть побольше денег. Но от них всё пошло вразнос, – говорит Марк. – Когда отец прославился, люди стали собираться вокруг него, точно голодные гуппи вокруг куска хлеба, кинутого в аквариум. Курта вечно не хватало на всех»[668].

Всем сторонам пришлось к этому привыкать. Это заняло довольно много времени.

~

На склоне лет Курт признался Марку, что испытал гордость, добившись того, чтобы его семейство вновь разбогатело.

Благодаря этому он воплотил в жизнь главную материнскую мечту[669].

~

Успех позволил Воннегуту расширить творческие горизонты. Он позволил ему участвовать в деятельности общества (и влиять на него) путями, которые были закрыты для человека, не занимающего такое положение, а следовательно, не обладающего такой властью. Теперь он мог выступать с речами перед большой аудиторией, эффективно поддерживать общественные инициативы. Он достиг одной из своих целей – стал хорошим гражданином. По этой части он даже перевыполнил план.

~

Не волнуйтесь. Вам, скорее всего, не придется испытывать на себе отрицательные последствия славы и богатства.

Зато вы можете воспроизвести их положительные последствия.

Глава 34

Позаботьтесь о своих фигурах на доске

Вот мое главное возражение против жизни как таковой: слишком уж много самых чудовищных ошибок можно совершить, пока живешь на свете[670].

Ваше благополучие имеет первостепенное значение. Вы обитаете в своем теле и сознании, именно они – ваши фигуры на космической доске. Если вы писатель, то вы и есть свой рабочий инструмент. Так что надо поддерживать этот инструмент в рабочем состоянии – следить за своим здоровьем и тому подобным.

«Мои молодые годы загублены двумя вещами – страхованием жизни и завистью», – объяснял Воннегут интервьюерам. По его словам, уход из GE на вольные писательские хлеба стал для него «страшноватым поступком».

Меня так пугали мысли о том, что может случиться с моей семьей, что я застраховал свою жизнь на астрономическую сумму. Каждый цент, который я зарабатывал, шел в уплату страховых взносов, пока не стало очевидно, что я огребу чертову кучу денег, если попросту сдохну. Я буквально помешался на этой идее[671].

Он спросил у своего друга-металлурга, на какую сумму тот застраховал свою жизнь. У того вообще не оказалось страховки: как выяснилось, он вообще не переживал, что будет, когда он помрет, потому что он тогда всё равно будет уже мертвый. Курт намеренно перестал выплачивать страховые взносы[672]. Потом он советовал:

Полезно, когда среди твоих друзей есть ученые: они мыслят логически. Что касается зависти, то она меня чуть не сожрала. Казалось, кто-то взял здоровенный шприц и накачал меня серной кислотой. Но мне все-таки неплохо удалось справиться с этой штукой[673].

~

На занятиях мастерской мы однажды стали свидетелями воннегутовского взрыва раздражения – как раз того, причиной которого (по крайней мере отчасти) стала эта самая зависть. Один из студентов, Дэвид Милч, принес рассказ, где высмеивал бизнесменов. Тогда в большой моде были рассуждения о «разрыве между поколениями», принцип «не доверяй никому, кто старше тридцати», гнев в адрес военно-промышленного комплекса, больших корпораций и их руководителей. Насмешливое презрение к бизнесу не было чем-то необычным.

Но Курт обрушился на Милча: «Эти люди – такие же, как я! Я с такими работал!» Он заявил, что предприниматели кормят свою семью, что они настоящие труженики, что они заслуживают уважения.

Дэвид Милч был весьма обаятелен, только что с отличием окончил Йельский университет, получил престижную литературную премию. Ему покровительствовал писатель Роберт Пенн Уоррен.

«Воннегуту не нравились университеты Лиги плюща и вообще моя предыдущая биография», – вспоминает Милч. По его словам, К. В. «вел себя как воинствующий мещанин. Казалось, он полагает, что привилегии дисквалифицируют». Впрочем, среди нас сидели и другие писатели из числа выпускников Лиги, и нам еще до этой сцены стало очевидно, что Воннегут почему-то затаил обиду именно на Милча.

По словам Милча, накал дискуссии удалось снизить благодаря тому, что вмешался Ричард Йейтс, тому, что сам Дэвид дружил с Эди, дочерью К. В., а с самим К. В. порой «с удовольствием принимал коктейль-другой» в Donnelly’s, одном из местных баров.

По иронии судьбы, Милч ушел с преподавательской должности (которую он получил в Йеле, став магистром изящных искусств), чтобы писать в Лос-Анджелесе сценарии для телевидения: сначала был «Блюз Хилл-стрит», затем – «Полиция Нью-Йорка» и «Дэдвуд». Иными словами, он стал заниматься не такой уж высокой словесностью.

Подобные откровенные и эмоциональные отклики заметно отличали наших преподавателей-писателей (особенно Курта) от большинства прочих наставников и во многом способствовали нашему творческому росту. Благодаря этому случаю Милч понял, что «разрыв между студентом и преподавателем, между людьми с разной биографией шире, чем мне казалось». А я, в свою очередь, поняла – несмотря на то, что стояла на стороне Курта, полагая, что писать надо, страстно откликаясь на саму жизнь, – что эта позиция может быть несправедливой, что его зависть (причина которой – собственное мнимое бесправие, словно права кто-то у него отобрал) может оказаться деструктивной для тех, кто добился успеха честным путем.

Да, Милч писал именно о зависти, этом зеленоглазом чудовище[674]. Да, она и в самом деле разъедает, как серная кислота. Она сковывает душу. Она заставляет чувствовать себя мерзко. Она лишает щедрости. Она призывает отказываться от личной ответственности за свои решения, с подозрением коситься на других вместо того, чтобы сосредоточить взгляд на вашей собственной цели, на той награде, которую можете получить вы сами. Она пытается убедить, что вы отлично знаете состояние чужой души и чужую судьбу – и тем самым принижает значение вашей собственной души, вашей собственной судьбы.

Со всеми такое бывало.

~

В дальнейшем Воннегуту довелось вкусить славы и богатства. Проведя среди богатых и славных людей столько же времени, сколько перед этим прожил в бедности, он написал роман «Фокус-покус», где появляются такие слова:

Я согласен с великим писателем-социалистом Джорджем Оруэллом, который считал, что богатые – это просто бедняки при деньгах[675].

В 1997 г. он сказал в напутствии выпускникам одной американской школы:

Может, нам никогда не удастся убедить руководителей нашей страны или какой-либо другой страны не отвечать мстительным насилием на всякое оскорбление или обиду. ‹…› Но по крайней мере в нашей частной жизни, в нашей внутренней жизни мы можем научиться существовать без этого нездорового возбуждения, без этого болезненного удовольствия от сведения счетов с каким-то конкретным человеком, или группой людей, или социальным институтом, или расой, или национальностью, или государством. И тогда мы будем иметь право попросить отпустить нам наши долги и прегрешения так же, как мы прощаем их нашим должникам и тех, кто согрешил против нас[676].

~

Курт Воннегут долгие годы боролся с депрессией. Это не было заметно по его стилю преподавания – энергичному, отзывчивому. Я не осознавала этого, пока однажды не призналась в разговоре с Пэт, женой Андре Дюбюса[677], как я обожаю Воннегута, на что она ответила:

– Ну да, понимаю, но я бы не хотела быть его женой.

– Почему? – осведомилась я.

– Слишком депрессивный.

Тогда-то я и вообразила эту картину – как он у себя дома пишет «Бойню номер пять», как годами несет бремя этой истории и необходимости написать о ней – вместе с обязанностями перед семьей (эту сторону жизни я тогда представляла себе смутно).

~

Доктор Нэнси Андреасен из Медицинского центра Айовского университета всю жизнь изучает, «отличаются ли наши нейроны от нейронов широких масс населения» (воспользуемся словами Воннегута).

Курт пишет в «Вербном воскресенье»:

‹…› В [психиатрической] клинике при Университете Айовы… воспользовались тем, что преподавать в Писательской мастерской приезжало много именитых писателей, обычно не в самый лучший момент своей карьеры. Нас опрашивали на тему душевного здоровья нас самих, наших предков и братьев-сестер. ‹…› Мне сказали, что врачи не считают, будто мы страдаем галлюцинациями или в роду у нас были люди, которые видели или слышали что-то несуществующее. Но у подавляющего большинства присутствовала неизменная депрессия, и предки наши, выражаясь языком психологов, чаще остальных держали свой здравый ум в мрачном настрое[678].

Если это верно (в чем я крепко сомневаюсь), тогда следует иметь в виду, что здесь очень значимы жизненные обстоятельства. Вот некоторые воннегутовские высказывания о них – в хронологическом порядке. (Как всегда, они перемежаются моими комментариями.)

~

Писание означает работу в одиночестве, неподвижное сидение на одном месте день за днем. Иногда я говорю себе: черт побери, да это какая-то пощечина жизни[679].

Из интервью (речь зашла об этом «изъяне» писательской профессии):

Мой друг Вэнс Бурджейли придумал схему, которая кажется мне вполне разумной. Он хочет сделать гигантскую пишущую машинку, где каждая клавиша будет размером с тарелку. И повесить эту штуковину на стену в своем кабинете. Каждое утро он будет вставать, принимать душ, есть пшеничные хлопья, завтрак для чемпионов, и потом, в тренировочном костюме и в боксерских перчатках, он будет несколько часов молотить по этим клавишам. В результате он сбросит вес, кровообращение у него будет просто замечательное, он сможет с чистой совестью поглотить сытный ланч и при этом ощущать себя в отличной форме. Он предложил это в шутку, но ему самому эта шутка, похоже, представлялась не такой уж смешной, вот и мне она не кажется такой уж смешной. Думаю, кто-нибудь из нас в конце концов соорудит такое устройство (смеется)[680].

Сегодня многие страдают от того, что приходится «неподвижно сидеть на одном месте день за днем», изо дня в день. Более того, мы пользуемся при этом устройствами, которые не требуют от нас больших мышечных усилий. Попробуйте-ка использовать механическую пишущую машинку, и вы увидите, какого серьезного участия ваших плеч, предплечий, пальцев она требует!

Если вы намерены и дальше активно писать (и не хотите испытывать при этом физическую боль), вам следует обратиться к эргономичным методам организации труда. Устройте себе эргономичную «рабочую станцию». Выполняйте все рекомендации специалистов по здоровому образу жизни: почаще вставайте и двигайтесь, потягивайтесь, делайте всякие упражнения. Первое правило благополучия: позаботьтесь о своем теле.

В рассказе «Налегке» Курт радикально решает проблемы, связанные с физическими ограничениями, которые присущи человеку. Уже в самом начале главный герой заявляет:

– Просто я считаю – это стыд и срам, чем им [человеческим существам] приходится заниматься, чтобы сохранить свои тела[681].

~

Курт вечно сидел, согнув свое длинное тело над пишущей машинкой, стоящей на низеньком столике, и тем самым нарушая все основные правила сохранения правильной позы и хорошей осанки.

~

А теперь насчет одиночества. Вот отрывок из письма Курта коллеге-писателю Хосе Доносо:

Мне уже довелось познакомиться с кучей писателей, и каждый из них словно бы повсюду таскает за собой по двадцать акров пустыни Сахара. Понятия не имею, как это объяснить. Разве что неизбежно малыми размерами их профессиональных организаций[682].

И в самом деле, тяжело носить в себе (или на себе) идею и инструменты воплощения какого-то произведения искусства, над которым вы трудитесь много лет (и которое никто из окружающих годами не может увидеть и более или менее понять).

В большинстве других искусств работа более коллективна – или по крайней мере более зрима. Танцоры, актеры, драматурги, архитекторы, музыканты вовсю взаимодействуют друг с другом в ходе творческого процесса. Работы представителей визуальных жанров, даже незавершенные, легко увидеть, ими можно в той или иной степени поделиться.

Но зато… Если вы писатель, вся «организация» (с ее милой спасительной приватностью) принадлежит исключительно вам.

В 1971 г. Курт отмечал в письме, адресованном Гейл Годвин:

Я работал для кино, театра, телевидения, и теперь я понимаю, что другие люди не могут особенно помочь мне в моем деле. Так что я вернулся к писанию романов и рассказов[683].

~

Неопределенность. Постоянное отторжение со стороны других. Конечно же, это может (в числе других факторов) привести к тому, что человек периодически будет ощущать подавленность и мрачность.

В 1951 г. Курт приложил к письму своему другу Миллеру Харрису бланк с отказом, пришедший ему из журнала The New Yorker:

Дорогой Миллер,

у меня сотни таких штук, я их держу в блокнотах со спиралями[684].

Вот замечательный образчик из его архива:

Esquire

Журнал для мужчин

Нью-Йорк – Чикаго

Арнольд Гиндрич, редактор

[написано от руки]

Сюжет неувлекательный. Слишком драматизировано. Ниже обычного уровня наших публикаций.

Но даже если у вас приняли рукопись, вполне возможно, что она не дотягивает до ваших изначальных представлений о том, каким должен быть этот текст. В предисловии к «Завтраку для чемпионов» Воннегут говорит:

Что же я сам думаю об этой своей книге? Мне от нее ужасно муторно, хотя мне от каждой моей книжки становится муторно. Мой друг, Нокс Бергер, однажды сказал про какую-то очень закрученную книгу: «…читается так, будто ее сварганил какой-нибудь Снобби Пшют». Вот в кого я, наверно, превращаюсь, когда пишу книгу, которая, по всей вероятности, во мне запрограммирована.

~

Как же начинающий писатель Воннегут справлялся со всем этим – изо дня в день сидеть почти неподвижно, чувствовать оторванность от мира, неопределенность, да еще вечные отказы редакций и экономические неурядицы?

Зимой 1953 г., когда дела стали совсем плохи, тридцатилетний Воннегут написал с мыса Код в Нью-Йорк – своему другу и заступнику Ноксу Бергеру. Он обращался к нему за помощью.

Старина,

я тут немного забуксовал (в психическом отношении), и мне бы не помешало, если б ты там у себя, в мегаполисе, разузнал кое-что насчет возможного лечения.

Суть в том, что я больше не могу писать, к тому же я перестал с особой теплотой относиться к своим домашним. ‹…›

‹…› Так что будь другом – расскажи мне, знаешь ли ты кого-нибудь, кто когда-нибудь получил хоть какую-то пользу от психотерапии. Лучше всего, если это будут истории болезни писателей.

Курт[685]

Вскоре он прислал Ноксу еще одно письмо:

Я нанял двух десятилетних мальчишек, чтобы они раскидали снег на моей восьмидесятифутовой подъездной аллее и чтобы я в результате сумел поехать к одному психиатру в Южный Деннис[686]: пускай проверит, как у меня дела с головой. Вроде бы считается, что такие штуки люди должны держать в тайне от всех? Или нет?[687]

~

Однажды я снова обратилась к Воннегуту – когда мой писательский энтузиазм совершенно иссяк. Целый год я воздерживалась от писательства – сначала вышла замуж, потом мы вместе с мужем строили чердак для нашего дома, к тому же я преподавала. И вот я вернулась к своему роману, и мне отчаянно хотелось получить хоть какие-то доказательства, что это вещь стоящая. Я послала Воннегуту письмо, где умоляла: «Не теряйте веры в меня». Он ответил:

Дражайшая Сьюзен,

потерять веру в вас? Мне это никогда и в голову не приходило. Вы были исполнены врожденной мудрости, еще когда я только с вами познакомился. А теперь вы успели немало хлебнуть из колодца жизни, к тому же, бог ты мой, вы заполучили преотличного муженька! Сами знаете, как я восхищаюсь узловатыми трубками, которые он курит. Теперь мне ужасно интересно: чем он еще занимается? То-то он удивится, Золотце, когда вы допишете эту свою книгу.

Как всегда, с любовью —

Курт

~

Слово «депрессия» часто употребляют там, где можно было бы обойтись выражением «хандра». На самом деле психический недуг, именуемый депрессией, – это совсем другое. Это болезнь, подтачивающая организм, лишающая сил.

Воннегут всю жизнь пытался понять (в том числе и с помощью своих текстов), что же такое психические заболевания, поскольку ими страдали многие члены его семьи: мать, жена, сын.

Задолго до того, как Марк [сын Воннегута] свихнулся, я пришел к выводу, что умственные расстройства порождаются химическими веществами, и написал об этом в нескольких своих книгах. Никогда у меня персонаж не сходит с ума из-за какого-нибудь происшествия или общения с другими персонажами. Даже подростком я был убежден, что причины таких заболеваний таятся в области химии; дело в том, что близкий друг нашей семьи, доктор Уолтер Бройтш, мудрый человек, доброе сердце, только всегда печальный и с лукавинкой, – он возглавлял огромную и страшную психиатрическую лечебницу штата, – так вот, он говорил: всё, что не в порядке у его пациентов, связано с химией, и не очень-то им поможешь, пока с этой химией не могут толком разобраться[688].

Курт не сразу осознал, что эта идея насчет влияния химических веществ приложима и к его собственным психическим состояниям. Интервьюер из журнала Playboy расспрашивает К. В. насчет его депрессии: «А сильнодействующие препараты решили проблему?»

Ответ Воннегута:

Нет – хоть я и на какое-то время пристрастился к амфетаминам, которые мне прописывали, потому что я очень много спал. ‹…› Такой сон – распространенная реакция на депрессию. Я даже днем засыпал на много часов, и мне показалось, что это напрасная трата времени. Вот я и решил поговорить об этом с врачом. Она выписала мне риталин. И он подействовал. Это произвело на меня большое впечатление. Я прошел не весь курс, но меня очень озадачило, что вот – у меня депрессия, но можно принять эту чертовски крохотную пилюльку, размером с булавочную головку, и мне сильно полегчает. А я-то думал, что моя депрессия – это отклик на события в Аттике или на минирование Хайфонга[689]. Ан нет: видимо, я просто откликался на какие-то внутренние химические процессы, которые шли у меня в организме. И чтобы с этим справиться, достаточно было просто принять такую вот таблеточку. Потом я их перестал принимать, но меня очень заинтересовало, что мое настроение может изменить какая-то жалкая таблетка. ‹…›

До недавних пор я примерно каждые двадцать дней слетал с катушек. Мне долго казалось, что у меня имеются очень веские причины для таких срывов, что окружающие их заслужили. И лишь недавно я осознал, что это со мной происходит регулярно – с шестилетнего возраста. И окружающие меня люди в общем-то не могли ничего с этим поделать, разве что иногда отсрочить такой срыв на денек-другой, но расписание срывов у меня было более-менее стабильное. ‹…› В последнее время я раз в неделю хожу к врачу. Это не психоанализ, это что-то более поверхностное. Я просто разговариваю с ней про депрессию, пытаюсь разобраться в природе этой штуки. Как выяснятся, огромная ее часть связана с физиологией. В книге, которую я только что закончил, под названием «Завтрак для чемпионов», мотивы поступков всех персонажей объясняются химией их организма[690].

~

Двенадцать лет спустя вышел роман «Галапагосы», действие которого происходит в будущем, после экологического кризиса, обернувшегося настоящей катастрофой. В этой книге Воннегут снова обращается к теме химии мозга. Последний, можно сказать, почти что становится одним из персонажей.

‹…› В те давние времена почти у всякого индивида мозг весил порядка трех килограммов! Не было предела злым козням, которые столь непомерно разросшийся мыслительный аппарат мог задумать и осуществить.

‹…› Если бы не эти невероятно гипертрофированные мозги – Земля была бы совершенно невинной планетой[691].

К чести человечества, каким оно было в ту пору, следует сказать: всё большее число людей признавало свои мозги безответственным, ненадежным, страшно опасным и совершенно непрактичным инструментом – словом, никуда не годными[692].

Признания во временном отказе умственных способностей составляли основное содержание всех разговоров: «Виноват»… «Прошу извинить»… «Надеюсь, я вам не повредил»… «Сам не верю, что мог такое сделать»… «Все произошло так быстро, что я и сообразить не успел»… «Я думал, что застрахован от подобных поступков»… «Никогда себе не прощу»… «Я не знал, что оно было заряжено»… и так далее, и тому подобное[693].

Воннегут показывает: разум людей частенько ведет себя как некий коллективный простофиля. Результат – цивилизационные и культурные катастрофы.

Относительно таинственного энтузиазма, с которым люди миллион лет тому назад стремились препоручить технике как можно больше областей человеческой деятельности: что это, как не еще одно признание того, что мозги их в те времена не годились ни к черту?[694]

Его персонажи демонстрируют нелепейшие сбои здравого смысла. Мэри Хепберн, когда-то преподававшая школьникам биологию и полагавшая, что «человеческий мозг – самое восхитительное устройство для выживания, созданное эволюцией», теперь испытывает страшные мучения из-за того, что ее собственный мозг подталкивает ее к самоубийству[695].

Или вот еще:

Имя этого рядового было Херальдо Дельгадо. ‹…› Ему было всего восемнадцать лет, и он страдал параноидной шизофренией. Такому ни за что не следовало доверять настоящих боеприпасов.

Его большой мозг внушал ему всевозможные идеи, не соответствовавшие действительности: будто он величайший танцор в мире, будто… люди, завидующие его танцевальным способностям, стараются разрушить его мозг с помощью миниатюрных радиопередатчиков – и так далее, и тому подобное[696].

Повествователь признаётся, что

сам часто получал от своего увесистого мозга советы, которые, с точки зрения моего благополучия – да если уж на то пошло, и благополучия всего рода человеческого, – можно было охарактеризовать как, мягко выражаясь, сомнительные[697].

Над всеми человеческими мыслями нависает потолок, который их ограничивает.

~

Ученые, кстати говоря, не так давно обнаружили, что человеческий микробиом («ансамбль микробов», населяющий наш организм) с функциональной точки зрения ведет себя как отдельный орган. Более того, он весит примерно столько же, сколько и наш головной мозг. Микробы соперничают с мозгом по части веса – каково?[698]

~

Современные исследователи механизмов работы мозга поддерживают некоторые из воннегутовских идей на эту тему. Они уже начали выявлять конкретные участки мозга (часто весьма небольшие), вызывающие такие психические состояния, как депрессия или биполярное расстройство, и понемногу открывают методы облегчения страданий – иногда напоминающие изменение схемы подключения электрических проводов[699].

~

Наше тело и сознание замечательно устроены, но в них могут возникать временные неполадки и перебои даже без всякой болезни. Как показывает пример Воннегута, полезно при этом обращаться за помощью к специалистам. Потому что дерьмовые ситуации бывают у каждого.

Эта библиотека набита историями поддельных триумфов, что заставляет меня сильно сомневаться в ее полезности [говорит повествователь и главный герой романа «Фокус-покус»]. Когда люди читают о великих победах, это сбивает их с толку – насколько я имел возможность убедиться, даже для белых людей, принадлежащих к высшему и среднему классу, нормой является поражение. Особенно нечестно вешать лапшу на уши юнцам, оставляя их в полном неведении о тех чудовищных подвохах, которые их ждут, и ролях суперзвезд в похабных комедиях, которые для них предназначены, да и кое о чем куда, куда хуже этого[700].

Интервьюер из журнала Playboy спросил у Воннегута: «Вас как-то изменил дрезденский опыт – плен, бомбежки?»

Ответ:

Нет. Вероятно, вам кажется, что да, потому что есть такой стереотип. Роль дрезденских событий в моей жизни сильно преувеличена, потому что моя книга про них стала бестселлером. Не стань она бестселлером, всем бы показалось, что этот опыт не оказал почти никакого воздействия на мою жизнь. Да и вообще я не думаю, чтобы жизнь людей менялась из-за событий, которые продолжаются так недолго. Дрезденский опыт меня, конечно, потряс, но переживания могут потрясать и при этом ничуть тебя не переменить[701].

Впоследствии он подтвердит:

Дрезденская бомбардировка, свидетелем которой я стал, повлияла на мой характер намного меньше, чем смерть моей матери, усыновление детей моей сестры, внезапное осознание, что они и мои собственные дети больше во мне не нуждаются, мой собственный развод и так далее[702].

~

Ну да, в жизни целого общества тоже порой случаются дерьмовые ситуации. Или, скажем иначе, трагические ошибки.

Однажды, выступая перед Американской психиатрической ассоциацией, Курт заметил:

Как большинство писателей, я храню в архиве наброски многих произведений, которые не написались. ‹…› [Одно из них] называлось «Психиатр из СС». Там рассказывалось об одном враче, которого, проверив психику, отправили в Освенцим. Он должен был снимать депрессию у тех своих пациентов из комендатуры, которых тяготили их служебные обязанности. ‹…›

Писать эту книгу я начал с такой вот мыслью, которую, думаю, можно высказать, не возвращаясь к брошенной рукописи: те, кто посвятил себя борьбе с душевными заболеваниями в разных странах и в разные времена, всегда будут сталкиваться с одними и теми же ожиданиями – как сделать здоровых людей счастливее, если культура и общество охвачены безумием.

Спешу уточнить, что в нашей стране ситуация вовсе не настолько мрачная. И задача у нас, мне кажется, состоит в том, чтобы научить разумных, хорошо образованных людей говорить глупости с целью увеличить свою популярность[703].

Перепечатывая эту речь в «Судьбах хуже смерти», Воннегут предпослал ей уточнение, сообщающее, что он произнес ее в ту пору, «когда вовсю разгорелась постыдная гонка между Бушем и Дукакисом, которые оспаривали друг у друга должность президента Соединенных Штатов Америки». Если вы хотите прочесть вдумчивую экстраполяцию, показывающую, что он мог бы сказать сейчас, когда мы позорно отрампились, обратитесь к эссе Марка Лидса (автора «Энциклопедии Воннегута») под названием «Как Курт Воннегут отнесся бы к президентству Дональда Трампа?», которое можно найти здесь: http://lithub.com/what-would-kurt-vonnegut-think-of-donald-trump/[704].

~

Воннегут дает массу мудрых советов насчет нездоровых зависимостей, которые может испытывать как отдельная личность, так и целое общество.

Например:

Мало ли что тебе больше по вкусу пришлось – это еще не значит, что оно тебе полезно [мысленно произносит Боз, один из главных героев «Сирен Титана»][705].

Покойный британский философ Бертран Рассел говорил, что существует три вредных привычки, из-за которых он терял друзей: алкоголь, религия и шахматы. У Килгора Траута было свое пагубное пристрастие: он составлял своеобразные конструкции, расположенные горизонтальными линиями, – конструкции из двадцати шести фонетических знаков, десяти цифр и приблизительно восьми знаков препинания – и закреплял их чернилами на отбеленной и раскатанной древесной пульпе. ‹…›

‹…› Обе мои жены – сначала Джейн, а теперь Джилл – не раз говорили, что в этом смысле я вылитый Траут.

У моей матери была стойкая зависимость от богатства, от многочисленных слуг и неограниченных кредитов, от роскошных званых обедов и частых поездок в Европу первым классом. Так что можно сказать, что во время Великой депрессии у нее наступила ломка[706].

Зато я давно прославился своим необоримым пристрастием к сигаретам. Я всё еще надеюсь, что эти штуки меня прикончат. Эти штуки, у которых, как говорится в известной загадке, огонек с одного конца, дурачок – с другого.

А теперь признаюсь вам вот в чем: однажды я всё же испытал такой кайф, который не идет в сравнение ни с каким кокаином. Это произошло в тот день, когда я получил водительские права. Глядите все скорей сюда, вот едет Курт Воннегут!

Мой тогдашний автомобиль… кормился мощнейшим наркотиком, каковым, безусловно, питаются почти все средства передвижения и прочая техника в наши дни, включая электрогенераторы и нагревательные котлы. Самым опасным с точки зрения злоупотребления и привыкания наркотиком, оказывающим в высшей степени пагубное воздействие на нашу жизнь, является ископаемое топливо.

‹…› По моему скромному мнению, истина такова: мы все заядлые наркоманы, торчащие на ископаемом топливе. И сейчас у нас начался синдром отмены. И, как множество наркоманов перед лицом неминуемой ломки, наши лидеры идут на самые тяжкие преступления, чтобы заполучить те жалкие остатки полезных ископаемых, которые еще где-то остались[707].

Спрашивают: чем Америка в первую очередь одарила культуру нашей планеты? И обычно отвечают: джазом. Я люблю джаз, но отвечу все-таки иначе: анонимными антиалкогольными ассоциациями.

‹…› Анонимные антиалкогольные ассоциации ‹…› – единственные организации, добившиеся определенного успеха в борьбе против наклонностей известного рода людей (они составляют, вероятно, десять процентов населения, кто бы и где бы ни проводил подобные подсчеты) прибегать, причем систематически, к употреблению жидкостей, доставляющих краткосрочное, спазматическое наслаждение, но постепенно делающих полным кошмаром жизнь и этих людей, и других, находящихся рядом.

‹…› Я убежден, что среди нас обитают люди, страдающие трагической привычкой все время готовиться к войне.

‹…› Если бы Западная цивилизация воплощалась в некоем лице, мы бы отправили это лицо в принудительном порядке на ближайшее заседание анонимной ассоциации борьбы с готовящимися к войне[708].

~

В своем выступлении перед Американской психиатрической ассоциацией Воннегут сослался на результаты одного опроса, призванного оценить психическое здоровье писателей (эту работу выполняли специалисты Айовского университета), и сообщил, что пришел к такому выводу:

Большинство опрошенных, и я тоже, как выяснилось, склонны к депрессивным состояниям и происходят из семей, где были страдающие депрессией. Из этого опроса я вывел для себя общее правило, конечно, прямолинейно и приблизительно сформулированное: нельзя стать хорошим писателем, посвятившим себя серьезной литературе, если не испытываешь депрессии[709].

Может, Воннегут говорил это в шутку? Или действительно так полагал? Ведь именно это подтверждал его собственный опыт – так что, возможно, тут проявился самый настоящий «методологизм»? Есть факты вроде бы указывающие: быть может, он испытывал соблазн поверить в это, но знал, что логика тут весьма сомнительная. Поскольку он указывает и на другую похожую идею, подчеркивая, что она уже издохла:

То правило, которое можно было вывести, обобщая историю культуры, оно теперь, кажется, перестало соответствовать реальности [курсив мой. – С. М.], – заключается в следующем: американскому писателю надлежало страдать алкоголизмом, чтобы его отметили Нобелевской премией, как Синклера Льюиса, Юджина О’Нила, Джона Стейнбека и самоубийцу Эрнеста Хемингуэя»[710][711].

Расхожее мнение об алкоголе как о топливе, необходимом для творчества, возможно, связано и с другими культурными представлениями, а также, вероятно, с «мужской идентичностью». Кажется, принято считать, что оно не распространяется на женщин. Бросив пить, Раймонд Карвер[712] (подобно многим другим завязавшим художникам-алкоголикам) развенчал миф о спиртном как об эликсире творческой способности, ибо продолжал успешно творить и после отказа от алкоголя. Но с этой романтической сказочкой трудно разделаться окончательно[713].

Точно так же может оказаться «культурным мифом» и представление о том, что сумасшествие и депрессия неразрывно связаны с творчеством.

В 2014 г., спустя сорок пять лет после того интервью, взятого у Воннегута журналистом из Playboy, в Atlantic Monthly вышла статья доктора Нэнси Андреасен, посвященная исследованиям мозга творческих людей (она занимается этими исследованиями всю жизнь). На сей раз в число испытуемых вошли и ученые[714]. Исследовательница утверждает, что среди творческих личностей действительно выше процент психических заболеваний, хотя и допускает, что у таких людей может существовать некий общий «личностный стиль», который мог бы сказываться на их душевном состоянии:

Они часто идут на риск. ‹…› Им приходится вести борьбу с сомнениями и отказами, упорно пытаясь идти вперед, потому что они твердо верят в ценность того, что они делают. Это может вызвать душевную боль, которая проявится в форме депрессии или тревожных состояний – или же вынудит человека попытаться снизить уровень испытываемого дискомфорта, обратившись к разного рода «болеутолителям» – таким, как алкоголь.

И далее:

Лучшие работы часто делаются на новых рубежах: особенно это заметно в науке. Среди ученых в ходу фраза: «Если работаешь на переднем крае науки, будь готов к тому, что тебя ранит шальной пулей».

Аналогичная поговорка бытует среди писателей: «Писать очень легко. Надо лишь сесть за машинку, вскрыть себе вены и дождаться, чтобы потекла кровь»[715].

Что же было раньше – курица или яйцо?

Длительное копание в проблемах, которые вас заботят, возвышает душу (способствует ее «росту»), но это занятие не для слабаков. Творческому человеку требуется неплохое чувство равновесия, чтобы крутились все колеса его жизни. Возможно даже, что это чувство у него должно быть более развито, чем у большинства прочих людей.

Я не убеждена, что творческие люди изначально более склонны к психическим отклонениям, чем все остальные. На случай, если это всё же так, д-р Андреасен предлагает таким личностям утешительные призы. Она случайно выяснила, что «творческие люди работают гораздо напряженнее среднего человека – обычно из-за того, что очень любят свою работу». Она обнаружила: «Парадоксальным образом… хотя многие из них страдают от перепадов настроения и тревожных расстройств, они ассоциируют свой дар с острым чувством радости и воодушевления»[716].

Как-то неприятно соглашаться, что творчество неразрывно сопряжено с психическими недугами. Нам подобает чувствовать себя хорошо. Всякие расстройства – они же только расстраивают, верно? Нет в них ничего плодотворного или там романтического. Сам Воннегут предостерегает в предисловии к «Матери Тьме»:

Мы как раз то, чем хотим казаться, и потому должны серьезно относиться к тому, чем хотим казаться.

~

Что касается повседневного благополучия, то вот вам три совета, основанных на трудах и мыслях Воннегута.

Совет первый. Проявляйте сочувствие к своему телу и своей душе, а также к телам и душам других.

– Ничего не могу с этим поделать, – сказал я. – Душой понимаю, что плоть мерзости делает, и сокрушаюсь. А плоть все выкидывает да выкидывает мерзкие, глупые штучки.

– Какие еще душа и плоть? – переспросил Терри.

– Моя плоть и моя душа.

– Они что, у тебя по отдельности?

– Да уж надеюсь, – рассмеялся я. – Жутко подумать, что придется отвечать за то, что плоть выкидывает.

Я рассказал ему, но уже почти не шутя, как вижу душу людей, и свою тоже, в виде светящейся внутри тела неоновой трубочки. Трубочка только получает информацию о том, что происходит с плотью, над которой у нее нет власти[717].

Совет второй. Когда у вас неприятности, относитесь к себе по-дружески. Учитесь целительным «самообъятиям», которые открывает для себя повествователь в «Рецидивисте» вскоре после выхода из тюрьмы:

Посмотрел я на свое отражение и вижу, как-то странно руки у меня лежат. Размышляю, отчего бы? Словно новорожденного к груди прижал. А, понятно: соответствует моему настроению, это ведь я свое только-только народившееся будущее лелею, как ребеночка. Показываю ребеночку – вот, смотри, Эмпайр-стейт, а это небоскреб Крайслера, а там, где львы на лестнице, Публичная библиотека. Понес дитя свое на Центральный вокзал – надоест Нью-Йорк, билет на первый попавшийся поезд купим[718].

Совет третий. Устраивайте паузы, чтобы как следует оценить то хорошее, что с вами происходит.

Все свои выступления перед выпускниками я заканчиваю, вспоминая о младшем брате отца, Алексе Воннегуте, он окончил Гарвард, но работал страховым агентом в Индианаполисе, он был очень начитанный и мудрый.

‹…› Ему очень не нравилось в людях (помимо всего прочего) то, что они так редко замечают, когда они счастливы. Сам он изо всех сил старался обращать внимание на те моменты, когда жизнь складывается очень неплохо. К примеру, мы летом пили какой-нибудь лимонад под яблоней, и дядюшка Алекс прерывал разговор, озирался вокруг и замечал: «Здорово, правда?»

Надеюсь, вы тоже до конца жизни будете это проделывать. Когда все у вас в жизни идет тихо-мирно, славно и приятно, прошу вас немного помедлить и потом вслух произнести: «Здорово, правда?»[719]

Глава 35

Дурачества в жизни и в искусстве

Воннегут не только скрупулезно перечисляет опасности, грозящие писательскому здоровью: он дает очень неплохие советы насчет того, как поддерживать наше собственное благополучие.

Очень может быть, что это – самое важное из всех ваших занятий.

Рассматривайте рекомендации, приведенные в оставшихся главах нашей книги, как своего рода советы «Хозяйке на заметку», касающиеся ухода за телом и душой: как не попасть в омут творческого ступора, рутины, страха, как поддерживать в бодром рабочем состоянии механизм писательского и человеческого существования.

~

Так чудесно бывает проснуться утром, выйти на улицу и чем-нибудь заняться. Мы появились на Земле, чтобы валять дурака. И не позволяйте никому убедить себя в обратном[720].

Воннегут любил играть в теннис и обожал пинг-понг. Он решал кроссворды, играл в шахматы, плавал. Ему нравилось веселиться. Не забывайте веселиться и вы (что бы под этим ни подразумевали).

Забавляться другими искусствами – один из наиболее душеполезных и вдохновляющих способов «валять дурака». Стучите в барабаны, лепите фигурки из глины, играйте в любительском театре – всякое искусство может вдохнуть новую жизнь и в вас самих, и в ваши писания. Вы даже можете, подобно Воннегуту, найти еще одно призвание, которое позволит какой-то другой части вашей души выразить себя.

Свобода от профессиональной критики (вашей или окружающих) – одна из причин, по которым другие искусства могут так освежать и бодрить. Впрочем, когда мы в чем-то дилетанты или начинающие, это вселяет в нас робость, так что, если хотите чем-то заняться, нужно уметь настоять на своем праве быть дилетантом и начинающим.

«Вы говорили, что проблема новичков – в том, что они соревнуются с лучшими в мире», – сказал Воннегуту один интервьюер.

Ответ:

Так и есть. И это очень досадно. Возьмите Индианаполис, мой родной город. Когда-то у нас были собственные боксеры, собственные борцы, собственные авторы песен, певцы, художники. А теперь считается, что все главные мастера – откуда-то еще. Думаешь, ты смешно шутишь? Не-а, не смешно. Вот приедет Боб Хоуп[721]…

И от этого жизнь – гораздо менее веселая и приятная. Помню, какие когда-то были танцы. Мы с моей первой женой однажды отплясывали у себя на мысе Код, очень веселились, и какой-то мерзкий парень жарил на барабанах и сказал нам: «Ну и ну, у вас прям самый настоящий джиттербаг[722]», с такой снисходительной ухмылочкой, и мне хотелось к нему подвалить и хорошенько ему вломить. (Смеется.) Видите ли, я для него недостаточно хорошо танцевал, и он хотел лишить меня радости танца[723].

~

Курт Воннегут любил работать руками. В свое время он даже предложил одному журналу статью на эту тему.

«Более счастливыми были дни, когда отец пачкал руки, занимаясь живой работой», – вспоминает дочь Воннегута Нанни, сравнивая такие дни с обычными днями, когда отец барабанил по клавишам машинки[724]. Однажды Курт вырезал финальные слова внутреннего монолога Молли Блум из джойсовского «Улисса» на мраморных ступеньках позади их барнстейблского дома («да я сказала да да я хочу Да»[725]). Он орудовал лопатой, он строил, он занимался резьбой по дереву.

20 августа 1948 г.

Дорогой м-р Воннегут,

тему удовлетворения, которое приносит работа руками, мы поднимали на протяжении многих лет самыми разными путями. Одна из наших самых недавних попыток такого рода – статья О. К. Армстронга «Надо учиться работать руками», напечатанная в октябрьском номере за 1947 г. Этот предмет всегда остается притягательным, но я полагаю, что ваш подход к нему не дает достаточного количества свежего материала (в смысле реальных историй из жизни или наблюдений), чтобы мы могли воспользоваться вашим текстом. Тем не менее выражаем вам огромную признательность за предоставленную возможность ознакомиться с ним.

Можете быть уверены: если у нас в штате возникнет вакансия, мы, конечно же, будем иметь в виду ваши многообещающие таланты.

С наилучшими пожеланиями,

искренне ваш —

(подпись)

Мистеру Курту Воннегуту,

Алплаус, штат Нью-Йорк

В «Матери Тьме» отчаявшийся главный герой обретает частицу прежней бодрости именно таким путем:

И вот однажды, в 1958 году, после тринадцати лет такой жизни [жизни опустившегося отшельника], я купил из военных излишков набор для резьбы по дереву. ‹…›

Принеся его домой, я начал без всякой цели пробовать вырезать на палке от швабры. Внезапно мне пришло в голову сделать шахматы. Я говорю о внезапности, потому что был поражен своим энтузиазмом. Энтузиазм был так велик, что я вырезал двенадцать часов подряд, десятки раз попадая острыми инструментами в ладонь левой руки, и все никак не мог остановиться. Я был в восторге и весь в крови, когда кончил. Результатом этой работы был прекрасный набор шахматных фигур.

И еще один странный импульс возник у меня.

Я почувствовал непреодолимое желание показать кому-нибудь, кому-нибудь из живых, великолепную вещь, которую я сделал.

Возбужденный творчеством и выпивкой, я спустился вниз и постучал в дверь соседа, не зная даже, кто он[726].

Сосед оказался художником. Они тут же сыграли с повествователем в шахматы только что вырезанными фигурами. В дальнейшем они делали это каждый день – целый год.

~

На занятиях со студентами и на страницах рукописей Воннегут дурачился, рассеянно рисуя всякие штуковины.

Кое-какие из этих рисунков проторили себе дорожку в печать. Началось с «Бойни номер пять» и «Завтрака для чемпионов»[727]. Смотрите, какой нос он нарисовал над безголовым телом на одной из страниц черновой рукописи начала 1960-х. В какой-то момент он решил более серьезно отнестись к своим талантам художника. В 1980-е гг. он рисовал на больших прозрачных ацетатных листах, а в 1993 г. начал сотрудничать с художником Джо Петро II, который превращал его рисунки в шелкографические оттиски. Что же он рисовал? В основном рожицы.

«Человеческое лицо – самый интересный объект, – сказал он одному из интервьюеров. – Потому что мы так и движемся по жизни – стремительно читая лица».

Тридцать его рисунков экспонировались в 1983 г. на персональной выставке, устроенной в нью-йоркской Галерее Марго Фейден. Еще одна выставка состоялась уже после его смерти, в 2014 г. Ее приурочили к выходу «Рисунков Курта Воннегута», великолепного тома, где автором предисловия и составителем была его дочь Нанни. В сентябре 2015 г. имела место еще одна выставка – уже в Музее искусств имени Герберта Ф. Джонсона (при Корнеллском университете).

Чем он рисовал? Разноцветными фломастерами.

«Писать маслом – это так обязывает», – заметил он как-то раз[728].

На что похожи эти произведения искусства? Что это – реализм? Да ни в жизнь. Причудливые рисуночки, иногда немного пугающие. Сюрприз!

И вот еще какая любопытная вещь. Помните сюжетные графики, которые вычерчивал Воннегут? В книге «Рисунки Курта Воннегута» Питер Рид сообщает: «Когда я смотрел, как Воннегут рисует, то замечал, что начинает он с вертикальной линии, а потом пристраивает к ней горизонтальную, словно собирается построить график»[729]. Может, К. В. подходил к рисованию лиц так же, как к построению фабулы?

В 2017 г. Национальный музей искусства ветеранов, расположенный в Чикаго (там хранится более 2500 ветеранских работ), приобрел тридцать одну воннегутовскую шелкографию. Они выставлялись в музее с января по май того же года[730].

~

Когда я занималась в Писательской мастерской, один из моих соучеников, художник, дал мне маленькую книжку Генри Миллера «Писать красками – всё равно что снова влюбиться», где тот красноречиво рассуждает, какое это удовольствие – возиться с оттенками, предаваясь другому виду искусства. «У всякого стоящего художника имеется свое [хобби], – пишет он. – Это правило, а не исключение»[731]. Организаторы Мастерской хорошо понимали ценность погружения в другие художественные среды: от будущих магистров изящных искусств здесь требовали, чтобы они изучали не только писательство, но и еще какое-то искусство.

Понятно, что любое искусство – в том числе творческий процесс, но особенности у каждого его вида свои. Когда вы в придачу к писательству занимаетесь другим искусством, это приносит не только удовольствие: погружение в иную творческую практику способно дать ценный импульс (грубо говоря, «пинок под зад»), шокирующе-свежий взгляд, полезные открытия. При этом вы остаетесь собой вне зависимости от того, какие художественные средства и среды вы используете: об этом свидетельствуют и рисунки Воннегута.

Подобно Миллеру, он обращался к живописи, когда писание шло не очень хорошо, – чтобы колодец творчества вновь наполнился. Особенно это касается периодов, когда он бился над своими поздними романами «Галапагосы» и «Времетрясение». По словам Воннегута, само по себе писание – тяжкий труд и чувство удовлетворения («награда») появляется лишь по его завершении, тогда как у художника «сваливаются камни с души уже в процессе рисования»[732].

~

Вэнс Бурджейли частенько приглашал ребят из Мастерской на «джемы», которые устраивал в своем кабинете на ферме «Красная птица», принадлежащей его семье. Курт приносил кларнет, а Вэнс наяривал на трубе. Однажды вечерком, во время такого музицирования, Вэнс признался: играй он прилично, он бы предпочел быть профессиональным трубачом.

«‹…› Почти все писатели, каких я знаю, хотели бы быть музыкантами, – замечал Курт много лет спустя. – Потому что музыка доставляет людям удовольствие, какое мы [писатели] доставить не можем»[733].

Возможно, он недооценивал то удовольствие, которое люди получают от слов. Но когда вы играете музыку, тут как с живописью: вы делаете нечто физическое, ощущаете непосредственный контакт с материалом.

В Нью-Йорке Курт иногда джемовал вместе с Вуди Алленом в составе «Барного диксиленда Аллена». Его друг и адвокат Дон Фарбер говорил, что Воннегут был «весьма одаренным» музыкантом. «Мало кто знал, что он и на пианино играл неплохо»[734].

Устраивая для меня экскурсию по дому, Марк Воннегут обронил, что отец играл на пианино даже лучше, чем на кларнете. Этот дом был полон собственных картин Марка, мебели, которую он сделал сам. Стояло там и пианино (когда он вспомнил об отцовских музыкальных талантах, мы как раз проходили мимо). Все дети Воннегута переняли от него твердую веру в искусство. Среди них есть и любители, и серьезные художники, но каждый посвятил себя тому или иному виду искусства и пробует себя в других. Однажды мне довелось посетить в Барнстейбле потрясающий мюзикл: Эди Воннегут (в первую очередь – художница) написала его либретто, стала режиссером, сыграла одну из ролей, а кроме того, кажется, еще и сделала костюмы. Когда Воннегут рассуждает, что занятия искусством целительны для души, в искренности его слов сильнее всего убеждает то живое наследство, которое он оставил собственному потомству.

~

«С тех пор, как я начал столярничать, – уверяет Марк (по основной специальности – педиатр), – я измеряю рост детей куда тщательнее. Иногда – с точностью до одной тридцать второй дюйма»[735].

~

Дик Камминс, еще один бывший айовский студент Воннегута, вспоминает последнее занятие своего первого семестра у К. В. и ожидание финального экзамена:

Был январь, и… ветер хлестал мелкой снежной крупой в дверь нашего домика ‹…›. Наконец… он [Воннегут] решительно шагнул внутрь. Вокруг него крутились снежные вихри. Он захлопнул дверь ногой и опустил на стол лиловый ящик и конверт с пластинкой на 78 оборотов, которые он пронес сквозь метель, прижимая к груди. Он снял зажимы с маленьких динамиков, державшихся на петлях, и мы поняли, что перед нами детский портативный проигрыватель. Не глядя никому из нас в глаза, он [Воннегут] развязал подбородочные завязки своей ушанки, такой же, как у китайских пехотинцев, и постучал ею об свой стол, стряхивая снег. Затем он извлек пластинку из конверта, поставил на проигрыватель, выкрутил регулятор на полную громкость, наконец приподнял звукосниматель и опустил его на пластинку. Сверху к звукоснимателю была приклеена скотчем пятицентовая монетка, чтобы он не скакал.

‹…› – Если вы хотите зарабатывать на жизнь писательским трудом, вам придется переплюнуть вот это! – проорал он, перекрикивая ревущий фонограф, и, снова нахлобучив ушанку, вышел обратно в метель, оставив дверь нараспашку. Он поставил нам увертюру «1812 год», на такой жуткой громкости, что динамики трещали и жужжали.

Наконец один парень по имени Херб, сидевший в первом ряду, дотянулся до проигрывателя и выключил его. Пробираясь домой сквозь метель, мы ворчливо обсуждали, какие же оценки получим за такой экзамен.

‹…› В начале второго семестра мы стали смотреть, кто нам что поставил, и выяснилось, что от Воннегута всем нам досталась «А»[736].

~

Какими бы коррумпированными, алчными и бессердечными ни становились наши правительство, большой бизнес, СМИ, религиозные и благотворительные организации, музыка никогда не перестанет поражать и очаровывать[737].

То же касается любого изысканного дуракаваляния в каком угодно виде искусства.

Глава 36

Любовь, брак, дети и все такое

Однажды я услышала, как Джейн Воннегут и Мария Пилар Доносо (жена писателя Хосе Доносо) ведут оживленный разговор на тротуаре рядом с тем домом в «Газосветной деревне Блэка» (это в Айова-Сити), где я тогда жила: дом Воннегутов располагался по соседству с моим. Подойдя к ним, я остановилась. Они объяснили, что обсуждают мужчин и брак. Джейн провозгласила:

– Штука в том, что жить с ними невозможно. Но и без них жить нельзя.

Эта встреча сильно поколебала мою юную склонность считать, что в браке лучше, чем без него. На самом-то деле у обоих состояний есть свои плюсы и минусы.

Но если вы намерены жить с ними, и вы при этом писатель или еще какой-нибудь художник – тогда к вашим услугам не только некоторые мудрые советы Воннегута, но и его личный пример.

~

Рекомендация насчет выбора партнера служит эпиграфом к «Вербному воскресенью»:

Человек, разделяющий либеральные взгляды и выбравший себе в спутники жизни личность, полную предубеждений, рискует своей свободой и своим счастьем.

Эпиграф взят «из тонкой книжки “Наставления в морали”, опубликованной в 1900 году моим прадедом, Клеменсом Воннегутом, атеистом, которому тогда было семьдесят шесть лет»[738].

Если вы писатель или художник, вам следует выбирать партнера, исходя не только из тех соображений, чтобы его взгляды на фундаментальные вопросы примерно совпадали с вашими (как рекомендует приведенная цитата): вам нужен партнер, который будет хотя бы уважать то, чем вы занимаетесь, а лучше – активно поддерживать вас в этом занятии (какой бы смысл вы ни вкладывали в глагол «поддерживать»). Курт Воннегут был женат дважды, на двух очень разных женщинах, в два очень разных периода своей жизни. И обе, хоть и очень по-разному, сделали его сильнее как писателя.

Курт и Джейн Кокс познакомились еще в детском саду. Как отмечает Дэн Уэйкфилд во введении к собранию воннегутовских писем, в те годы (еще до новой волны феминизма) считалось, что долг жены – вести хозяйство и заботиться о детях, а кроме того – что долг жены писателя – одновременно быть кем-то вроде редактора и эксперта по связям с общественностью. Джейн окончила Суортмор[739], где состояла в студенческом обществе Фи-Бета-Каппа. Она считала мужа гением. Она делала для его поддержки всё, что могла, разве что не печатала его тексты на машинке.

Если бы она не оказалась готова к финансовому риску, на который он пошел, оставив GE, дабы полностью посвятить себя писательству, или если бы не взяла на себя основное бремя воспитания не только трех их собственных детей, но и принятых в семью племянников, Курту, скорее всего, было бы гораздо труднее писать и весь его творческий процесс пошел бы наперекосяк. Он явно не сумел бы выкраивать время на творчество. Благодаря жене это время у него было. Писательскую карьеру Курта они выстроили вместе, и он это «с готовностью признавал»[740].

С Джилл Кременц Курт познакомился в 1971 г., когда его брак с Джейн все больше расшатывался, а сам он находился на пике славы. В 1979 г. он женился на Джилл. Она была на два десятка лет моложе. Она была амбициозным фотографом, уже хорошо известным в Нью-Йорке, уже утвердившимся как профессионал. Став женой Курта, она продолжала активно заниматься своим делом, однако параллельно помогала мужу с организацией его участия в различных мероприятиях и вела его рабочий календарь. Сделанные ею портреты К. В. приковывают взгляд, украшают обложки его книг и другую продукцию, связанную с его именем. Супруги удочерили девочку по имени Лили, так что Воннегут, можно сказать, вновь стал отцом.

~

Тут уместно привести еще одно высказывание К. В.:

Вообще-то я ни разу не видел, чтобы у писателей были некрасивые жены[741].

~

В 1969 г. я некоторое время жила у Курта с Джейн в их доме на мысе Код. Помню, как Джейн, стремительно проходя по гостиной и подбирая вещи, которым там не место (по пути к гаражу – она собиралась поехать в Бостон, взяв кого-то из детей в поход по магазинам), ненадолго остановилась, чтобы изложить мне свою теорию ведения домашнего хозяйства. Она объяснила, что тут как со швейцарским сыром: занимайся каждой «дыркой», которая попадется, как только она тебе попалась.

Одна из моих собственных теорий насчет брака основана на понятии «сосед по общежитию». Огромная часть брачной жизни подразумевает усвоение примерно тех же вещей, которые вам приходится усваивать вместе с тем, кто делит с вами комнату в общежитии. Ваш супруг или супруга – тоже такой «сосед». И очень полезно бывает отделять «соседские» проблемы от прочих. Это, между прочим, как раз и проделывает Курт в своем письме-контракте, адресованном Джейн (см. главу 1).

~

Еще цитата:

Близких часто раздражало, что я уделяю бумаге гораздо больше внимания, чем живым людям.

Я могу лишь ответить, что успех любого начинания зависит от полной сосредоточенности. Спросите любого великого атлета.

Чтобы все-таки отдать справедливость своим близким, Воннегут добавляет:

Или, говоря иными словами, я не считаю, что умею правильно жить, поэтому прячусь в раковину своей профессии.

А чтобы отдать справедливость себе как писателю – вот что:

Я знаю, что Далила сделала с Самсоном, чтобы лишить его силы. Она не состригла его волосы. Только лишила его способности сосредоточиться[742].

И на мысе Код, и в Нью-Йорке у Курта Воннегута был отдельный кабинет, где он мог писать. Если у вас нет такого помещения, можете уединяться в общественных местах, которые защитят вас от вторжений домашней жизни: к вашим услугам всевозможные кафе, «писательские комнаты»[743], библиотеки. Но даже если комната у вас есть, к вам могут открыть дверь, заглянуть через плечо, помешать. Впрочем, имейте в виду, что никто из окружающих не обладает телепатическими способностями и, в общем-то, не обязан угадывать, когда вы заняты, а когда – нет. Особенности вашего рабочего режима – целиком ваша задача. Пусть ваш партнер («сосед») знает эти особенности. Именно так и проверяется, насколько он уважает вашу работу: в обычной жизни, самым повседневным, бытовым образом[744].

~

В своем предисловии к «Фарсу», написанном в 1976 г.[745], Воннегут замечает:

У меня имеется кой-какой опыт по части любви – во всяком случае мне так кажется, хотя отношения с теми, кто мне нравился больше всего, можно с таким же успехом описать выражением «элементарная порядочность». Я хорошо с кем-то обращался, некоторое время или, может быть, даже невероятно долгое время, и этот кто-то в ответ тоже обращался со мной хорошо. Любовь тут вообще ни при чем.

Кроме того, я не в состоянии отличить свою любовь к людям от своей любви к собакам.

Любовь – там, где вы ее найдете. По-моему, это глупость – специально пускаться искать ее. По-моему, она часто может оказаться отравой.

Хотелось бы мне, чтобы те люди, которым вроде бы полагается любить друг друга, всякий раз, как начнут ссориться, говорили друг дружке: «Прошу тебя, поменьше любви, побольше элементарной порядочности».

Элементарно порядочен мой старший брат Бернард. Он занимается проблемами атмосферного электричества при университете штата Нью-Йорк в Олбани. Брат вдовец, он уже вырастил троих сыновей и сейчас самостоятельно воспитывает еще двоих. Надо отдать ему должное: делает он это совсем неплохо. С ним, несомненно, связаны мои самые давние и долгие воспоминания по части элементарной порядочности.

Даже в своей первой повести «Начальная подготовка» Воннегут ставит под сомнение устоявшиеся представления о том, что понятие «любовь» объемлет все тонкости близких отношений. Один из персонажей, Генерал, ушел на войну, когда его дочь была еще младенцем, так что у них было «не особо-то много времени, чтобы друг с другом как следует познакомиться». Позже он говорит ей:

– Я тебе не по душе, потому что ты думаешь – я над всеми издеваюсь. Ты думаешь – мне приятно всеми командовать.

– Не-е-ет, – со слезами в голосе возразила Хоуп. – Я тебя люблю, папочка, правда-правда.

– Я и не сомневаюсь. И никогда не сомневался. Но это совсем другое дело[746].

Персонажи «Синей бороды» обсуждают, что это такое – быть влюбленным:

– Все думают, у нас любовь, – сказал я однажды во время прогулки, и она ответила:

– Правильно думают.

– Ты ведь понимаешь, что я имею в виду.

– Как ты думаешь, что такое любовь? – спросила она.

– Да я не знаю.

– Тогда знай, что лучшее в любви – бродить вот так и радоваться всему вокруг. Если ничего другого у тебя не будет, жалеть нечего[747].

~

Воннегут часто описывает роли, которые общество традиционно навязывает мужчинам и женщинам, и демонстрирует, как они влияют на семейную жизнь – и на жизнь писателей в том числе.

В романе «Галапагосы» есть сцена, где человек, до смерти боящийся собак, делает предложение, но тут появляется злобный пес и начинает лаять на него. Бедняга поспешно залезает на дерево. Там он вынужден просидеть целый час. Потом он говорит этой женщине:

– Я не мужчина. Просто-напросто не мужчина. Я больше никогда вас не стану беспокоить и вообще не побеспокою ни одну женщину[748].

Повествователь в романе «Фокус-покус», вернувшись домой с войны во Вьетнаме, жалуется на свою жену и тещу: «эта дружная команда в игре в “дочки-матери” стала ко мне относиться как к докучному, но необходимому предмету бытовой техники – вроде пылесоса»[749].

В «Механическом пианино» жена пытается настоять на своем, общаясь с двумя мужчинами. Один резко замечает, что, если она не будет проявлять больше уважения к «мужскому уединению», он сконструирует

машину, у которой будет всё, что есть у тебя, и которая к тому же будет относиться к нему [другому мужчине – ее мужу] с уважением. ‹…› Нержавеющая сталь, обтянутая губчатой резиной и имеющая постоянную температуру 98,6 по Фаренгейту[750][751].

Патти Кин [из «Завтрака для чемпионов»] нарочно вела себя как дурочка, подобно многим другим женщинам в Мидленд-Сити. У всех женщин был большой мозг… но они не пользовались этим мозгом в полном объеме вот по какой причине: всякие необычные мысли могли встретить враждебное отношение, а женщинам, для того чтобы создать себе хорошую, спокойную жизнь, нужно было иметь много-много друзей.

И вот для того, чтобы выжить, женщины так натренировались, что превратились в согласные машины вместо машин думающих[752].

В «Колыбели для кошки» есть эпизод, где повествователь и героиня по имени Мона совершают запретный ритуал «боко-мару», после чего происходит следующее:

– С сегодняшнего дня ты больше ни с кем, кроме меня, этого делать не будешь, – заявил я.

‹…›

– ‹…› Мне как твоему мужу нужна вся твоя любовь.

‹…›

Она все еще сидела на полу, а я, уже в носках и башмаках, стоял над ней. Я чувствовал себя очень высоким, хотя я не такой уж высокий, и очень сильным, хотя я и не так уж силен. И я с уважением, как к чужому, прислушивался к своему голосу.

Мой голос приобрел металлическую властность, которой раньше не было.

И, слушая свой назидательный тон, я вдруг понял, что со мной происходит. Я уже стал властвовать[753].

~

В «Галапагосах», предпоследнем романе Воннегута, браки законодательно отменены с 23011 г. Повествователь объясняет, почему с этим институтом было связано так много проблем:

Мучительность брака в те времена объяснялась той же причиной, что и множество других несчастий разного рода: переразвитым мозгом. Этот громоздкий компьютер носил в себе столько противоречивых мнений о множестве разных предметов одновременно и так быстро переключался с одного мнения или предмета на другие, что спор между мужем и женой, находящимися в состоянии стресса, часто выливался в подобие потасовки на роликовых коньках с завязанными глазами[754].

Если бы «Мандаракс» [компьютер-переводчик] еще находился с ними, он бы наверняка припомнил к случаю пару пренеприятнейших высказываний о браке, скажем: «Брак – общность, состоящая из рабовладельца, рабовладелицы и пары рабов; и все это в двух лицах» (Амброз Бирс, 1842–?)[755].

Как показывает Воннегут, даже самое блаженное единение мужа и жены имеет свои недостатки. Повествователь в «Матери Тьме», двойной агент, подумывает написать об этом пьесу под названием «Das Reich der Zwei» («Государство двоих»):

Это должна была быть пьеса о нашей с Хельгой любви. О том, что в безумном мире двое любящих могут выжить и сохранить свое чувство, только если они остаются верными государству, состоящему из них самих, – государству двоих. ‹…›

‹…› Боже мой! Молодые люди участвуют в политических трагедиях с миллиардами действующих лиц, а ведь единственное сокровище, которое им стоит искать, – это безоглядная любовь

Das Reich der Zwei, государство двоих – Хельгино и мое, – ‹…› не намного выходило за пределы нашей необъятной двуспальной кровати.

‹…› О, как мы прижимались друг к другу, моя Хельга и я, как безумно мы прижимались! Мы не прислушивались к тому, что говорили друг другу. Мы слушали только мелодии наших голосов[756].

Погребенные в объятиях друг друга, они отказываются давать какой-либо отклик на внешний мир – или даже на себя самих в более полном и глубоком своем выражении.

~

А вот мудрые слова Воннегута насчет развода (уж он-то в этом понимал):

Я, стало быть, должен печься о ближнем? А как я о нем могу печься, если даже с женой и с детьми не разговариваю? Недавно у нас с женой [Джилл] вышла жуткая стычка из-за перестановок в доме, и она мне сказала: «Я тебя больше не люблю». А ей я в ответ: «Еще что такого же новенького сообщишь?» Она меня в тот день действительно не любила, и это было нормально. В другой раз выяснится, что она меня всё же любит – так мне кажется, так я надеюсь. Такое вполне возможно.

Если бы она решила закончить нашу совместную жизнь, то сказала бы: «Я тебя больше не уважаю». И тогда – вот тогда всё действительно было бы безнадежно.

Сегодня одна из типичных американских катастроф, каких можно было бы избежать, – это… обилие людей, обращающихся за разводом на том основании, что они больше не любят друг друга. Это все равно что сдать в скупку машину из-за того, что переполнилась пепельница. На самом деле замыкание происходит, когда больше не уважаешь того, с кем живешь, – и тут конец всей механике, от трансмиссии до мотора.

‹…›

«Проникайтесь уважением друг к другу». Вот это почти всем, кто в своем уме, по силам, а проникаясь уважением к другим день за днем и год за годом, человек явно сам станет лучше и другим сделает лучше[757].

~

Тем не менее даже после развода они с Джейн так и не утратили взаимного уважения.

~

Через несколько недель после своих первых родов (в возрасте тридцати девяти лет) моя приемная дочь заметила со своей неподражаемой сдержанностью: «Теперь я по-настоящему понимаю, что такое полная занятость».

В «Синей бороде» есть сцена, где персонажи обсуждают искусство и семейную жизнь:

– Я всегда хотел быть художником.

– Ты мне никогда об этом не говорил.

– Не думал, что у меня получится. Теперь думаю – получится.

– Слишком поздно тебе начинать, да и рискованно для семейного человека. Проснись! Разве для счастья не достаточно просто хорошей семьи? Другим-то достаточно, – говорила она[758].

А вот что К. В. пишет в «Вербном воскресенье»:

Я с радостью согласился бы принять «Выпуск 57-го» [хит в стиле кантри, где поется о мечтах обычных людей и об их жизни] в качестве гимна нашей страны, хотя бы ненадолго. Многие говорят, что у нас [у моего поколения] уже есть гимн, поэма моего друга Аллена Гинзберга «Вопль». ‹…› Мне очень нравится «Вопль». Как он может не нравиться? Просто он не имеет особого отношения ко мне или к моим друзьям. ‹…›

И еще одно. Тоже без обид: самый важный и зачастую горький опыт в жизни у меня и у многих других связан с воспитанием детей. «Вопль» не знает этого опыта[759].

«Самый важный», «горький» опыт. Родительство совершенно преображает твою жизнь, предъявляет такие огромные требования, каких не предъявит ничто другое. Творческие люди часто становятся чрезвычайно скверными родителями. Если уж вы решили обзавестись детьми, отнеситесь к этому трезво. Родительство – тоже вид искусства.

«Мать и отец, – пишет Марк Воннегут, – в преклонном тридцатипятилетнем возрасте, испытывая большие финансовые затруднения (это было за десять лет до выхода “Бойни номер пять”), взяли в семью еще четверых детей, а также двух собак и одного кролика. Независимо от того, что хорошего или плохого мои родители делали или не делали на протяжении остальной жизни, это был совершенно правильный поступок»[760].

Воннегут говорит (в «Сиренах Титана», устами своего персонажа Константа):

‹…› Мы поняли, что смысл человеческой жизни – ‹…› только в том, чтобы любить тех, кто рядом с тобой, кто нуждается в твоей любви[761].

~

Но правильные поступки зачастую дорого обходятся.

К распаду брака Курта и Джейн, длившегося больше четверти века, привело множество факторов. Возможно, одним из этих факторов как раз стало напряжение, вызванное необходимостью на практике проявлять любовь к стольким детям в течение стольких лет.

~

Каким отцом был Курт Воннегут? В 1982 г. его старшая дочь Эди вспоминала кое-какие подробности, которые позволяют получить некоторое представление об этой стороне его жизни:

Когда мне исполнилось шестнадцать и я стала всё больше своевольничать, я решила начать звать отца «Младший». Просто «Младший» – и всё. К примеру: «Эй, Младший, а можно ты меня подбросишь до Гианниса?[762]» Меня никогда не наказывали за эту дерзость. Более того, мне даже никто не делал замечаний насчет этого. Он просто откликался на это прозвище, словно ничего не изменилось. Думаю, его вряд ли так уж радовал этот новый уровень фамильярности. Ведь это, прямо скажем, неподходящее прозвище для отца, тем более когда он такой высокий. И потом, в этом имени – «Младший» – сквозила какая-то снисходительность. Но он никогда не возражал. Мне-то казалось, что это забавное прозвище, я его так называла любя. Это как бы уравнивало нас в размерах. Думаю, мне казалось, что я вполне могу вот так «уменьшить» его, из-за одного случая, который произошел, когда мне было двенадцать. Помню, меня тогда очень беспокоили всякие серьезные вопросы насчет жизни, Бога и прочего, я совсем запуталась и спросила у него, в чем тут вообще дело, я-то думала – он знает, ведь он же старше, он – мой отец. То, что он сказал, стало для меня первым большим откровением в жизни. Он сказал, что мы с ним по большому счету почти ровесники. С нашей точки зрения, между нами колоссальная разница в возрасте, но если взглянуть на это в космических масштабах, то он, может быть, всего на полсекунды старше меня, а может, разница и того меньше… и что мы оба одновременно впервые испытываем одно и то же. Скажем, когда умерла наша собака, это для нас обоих было первое такое переживание. И еще он сказал, что он не лучше умеет управляться с жизнью, чем я. Это стало для меня такой новостью. Я-то думала, придет время – и он посвятит меня во все, что знает. С тех пор я его в каком-то смысле воспринимала как ровню, как приятеля, как совершенно обычного человека, который, как и я, пытается впотьмах разобраться во всяких вещах. Я очень ценю такой его подход, и я восхищаюсь тем, что он не стал разыгрывать из себя всезнающего мудреца. Благодаря этому я стала относиться к нему прежде всего как к человеку, а потом уж – как к отцу. Кроме того, благодаря этому я уже с ранних лет в полной мере осознала: осмыслить, что происходит, я должна сама. Думаю, всё это – Правда, и я за нее благодарна. ‹…› Отсюда и прозвище «Младший». ‹…› Через какое-то время после того, как я начала его так называть, он перестал официально употреблять слово «младший» после своей фамилии. В этом был глубокий философский смысл. Может, его просто достало, что дочка вечно кличет его «Младшим». Надо сказать, я его больше так не называю. Я его называю «папа». Хотя меня так и тянет называть его «Младший», или «Попрыгунчик», или «Мужичок», или еще каким-нибудь очень нежным, забавным, фамильярным прозвищем. Скажем, «Пушистик» или «Селезень»[763].

Глава 37

Вместе лучше, или Сообщество

Кого больше интересует писательство, чем других писателей? Ваши приятели, друзья, родные, может, и пекутся о вас, но если писательство – не их страсть, не ждите, что они будут печься о писательстве – в том числе вашем – так же активно и увлеченно, как ваши собратья по ремеслу.

Вспоминаю такой случай. Во время ланча с Куртом и Джилл – вскоре после того, как они вернулись из поездки на Галапагосы, где Курт проводил исследования для одноименного романа, – я спросила, как им понравилось путешествие. Курт ответил с большим энтузиазмом, Джилл – с гораздо меньшим. Курт заметил: очень мило со стороны Джилл, что она согласилась его сопровождать, потому что путешествовать она вообще-то не любит.

Нечестно ожидать, что ваши друзья или ваш партнер всегда будут любить то, что любите вы, не говоря уж о том, чтобы стать вашими первыми помощниками, редакторами, наставниками. А значит, окружающее вас писательское сообщество, пусть даже и не самое тесное, может служить наиболее ценным инструментом для того, чтобы поддерживать на должном уровне ваш творческий настрой и позволять вам как следует практиковаться.

~

Еще несколько цитат из К. В.:

Все эти сообщества приносят большое утешение человеку[764].

Знаете, до недавних пор у человеческих существ обычно имелось постоянное сообщество родственников. Человек мог когда угодно пойти в любой из десятка домов своих родных. И когда у супругов случалась размолвка, жена или муж могли отправиться в какой-нибудь из этих домов, который был буквально в двух шагах, на той же улице, – и пожить у близкого родственника, пока муж или жена не оттает. Или, скажем, если подросток решал, что ему до смерти надоело жить с родителями… он мог пойти к своему дяде и какое-то время перекантоваться у него ‹…›. А теперь такое уже невозможно. Каждая семья заперта в своем тесном ящичке[765].

Всякого рода художники – это, по сути, большая семья ‹…›. Художники обычно неплохо друг друга понимают, не надо почти ничего объяснять[766].

~

Курт Воннегут еще в детстве познал ценность такой «большой семьи» – в летние месяцы, на озере в северной части Индианы: его отец и тетка с дядькой по отцу сообща владели там коттеджем.

В телефонном справочнике [Индианаполиса] было много Воннегутов. ‹…› И на озере Максинкуки… меня все время окружали родственники. Ну, всякие двоюродные братья-сестры, дядюшки, тетушки. Это был прямо рай[767].

Случись ему там заблудиться…

Замкнутое кольцо, по которому я двигался вдоль берегов, обязательно приводило меня к неотапливаемому деревянному коттеджу на утесе, возвышавшемся над озером, и четырем примыкающим домикам, битком набитым близкими родственниками. Главы семейств, обитавших в этих домиках, – все они были сверстники отца – тоже детьми проводили лето на озере Максинкуки ‹…›[768].

Именно в этот коттедж Воннегут привез молодую жену на медовый месяц – сразу же после увольнения из армии. Впрочем, к тому времени домик уже продали какому-то совершенно чужому человеку.

Потом один «большой любитель истории здешнего края», словно бы развивая тему, собрал вокруг себя инвесторов-единомышленников и спас коттедж от сноса, на который его обрек в 2012 г. один из девелоперов. Сегодня это строение служит «воплощением духовного возрождения коттеджной культуры, которой некогда так наслаждалось семейство Воннегутов» – именно так его предлагают потенциальным арендаторам на соответствующем сайте[769]. Вы сами при желании можете насладиться этой культурой. Но, разумеется, воннегутовского семейства там уже не будет.

~

Антропологические штудии Воннегута тоже повлияли на его идеи насчет человеческих сообществ. Это подтверждает и его поездка в 1970 г. в раздираемую гражданской войной Биафру. Он сообщал:

Полагаю, генерал Оджукву дал нам некоторое представление о том, почему биафрийцы способны переносить такие тяготы, не ожесточившись сердцем. Все они обладали той эмоциональной и духовной силой, которую способна дать огромная семья. ‹…› [В семье самого генерала] насчитывалось три тысячи человек. И он знал каждого из них в лицо и по имени, знал его репутацию.

Более типичная биафрийская семья обычно состоит из нескольких сотен душ. Такие семьи заботятся о своих… прочно укоренены на земле… часто встречаются, чтобы проголосовать за какие-то семейные вопросы, причем в таком голосовании на равных принимают участие мужчины и женщины[770].

Воннегут полагает, что подобный механизм выживания (хоть он и доведен у биафрийцев до крайности) стоило бы по возможности применять и в других местах – просто для того, чтобы жить лучше.

В воннегутовских текстах то и дело всплывает тема благотворной принадлежности к сообществу близких людей – и тема печальной нехватки таковой. Второстепенные персонажи часто стремятся к родственности или показывают, каким благом может стать даже хрупкое, наскоро собранное сообщество. Возьмем, скажем, сцену в «Завтраке для чемпионов», где Килгора Траута подвозит водитель грузовика:

Водитель завел разговор о друзьях. Он сказал, что ему очень трудно поддерживать настоящую дружбу, потому что он все время в дороге. ‹…›

Он решил, что Траут, занимаясь таким делом, как установка комбинированных алюминиевых рам со ставнями, имел все возможности по ходу работы завязывать множество прочных дружеских связей.

– Ведь как получается, – сказал водитель. – Вы работаете с людьми изо дня в день, устанавливаете эти самые рамы – как же тут не сойтись друг с другом поближе?

– Я работаю один, – сказал Траут.

‹…›

– Ну, все равно, – упорствовал он [водитель]. – У вас есть приятели, есть с кем провести время после работы. Выпить пивка, в картишки перекинуться. Анекдотик рассказать.

Траут только пожал плечами.

– Вы же ходите каждый день по одним и тем же улицам, – сказал водитель. – Встречаете столько людей, да и они вас, наверно, знают, потому что улицы-то всегда одни и те же. Вы говорите: «Привет», и они вам отвечают: «Привет». Вы их даже по имени называете. И они вас называют по имени. Если вы влипнете в какую-нибудь историю, они вам помогут, потому что вы – из их города. Вы все заодно. Видят-то они вас каждый божий день[771][772].

Едва выйдя из тюрьмы, в первое же утро на свободе, повествователь в «Рецидивисте» с опаской приближается к кофейне, ощущая себя старым и уродливым: ему кажется, что все будут глядеть на него с отвращением.

А все-таки я набрался духу туда войти – и вообразите мое удивление! Словно бы я умер и на небо вознесся. Подлетает официантка, говорит: «Садитесь, миленький мой, садитесь, сейчас кофе принесу». Я-то рта раскрыть не успел.

Ну, уселся я, смотрю, всех посетителей, кто бы ни были, уж так привечают, не поверишь. Официантка сыпет направо-налево «миленький мой», да «лапушка моя», да «дорогие вы мои». Как в приемной «скорой помощи» после какой-нибудь катастрофы. И не важно, из какого круга потерпевшие, какая у них кожа. Всем одно и то же чудесное лекарство дают, то есть кофе. А катастрофа-то в данном случае понятно какая – солнце поднялось, утро[773].

~

Интервьюер из журнала Playboy спросил Воннегута: «Может ли наша страна как-то поощрять рост больших семей?»

Ответ:

Законодательно. Я сейчас пишу один рассказик про Килгора Траута, он как раз об этом. ‹…›

‹…› В общем, президенту случается посетить Нигерию, а там большие семьи в моде с сотворения мира. ‹…› И вот президент решает поручить американским социальным службам: пускай их компьютеры специально подыщут каждому по нескольку тысяч родственников[774].

Эта идея о «специально подысканных родственниках» выросла из рассказика о Трауте в одну из главных сюжетных линий романа «Фарс, или Долой одиночество». В нем будущий президент провозглашает эту идею в предвыборной программе:

Я говорил о великом американском одиночестве, этой излюбленной народом теме. Карта оказалась беспроигрышной. Сама по себе эта тема могла бы принести победу кому угодно. А я просто-напросто не умел ни о чем другом говорить. Потрясающее совпадение.

Позор, говорил я, что такую простую и приемлемую схему против одиночества никому не пришло в голову извлечь на свет божий на более раннем историческом этапе развития Америки. Сколько ненужных злодеяний пришлось совершить детям Америки! И злодеяния эти совершались не из чистой любви к греху. Причиной всему было великое одиночество!

Когда я закончил речь, ко мне на четвереньках подполз пожилой мужчина. Он рассказал грустную историю о том, как пристрастился одно время скупать страховки, облигации государственных займов, всякое барахло, «незаменимое в хозяйстве», автомашины и т. п. И он совершенно не нуждался во всех этих вещах. Просто он надеялся породниться с коммивояжером.

«У меня не было родни, и мне постоянно ее не хватало», – сказал он

«Всем не хватает», – ответил я

Он рассказал мне, что одно время изрядно выпивал. Но делал это исключительно из желания обрести родственников. Он пытался брататься с завсегдатаями баров. «Бармен становился чем-то вроде отца родного, вы меня понимаете? Но в самый неподходящий момент заведение закрывалось».

«Понимаю», – ответил я. И рассказал ему полуправду о себе самом. Потом эта история стала ужасно популярной и очень помогла мне в предвыборной кампании. «Я тоже когда-то был очень одинок, – сказал я. – Свои самые сокровенные мысли я мог доверить одной лишь кобыле по кличке Бадвайзер»[775].

~

Оттуда же:

«Вас изберут президентом, я получу кучу новых искусственных родственников, – рассуждал мужчина. – ‹…› Что делать, если попадется новоиспеченный родственничек, которого я на дух переносить не буду?»

«Что тут необычного – родственничек, которого вы терпеть не можете?» – парировал я. ‹…›

‹…› За все свои годы в политике я никогда не адресовал никаких крепких выражений в адрес американского народа.

Поэтому когда я наконец решился к ним прибегнуть, это возымело мощнейшее действие. ‹…›

«Мистер Грассо, я лично буду очень огорчен, если после того, как меня изберут на пост президента, вы не пошлете всех ненавистных вам искусственных родственников, братьев, сестер, кузенов и кузин, подальше со следующими словами: катись-ка ты к чертям собачьим! Катись-ка ты к едрене фе-е-ене-е-е!”»[776]

~

Имеет смысл вспомнить и про Кливленда Лоуза, персонажа «Рецидивиста»:

‹…› Гарвардский китаец близко сошелся с Кливлендом Лоузом и уговорил его, когда война кончилась, поехать в Китай, а не домой, в Джорджию. Когда Лоуз еще мальчишкой был, его двоюродного брата заживо сожгла толпа, а отца ночью вытащили из дома и отхлестали бичами эти, из Ку-Клукс-Клана, да и его самого перед армией два раза избивали за то, что он хотел на избирательном участке зарегистрироваться. Понятно, коммунисту этому сладкоголосому не стоило больших трудов его убедить. Ну вот, он, как сказано, два года плавал на судне вдоль побережья Желтого моря, разнорабочим был. Говорит: несколько раз он влюблялся, только никто не ответил взаимностью.

– Так вы поэтому и вернулись назад? – спрашиваю.

Нет, говорит, прежде всего по другой причине – там церковной музыки негде было послушать.

– И гимн ни с кем не споешь, – продолжает он. – Да и еда у них, знаете…

– Плохая? – спрашиваю.

– Ну что вы, очень даже хорошая, – говорит. – Только такая, про которую как-то и вспоминать неохота.

– Угу, – кивнул я.

– Нельзя же просто жевать да жевать. Хочется словечком перекинуться: славно, мол, приготовлено или не очень. А много ли таких, кто в этой их еде толк знает?[777]

Воннегут ненавязчиво показывает мириады нитей, которые могли бы нас связывать (род занятий, биография, жизненные цели, да мало ли что еще), чтобы мы, фигурально выражаясь, были вместе с теми, кто «знает толк в нашей еде».

‹…› Подчеркивалось, что сама по себе идея создания искусственных разветвленных семей в Америке не нова. Испокон веков врачи считали себя тесно связанными с врачами, адвокаты с адвокатами, писатели с писателями, атлеты с атлетами, политики с политиками и т. д. и т. п.[778].

Воннегут признавался:

Из всех моих знакомых больше всего я интересуюсь, как ни странно, судьбой тех, с кем работал в Центральном новостном бюро компании «Дженерал электрик» в Скенектади, штат Нью-Йорк – с 1948-го по 1951-й, когда мне было 26–29 лет. ‹…›

Другие люди, как я слышал, тоже бывают иррационально привязаны к тем, с кем их в ранней молодости столкнула судьба. Так бывает. Обычное дело[779].

Однажды Воннегут посетил Шарлоттсвилль, чтобы выступить в Вирджинском университете:

‹…› Главное, что случилось в ту поездку, – я узнал, как поживает мой друг детства. Он был на два года младше меня и жил в соседнем доме. В 1930-е мы были не разлей вода. ‹…› Так вот, когда я был в Шарлоттсвилле, этот друг детства прислал мне записку, и – черт меня подери – он возглавил университетский факультет астрономии! ‹…›

Мы… долго говорили о его работе – он занимался в основном радиотелескопами – и о моих занятиях. Поговорили о детях. У них все шло хорошо. Мы вспомнили о соседских собаках, которых хорошо знали и которые хорошо знали нас[780].

Если вы чувствуете одиночество и вам кажется, что вас никто не поддерживает, полезно составить список групп, в которые вы так или иначе входите: от ваших кровных родственников, соседей и друзей до тех, кто занимается вместе с вами йогой или приходит пить кофе в ближайший к вам «Старбакс». Не забудьте и о знакомых домашних животных.

~

К. В. замечает:

Как американцы победили Великую депрессию? Мы сплотились. В те дни члены профсоюзов называли друг друга «брат» и «сестра», без всякой иронии[781].

После инаугурации Дональда Трампа количество звонков обеспокоенных граждан на коммутатор Капитолия (с 31 января по 2 февраля) стало рекордным в истории США – за три дня столько не звонили еще никогда. Линии оказались перегружены[782]. В ходе знаменитого Марша женщин на Вашингтон до столицы дошли около 470 тысяч протестующих. Примерно каждый сотый американец принял участие в подобном марше – они шли по всей Америке[783] (и даже по всему миру). Избрание Трампа наэлектризовало народ, вынудив людей вступать во всевозможные организации, дабы защитить свои гражданские свободы, окружающую среду, репродуктивные права женщин, права иммигрантов и много что еще. Резко увеличилась посещаемость собраний городских советов и гражданских групп, а также количество петиций и обращений, адресованных Конгрессу.

Во времена кризисов люди объединяются ради общей цели – личной или политической.

Но Анонимную антиалкогольную ассоциацию я, не сомневайтесь, ценю очень высоко, как и Анонимную ассоциацию карточных игроков, а также кокаинистов, клиентов супермаркета, обжор и т. д. Все эти ассоциации доставляют мне, изучавшему антропологию, чувство радости, поскольку благодаря им американцы обретают нечто не менее им необходимое, чем витамин С, – сознание принадлежности к большой семье, а ведь его столь многим из нас так недостает в условиях этой цивилизации[784].

[Эти группы] очень похожи на кровное братство, потому что каждому в них случилось пережить схожую катастрофу ‹…›. Вот одна из самых очаровательных их особенностей: в них вступает множество людей, которые даже не являются пьяницами [или не страдают той зависимостью, борьбе с которой посвящает себя группа] ‹…› потому что участие в такой группе дает огромные социальные и духовные преимущества[785].

У писателей тоже есть чем поделиться друг с другом – душещипательными историями (во многом схожими), амбициями, вдохновением, полезными советами или куриным бульоном. Они обмениваются неоконченными текстами, чтобы получать отклики и помощь коллег. Они вовсю общаются. Они сколачивают организации (например, ПЕН-центры), призванные защищать свободу слова и свободу печати, а также оказывать помощь писателям всего мира, когда те чувствуют угрозу со стороны властей и т. п.

~

Армия – целеустремленная, всегда ориентированная на действия в кризисной ситуации организация, состоящая из людей, оторванных от родного дома, – умело использует потребность человека в сплочении с себе подобными. Там и подружились Курт Воннегут-мл. и Бернард О’Хэйр (упоминаемый в «Бойне номер пять» и еще кое-где):

В армии выдумали особую такую систему – «Поддержи товарища» называлась. Каждый рядовой обученный должен был выбрать себе во взводе кого-то другого, чтобы с ним возиться, о нем заботиться, – у прочих на это времени не хватало. А тот, само собой, тоже своему наставнику внимание оказывает, так что никто не будет чувствовать себя одиноким. ‹…› Так что мы с О’Хэйром, так сказать, сразу друг за друга зацепились.

И это сработало. Их вдвоем отобрали в батальонную разведку. О’Хэйр прошел предварительную подготовку: его обучали, как пробраться вперед, за расположение части, и «выведать, что там да как у противника». Воннегут такую подготовку не проходил.

Насчет того, что никакой подготовки я, до того как попасть в пехоту, не проходил, я сказал одному О’Хэйру, а то еще сочтут, что надо бы мне подготовиться, только этого недоставало! Кроме того, расставаться с О’Хэйром мне вовсе не хотелось [курсив мой. – С. М.][786].

Они вместе пережили бои, плен, бомбежки Дрездена – и не переставали общаться до конца жизни.

~

Воннегут часто воздает хвалу человеческим сообществам как бастионам поддержки, однако в той же мере и критикует их недостатки. Он предостерегает: склонность вливаться в группу может оказывать на нас тлетворное влияние.

Вот как Траут объяснял, почему человеческие существа не в состоянии отвергнуть идею, даже если она скверная:

«На Земле идеи служили значками дружбы или вражды. Их содержание никакого значения не имело. Друзья соглашались с друзьями, чтобы выразить этим дружеские чувства. Враги возражали врагам, чтобы выразить враждебные чувства.

‹…› Соглашения продолжались и продолжались – и не ради здравого смысла, или порядочности, или самосохранения, а просто из дружеских чувств.

И земляне продолжали демонстрировать дружеские чувства, когда лучше им было бы подумать как следует. ‹…› Так что они были обречены»[787].

Сообщества, создаваемые по разного рода поверхностным признакам, «по определению», – элитаристские. Считается, что в них имеют право входить лишь те, кто принадлежит к определенному классу и т. п. Устами вымышленного повествователя в «Завтраке для чемпионов» Воннегут говорит: последствия этого могут быть губительны.

А вот голос повествователя из романа «Фокус-покус»:

Вьетнамская война не затянулась бы надолго, если бы людям от природы не было свойственно думать: все, кого я не знаю и не желаю знать, не стоят внимания, даже если они умирают в муках. Некоторые представители человечества боролись с этой совершенно естественной склонностью и проявляли жалость к несчастным чужакам. Но вот о чем свидетельствует История, о чем История кричит во весь голос: «Их всегда было так мало!»[788]

Преподаватели, обучавшие Воннегута антропологии, подчеркивали негативные аспекты изучавшихся ими обществ, где все связаны друг с другом тесными узами:

Это Народное общество прежде всего изолировано от всех остальных и занимаемое им пространство считает органически принадлежащим ему одному. Оно возникает на данной почве и ни на какой другой возникнуть не может. ‹…› Относительно того, что есть жизнь и как надлежит поступать в любой ситуации, все думают примерно одинаково, так что поводов для спора почти не бывает.

‹…› Доктор Редфилд, впрочем, не выносил сентиментальных восторгов по поводу Народного общества, утверждая, что оно сущий ад для каждого, кто наделен живым воображением, ненасытным любопытством, потребностью экспериментировать и изобретать – или же неискоренимым ощущением комического[789].

(То есть, к примеру, для кого-то вроде Курта Воннегута.)

Когда ощущается нехватка витаминов или минеральных веществ, последствия непременно тяжелые. И нехватка Народного общества (далее – ННО) нередко тоже влечет за собой такие последствия. Начинается с того, что человек, страдающий ННО, подавляет в себе способность мыслить – так надо, чтобы стать членом искусственно созданной большой семьи, которая объединяет психов. Сразу приходит на ум «семья» Чарльза Мэнсона – семья убийц. И еще – коммуна, организованная в Гайане преподобным Джимом Джонсом («сегодня же будете со мною в раю»): детям давали раствор наркотиков с цианидами, потом выпивали его сами[790].

~

Могучий разум Воннегута многое знал о недостатках «Народных обществ», однако К. В. признавался:

А все равно я по сей день ловлю себя на грезах, как окажусь среди сходно думающих людей и мы будем жить где-нибудь в умеренном климате, на лесной поляне у озера ‹…›[791].

Всю жизнь он искал сообщества.

Оказываясь один в номере мотеля где-нибудь в большом городе, я непременно отыскиваю Воннегутов и Либеров [Либер – девичья фамилия его матери] в местном телефонном справочнике ‹…›[792].

Есть студенческая групповая фотография: на ней пылкий юный Курт Воннегут-младший, студент Корнеллского университета, сидит на полу (в переднем ряду, посередине) рядом со своей будущей женой.

Перебравшись в Айова-Сити, они с Джейн тут же вступили в местный сельский клуб, стремясь сделаться частью здешнего «сообщества». Я год подрабатывала официанткой в этом самом клубе и не могла представить, что они там могут найти. И в самом деле – ничего у них не получилось. Позже Курт признался мне, что в клубе к ним относились без особой приветливости, так что они вскоре покинули его. Им предстояло найти более разнообразное и более подходящее им сообщество – сообщество преподавателей и студентов Писательской мастерской.

Воннегут обожал театр за его коллективную оживленность. На мысе Код он активно участвовал в деятельности местного театра и библиотеки. Позже – время от времени погружался в драматургию. В одном его рассказе[793] руководитель драмкружка предлагает незнакомой девушке попробовать себя в одной из ролей. Эта девушка, «дивной красоты», занимается тем, что ездит по разным городам, обучая сотрудников магазинов пользоваться новой машиной для выписывания счетов. «С виду она [эта девушка] была какая-то деревянная – сама почти машина ‹…›». Она вежливо выслушивает его предложение.

Девушка очень удивилась и даже немного оттаяла.

– Знаете, мне еще никогда не предлагали поучаствовать в каком-то общем деле.

– Посудите сами: нет лучше способа быстро познакомиться со множеством хороших людей, чем сыграть с ними в спектакле[794].

~

Вероятно, самую сложную задачу облечь в слова нашу склонность вливаться в группы единомышленников Воннегут ставит себе в «Колыбели для кошки», где возникает понятие карасса.

‹…› Человечество разбито на группы, которые выполняют Божью волю, не ведая, что творят. Боконон называет такую группу карасс[795].

Именно то, что члены группы не осознают своей принадлежности к ней, отличает ее от всех прочих групп. Чтобы подчеркнуть это важнейшее различие, Воннегут придумывает еще один термин:

То, что Хэзел как одержимая искала хужеров[796] по всему свету, – классический пример ложного карасса, кажущегося единства какой-то группы людей, бессмысленного по самой сути, с точки зрения Божьего промысла, классический пример того, что Боконон назвал гранфаллон. Другие примеры гранфаллона – всякие партии, к примеру, Коммунистическая партия, «Дочери американской Революции», «Всеобщая электрическая компания» и Международный орден чудаков – и любая страна в любом месте в любое время[797][798].

Может, эти «гранфаллоны» и бессмысленны «с точки зрения Божьего промысла», но Воннегут показывает (пусть и очень ненавязчиво), что они дают своим членам чувство благополучия – и тем значимы для них. Воннегутовские идеи, которые иной раз могут показаться звучащими абсурдно, показывают целую палитру плюсов и минусов жизни в составе сообщества.

~

Читатели нередко злоупотребляют термином «карасс», как я заметила, преподавая «Колыбель для кошки». Они извращают его, переворачивая вверх тормашками (как вообще свойственно человеку), считая, что он означает легко распознаваемую группу единомышленников. «Ты – из моего карасса!» – частенько восклицает кто-нибудь, обращаясь к тому, кто, как выяснилось, тоже обожает Воннегута.

Поищите в Google слово «карасс» (karass), и вы обнаружите несколько определений, иные из которых совсем не похожи на воннегутовское. Кто-то склоняется к идее «попутчиков», кто-то пересказывает своими словами изначальную дефиницию, которую дал Воннегут. Кто-то указывает, что это слово образовано от других, сходных с ним по звучанию (увы, это заблуждение, о чем уже говорилось в главе 21). Всё это вполне понятно, вполне объяснимо, даже мило. Некоторые уверяли меня, что даже сам Курт иногда употреблял этот термин неверно! Всем нам так хочется разобраться в устройстве мира, придать миру хоть какой-то смысл, вписаться в какое-то сообщество.

Но если вы сумеете выявить, кто принадлежит к вашему карассу, это будет противоречить исходному определению. Товарищи по карассу не знают, что они – товарищи по карассу. Она исполняют волю Божью – таинственную и неисповедимую. Божью, а не свою собственную.

Вот что говорит на сей счет Боконон – вымышленный гуру, создатель карассов:

«Если вы обнаружите, что ваша жизнь переплелась с жизнью чужого человека, без особых на то причин, – пишет Боконон, – этот человек, скорее всего, член вашего карасса».

‹…› «Человек создал шахматную доску, Бог создал карасс». ‹…› Для карасса не существует ни национальных, ни ведомственных, ни профессиональных, ни семейных, ни классовых преград.

Он лишен формы, как амеба[799].

~

От рождения нам с братом достались совершенно разные мозги. ‹…›

Но благодаря этим самым мозгам (и несмотря на их безалаберность) мы с Бернардом принадлежим к разветвленным искусственным семьям, что дает нам право претендовать на родство по всему земному шару.

Он – брат ученых всего мира. Я – брат всех писателей. Мысль эта будоражит и успокаивает одновременно. Дикое везение, ибо человеческому существу необходимо иметь ну очень много родственников[800].

Если вы писатель – вы тоже принадлежите к сообществу писателей мира. Какой совет вам дал бы Воннегут? Старайтесь воспользоваться этим на всю катушку, извлечь из этого всё возможное.

~

В начале своего творческого пути Воннегут нередко посещал слеты фантастов[801].

Переехав в Нью-Йорк, он стал очень активным членом ПЕН-клуба, международной писательской организации. С Сидни Оффитом, который позже стал его близким другом, он познакомился как раз на семинаре ПЕН-клуба – в 1970 г.

Думаю, [каждый писатель] просто обязан вступить в эту группу. Пускай даже человек – фашист или куклуксклановец: если он писатель, ему самое место в ПЕН[802].

Впрочем, едва ли фашист или куклуксклановец захочет присоединиться к этой организации, ведь в ее уставе прямо сказано: «Американский ПЕН-центр находится на пересечении литературы и правозащиты, дабы отстаивать свободу открытого выражения мнений в Соединенных Штатах и по всему миру».

Сегодня в моей папке «Входящие» появилось письмо со следующей темой: «Дорогие писатели, вы не одиноки». Его прислала редакция журнала Poets & Writers Magazine.

Ныне, в XXI в., у писателей есть множество способов связи и объединения: тут и учебные семинары, и журналы, и тематические сайты, и блоги, и Facebook, и конференции, и возможность побыть «писателем-резидентом» в каком-нибудь университете[803], и «писательские комнаты», и литературные чтения, и всевозможные организации, и группы писателей-единомышленников.

~

В 1951 г., когда Воннегут с трудом пробивал себе путь самостоятельно, он писал своему другу Миллеру Харрису:

Дорогой Миллер,

тут у меня появились довольно смутные мысли насчет того, что я бы хотел прибавить к письму, которое недавно тебе послал. ‹…› Под влиянием блистательно-нервного наставника по фамилии Слоткин [работавшего тогда на факультете антропологии Чикагского университета] меня заинтересовала идея создания школы. ‹…›

‹…› Слоткин говорит: никто из тех, кто достиг вершин в искусстве, не действовал в одиночку, он был лишь первым среди группы единомышленников. Эта максима вполне применима, скажем, к кубистам, и у Слоткина есть масса убедительных доказательств, показывающих, что ее можно приложить к Гёте, Торо, Хемингуэю и почти всем остальным фигурам такого же рода.

Пусть даже это не на 100 % верно – это достаточно верно, чтобы меня заинтересовать. А может, это мне даже пригодится.

По словам Слоткина, школа дает человеку ту фантастическую дозу храбрости, которая требуется для того, чтобы осмелиться добавить что-то к уже существующей культуре. Она дает ему задор, боевой дух, ресурсы в виде множества мозгов, а еще (может, это вообще самое главное) – невиданную, очень предвзятую уверенность в себе…

Еще Слоткин говорит, что человек, который занимается искусством, непременно будет принадлежать к какой-нибудь школе, хорошей или дурной, тут уж никуда не денешься. Не знаю, к какой школе принадлежишь ты. Моя школа сейчас состоит из Литтауэра и Уилкинсона (это мои агенты), а также Бергера – и это всё…

‹…› Речь не о том, чтобы отыскать мессию, а о том, чтобы группа создала такового сама, а это тяжелая работа, и для нее требуется немало времени.

Если такие штуки где-то действительно происходят (не в Париже, уверяет Теннесси Уильямс), то я бы с радостью к ним подключился[804].

Много лет спустя Воннегут отмечал в статье о Джексоне Поллоке, написанной для журнала Esquire:

Рядом с другими основоположниками важных направлений в искусстве Поллок уникален в том смысле, что его единомышленники и последователи накладывали краску не так, как делал это он сам. ‹…› Поллок не создал школы разбрызгивающих. Остался в этом отношении единственным. ‹…› Ту семью, которая возникла вокруг Поллока, сблизило вовсе не общее для всех, кто в нее входил, представление, какой по сути должна быть картина. Зато у входивших в нее не было разногласий относительно того, где черпать вдохновение: только в бессознательном, там, где бьется жизнь, но невозможно жизнеподобие, как и морализаторство, и политические мотивы, а значит, невозможно повторение простых, устаревших сюжетов»[805].

Музыкант Брайан Ино придумал слово «scenius» («сцений») для обозначения того понятия, которое Воннегут стремится описать в своем послании Харрису: «Сцений – это разум и интуиция всей культурной сцены. Это коллективная форма гения», – говорит музыкант. Иными словами: «Сцений – тот же гений, только он воплощен в сцене, а не в генах. ‹…› Это та высшая степень творческой способности, которую иногда могут вырабатывать группы, места или “сцены”»[806].

~

Преподаватель Воннегута прав. Даже если вы не принадлежите к какой-нибудь изысканной школе (сюрреалистам, архитекторам баухауса, битникам…), вы как художник все равно невольно будете частью какой-то группы, связанной общими идеями, представлениями, чувствованиями и т. п.: скажем, будете принадлежать к магическим реалистам, или адептам черного юмора, или экофабулистам, или – в том числе вместе с перечисленными – к более широким группам, объединенным по жанру, расе, полу, религии, национальности… Поэтому, быть может, вам стоит поступить так же, как склонен был поступать молодой Воннегут. Принимайте каждый зов, который вроде бы отвечает направлению вашей работы, придерживайтесь того, с чем ощущаете общность, – и тем самым напитывайтесь новыми силами.

Еще из К. В.:

Всякий, кто когда-нибудь закончил книгу (неважно, опубликовали ее или нет, неважно, стоящая она или дрянная), – наш коллега[807].

Сам тот факт, что вы завершили художественный текст, которым вы гордитесь и который вы старались сделать как можно лучше, делает вас моим кровным родственником, таким же близким, как мой брат Бернард[808].

Так Воннегут ответил на письмо начинающего романиста, благодарившего К. В. как источник своего вдохновения.

Курт всегда проявлял щедрость по отношению к другим писателям. Он заступался за них, он ободрял их. Он был прямо как заботливый родственник[809].

Будьте такими же.

И благодарите всех тех, кто поддерживает вас. Такое признание – мощная штука.

~

Однажды на занятиях Курт поведал нам определение рая и ада, которое где-то услышал и которым он был совершенно очарован:

«В аду все прикованы цепями к обеденному столу, который ломится от всевозможных яств, и каждый пытается поесть, но не может. В раю то же самое. Но там люди кормят друг друга».

~

Предлагаю вам присоединиться к потрясающей пастве Курта Воннегута.

МОЛЕНИЕ

Не знаю, как вы,

а я практикую неупорядоченную религию,

я принадлежу к ордену хаоса.

Мы называем себя так:

«Церковь Богоматери вечного изумления».

Возможно, вы замечали,

как мы молимся

о любви

на тротуарах возле более-менее дорогих ресторанов

во всякую погоду.

Пошлите нам воздушный поцелуй,

когда вы входите или выходите,

и мы кончим

одновременно.

Это будет то еще зрелище,

особенно если льет дождь,

такой дождь, когда с неба

валятся кошки и собаки[810].

А может, вам стоит попрактиковаться в «боко-мару» – ритуале боконистов, полностью выдуманном Воннегутом. Две пары, прижавшись подошвами друг к другу, произносят друг для друга священные слова. Начинается всё так:

– Пок состал клину, – проворковал доктор фон Кенигсвальд.

– Боса сосидара гирину, – повторил «Папа» Монзано.

На самом деле они оба сказали, каждый по-своему: «Бог создал глину». Но я не стану копировать их произношение.

– Богу стало скучно, – сказал фон Кенигсвальд.

– Богу стало скучно.

– И бог сказал комку глины: «Сядь!»

– И бог сказал комку глины: «Сядь!»

– Взгляни, что я сотворил, – сказал Бог, – взгляни на холмы, на моря, на небеса, на звезды[811].

– Взгляни, что я сотворил, – сказал Бог, – взгляни на холмы, моря, на небеса, на звезды.

– И я был тем комком, кому повелели сесть и взглянуть вокруг.

– И я был тем комком, кому повелели сесть и взглянуть вокруг.

– Счастливец я, счастливый комок.

– Счастливец я, счастливый комок[812].

Благодарности и разрешения

Напомню старую поговорку: «Ребенка растят всей деревней».

Прежде всего мне хотелось бы поблагодарить Дэна Уэйкфилда, предоставившего мне возможность создать эту книгу и неизменно оказывавшего мне всяческую поддержку, когда бы я за ней ни обращалась. Я очень признательна покойному Дону Фарберу, бывшему руководителю Фонда Воннегута, а также Артуру Клебаноффу из издательства RosettaBooks: они настолько прониклись ко мне доверием, что даже заключили со мной на книгу контракт. Спасибо Джулии Уайтхед из Музея-библиотеки Курта Воннегута за то, что она познакомила меня с Дэном Саймоном, главным редактором и директором издательства Seven Stories Press.

Я благодарна обоим моим издателям. Я очень ценю любезность Артура Клебаноффа и его постоянную готовность к общению всё время работы над книгой, и мне очень приятно, что он выразил такой энтузиазм сразу же после того, как прочел готовую рукопись. Я безмерно благодарна Дэну Саймону за его доброжелательные, но твердые наставления по редакторской и издательской части, за наши оживленные обсуждения, за его такт и сочувствие. Спасибо обоим моим издателям за их безграничное терпение, когда я вылезла далеко за пределы первоначально оговоренного дедлайна, чтобы дописать расширенный вариант книги.

Спасибо всей команде Seven Stories Press, работавшей со мной, особенно Лорен Хукер за квалифицированные редакторские и корректорские советы, Рут Вайнер за ознакомление меня с продвижением книги на рынке (и, собственно, за его запуск), Анастасии Дамаскоу за помощь в этой работе и Стюарту Коли за потрясающий талант дизайнера.

Я безмерно благодарна моим единомышленникам-прозаикам: Эдит Конеки, Джоан Лейбовиц, Кэрол Розенталь, Диана Симмонс, Мередит Сью-Уиллис, Наоми Чейз и Нэнси-Кей Шапиро. На них всегда можно положиться, они полны несокрушимого энтузиазма и всегда готовы предоставить честные отклики. Спасибо вам за то, что помогали не упускать из виду цель и сохранять бодрость духа, что были аудиторией для моих черновиков все эти четыре года.

Отдельное спасибо Кэрол Розенталь, которая, когда Курт Воннегут умер, настояла, чтобы я бросила всё и написала о нем, пока моя скорбь еще свежа и пока меня переполняют эмоции по поводу этого печального события. Спасибо профессору Гэри Шмигдаллу, опубликовавшему мои воспоминания на своем сайте «Преподаватели колледжа Хантера». Спасибо Дональду Брекенриджу из Brooklyn Rail за то, что он перепечатал эти мемуары несколькими годами позже. Спасибо Закари Пти, который напечатал отрывок из них в Writer’s Digest. Всё это стало важнейшими этапами создания этой книги.

Спасибо Марку Воннегуту, Эдит Скуибб-Воннегут и Нанетт Воннегут за доверие и предоставленные мне права на перепечатку и иное воспроизведение материалов для этого проекта. Спасибо Эди и Нанни, показавшим мне свои картины и картины родных. Я вечно признательна Эди за приглашение выступить на похоронах ее отца, за нашу дружбу, за множество летних встреч. Спасибо Марку за то, что он любезно провел для меня экскурсию по своему дому, показав множество скрытых от посторонних глаз сокровищ, имеющих отношение к Курту. Кроме того, спасибо за его потрясающую книгу «Даже лучше, чем человек без всяких психических недугов» (Just Like Someone without Mental Illness Only More So), из которой я многое почерпнула для этой. Спасибо Нанни за ее отзывчивость, за то, что она сохранила работы отца для книги «Рисунки Курта Воннегута», за ее воспоминания о нем, приведенные в предисловии к этой книге (кое-какие из них я использовала в своей).

Я в неоплатном долгу перед несколькими библиотекарями. Особо следует отметить Изабель Плэнтон из Библиотеки имени Лилли при Университете штата Индиана: времени в архиве Воннегута у меня было мало и она очень помогла с фотокопированием его рукописей. Кроме того, она известила меня о конференции «Гранфаллон», посвященной работе Воннегута в Университете штата Индиана, и познакомила с Эдом Комантале, главным ее организатором. Спасибо и другим сотрудникам Библиотеки имени Лилли, помогавшим мне: Эмили Гровер, Закари Дауни, Джо Макмэнису, Джоди Митчелл, в особенности – Саре Макэлрой – Митчелл, чьи упорные поиски позволили отыскать в архиве один очень нужный оригинал рукописи. Спасибо вам, Скуиррел С. Уолш из Отдела редких книг и специальных коллекций Принстонского университета; спасибо вам, Франциска Шмор из Stiftbibliothek (Санкт-Галлен, Швейцария); спасибо вам, Эйша Нили из Библиотеки имени Карла А. Кроха (Корнеллский университет); спасибо вам, Майк Перкинс из Индианаполисской публичной библиотеки.

Спасибо специалистам по Воннегуту, из чьих книг и знаний я тоже многое почерпнула. В числе этих экспертов – Джером Клинковиц (спасибо за беседы); Дэн Уэйкфилд (спасибо за собрание писем Воннегута и за собрание его речей – в книгах «Письма» и «Здорово, правда?» соответственно); Грегори Самнеру (за его книгу «Отключившийся от времени»); Чарльзу Шилдсу (за его биографию Воннегута «Такие дела» и за то, что он щедро делился со мной теми цитатами из Воннегута насчет писательства и преподавания, которыми не воспользовался сам). Особая благодарность – Родни Аллену за его антологию «Разговоры с Куртом Воннегутом», к которой я очень часто обращалась.

Спасибо моим товарищам по учебе у Воннегута. Их неоценимые воспоминания о нем как о преподавателе очень обогатили его портрет, нарисованный мною (уж какой получился…), а порой даже вызывали у меня ностальгический смех. Спасибо вам, Дэн Глисон, Гейл Годвин, Джим Зигельман, Джон Ирвинг, Дик Камминс, Барри Джей Каплан, Роберт Кейси, Роберт Лерман, Дэвид Милч и Ронни Сэндрофф.

Я очень благодарна Сидни Оффиту, лучшему другу Курта, за несколько часов, которые он уделил мне (наша встреча была поистине восхитительна), за подаренную книгу и увлекательные истории о Курте.

Меня поддерживало множество друзей. Рода Уоллер сочувственно отмечала, что написание этой книги станет моим уникальным вкладом в гуманитарно-политическую сферу, поэтому я не должна сожалеть, что погрузилась в работу над книгой и несколько отошла от активного участия в общественной деятельности «трамповской эпохи». Именно Рода, стараясь утешить меня, обратила мое внимание на перевод стихотворения Микеланджело, выполненный Гейл Мейзер. Мои давние друзья Дебора Маккей, Ники Эдсон и Скип Ренкер прочли первые главы и понукали меня: давай, пиши дальше. Я многим обязана Леону Фридману за его уникальный вклад в работу над этой книгой и за множество юридических советов, а его жене Гейл Маркс – за передачу посланий и ободрение. Маршалл Смит сам предложил мне свои воспоминания о Курте, а Чарли Розариус перевел с немецкого интересующие меня тексты. Особая благодарность – Барри Джею Каплану, чей номер телефона Курт буквально навязал мне, когда я впервые прибыла в Нью-Йорк, «Большое яблоко», в 1974 г. С тех пор Барри, верный товарищ по айовской Писательской мастерской, стал для меня и верным товарищем по писательскому ремеслу как таковому. Он первым прочел рукопись полностью, он слал мне замечания, комментарии, доброжелательные знаки ободрения.

Спасибо друзьям и знакомым, которые давали мне советы, информацию, идеи, поддержку. Спасибо вам, Боб Арван, Мэтт Бардин, Дженис Дебра Голдсмит-Робб, Дженис Грэм, Нэнси Грин, Артур Даймонд, Сара Джексон, Ричард Дилалло, Сьюзен Дилалло, Ронда Куле, Джеффри Лауденслагер, Джон Лауденслагер, Эд Макканн, Райза Макенберг, Адам Мюррей, Скотт Оглесби, Мо Огродник, Карл Орстендорф, Ричард Перри, Харриет Райзен, Терренс Росс, Джанет Салливан, Мэрион Сент-Онж, Энн Стоуни, Стивен Уайт, Мими Уилер, Дэвид Улин, Стивен Уотсон, Анита Фельдман, Джон Хинант, Дэвид Хопп, Доротея Цвирнер, Рудольф Цвирнер, Кэролин Штейнхофф и Патрик Штрезлик.

Спасибо Джулии Кэмерон за «Путь художника»: я несколько раз прочла эту книгу (можно сказать, несколько раз пройдя по показанному в ней пути) задолго до того, как написать свою, и я убеждена, что книга Кэмерон очень помогла мне на этом пути.

К моей безмерной скорби, трое из тех, кто делился со мной временем и уникальными точками зрения, скончались и не увидят своего вклада в печати. Это Иван Чермаев, Луиза Десальво и Франк Пройс.

Я признательна Сэму Штрезлику и Кристине Роусу за то, что они показали мне свои татуировки с цитатами из Воннегута и поделились соответствующими историями. Кроме того, я благодарна Таис Миллер, Джозефу Шипли, Скотту Сирсу и Джошуа Веберу, а также молодым сотрудникам Мемориальной библиотеки Курта Воннегута и моему замечательному внуку Конраду Вюрцбургу: все они изумили меня, заставили по-настоящему осознать, как ценит произведения Воннегута молодежь.

Спасибо моим близким за мои три кружки с цитатами из Воннегута, за открытки, за свечку «Св. Воннегут»: всё это каждый день напоминало мне о том, сколько сувениров возникло вокруг его наследия.

Отдельное спасибо Черити Коулмен, которая поначалу очень помогала мне в трудной задаче – привести в соответствие те места, которые я отметила в бумажных книгах Воннегута, с их цифровыми изданиями, и включить их в систему-каркас, которая в конце концов стала главами этой книги. Спасибо Питеру Тиге за мастерский массаж: мышцы немели от работы и эта помощь позволяла мне двигаться дальше. Спасибо Синди Хинант, менеджеру студии моего мужа: они с супругом служили для меня отличной пробной аудиторией на всем протяжении подготовки этой книги. Синди пришла мне на помощь, когда нужно было вычитать примечания, библиографию и иллюстрации. Она превосходно умеет высматривать неточности и к тому же обладает поистине безграничным терпением.

Спасибо моей сестре Джудиэнн Уайт, которая всегда поддерживала меня и заступалась за меня, стоило только позвонить. Спасибо моей давней подруге по Айовскому университету, художнице Кэрен Гунберсон, со студенческих времен лидеру воображаемой группы фанатов моего писательства. Потом мы вместе снимали квартиру и осваивали Манхэттен – «Трайбеку», треугольник южнее Канал-стрит. Мы дружим до сих пор. Спасибо моей приемной дочери Нанетт Кюн и зятю Роберту Вюрцбургу – за их постоянство и надежность. Спасибо всем прочим членам моего большого семейства – всем этим Макконнеллам, Кюнам, Каневски, Шумакерам, Честейнам, Лоритсенам, Фрейзерам, Мэджикам, Сайфертам, – которые неизменно меня поддерживали, и особенно – племяннице Анджеле, которая несколько лет назад поделилась со мной некоторыми своими писательскими впечатлениями, связанными с Воннегутом.

Я вечно признательна моему мужу Гэри Кюну, опытному и искусному художнику, за сытные обеды, за неизменную финансовую и творческую поддержку и за то, что он – мой задушевный друг, мой товарищ по команде. Я не смогла бы сделать это без него.

И главное – спасибо Курту Воннегуту. Да, он теперь на небесах, но его присутствие я ощущала с самого начала работы над этим проектом. Он незримо освещал мне путь.

~

Разрешение цитировать письма, книги, статьи, интервью, бумаги Курта Воннегута предоставлено лично Куртом Воннегутом-мл.

Разрешение воспроизвести работу Тима Юда «“Завтрак для чемпионов” Курта Воннегута» предоставлено самим художником и Галереей Кристин Тирни (Нью-Йорк).

Разрешение воспроизвести черновики «Сирен Титана», письмо Курта Воннегута-старшего Курту Воннегуту-младшему, черновик «Бойни номер пять», схемы из «Флуктуаций между удачей и неудачей в простых историях», черновики «Колыбели для кошки», отказ, направленный Курту Воннегуту редакцией журнала Collier’s, отказ, направленный Курту Воннегуту редакцией журнала Esquire, письмо Девитта Уоллиса Курту Воннегуту, рисунки на оборотной стороне черновика рассказа «Гаррисон Бержерон» и статью «Как писать хорошим стилем» предоставлено Библиотекой имени Лилли (Университет штата Индиана, Блумингтон).

Разрешение воспроизвести письмо Курта Воннегута, адресованное Хосе Доносо, предоставлено Отделом редких книг и специальных коллекций Принстонского университета (Принстон, штат Нью-Джерси).

Разрешение воспроизвести фотографию работы «Радость практика» предоставлено самим художником и автором фото – Гэри Кюном.

Разрешение воспроизвести фото «Курт Воннегут на занятиях в одной из “хижин” айовской Писательской мастерской, 1966 г.» предоставлено автором снимка – Робертом Лерманом.

Разрешение воспроизвести «Потолок» Курта Воннегута (8 июня 1980 г.), работу, включенную в «Рисунки Курта Воннегута», предоставлено нам Нанетт Воннегут, скопировавшей ее для нас.

Библиография

Произведения Курта Воннегута

Воннегут К. Армагеддон в ретроспективе. – М.: Астрель, 2012.

Воннегут К. Балаган, или Конец одиночеству. – М.: АСТ, 2016.

Воннегут К. Бойня номер пять, или Крестовый поход детей. – М.: Азбука, 2006.

Воннегут К. Вампитеры, фóма и гранфаллоны. – М.: АСТ, 2017.

Воннегут К. Вербное воскресенье. – М.: АСТ, 2014.

Воннегут К. Времетрясение. Фокус-покус. – М.: АСТ, 2019.

Воннегут К. Галапагосы. – М.: АСТ, 2018.

Воннегут К. Дай вам Бог здоровья, мистер Розуотер, или Не мечите бисера перед свиньями. – М.: АСТ, 2010.

Воннегут К. Добро пожаловать в обезьянник. – М.: АСТ, 220.

Воннегут К. Завтрак для чемпионов. – М.: АСТ, 2015.

Воннегут К. Здорово, правда? Бесполезные советы. Напутственные речи выпускникам. – М.: Арт-Волхонка, 2016.

Воннегут К. Колыбель для кошки. – М.: Астрель, Neoclassic, АСТ, 2011.

Воннегут К. Малый не промах. – М.: АСТ, 2010.

Воннегут К. Мать Тьма. – Л.: ИИК «Северо-Запад» и Общество «Библиотека “Звезды”, 1991.

Воннегут К. Между временем и Тимбукту, или Прометей-5. – М.: Искусство, 1990.

Воннегут К. Механическое пианино. – М.: АСТ, 2016.

Воннегут К. Рецидивист. – М.: АСТ, 2011.

Воннегут К. Синяя борода. – М.: АСТ, 2019.

Воннегут К. Сирены Титана. – М.: Азбука, 2006.

Воннегут К. Судьбы хуже смерти // Воннегут К. Собрание сочинений. Т. 5. – М.: СП «Старт», 1991.

Воннегут К. Табакерка из Багомбо. – М.: АСТ, 2011.

Воннегут К. Человек без страны, или Америка разбушевалась. – М.: У-Фактория, АСТ, 2009.

Vonnegut, Kurt. “Despite Tough Guys, Life Is Not the Only School for Real Novelists.” The New York Times, May 24, 1999.

Vonnegut, Kurt. “Kurt Vonnegut at NYU.” Radio broadcast of lecture, New York University. November 6, 1970. Pacifica Radio Archives, 1970. Copy of reel-to-reel tape, 40 minutes. https://www.pacifcaradioarchives.org/recording/bc1568.

Vonnegut, Kurt. The Last Interview and Other Conversations. Edited by Tom McCartan. Brooklyn: Melville House Publishing, 2011.

Vonnegut, Kurt. Letters. Edited by Dan Wakefield. New York: Delacorte Press, 2012.

Vonnegut, Kurt and Lee Stringer. Like Shaking Hands with God: A Conversation About Writing. New York: Seven Stories Press, 1999.

Vonnegut, Kurt. Look At the Birdie: Unpublished Short Fiction. New York: Delacorte Press, 2009.

Vonnegut, Kurt. “Mythologies of North American Indian Nativistic Cults.” Master’s thesis, University of Chicago, 1947.

Vonnegut, Kurt. Papers. Lilly Library, University of Indiana, Bloomington.

Vonnegut, Kurt. “Poems Written During the First Five Months of 2005.” Unpublished manuscript, 2005.

Vonnegut, Kurt. “The Salon Interview: Kurt Vonnegut.” By Frank Houston. Salon, October 8, 1999. https://www.salon.com/1999/10/08/vonnegut_interview.

Vonnegut, Kurt, and Ivan Chermayeff. Sun Moon Star. London: Hutchinson, 1980.

Vonnegut, Kurt. We Are What We Pretend to Be. New York: Vanguard Press, 2012.

Прочие источники

Allen, William Rodney, ed. Conversations with Kurt Vonnegut. Jackson: University Press of Mississippi, 1988.

Andreasen, Nancy C. “Secrets of the Creative Brain.” Atlantic, July/August 2014.

Arts Midwest. “NEA Big Read.” https://www.artsmidwest.org/programs/neabigread.

Bambara, Toni Cade. “My Man Bovanne.” In Gorilla, My Love. New York: Random House, 1972.

Bauby, Jean-Dominique. The Diving Bell and the Butterfly. New York: Knopf, 1997.

Becher, Jonathan. “Gladwell vs Vonnegut on Change Specialists.” Forbes, October 14, 2014. https://www.forbes.com/sites/sap/2014/10/14/gladwell-vs-vonnegut-on-change-specialists/#c445b4d46f7d.

Belluck, Pam. “For Better Social Skills, Scientists Recommend a Little Chekhov.” The New York Times, October 3, 2013.

Benedict, Helen. Sand Queen. New York: Soho Press, 2012.

Blakeslee, Steve. “The Man from Slaughterhouse-Five: A Remembrance of Kurt Vonnegut.” In Open Spaces: Views from the Northwest 9, no. 3, 2007.

Blaser, Martin J. Missing Microbes. New York: Henry Holt Company, 2014.

Bourjaily, Vance. “Dear Hualing.” In A Community of Writers: Paul Engle and the Iowa Writers’ Workshop, edited by Robert Dana. Iowa City: University of Iowa Press, 1999.

Bradshaw, Tom and Bonnie Nichols. Reading at Risk: A Survey of Literary Reading in America. National Washington: Endowment for the Arts, June 2004, Research Division Report #46: https://www.arts.gov/sites/default/files/ReadingAtRisk.pdf.

Buonarroti, Michelangelo. “To Giovanni da Pistoia When the Author Was Painting the Vault of the Sistine Chapel.” Translated by Gail Mazur. In “Zeppos First Wife: New and Selected Poems by Gail Mazur. Chicago: The University of Chicago, 2013.

Cadenhead, Rogers. “How to Join Kurt Vonnegut’s Family.” Workbench (blog). August 16, 2010. http://watchingthewatchers.org/read/3631.

Cameron, Julie. The Artist’s Way: A Spiritual Path to Higher Creativity. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1992.

Céline, Louis-Ferdinand. Journey to the End of the Night. Translated by Ralph Manheim. New York: New Directions, 2006.

Cloud, John. “Inherit the Wind.” Time, April 18, 2011.

Cottonwood Gulch Expeditions website, http://www.cottonwoodgulch.org.

Cunningham, M. Allen. “Rethinking Restriction: Creative Limitation as a Positive Force.” Poets & Writers, January/February 2014.

Cunningham, Michael. “Found in Translation.” The New York Times, October 2, 2010. http://www.nytimes.com/2010/10/03/opinion/03cunningham.html.

Darrow, Barb. “Turns Out Attendance at Women’s March Events Was Bigger Than Estimated.” Fortune, July 23, 2017. http://fortune.com/2017/01/23/womens-march-crowd-estimates.

Davies, Alex, “I Rode 500 Miles in a Self-Driving Car and Saw The Future. It’s Delightfully Dull.” Wired, Jan 7, 2015, https://www.wired.com/2015/01/rode-500-miles-self-driving-car-saw-future-boring.

De Botton, Alain. “The True Hard Work of Love and Relationships.” On Being, August 2, 2018. http://onbeing.org/programs/alain-de-botton-the-true-hard-work-of-love-and-relationships/#.WKOB5sF5Nvw.email.

De Salvo, Louise. Writing as a Way of Healing: How Telling Our Stories Transforms Our Lives. Boston: Beacon Press, 2000.

Donoso, José. Papers. Department of Rare Books and Special Collections, Princeton University.

Elbow, Peter. Writing Without Teachers. New York: Oxford University Press, 1973.

Ely, Jeffrey, Alexander Frankel and Emir Kamenia. “The Mathematics of Suspense.” The New York Times, April 26, 2015.

“Embattled: The Ramifications of War.” Special issue, Bellevue Literary Review 15, no. 2 (Fall 2015).

Finch, Nigel, dir. Kurt Vonnegut: So It Goes. Aired 1983. Princeton: Films for the Humanities and Sciences, 2002. DVD, 63 minutes.

Godwin, Gail. “Waltzing with the Black Crayon.” Yale Review 87, no. 1 (January 1999).

Goldberg, Natalie. Writing Down the Bones: Freeing the Writer Within. Boulder: Shambhala, 2016.

Goodstein, Laurie. “Serenity Prayer Stirs Up Doubt: Who Wrote It?” The New York Times, July 11, 2008. https://www.nytimes.com/2008/07/11/us/11prayer.html.

Hemingway, Ernest. “The Art of Fiction.” Interview by George Plimpton. Paris Review 21, no. 18, Spring 1958.

Hemingway, Ernest. “The Killers.” In The Snows of Kilimanjaro and Other Stories. New York, Charles Scribner’s Sons, 1927.

Holsen, Laura. “Donald Trump Jr. Is His Own Kind of Trump.” The New York Times, March 18, 2017. https://www.nytimes.com/2017/03/18/stayle/donald-trump-jr-business-politics-hunting-twitter-vanessa-haydon.html.

Hotchner, A.E. Papa Hemingway. New York: Random House, 1955.

Huber, Johannes, Ernst Tremp, and Karl Schmuki. The Abbey Library of Saint Gall. Translated by Jenifer Horlent. St Gallen: Verlag am Klosterhof, 2007.

Humphreys, Josephine. Review of The Collected Stories by John McGahern, The New York Times, February 28, 1993.

“Indiana War Memorial Museum,” Indiana State Official Government Website, accessed November 20, 2018, https://www.in.gov/iwm.

Iowa Writers’ Workshop. Word by Word. Iowa City: University of Iowa Printing and Mailing Services, 2011.

Jamison, Leslie. “Does Recovery Kill Great Writing?” The New York Times Magazine, March 13, 2018.

Jung, C.G. “Christ, A Symbol of the Self.” In The Collected Works of C.G. Jung: Complete Digital Edition Vol. 9. Part II: Aion: Researches into the Phenomenology of Self. Translated by R.F.C. Hull. Princeton: Princeton University Press, 1959. https://the-eye.eu/public/concen.org/Princeton%20Jung/9.2%20Aion_Researches%20into%20the%20Phenomenology%20of%20the%20Self%20%20(Collected%20Works%20of%20C.%20G.%20Jung%20Volume%209,%20Part%202). pdf.

Kelly, Kevin. “Scenius, or Communal Genius.” The Technium (blog). KK.org, June 10, 2008. https://kk.org/thetechnium/scenius-or-comm.

Klinkowitz, Jerome. Kurt Vonnegut’s America. Columbia: The University of South Carolina Press, 2009.

Klinkowitz, Jerome. The Vonnegut Statement. New York: Doubleday, 1973.

Krementz, Jill, ed. Happy Birthday, Kurt Vonnegut, A Festscrhift for Kurt Vonnegut on his Sixtieth Birthday. New York: Delacorte Press, 1982.

Leegant, Joan. “Sisters of Mercy.” Bellevue Literary Review 11, no. 2 (Spring 2011).

Lehrman, Robert. “The Political Speechwriter’s Life.” The New York Times, November 3, 2012. https://opinionator.blogs.nytimes.com/2012/11/03/the-political-speechwriters-life.

Levy, Ariel. “Catherine Opie, All-American Subversive.” The New Yorker, March 13, 2017. https://www.newyorker.com/magazine/2017/03/13/catherine-opie-all-american-subversive.

“Literature and Medicine,” Maine Humanities Council, accessed November 20, 2018, http://mainehumanities.org/program/literature-medicine-humanities-at-the-heart-of-healthcare.

McConnell, Suzanne. “Book.” Per Contra 22 (Spring 2011). http://percontra.net/archive/22mcconnell.htm.

McConnell, Suzanne. “Do Lord.” Chapter from Fence of Earth. The Hamilton Review, no. 11 (Spring 2007). http://www.hamiltonstone.org/hsr11fiction.html#dolord.

McConnell, Suzanne. “Kurt Vonnegut at the Writers’ Workshop.” Brooklyn Rail, Dec 10, 2011. https://brooklynrail.org/2011/12/fiction/kurt-vonnegut-at-the-writers-workshop.

McConnell, Suzanne. “Spirit, You Know the Way.” Cape Women Magazine, 2002.

McConnell, Suzanne. “The Disposal.” The Fiddlehead, 1976, no. 110 (Summer 1976).

McPhee, Larkin, dir. Depression: Out of the Shadows. 2008; Twin Cities Public Television, Inc. and WGBH Boston for PBS. http://www.pbs.org/wgbh/takeonestep/depression/.

Merleau-Ponty, Maurice. Sense and Non-Sense. Translated by Hubert L Dreyfus and Patricia Allen Dreyfus. Evanston: Northwestern University Press, 1964.

Miller, Henry. “To Paint is to Love Again.” New York: Grossman, 1968.

Moore, Ed, dir. Ride the Tiger: A Guide Through the Bipolar Brain. 2016; Detroit: Detroit Public Television. http://www.pbs.org/ride-the-tiger/home/.

Morgan Entrekin. “Editor’s notes to Kurt Vonnegut.” Unpublished, March, 1, 1982. Courtesy, The Lilly Library, Indiana University, Bloomington, Indiana.

Morris, David J. “After PTSD, More Trauma.” The New York Times, January 17, 2015.

Neubauer, Alexander, ed. Conversations on Writing Fiction: Interviews With 13 Distinguished Teaches of Fiction Writing in America. New York: Harper Collins, 1994.

Offit, Sidney. “The Library of America interviews Sidney Offit about Kurt Vonnegut.” Interview by Rich Kelley. The Library of America e-Newsletter, New York: Library of America, 2011. https://loa-shared.s3.amazonaws.com/static/pdf/LOA_Offit_on_Vonnegut.pdf.

O’Neil, Chuck, dir. The Daily Show with Jon Stewart. Season 10, episode 115, “Kurt Vonnegut.” Aired September 13, 2005, on Comedy Central.

Paley, Grace. “Distance.” in Enormous Changes at the Last Minute, New York: Farrar, Straus and Giroux, 1985.

Paul, Annie Murphey. “Your Brain on Fiction.” The New York Times, March 17, 2012.

Perrin, Andrew. “Book Reading.” Pew Research Center, September 2016. http://www.pewinternet.org/2016/09/01/book-reading-2016.

Pinchefsky, Carol. “Wizard Oil.” Orson Scott Card’s InterGalactic Medicine Show, December 2006. http://www.intergalacticmedicineshow.com/cgi-bin/mag.cgi?do=columns&vol=carol_pinchefsky&article=015.

Popova, Maria. “To Paint Is to Love Again: Henry Miller on Art, How Hobbies Enrich Us, and Why Good Friends Are Essential for Creative Work,” Brain Pickings. Accessed November 27, 2017. https://www.brainpickings.org/2015/01/21/to-paint-is-to-love-again-henry-miller.

Price, Reynolds. Review of The Collected Stories by William Trevor, The New York Times, February 28, 1993.

Rabb, Margo. “Fallen Idols.” The New York Times, July 25, 2013.

Reed, Peter, Nanette Vonnegut, and Kurt Vonnegut. Kurt Vonnegut Drawings. New York: The Monacelli Press, 2014.

Reiner, Jon. “Live First, Write Later: The Case for Less Creative-Writing Schooling.” Atlantic, April 9, 2013.

Rothman, Joshua. “Virginia’s Woolf’s Idea of Privacy.” The New Yorker, July 9, 2014. https://www.newyorker.com/books/joshua-rothman/virginia-woolfs-idea-of-privacy.

Sandweiss, Lee. “Historic Vonnegut Cottage on Lake Maxinkuckee Saved from Demolition.” Herald-Times (Hoosier Times), June 11, 2016. https://www.hoosiertimes.com/herald_times_online/life/at_home/historic-vonnegut-cottage-on-lake-maxinkuckee-saved-from-demolition/article_714e551a-8b26-59aa-947d-f36a2761ab40.html.

Schnabel, Julian, dir. The Diving Bell and the Butterfly. 2007; Paris, France: Pathé Renn Productions, 2008. DVD.

Schultz, Kathryn. “Call and Response.” The New Yorker, March 6, 2017.

Schutz, Will. Profound Simplicity. New York: Bantam, 1979.

Schwartz, Barry and Amy Wrzesniewski. “The Secret of Effective Motivation.” The New York Times, July 6, 2014.

Sheridan, Sara. “What Writers Earn: A Cultural Myth.” Huffington Post, Updated June 24, 2016. https://www.huffingtonpost.co.uk/sara-sheridan/writers-earnings-cultural-myth_b_3136859.html?guccounter=1&guce_referrer_us=aHR0cHM6Ly93d3cuZ29vZ2xlLmNvbS8&guce_referrer_cs=fahUDQ-l9b4CWlw0wtpjwA.

Shields, Charles. And So It Goes. New York: Holt and Company, 2011.

Snodgrass, Dana. “Outstanding Hoosier Women Honored By Theta Sigma Phi.” Indianapolis Star, April 3. 1965.

Strand, Ginger. “How Jane Vonnegut Made Kurt Vonnegut a Writer.” The New Yorker, December 3, 2015.

Sullivan, James. “A Celebration of Kurt Vonnegut on Cape Cod.” Boston Globe, Oct. 7, 2014. https://www.bostonglobe.com/arts/2014/10/06/celebration-vonnegut-cape/RUegb0NmUXBmi449E5TbJI/story.html.

Sumner, Gregory. Unstuck in Time: A Journey Through Kurt Vonnegut’s Life and Letters. New York: Seven Stories Press, 2011.

Thomas, Dylan. “The Orchards.” In Adventures in the Skin Trade. Cambridge: New Directions, 1969.

Tribune News Services, “Chicago Veterans Museum Acquires Kurt Vonnegut Art Prints.” Chicago Tribune, January, 11, 2017. https://www.chicagotribune.com/entertainment/ct-chicago-veterans-museum-kurt-vonnegut-art-prints-20170111-story.html.

Truss, Lynne. Eats, Shoots & Leaves: The Zero Tolerance Approach to Punctuation. London: Profile Books, 2003.

“The U.S. Illiteracy Rate Hasn’t Changed in 10 Years.” Huffington Post. Last modified November 27, 2017. https://www.huffngtonpost.com/2013/09/06/illiteracy-rate_n_3880355.html.

Vonnegut, Mark. Just Like Someone Without Mental Illness Only More So. New York: Bantam, 2011.

Wakefield, Dan. “Kurt Vonnegut, Christ-Loving Atheist.” Image, no. 82. https://imagejournal.org/article/kurt-vonnegut.

Weber, Bruce. “Jack Leggett, Who Cultivated Writers in Iowa, Dies at 97,” The New York Times, January 30, 2015.

Wensink, Patrick. “My Amazon Best Seller Made Me Nothing.” Salon, March 15, 2013. https://www.salon.com/2013/03/15/hey_amazon_wheres_my_money.

Winokur, Jon, ed. Writers on Writing. Philadelphia: Running Press, 1986.

“Writing Is Easy; You Just Open a Vein and Bleed.” Quote Investigator. Accessed April 9, 2019. https://quoteinvestigator.com/2011/09/14/writing-bleed.

Yarrow, Alder. “So You Wanna Be A Wine Writer.” Vinography (blog). December 10, 2009. http://www.vinography.com/archives/2009/12/so_you_wanna_be_a_wine_writer.html.

Yeats, William Butler. “The Circus Animals’ Desertion.” In Selected Poems and Two Plays of William Butler Yeats. New York: Collier, 1962.

Сноски

1

Перевод статьи Курта Воннегута «How to write with style», оригинал которой приведен на форзаце этого издания. Статья была впоследствии перепечатана (с небольшими изменениями, в основном сводящимися к восстановлению фрагментов, когда-то вычеркнутых редакторами газеты) в сборнике Воннегута «Вербное воскресенье», который здесь и далее цитируется в переводе А. Аракелова. (Текст статьи дается с использованием этого перевода.) Здесь и далее в используемые нами переводы при необходимости вносятся изменения, уточнения и дополнения. Учитываются современные нормы правописания. Транслитерация имен, географических названий и т. п. приведена к общепринятому современному виду. Унифицированы имена и фамилии персонажей, в разных переводах транслитерируемые по-разному (например, Кэмпбелл, О’Хэйр). Цитаты при необходимости даются в более полном виде, чем у Сьюзен Макконнелл. Отсылки к другим главам книги «Пожалейте читателя» сопровождаются пометками типа «см. главу 19 книги С. М.», чтобы не возникало путаницы с книгами самого Воннегута. (Здесь и далее подстр. прим. – пер. Авторские ссылки на источники даются в виде цифр в квадратных скобках. Сами источники указаны в разделе «Примечания».)

2

Здесь и далее книга Воннегута «Судьбы хуже смерти (Биографический коллаж)» цитируется в переводе А. Зверева.

3

Курт Воннегут-старший (1884–1957) – отец писателя, американский архитектор, преподаватель архитектуры, предприниматель.

4

Пусть название «Айовский университет» не смущает читателя своей мнимой провинциальностью. Среди выпускников его Писательской мастерской (в «Бойне номер пять» в переводе Р. Райт-Ковалевой она называется творческим семинаром) – Джон Чивер, Филип Рот, Майкл Каннингем, Фланнери О’Коннор, Уильям Снодграсс и многие другие знаменитые американские прозаики и поэты, в их числе – 17 лауреатов Пулитцеровской премии.

5

Архитектурно-парковый комплекс в Айова-Сити, основанный в 1950-х гг. филантропом Генри Блэком как «прибежище для писателей и художников».

6

Городок в штате Массачусетс, где долгое время жил Воннегут.

7

И «пехотинца (нестроевой службы)». (Здесь и далее «Бойня номер пять» цитируется в переводе Р. Райт-Ковалевой.)

8

Туда их запирали на ночь.

9

Дэн Уэйкфилд (р. 1932), американский романист, сценарист, журналист. Одноклассник и давний друг Воннегута.

10

Уилфрид Шид (1930–2011), американский романист и эссеист британского происхождения.

11

Wilfred Sheed, “The Now Generation Knew Him When,” in Conversations with Kurt Vonnegut, ed. William Rodney Allen (Jackson: University Press of Mississippi, 1988), 13.

12

Догма: я – бог (англ.).

13

[Источник не указан.]

14

Endarkenment – в противовес Enlightenment (Просвещению). Иногда переводится как «оглупление», «дебилизация».

15

Институт Эсален – поселение-коммуна в Биг-Суре (штат Калифорния). Основано в 1962 г., названо в честь индейского племени, некогда жившего на этой территории. Площадь – около 50 га. Расположено в малонаселенной местности, что наряду с запретом на радио, телевидение, газеты и другие способы связи с «большим миром» позволяет обитателям «оторваться от современного общества» и «ощущать единение с природой».

16

См. потрясающую статью Марго Рабб «Поверженные идолы»: Margo Rabb, “Fallen Idols”, The New York Times Book Review, July 25, 2013.

17

В Индианаполисе Воннегут родился.

18

“Kurt Vonnegut: In His Own Words,” London Times, April 12, 2007, https://www.thetimes.co.uk/article/kurt-vonnegut-in-his-own-words-mccg7v0g8cg.”

19

Местные (общинные) колледжи в США готовят специалистов средней квалификации для работы «на местах». Образование в них, как правило, двухгодичное. Колледжи «Дельта» есть, в частности, в штатах Мичиган и Луизиана.

20

Колледж Хантера (Хантерский колледж) – один из колледжей Городского университета Нью-Йорка.

21

Здесь и далее «Пожать руку Богу» цитируется в переводе М. Загота и Т. Рожковой.

22

Джордж Плимптон (1927–2003) – американский писатель, журналист, актер. Джеймс Дики (1923–2007) – американский поэт, романист.

23

Kurt Vonnegut, Palm Sunday (New York: Delacorte Press, 1981), chap. 4.

24

Kurt Vonnegut, “How to Write with Style,” International Paper Company Publicity Handout, May 1980; также выходило в The New York Times; перепечатано в Palm Sunday.

25

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 13.

26

Suzanne McConnell, “The Disposal,” Fiddlehead, no. 110 (Summer 1976), 99–107.

27

Собственно говоря, я чуть ли не впервые увидела Курта Воннегута в ресторане Steak-Out, в подвале отеля «Джефферсон» в Айова-Сити. В руке я держала блокнотик для записи заказов. К. В. пришел со своей женой Джейн, с Вэнсом и Тиной Бурджейли, с Хосе и Марией Пилар Доносо, а также (по-моему) с Нельсоном Олгреном и его женой. Я далеко не сразу смогла принять заказ: они оживленно, с большим интересом общались между собой. Было начало первого семестра, и все эти писатели и их жены (за исключением четы Бурджейли) никогда прежде не бывали в Айова-Сити. Они только начинали знакомиться друг с другом.

28

Kurt Vonnegut, Letters, ed. Dan Wakefield (New York: Delacorte Press, 2012), 14–16.

29

Кортни Ходжес (1887–1966) – американский военачальник. 1-я армия принимала активное участие в европейских боях Второй мировой (после высадки союзных войск в Нормандии).

30

В исходном переводе – «супермены».

31

Аттербери – военный лагерь в штате Индиана. В конце Второй мировой через него прошли более полумиллиона американских солдат и офицеров, вернувшихся с войны.

32

Здесь и далее «Армагеддон в ретроспективе» цитируется в переводе М. Загота.

33

Kurt Vonnegut, Armageddon in Retrospect (New York: G. P. Putnam’s Sons, 2008), 11–13.

34

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 4.

35

The Daily Show With Jon Stewart, season 10, episode 115, “Kurt Vonnegut,” directed by Chuck O’Neil, aired September 13, 2005, on Comedy Central.

36

Vonnegut, “How to Write with Style.”

37

Jill Krementz, ed., Happy Birthday, Kurt Vonnegut: A Festschrift for Kurt Vonnegut on His Sixtieth Birthday (New York, Delacorte Press, 1982), 49.

38

Kurt Vonnegut, “Fluctuations Between Good and Ill Fortune in Simple Tales (unpublished proposed master’s thesis, University of Chicago, 19 65),” 23, Kurt Vonnegut Papers, Lilly Library, Indiana University, Bloomington, IN.

39

Vonnegut, “How to Write with Style.”

40

Все началось с книги «Писать без учителей» – Peter Elbow, Writing Without Teachers, Oxford University Press, 1973. Эта простая книга произвела настоящий переворот на факультете английского языка и литературы, где я тогда преподавала. Ее название оказалось созвучно нашим чувствам, взращенным в 1960-е гг.

41

Термины «ястреб» и «черепаха» разъясняются в главе 35 романа «Времетрясение» (перевод Т. Покидаевой). См. главу 19 книги С. М.

42

Joe David Bellamy and John Casey, “Kurt Vonnegut Jr.,” in Conversations, 158.

43

Любопытно отметить: приводя в «Вербном воскресенье» эти несколько выдержек из данного эссе, Воннегут восстановил всё некогда вычеркнутое редактором.

44

Повествовательное предложение – то, которое просто марширует вперед и с помощью подлежащего, сказуемого и дополнения повествует о чем-то или что-то утверждает. Оно свободно от придаточных предложений – оговорок, которые начинаются с «если», «когда», «хотя» и т. п., указывая, что одна часть мысли, высказанной в предложении, зависит от другой.

45

Vonnegut, “How to Write with Style.”

46

Grace Paley, “Distance,” in Enormous Changes at the Last Minute (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1985), 13.

47

Перевод Е. Калашниковой.

48

Ernest Hemingway, “The Killers,” in The Snows of Kilimanjaro and Other Stories (New York: Charles Scribner’s Sons, 1927), 71.

49

Toni Cade Bambara, “My Man Bovanne,” in Gorilla, My Love (New York: Random House, 1972), 3.

50

Dylan Thomas, “The Orchards,” in Adventures in the Skin Trade (Cambridge: New Directions, 1969), 137.

51

Здесь и далее «Рецидивист» цитируется в переводе Р. Райт-Ковалевой и А. Зверева.

52

Kurt Vonnegut, Jailbird (New York: Delacorte Press, 1979), chap. 9.

53

Здесь и далее «Сирены Титана» цитируются в переводе М. Ковалевой.

54

Kurt Vonnegut, The Sirens of Titan (New York: Delacorte Press, 1959), chap. 10.

55

Здесь и далее «Завтрак для чемпионов» цитируется в переводе Р. Райт-Ковалевой.

56

Kurt Vonnegut, Breakfast of Champions (New York: Delacorte Press, 1973), chap. 18.

57

«Добрая земля» (1931) – роман американской писательницы Пёрл Бак (1892–1973), лауреата Нобелевской премии (1938). Бак много лет прожила в Китае.

58

Vonnegut, Breakfast, chap. 15.

59

Уилл Роджерс (1879–1935) – американский комический актер.

60

Ричард Йейтс (1926–1992) – американский романист. При жизни не пользовался большой популярностью у читателей, хотя его произведения очень хвалили многие критики и коллеги (в том числе Воннегут).

61

Kurt Vonnegut, preface to Wampeters, Foma & Granfalloons (New York: Delacorte Press, 1974).

62

Vonnegut, “How to Write with Style.”

63

Vonnegut, Breakfast, chap. 19.

64

Vonnegut, Breakfast, chap. 20–21.

65

Ernest Hemingway, “The Art of Fiction No. 21,” interview by George Plimpton, Paris Review, no. 18 (Spring 1958).

66

Frank McLaughlin, “An Interview with Kurt Vonnegut, Jr.,” in Conversations, 73.

67

Kurt Vonnegut, “Harrison Bergeron” (unpublished manuscript, ca. 1961), Kurt Vonnegut Papers, Lilly Library, Indiana University, Bloomington, IN.

68

Здесь и далее рассказ «Гаррисон Бержерон» цитируется в переводе Е. Романовой.

69

Kurt Vonnegut, “Harrison Bergeron,” in Welcome to the Monkey House (New York: Delacorte Press, 1968).

70

Vonnegut, “How to Write with Style.”

71

Ученые до сих пор ведут бурные споры о происхождении алфавита. Тут многое зависит от того, какое мы ему даем определение. Что это – первые значки, отображающие звуки (изобретенные финикийцами), или знаки древних семитов, отображающие лишь согласные, или более детальная древнегреческая азбука, учитывающая и гласные, и согласные (само слово «алфавит» как раз происходит от названий двух ее первых букв – «альфы» и «беты»)?

72

Annie Murphey Paul, “Your Brain on Fiction,” The New York Times, March 17, 2012.

73

“The U.S. Illiteracy Rate Hasn’t Changed in 10 Years,” Huffington Post, last modified November 27, 2017, https://www.huffingtonpost.com/2013/09/06/illiteracy-rate_n_3880355.html.

74

38 или 54 ℃.

75

Здесь и далее «Колыбель для кошки» цитируется в переводе Р. Райт-Ковалевой.

76

Kurt Vonnegut, Cat’s Cradle (New York: Delacorte Press, 1963), chap. 20.

77

Vonnegut, Wampeters, preface.

78

Vonnegut, Wampeters, 281.

79

McLaughlin, “Interview,” 73.

80

Здесь и далее «Утопия 14» («Механическое пианино») цитируется в переводе М. Брухнова.

81

Kurt Vonnegut, Player Piano (New York: Delacorte Press, 1952), chap. 24.

82

Здесь и далее «Синяя борода» цитируется в переводе Р. Райт-Ковалевой.

83

Kurt Vonnegut, Bluebeard (New York: Delacorte Press, 1987), chap. 3.

84

Здесь и далее «Мать Тьма» цитируется в переводе Р. Райт-Ковалевой.

85

Kurt Vonnegut, Mother Night (New York: New York: Harper and Row, 1961), chap. 37.

86

Здесь и далее «Фокус-покус» цитируется в переводе М. Ковалевой.

87

Kurt Vonnegut, Hocus Pocus (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1990), chap. 6.

88

Vonnegut, Mother Night, chap. 25.

89

Здесь и далее «Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер, или Не мечите бисера перед свиньями» цитируется в переводе Р. Райт-Ковалевой.

90

Kurt Vonnegut, God Bless You, Mr. Rosewater (New York: Delacorte Press, 1965), chap. 2.

91

Kurt Vonnegut, Fates Worse than Death (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1991), chap. 14.

92

Впрочем, впоследствии он все-таки получил этот диплом. Об этом он упоминает в гл. 2 тех же «Судеб хуже смерти». В «автоинтервью», приведенном в «Вербном воскресенье», читаем: «В Чикаго я не писал диссертации [т. е. диплома] и не получил степени. Все мои идеи насчет диссертации были отвергнуты, у меня не было денег, и я нанялся в пиар-службу General Electric в Скенектади. Двадцать лет спустя я получил письмо от нового ректора Чикагского университета, который решил просмотреть мое личное дело. Он сказал, что правила университета позволяют принять в качестве диссертации опубликованное произведение достойного уровня. Так я стал магистром антропологии. Ректор отнес “Колыбель для кошки” на кафедру антропологии, там сказали, что это почти годная антропология, и переслали мне диплом по почте. Я выпускник 1972 года, кажется». См. об этом в главе 25 книги С. М.

93

Vonnegut, Letters, 316.

94

Vonnegut, Letters, 318–319.

95

Kurt Vonnegut: So It Goes, directed by Nigel Finch (1983; Princeton: Films for the Humanities and Sciences; 2002), DVD, 63 minutes.

96

Нативизм – движение в защиту «традиционной» культуры в противовес «внешней», привнесенной.

97

Смохалла (Сновидец, ок. 1815–1895) – индейский пророк из племени ванапам, представитель «движения сновидцев».

98

Пьюджет-саунд – система заливов у побережья штата Вашингтон.

99

Kurt Vonnegut, “Mythologies of North American Indian Nativistic Cults” (master’s thesis, University of Chicago, 1947).

100

Vonnegut, “Mythologies.”

101

Vonnegut, “Mythologies.”

102

Vonnegut, Player Piano, chap. 17.

103

Finch, Kurt Vonnegut.

104

Здесь и далее предисловие к «Табакерке из Багомбо» цитируется в переводе Т. Покидаевой.

105

Kurt Vonnegut, introduction to Bagombo Snuff Box (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1999).

106

Vonnegut, Player Piano, chap. 1.

107

Bellamy and Casey, “Vonnegut,” 157.

108

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

109

Kurt Vonnegut, We Are What We Pretend to Be (New York: Vanguard Press, 2012), chap. 4.

110

т. е. перед Арденнской операцией немецких войск (декабрь 1944 г. – январь 1945 г.).

111

Vonnegut, Player Piano, chap. 33.

112

Vonnegut, Sirens, chap. 4.

113

Vonnegut, Mother Night, chap. 4.

114

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 120.

115

Vonnegut, God Bless You, chap. 13–14.

116

«Ровно в полдень» (1952) – вестерн американского режиссера австрийского происхождения Фреда Циннеманна. Основан на рассказе Джона Каннингема «Жестяная звезда». Считается классикой жанра.

117

Kurt Vonnegut, “Kurt Vonnegut at NYU,” lecture, New York University, November 6, 1970, New York, radio broadcast, KPFT, copy of a reel-to-reel tape, 40 minutes, Pacifica Radio Archives, https://www.pacifcaradioarchives.org/recording/bc1568.

118

Suzanne McConnell, “Do Lord,” in Fence of Earth, Hamilton Review, no. 11 (Spring 2007), http://www.hamiltonstone.org/hsr11fction.html#dolord.

119

Edward Weeks to Kurt Vonnegut, 29 August 1949, Kurt Vonnegut Papers, Lilly Library, Indiana University, Bloomington, IN.

120

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 6.

121

Vonnegut, Player Piano, chap. 24.

122

Robert Taylor, “Kurt Vonnegut,” in Conversations, 9–10.

123

Kurt Vonnegut, Slaughterhouse-Five (New York: Delacorte Press, 1969), chap. 1.

124

Kurt Vonnegut, “There Must Be More to Love than Death [Можно ведь любить не только смерть],” interview by Robert K. Musil, in The Last Interview and Other Conversations, ed. Tom McCartan (Brooklyn: Melville House Publishing, 2011), 67.

125

Здесь и далее «Человек без страны» цитируется в переводе Т. Рожковой. (Книга также выходила на русском языке под названием «Человек без родины».)

126

Kurt Vonnegut, A Man without a Country (New York: Seven Stories Press, 2005), 18.

127

Taylor, “Vonnegut,” 9.

128

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 31.

129

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 1.

130

Окончательный подзаголовок – «Пляска со смертью по долгу службы».

131

«Я взял цветные карандаши у дочки и каждому герою придал свой цвет. На одном конце куска обоев было начало, на другом – конец, а в середине была середина книги. Красная линия встречалась с синей, а потом – с желтой, и желтая линия обрывалась, потому что герой, изображенный желтой линией, умирал. И так далее. Разрушение Дрездена изображалось вертикальным столбцом оранжевых крестиков, и все линии, оставшиеся в живых, проходили через этот переплет и выходили с другого конца».

132

Jerome Klinkowitz, в телефонной беседе со Сьюзен Макконнелл, октябрь 2015. Странное, страшноватое совпадение: произведение искусства, ставшее результатом перформанса Тима Юда, набиравшего «Завтрак для чемпионов», стало своеобразным отзвуком порыва Воннегута передать разрушение Дрездена визуальными средствами – опять же, с помощью пишущей машинки.

133

Имеется в виду движение за гражданские права темнокожего населения США.

134

Джон Барт (р. 1930), американский писатель-постмодернист. Роберт Кувер (р. 1932), американский прозаик, некоторые романы которого относят к направлениям магического реализма и альтернативной истории.

135

Kurt Vonnegut, “New Dictionary,” in Monkey House.

136

Подробнее о силе обязательств и совпадений см. в: The Artist’s Way: A Spiritual Path to Higher Creativity by Julia Cameron (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1992).

137

Vonnegut, Man Without, 19.

138

Тральфамадор – общее название нескольких придуманных Воннегутом планет.

139

«Это единственная из моих книг, мораль которой я знаю. Не думаю, что эта мораль какая-то удивительная, просто случилось так, что я ее знаю: мы как раз то, чем хотим казаться, и потому должны серьезно относиться к тому, чем хотим казаться. ‹…› Подумав, я вижу еще одну простую мораль этой истории: если вы мертвы – вы мертвы. И еще одна мораль открылась мне теперь: занимайтесь любовью, когда можете. Это вам на пользу».

140

Теодор Рётке (1908–1963) – американский поэт немецкого происхождения.

141

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 1.

142

Блистательный очерк о неудачной попытке одного писателя воплотить в тексте одну из своих затей: “Found in Translation [Найдено при переводе]” by Michael Cunningham, The New York Times, October 2, 2010 http://www.nytimes.com/2010/10/03/opinion/03cunningham.html.

143

«Близнецы Боббси» – цикл детских книг, написанный коллективом американских авторов, работавших под псевдонимом Лаура Ли Хоуп. Основная часть цикла (72 книги) вышла в 1904–1979 гг.

144

Bellamy and Casey, “Vonnegut,” 161–162.

145

Steve Blakeslee, “The Man from Slaughterhouse-Five: A Remembrance of Kurt Vonnegut,” Open Spaces: Views from the Northwest 9, no. 3 (2007).

146

Vonnegut, Man Without, 20.

147

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 3.

148

Vonnegut, Mother Night, chap. 22.

149

ГКНЙ – Городской колледж (Сити-колледж) Нью-Йорка.

150

Kurt Vonnegut, “Poems Written During the First Five Months of 2005” (unpublished manuscript, 2005).

151

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

152

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 2.

153

[источник не указан]

154

Имеется в виду рассказ «После театра» (впервые опубликован в 1892 г.). С. М. пересказывает его не совсем точно.

155

Kurt Vonnegut, If This Isn’t Nice, What Is?, ed. Dan Wakefield (New York: Seven Stories Press, 2014), 9.

156

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

157

Vonnegut, Fates, chap. 11.

158

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

159

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

160

Vonnegut, Breakfast, chap. 16.

161

Barry Schwartz and Amy Wrzesniewski, “The Secret of Effective Motivation,” The New York Times, July 6, 2014.

162

Charles Shields, And So It Goes (New York: Holt and Company, 2011), 229.

163

Kurt Vonnegut, “Despite Tough Guys, Life Is Not the Only School for Real Novelists,” The New York Times, May 24, 1999.

164

Mark Vonnegut, introduction to Armageddon in Retrospect, 1.

165

Alder Yarrow, “So You Wanna Be a Wine Writer,” Vinography (blog), December 10, 2009, http://www.vinography.com/archives/2009/12/so_you_wanna_be_a_wine_writer.html.

166

Vonnegut, Man Without, 56.

167

Vonnegut, Man Without, 24.

168

Vonnegut, Breakfast, chap. 19.

169

Vonnegut, Wampeters, preface.

170

В таких экспериментах контрольная группа, в отличие от основной, не получает изучаемое средство, не подвергается изучаемому воздействию и т. п.

171

Louise DeSalvo, Writing as a Way of Healing (Boston: Beacon Press, 2000), 25.

172

Josephine Humphreys, review of The Collected Stories, by John McGahern, The New York Times, February 28, 1993.

173

Vonnegut, “More to Love,” 74.

174

Vonnegut, “More to Love,” 67–68.

175

Bellamy and Casey, “Vonnegut,” 163.

176

Сестра писателя умерла от рака, а за два дня до этого ее муж погиб при крушении поезда.

177

Kurt Vonnegut, prologue to Slapstick (New York: Delacorte Press, 1976).

178

Здесь и далее «Малый не промах» цитируется в переводе Р. Райт-Ковалевой и М. Ковалевой.

179

Kurt Vonnegut, Deadeye Dick (New York: Delacorte Press, 1982), chap. 13.

180

Vonnegut, Wampeters, 280–281.

181

Kurt Vonnegut and Lee Stringer, Like Shaking Hands with God (New York: Seven Stories Press, 1999), 29.

182

Эдвард Рейнольдс Прайс (1933–2011) – американский поэт, романист, драматург, эссеист, преподаватель, библеист.

183

Reynolds Price, review of The Collected Stories by William Trevor, The New York Times, February 28, 1993.

184

Vonnegut, Fates, chap. 2.

185

Vonnegut, Wampeters, 254.

186

Vonnegut, Wampeters, 254–255, 284.

187

В предисловии к «Завтраку» сказано: «Есть у меня еще другая склонность – представлять себе человеческие существа в виде больших пластичных лабораторных баллонов, внутри которых происходят бурные химические реакции. ‹…› Вот почему, когда я описываю в романе какой-то персонаж, у меня появляется страшное искушение: сказать, что он ведет себя так из-за испорченной проводки либо оттого, что съел или не съел в этот день микроскопическое количество того или иного химического вещества».

188

David Standish, “Playboy Interview,” in Conversations, 87, 108.

189

Vonnegut, Breakfast, chap. 18.

190

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 18.

191

В США отмечается во второе воскресенье мая.

192

Во многих русских переводах воннегутовских текстов ее называют Алисой.

193

Vonnegut, Wampeters, 283.

194

Charles Reilly, “Two Conversations with Kurt Vonnegut,” in Conversations, 202.

195

Richard Todd, “The Masks of Kurt Vonnegut, Jr.,” in Conversations, 33.

196

Vonnegut, Wampeters, 283.

197

David J. Morris, “After PTSD, More Trauma,” The New York Times, January 17, 2015.

198

Vonnegut, God Bless You, chap. 6.

199

Vonnegut, Sirens, chap. 9.

200

Vonnegut, Bluebeard, chap. 37.

201

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 19.

202

Vonnegut, Sirens, chap. 5.

203

William Butler Yeats, “The Circus Animals’ Desertion,” in Selected Poems and Two Plays of William Butler Yeats (New York: Collier, 1962), 184.

204

Vonnegut, Breakfast, chap. 19.

205

Vonnegut, Bluebeard, chap. 9.

206

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 17.

207

Vonnegut, Deadeye Dick, chap. 24.

208

Vonnegut, Wampeters, 283.

209

Vonnegut, Wampeters, 237–238.

210

McLaughlin, “Interview”, 72.

211

Предприниматель Лаймен Эйрс открыл этот универмаг в 1872 г.

212

«Немецкий дом» (нем.)

213

Подробнее о свободомыслящих предках Воннегута см. в «Вербном воскресенье» – в главах «Корни» и «Религия».

214

“Indiana War Memorial Museum,” Indiana State Official Government Website, accessed November 20, 2018, https://www.in.gov/iwm.

215

Bellamy and Casey, “Vonnegut,” 166.

216

Standish, “Playboy,” 76.

217

Книги американских авторов, вышедшие в 1950–1960-х гг. «Такие же черные, как я» (1961) – документальная книга белого журналиста Джона Гриффина, рассказывающая о жизни темнокожих на американском Юге в условиях расовой сегрегации. «Человек-невидимка» (1952) – роман Ральфа Эллисона, затрагивающий социальные и интеллектуальные проблемы, стоявшие перед афроамериканцами в начале XX в. «Грядущий пожар» (1963) – сборник из двух эссе Джеймса Болдуина, посвященных в том числе и расовым проблемам. «Загадка женственности» (1963) – книга феминистки Бетти Фридан, давшая начало так называемой второй волне феминизма. «Безмолвная весна» (1962) – книга американского биолога, автора научно-популярных произведений и общественного деятеля Рейчел Карсон о последствиях загрязнения окружающей среды пестицидами (в особенности ДДТ).

218

Vonnegut, introduction to Bagombo.

219

Vonnegut, Player Piano, chap. 1.

220

Vonnegut, Player Piano, chap. 1.

221

Alex Davies, “I Rode 500 Miles in a Self-Driving Car and Saw the Future. It’s Delightfully Dull,” Wired, January 7, 2015, https://www.wired.com/2015/01/rode-500-miles-self-driving-car-saw-future-boring.

222

Vonnegut, Fates, chap. 14.

223

Перевод этих двух фраз чуть изменен, чтобы лучше передать авторский каламбур («He had not published. He had perished instead»).

224

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 4.

225

И далее: «Я не упоминаю его имени, не думаю, что он обрадовался бы, увидев его здесь. Или где-то еще».

226

Vonnegut, Bluebeard, chap. 24.

227

Jonathan Becher, “Gladwell vs Vonnegut on Change Specialists,” Forbes, October 14, 2014, https://www.forbes.com/sites/sap/2014/10/14/gladwell-vs-vonnegut-on-change-specialists/#c445b4d46f7d.

228

Vonnegut, Breakfast, chap. 7.

229

Так говорит Рут, жена главного героя «Рецидивиста».

230

Vonnegut, Jailbird, chap. 3.

231

Vonnegut, Mother Night, chap. 12.

232

Vonnegut, God Bless You, chap. 2.

233

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 103.

234

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 3.

235

Carol Kramer, “Kurt’s College Cult Adopts Him as Literary Guru at 48 [Поклонники Курта из числа студентов колледжей назначают его литературным гуру, хотя ему всего 48],” in Conversations, 27.

236

Vonnegut, Bluebeard, chap. 30.

237

Геттисбергская речь произнесена Линкольном в 1863 г. на церемонии открытия национального кладбища в Геттисберге, вблизи места, где произошло одно из решающих сражений Гражданской войны в Америке. В ней содержится и линкольновское определение демократии: «правительство народа, из народа, для народа». (Примечание Р. Райт-Ковалевой.) В речи есть фраза «…преисполнимся еще большей решимости посвятить себя той цели, которой павшие отдали себя всецело и до конца».

238

Vonnegut, Mother Night, chap. 5.

239

Уэлфлит – городок в штате Массачусетс, находится неподалеку от Барнстейбла.

240

Dan Wakefield, introduction to If This Isn’t Nice, What Is?, by Kurt Vonnegut, ed. Dan Wakefield (New York: Seven Stories, 2014), xiv.

241

Моя чудесная фея-крестная подарила мне эти сведения, как раз когда я писала данную главу. Они включены в некролог Джека Леггетта, руководившего айовской Писательской мастерской с 1970 по 1987 г.: Bruce Weber, “Jack Leggett, Who Cultivated Writers in Iowa, Dies at 97,” The New York Times, January 30, 2015.

242

Vonnegut, If This Isn’t Nice, 29.

243

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 70.

244

Vonnegut, Wampeters, 274.

245

Vonnegut, If This Isn’t Nice, 42.

246

Vonnegut, Wampeters, 259.

247

Vonnegut, If This Isn’t Nice, 42.

248

[Источник не указан.]

249

Об этих походах см. здесь: http://www.cottonwoodgulch.org.

250

Standish, “Playboy,” 104.

251

Vonnegut, If This Isn’t Nice, 94.

252

Не совсем точно. В «Вербном воскресенье» об этом сказано так: «Мой отвратительный научный руководитель был самым интересным и внимательным преподавателем из всех, что я встречал. На лекциях он читал нам главы из книги по механизмам социальных изменений, которую написал сам и которую, как оказалось, никто не захотел издавать. По окончании университета я взял в привычку навещать его всякий раз, как дела приводили меня в Чикаго. Он не желал меня вспоминать и всякий раз злился – видимо, потому, что я приносил замечательные новости об издании и переиздании моих книг».

253

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 4.

254

Kurt Vonnegut, Galápagos (New York: Delacorte Press, 1985), book 1, chap. 6.

255

Здесь и далее роман «Галапагосы» цитируется в переводе Ю. Здоровова.

256

Vonnegut, Galápagos, book 1, chap. 19.

257

Мы позволили себе привести более развернутую цитату из романа.

258

Vonnegut, Galápagos, book 1, chap. 20.

259

Vonnegut, Hocus Pocus, chap. 34.

260

Vonnegut, Hocus Pocus, chap. 21.

261

Vonnegut, Hocus Pocus, chap. 18.

262

Vonnegut, Hocus Pocus, chap. 37.

263

Натан Леопольд и Ричард Лёб совершили в 1924 г. одно из самых громких преступлений в США – похитили 14-летнего Роберта Фрэнкса, сына богатых родителей, и тут же убили его, что не помешало им требовать за него выкуп. В том же году приговорены к пожизненному заключению. Лёб был зарезан сокамерником в 1936 г. Леопольд условно-досрочно освобожден в 1958 г.

264

Vonnegut, Jailbird, chap. 18.

265

Здесь и далее «Времетрясение» цитируется в переводе Т. Покидаевой.

266

Kurt Vonnegut, Timequake (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1997), chap. 42.

267

«Сельма» (2014) – исторический фильм американского режиссера Авы Дюверней о марше 1965 г., проходившем в городах Сельма и Монтгомери (штат Алабама) в рамках движения за гражданские права темнокожего населения США (особое внимание при этом уделялось избирательным правам).

268

Как и в русском.

269

Vance Bourjaily, “Dear Hualing,” in A Community of Writers: Paul Engle and the Iowa Writers’ Workshop, ed. Robert Dana (Iowa City: University of Iowa Press, 1999).

270

Hank Nuwer, “A Skull Session with Kurt Vonnegut,” in Conversations, 242–243.

271

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

272

Suzanne McConnell, “Kurt Vonnegut and the Writers’ Workshop,” Brooklyn Rail, December 10, 2011, https://brooklynrail.org/2011/12/fction/kurt-vonnegut-at-the-writers-workshop.

273

Vonnegut, Letters, 131.

274

Alexander Neubauer, ed., Conversations on Writing Fiction (New York: HarperCollins, 1994), 143.

275

Gail Godwin, “Waltzing with the Black Crayon,” Yale Review 87, no. 1 (January 1999).

276

Godwin, “Waltzing.”

277

Эйджизм – дискриминация людей на основании их возраста.

278

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 7.

279

Krementz, Happy Birthday, 71–75.

280

Godwin, “Waltzing,” 52.

281

«С. 114, Путешествие…», нацарапанное на втором задании, – это мое напоминание самой себе заглянуть на эту страницу «Путешествия на край ночи» Луи-Фердинанда Селина (французского врачевателя бедных и ветерана Первой мировой войны): Воннегут задал нам эту вещь. Именно этот роман Курт упоминает под № 4 как «чертовски депрессивный». Воннегут прочел его, а также стихи Теодора Рётке во время своего первого возвращения в Дрезден, когда он проводил подготовительные изыскания для «Бойни номер пять».

282

«Гамлет», акт I, сцена 3. Слова Полония, обращенные к Лаэрту. Перевод М. Лозинского.

283

Оценка A – высшая, оценка F – низшая. Такая система оценок (A, B, C, D, F) принята в американских школах и университетах.

284

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 7.

285

Сьюзен продолжает искать эту ссылку.

286

Vonnegut, Man Without, 8–9.

287

Kurt Vonnegut, “God Bless You, Mr. Vonnegut,” interview by J. Rentilly, in The Last Interview, 158.

288

Сьюзен пока не выяснила, откуда это.

289

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 70.

290

И далее: «А когда меня просят назвать художников, которые справились с этой задачей, я отвечаю: “Битлз”».

291

Vonnegut, Timequake, chap. 1.

292

Vonnegut, Player Piano, chap. 24.

293

Vonnegut, Fates, chap. 19.

294

Vonnegut, If This Isn’t Nice, 29–30.

295

Pam Belluck, “For Better Social Skills, Scientists Recommend a Little Chekhov,” The New York Times, October 3, 2013.

296

Paul, “Your Brain”.

297

“Literature and Medicine.” Maine Humanities Council, accessed November 20, 2018, http://mainehumanities.org/program/literature-medicine-humanities-at-the-heart-of-healthcare/.aine Humanities Council, “Literature and Medicine.”

298

Вот задававшаяся им литература (в порядке цитирования): «Песчаная королева» Элен Бенедикт (Helen Benedict, The Sand Queen (New York: Soho Press, 2011); «Скафандр и бабочка» Жана-Доминика Боби (Jean-Dominique Bauby, The Diving Bell and the Butterfly (New York: Alfred A. Knopf, 1997); фильм Джулиана Шнабеля под тем же названием (The Diving Bell and the Butterfly, directed by Julian Schnabel (2007; Paris, France: Pathé Renn Productions, 2008), DVD); «Сестры милосердия» Джоан Лигант (Joan Leegant, “Sisters of Mercy,” in Bellevue Literary Review 11, no. 2 (Spring 2011)); номер под заглавием “Embattled: The Ramifications of War [Застрявшие в битве: последствия войны]”, Bellevue Literary Review 15, no. 2 (Fall 2015).

299

Tom Bradshaw and Bonnie Nichols, Reading at Risk: A Survey of Literary Reading in America (Washington: National Endowment for the Arts, June 2004), https://www.arts.gov/sites/default/files/ReadingAtRisk.pdf.

300

Подробнее см. на странице «Arts Mindset»: https://www.artsmidwest.org/programs/neabigread/about.

301

Авторское название этой речи – «Макаронная фабрика».

302

Сесиль Блаунт Демилль (1881–1951) – американский кинорежиссер, славившийся помпезностью своих работ, где часто демонстрировались роскошные интерьеры, задействовались масштабные батальные сцены и т. п.

303

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 7.

304

Vonnegut, If This Isn’t Nice, 1.

305

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

306

Vonnegut, Wampeters, 259.

307

Буквально – «По части языка у него словно имелась дополнительная скорость в коробке передач».

308

Vonnegut, introduction to Armageddon.

309

Воннегут употребляет слово «trade», которое можно перевести и как «ремесло».

310

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

311

Krementz, Happy Birthday, 72.

312

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 4.

313

Vonnegut, “Despite Tough Guys”.

314

Reilly, “Two Conversations,” 196–197.

315

Новая школа – один из престижных нью-йоркских университетов.

316

Sidney Offit, “The Library of America Interviews Sidney Offit About Kurt Vonnegut,” interview by Rich Kelley, The Library of America e-Newsletter (New York: Library of America, 2011), 5, https://loa-shared.s3.amazonaws.com/static/pdf/LOA_Offit_on_Vonnegut.pdf.

317

Vonnegut, “Despite Tough Guys.”

318

См. “Live First, Write Later: The Case for Less Creative-Writing Schooling [Сначала живи, потом пиши, или В защиту уменьшения количества писательских школ] (автор – Jon Reiner, опубликовано в Atlantic 9 апреля 2013 г.). Можно просто набрать в Google «против программ обучения писателей», и вам откроются весьма оживленные дискуссии.

319

Reilly, “Two Conversations,” 199.

320

Ронни Сэндрофф проработала в издательском деле тридцать лет, была главным редактором Medica, редактором On the Issues, главой отдела здоровья и семьи в Consumer Reports. Кроме того, вышло две ее книги художественной прозы и множество отдельных рассказов.

321

McLaughlin, “Interview,” 73.

322

Джованни да Пистойя (Джованни да Сан-Джованни, Джованни Манноцци, 1592–1636) – художник периода раннего итальянского барокко.

323

Michelangelo Buonarroti, “To Giovanni da Pistoia When the Author Was Painting the Vault of the Sistine Chapel,” trans. Gail Mazur, in Zeppo’s First Wife: New and Selected Poems by Gail Mazur (Chicago: University of Chicago Press, 2013), 116.

324

Подробности и замечательные фотографии см. в: Johannes Huber, Ernst Tremp, and Karl Schmuki, The Abbey Library of Saint Gall, trans. Jenifer Horlent (St Gallen: Verlag am Klosterhof St. Gall), 2007.

325

Фергус – легендарный ирландский герой.

326

[Источник не указан.]

327

Продолжим цитату: «…пусть даже посетитель круглый дурак, или злобный тип, или жулик».

328

Vonnegut, Fates, chap. 3.

329

Dana Snodgrass, “Outstanding Hoosier Women Honored by Theta Sigma Phi,” Indianapolis Star, April 3, 1965.

330

В используемом переводе не упоминаются растительное масло и минералы.

331

Vonnegut, Fates, chap. 3.

332

Спасибо вам, Элизабет Кук.

333

Vonnegut, Timequake, chap. 35.

334

Jon Winokur, ed., W.O.W.: Writers on Writing (Philadelphia: Running Press, 1986).

335

Vonnegut, introduction to Bagombo.

336

Shields, And So It Goes, 146.

337

«Ему был всего год от роду».

338

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

339

Vonnegut, Bluebeard, chap. 7.

340

Vonnegut, Deadeye Dick, chap. 19.

341

Vonnegut, Jailbird, chap. 12.

342

Здесь и далее рассказ «Налегке» (Unready to Wear) цитируется в переводе А. Криволапова. (В русском переводе рассказ выходил также под названием «Виток эволюции».)

343

Vonnegut, Monkey House.

344

Finch, Kurt Vonnegut.

345

т. е. с патроном 7,62 на 63 мм.

346

Vonnegut, “More to Love,” 81–82.

347

Vonnegut, Fates, chap. 3.

348

Источник не указан.

349

Bellamy and Casey, “Vonnegut,” 160.

350

Подробнее об этом прототипе см. в главе 26 книги С. М. (глава «Как придумывать персонажей»).

351

Здесь и далее рассказ «Долгая прогулка в вечность» цитируется в переводе Е. Романовой. Сам Воннегут писал в предисловии к сборнику «Добро пожаловать в обезьянник»: «В честь нашего удачного союза включаю в сборник отвратительно приторную любовную историйку, написанную для “Дамского журнала”, где ее озаглавили – прости, Господи! – “Долгая прогулка в вечность”. Помнится, я-то называл ее иначе: “Черт знает что такое”».

352

Vonnegut, Wampeters, 261.

353

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 7.

354

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 4.

355

Krementz, Happy Birthday, 35.

356

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 3.

357

«К тому, чего Билли изменить не мог, относилось прошлое, настоящее и будущее».

358

Много лет этот текст приписывался теологу Рейнгольду Нибуру (1892–1971), однако, возможно, его истоки – в значительно более далеком прошлом. См. статью “Serenity Prayer Stirs up Doubt: Who Wrote It,” The New York Times, July 11, 2008.

359

Vonnegut, Sirens, chap. 7.

360

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 47.

361

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 61.

362

Todd, “Masks,” 39.

363

Offit, Library of America, 6.

364

Kurt Vonnegut to José Donoso, 26 May 1973, José Donoso Papers, Department of Rare Books and Special Collections, Princeton University.

365

«‹…› Смеси соды и алюминиевого порошка, предназначенной для прочистки канализации» («Завтрак для чемпионов», гл. 6).

366

Vonnegut, Deadeye Dick, chap. 24.

367

Vonnegut, Deadeye Dick, chap. 23.

368

Vonnegut, Fates, chap. 2.

369

Теперь даже в русскоязычной литературе обычно используется сокращение IQ.

370

Vonnegut, Player Piano, chap. 9.

371

Vonnegut, Sirens, chap. 10.

372

Такой ключик – значок одного из привилегированных обществ студентов и выпускников колледжей в США. Подобные почетные общества обозначаются комбинациями греческих букв. Фи-Бета-Каппа – старейшее из таких обществ.

373

Vonnegut, Sirens, chap. 10.

374

Vonnegut, Player Piano, chap. 21.

375

Vonnegut, Galápagos, book 1, chap. 22.

376

Shields, And So It Goes, 85–86.

377

Kurt Vonnegut, “The Salon Interview: Kurt Vonnegut,” interview by Frank Houston, Salon, October 8, 1999, https://www.salon.com/1999/10/08/vonnegut_interview.

378

Krementz, Happy Birthday, 39.

379

Bellamy and Casey, “Vonnegut,” 158.

380

Воннегут использует слово «collaborator» – коллега, сотрудник.

381

Vonnegut, Fates, chap. 4.

382

Vonnegut, introduction to Bagombo.

383

т. е. драматическое напряжение.

384

Reilly, “Two Conversations,” 199.

385

Вероятно, на первой стадии часть текстов отсеивается.

386

Vonnegut, introduction to Bagombo.

387

Vonnegut, “Despite Tough Guys.”

388

Ронни Сэндрофф, учившаяся у Воннегута, вспоминает, как К. В. давал своим айовским студентам такие наставления. Я тоже это помню.

389

Vonnegut, introduction to Bagombo.

390

Vonnegut, introduction to Bagombo.

391

Offit, “Library of America,” 6.

392

Здесь и далее «Унесенные ветром» цитируются в переводе Т. Озерской.

393

Cloud, “Inherit the wind,” Time, April 18, 2011. После тридцати восьми отказов, полученных от различных редакций, «Унесенные ветром» все-таки были напечатаны – летом 1936 г. К Рождеству раскупили уже около миллиона экземпляров. На следующий год Маргарет Митчелл получила Пулитцеровскую премию. Соцопрос, проведенный в 2014 г. компанией Harris Insights & Analytics, показал, что американцы ставят эту книгу на второе место после Библии.

394

В классическом переводе перепутаны северо-восток и северо-запад. Здесь мы исправили эту неточность.

395

Vonnegut, Player Piano, chap. 1.

396

Vonnegut, Sirens, chap. 1.

397

Vonnegut, God Bless You, chap. 1.

398

Здесь и далее рассказ «Доклад об “эффекте Барнхауза”» цитируется в переводе А. Криволапова.

399

Kurt Vonnegut, “Report on the Barnhouse Effect,” in Monkey House.

400

Kurt Vonnegut, “Unready to Wear,” in Monkey House.

401

Здесь и далее рассказ «Добро пожаловать в обезьянник» цитируется в переводе Е. Романовой.

402

Vonnegut, “Welcome to the Monkey House,” in Monkey House.

403

Vonnegut, introduction to Bagombo.

404

Godwin, “Waltzing,” 47.

405

Булочка с крестом на верхней корке. Во многих странах их принято есть в Страстную пятницу и во время Великого поста.

406

Ronni Sandroff, неопубликованные воспоминания, присланные автору по электронной почте, May 29, 2014.

407

Godwin, “Waltzing,” 48.

408

Vonnegut, Mother Night, chap. 40.

409

Vonnegut, introduction to Bagombo.

410

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

411

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

412

т. е. развития действия.

413

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

414

Vonnegut, introduction to Bagombo.

415

Jeffrey Ely, Alexander Frankel, and Emir Kamenia, “The Economics of Suspense,” The New York Times, April 26, 2015.

416

Godwin, “Waltzing,” 47.

417

Vonnegut, “Fluctuations.”

418

Offit, “Library of America,” 5.

419

Некоторые из этих графиков (миллиметровка, на которой они строились, не показана) воспроизведены в «Вербном воскресенье» и в «Человеке без страны».

420

Shields, And So It Goes, 194.

421

Robert Lehrman, “The Political Speechwriter’s Life,” The New York Times, November 3, 2012, https://opinionator.blogs.nytimes.com/2012/11/03/the-political-speechwriters-life.

422

Vonnegut, God Bless You, chap. 13.

423

Vonnegut, Player Piano, chap. 31.

424

Vonnegut, Player Piano, chap. 31.

425

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 10.

426

На одном из заданий, которое я сделала в рамках курса «Формы художественной прозы», он написал: «Эта вещь полна жизни, Сьюзен, а я больше ничего ни от кого и не требую. (Уж поверьте, большинство работ, которые я получаю, не отличаются этим качеством!)» Внизу он нацарапал здоровенную оценку «А» и радушно поприветствовал меня, когда мы увиделись в следующий раз. Впрочем, этот мой текст вовсе не был таким уж блестящим. Я просто ответила – художественной прозой – на задание: сравнить преимущества рассказа и романа как прозаической формы. Повествование ведется от лица женщины (довольно картонного персонажа), а сюжет такой: два противоположных мнения разделяют город на два непримиримых лагеря, в результате чего вспыхивает гражданская война. Думаю, большинство работ, которые подали выполнявшие это задание, представляли собой глубокомысленные эссе. Тот факт, что «живость» оказалась существеннее эрудиции для моего преподавателя (которому следовало за короткое время поставить оценку восьмидесяти студенческим работам), произвел на меня большое впечатление: я поняла, как важно стараться, чтобы читатель не уснул над твоим текстом.

427

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 8.

428

Vonnegut, What We Pretend, chap. 7.

429

Vonnegut, “Fluctuations”.

430

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 46.

431

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

432

Vonnegut, Breakfast, chap. 19.

433

Mel Gussow, “Vonnegut Is Having Fun Doing a Play [Воннегут с удовольствием занимается пьесой],” in Conversations, 24.

434

И так далее (лат.) В «Завтраке для чемпионов» это сокращение представлено в виде нарисованных букв.

435

Vonnegut, Breakfast, chap. 20.

436

Vonnegut, Timequake, chap. 18.

437

Vonnegut, Breakfast, chap. 24.

438

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

439

Kurt Vonnegut, “Acceptance Speech” (speech, Eugene V. Debs Award ceremony, Terre Haute, IN, November 7, 1981), Kurt Vonnegut Papers, Lilly Library, Indiana University, Bloomington, IN.

440

Vonnegut, introduction to Bagombo.

441

Vonnegut, Sirens, epilogue.

442

Vonnegut, Breakfast, chap. 19.

443

Эти слова Марка Твена цитируются в переводе Р. Райт-Ковалевой.

444

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 8.

445

Nuwer, “Skull Session,” 244–245.

446

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 2.

447

Vonnegut, God Bless You, chap. 7.

448

Морис Мерло-Понти (1908–1961) – французский философ-экзистенциалист.

449

Другое название – комплементарные цвета.

450

Maurice Merleau-Ponty, Sense and Non-Sense, trans. Hubert L. Dreyfus and Patricia Allen Dreyfus (Evanston: Northwestern University Press, 1964).

451

Здесь и далее рассказ «Пилотируемые снаряды» цитируется в переводе Е. Романовой.

452

Здесь и далее «Адам» цитируется в переводе С. Лобанова.

453

Kurt Vonnegut, “Adam,” in Monkey House.

454

Vonnegut, Galápagos, book 1, chap. 2.

455

Здесь и далее «Портфель Фостера» цитируется в переводе Е. Романовой.

456

Фостер работает бухгалтером в бакалейной лавке, но у него есть и вторая работа – вечером в пятницу, субботу и воскресенье он играет джаз в ресторане.

457

Vonnegut, “The Foster Portfolio,” in Monkey House.

458

Vonnegut, “Fluctuations”.

459

Vonnegut, Deadeye Dick, chap. 14.

460

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 8.

461

Vonnegut, “Adam”.

462

Vonnegut, Mother Night, chap. 23.

463

A. E. Hotchner, Papa Hemingway (New York: Random House, 1955), 26.

464

Гармониумы – меркурианские существа из «Сирен Титана». Подробнее о них см. в главе 27 книги С. М.

465

С. М. упоминает еще каких-то «the Koko-bonos», но нам не удалось отыскать их в корпусе воннегутовских текстов.

466

«Гокуби» и «Мандаракс» – компьютеры, выполняющие роль переводчиков-синхронистов в романе «Галапагосы».

467

Имеется в виду 42-я пехотная дивизия, одно из подразделений Национальной гвардии армии США.

468

Nanette Kuehn, foreword to We Are What We Pretend to Be, by Kurt Vonnegut (New York: Vanguard Press, 2012).

469

Bellamy and Casey, “Vonnegut,” 159–160.

470

Vonnegut, Sirens, chap. 7.

471

Bellamy and Casey, “Vonnegut,” 160.

472

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

473

Шталаг (нем. Stammlager, букв. главный лагерь) – общее название немецких лагерей для военнопленных из рядового состава во время Второй мировой войны. Шталаг IV-B (Stammlager IV-B) – один из крупнейших концлагерей на территории Германии.

474

Gifford Boies Doxsee to Ada Zouche German, #6311, 10 January 1981, Division of Rare and Manuscript Collections, Cornell University Library. Это 18-страничное письмо Гиффорда Бойеса Доксси, адресованное Аде Зухе Герман (оно написано 10 января 1981 г.), содержит изложение некоторых его воспоминаний о Второй мировой войне, «особенно тех месяцев, когда я был военнопленным… в Дрездене». Письмо было представлено на выставке рисунков Воннегута и предметов, связанных с его жизнью. Выставка проходила в Музее искусств имени Герберта Ф. Джонсона (Корнеллский университет) в сентябре 2015 г.

475

Nuwer, “Skull Session,” 263.

476

Kurt Vonnegut, “Long Walk to Forever,” in Monkey House.

477

Kurt Vonnegut, preface to Between Time and Timbuktu (New York: Dell Publishing, 1972).

478

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 8.

479

Mark Vonnegut, introduction to Armageddon, 1.

480

Finch, Kurt Vonnegut.

481

Грейс Пейли (1922–2007) – американская писательница (новеллистка и поэтесса), преподавательница, общественный деятель. Любопытно, что Пейли, ровесница Воннегута, прожила примерно столько же, сколько и он.

482

Вероятно, имеется в виду грант, предоставленный Фондом Гуггенхайма.

483

Vonnegut, Man Without, 66.

484

Vonnegut, Sirens, chap. 8.

485

Vonnegut, Mother Night, chap. 2.

486

Перед этим она использует ту же фразу применительно к умершей собаке.

487

Vonnegut, Galápagos, book 2, chap. 6.

488

Vonnegut, Man Without, 67–68.

489

Vonnegut, Hocus Pocus, chap. 1.

490

Vonnegut, “Foster Portfolio.”

491

Vonnegut, Player Piano, chap. 1.

492

Vonnegut, Player Piano, chap. 20.

493

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 42.

494

Vonnegut, Jailbird, chap. 20.

495

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 110.

496

Vonnegut, Fates, chap. 6. В приложении к этой книге Воннегут приводит исходную версию, чтобы вы могли «решить сами», какая лучше. [В нашем экземпляре перевода «Судеб» нет приложения, так что соответствующие тексты мы перевели сами.]

497

Vonnegut, Fates, appendix.

498

«Стихи у меня, похоже, хромали, так что мне… захотелось побыстрее их перевести на латынь».

499

Грэна учился в Айовском университете, когда К. В. преподавал там в 1960-х гг. (отмечает сам Воннегут).

500

Vonnegut, Fates, chap. 6.

501

Vonnegut, God Bless You, chap. 13.

502

Vonnegut, God Bless You, chap. 4.

503

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 3.

504

«Верное слово» (фр.) Выражение вошло в обиход литераторов и литературоведов после того, как Флобер объявил, что всю жизнь занимается поисками таких слов.

505

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 2.

506

Тот редкий случай, когда мы воспользовались не классическим переводом, а своим собственным. В классическом переводе эти аллитерации переданы чуть менее выпукло: «Он протянул руку через плечо Пола и бросил монетку в механическое пианино».

507

Vonnegut, Player Piano, chap. 3.

508

Vonnegut, Galápagos, book 2, chap. 4.

509

Vonnegut, Mother Night, chap. 9.

510

Vonnegut, Galápagos, book 1, chap. 25.

511

Как известно, это название одной из шекспировских пьес.

512

Vonnegut, Galápagos, book 1, chap. 30.

513

Есть замечательное эссе Дэна Уэйкфилда (Dan Wakefield) на эту тему: “Kurt Vonnegut, Christ-Loving Atheist [Курт Воннегут, христолюбивый атеист],” Image, no. 82, www.imagejournal.org/article/kurt-vonnegut.

514

Vonnegut, Galápagos, book 1, chap. 32.

515

Vonnegut, Sirens, chap. 9.

516

Bellamy and Casey, “Vonnegut,” 160.

517

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 3.

518

«So it goes».

519

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 2.

520

Малый военный барабан со струнами вдоль нижней мембраны.

521

Vonnegut, Sirens, chap. 4.

522

Jerome Klinkowitz, The Vonnegut Statement (New York: Doubleday, 1973), 197.

523

В классическом переводе неточность: «Как я рад!..»

524

Vonnegut, Sirens, chap. 8.

525

Vonnegut, Breakfast, chap. 12.

526

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 5.

527

Reilly, “Two Conversations,” 197.

528

Vonnegut, Breakfast, preface.

529

Этот персонаж появляется и в «Бойне номер пять» (откуда и взята цитата).

530

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 5.

531

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 2.

532

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 2.

533

Finch, Kurt Vonnegut.

534

Finch, Kurt Vonnegut.

535

Finch, Kurt Vonnegut.

536

Точной ссылки С. М. не приводит.

537

Vonnegut, Hocus Pocus, chap. 16.

538

Bellamy and Casey, “Vonnegut,” 157–158.

539

Vonnegut, Man Without, 23 [chap. 3].

540

Vonnegut, Player Piano, chap. 1.

541

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 9.

542

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 9.

543

Vonnegut, Wampeters, 258–259.

544

Vonnegut, God Bless You, chap. 12.

545

Vonnegut, Player Piano, chap. 6.

546

Vonnegut, God Bless You, chap. 9.

547

Vonnegut, Fates, chap. 6.

548

Vonnegut, God Bless You, chap. 5.

549

Vonnegut, Breakfast, chap. 4.

550

Vonnegut, Breakfast, chap. 21.

551

Имеется в виду популярный в 1920–1940-е гг. дуэт кинокомиков – англичанина Стэна Лорела (1890–1965) и американца Оливера Харди (1892–1957), в основном работавших именно в жанре фарса, «балагана».

552

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

553

Vonnegut, Jailbird, chap. 12.

554

Vonnegut, Jailbird, chap. 20.

555

В оригинале – macaroons. В используемом нами переводе «Рецидивиста» это слово переведено как «макароны».

556

Vonnegut, Jailbird, chap. 20.

557

Vonnegut, God Bless You, chap. 12.

558

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 9.

559

Vonnegut, Fates, chap. 8.

560

Vonnegut, God Bless You, chap. 13.

561

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 5.

562

Vonnegut, Timequake, chap. 45.

563

Vonnegut, Bluebeard, chap. 31.

564

Vonnegut, Wampeters, 256.

565

Мы довольно сильно увеличили объем приводимой цитаты. Нам представляется, что здесь это необходимо.

566

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 73.

567

«Одного арестанта много лет назад посадили на электрический стул в тюрьме округа Кук, и он сказал: “Вот этот урок я уж точно запомню”» («Судьбы хуже смерти», гл. XIX). У хорошего писателя ничего не пропадает даром.

568

Bellamy and Casey, “Vonnegut,” 156.

569

Шел Силверстайн (1930–1999), американский поэт, сценарист, карикатурист, музыкант, автор песен, детских книг.

570

Vonnegut, Wampeters, 256–258.

571

Имеется в виду популярный роман американского писателя Эрика Сигала, вышедший в 1970 г.

572

Krementz, Happy Birthday, 72–73.

573

Шутка вошла в «Бойню номер пять» (гл. 5): «‹…›Евангелие учило вот чему: прежде чем кого-то убить, проверь как следует, нет ли у него влиятельной родни?»

574

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 69.

575

Vonnegut, If This Isn’t Nice, 57.

576

Vonnegut, Timequake, chap. 35.

577

Vonnegut, Timequake, chap. 38.

578

Важно уточнить, что перед этим в том же сне, как рассказывает герой, «мне кто-то сигарету предлагает, а я, не подумав, ее беру».

579

Vonnegut, Jailbird, chap. 11.

580

«Министерство здравоохранения ни за что не признается, почему американцы так много курят. Все просто: курение – относительно верный и относительно благородный способ покончить с собой».

581

Vonnegut, Man Without, 39–40.

582

Vonnegut, Wampeters, 142.

583

Vonnegut, Wampeters, 144, 153.

584

Vonnegut, Wampeters, 145.

585

Vonnegut, Wampeters, 145–146.

586

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 9.

587

Vonnegut, Wampeters, 259.

588

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 9.

589

Vonnegut, Fates, chap. 19.

590

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 8.

591

Vonnegut, Hocus Pocus, chap. 6.

592

Vonnegut, Slapstick, chap. 7.

593

Здесь и далее «Фарс, или Долой одиночество!» цитируется в переводе М. Кондрусевич. (На русском языке роман также выходил под названием «Балаган, или Долой одиночество!».)

594

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

595

Vonnegut, Wampeters, preface.

596

Kurt Vonnegut, “Kurt Vonnegut, The Art of Fiction,” interview by David Hayman, David Michaelis, George Plimpton, and Richard Rhodes, in The Last Interview, 7.

597

Vonnegut, Wampeters, preface.

598

Vonnegut, Armageddon, chap. 2.

599

Offit, “Library of America,” 8.

600

Todd, “Masks,” 33.

601

Vonnegut, Letters, 168.

602

Напиток из разноцветных ликеров, налитых слоями друг поверх друга.

603

Vonnegut, Wampeters, 281.

604

Kurt Vonnegut, “Slaughterhouse-Five” (unpublished manuscript), Kurt Vonnegut Papers, Lilly Library, Indiana University, Bloomington, IN.

605

Vonnegut, Slaughterhouse-Five, chap. 3.

606

Vonnegut, introduction to Bagombo.

607

Vonnegut, Letters, 58.

608

Iowa Writers’ Workshop, Word by Word (Iowa City: University of Iowa Printing and Mailing Services, 2011), 38.

609

Cat’s call или catcall – свист и выкрики, которые в зависимости от ситуации несут разную эмоциональную нагрузку: они могут выражать одобрение проходящей мимо красотке, а могут – неодобрение плохо играющим спортсменам.

610

Vonnegut, Letters, 88.

611

Bellamy and Casey, “Vonnegut,” 166.

612

Kramer, “Kurt’s College,” 29. Если вы хотите прочесть коротенький рассказик о правке прозы, написанный в припадке негодования (причем сюжет у него похожий – так уж совпало), к вашим услугам мой рассказ «Книга» («Book»): Per Contra, no. 22 (Spring 2011), http://percontra.net/archive/22mcconnell.htm.

613

Morgan Entrekin, editorial notes to Kurt Vonnegut, 1 March 1982, Kurt Vonnegut Papers, Lilly Library, Indiana University, Bloomington, IN.

614

Finch, Kurt Vonnegut.

615

На самом деле речь идет об одном из первых вариантов романа «Малый не промах».

616

Vonnegut, Jailbird, prologue.

617

Псалом 23 («Господня – земля и что наполняет ее, вселенная и всё живущее в ней») «принято исполнять для восхваления Господа, выражения благодарности Богу за жизнь и все дарованные блага».

618

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 70.

619

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

620

Vonnegut, Slapstick, chap. 14.

621

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

622

Vonnegut, Fates, chap. 3.

623

Vonnegut, Player Piano, chap. 32.

624

Vonnegut, Breakfast, chap. 8.

625

Krementz, Happy Birthday, 75.

626

Vonnegut, Breakfast, chap. 10.

627

Vonnegut, Deadeye Dick, ch. 24.

628

Rentilly, “God Bless,” 157.

629

McLaughlin, “Interview,” 70.

630

Carol Pinchefsky, “Wizard Oil,” Orson Scott Card’s Intergalactic Medicine Show, December 2006, http://www.intergalacticmedicineshow.com/cgi-bin/mag.cgi?do=columns&vol=-carol_pinchefsky&article=015.

631

Sara Sheridan, “What Writers Earn: A Cultural Myth,” Huffington Post, updated June 24, 2016, https://www.huffingtonpost.co.uk/sara-sheridan/writers-earnings-cultural-myth_b_3136859.html.

632

Patrick Wensink, “My Amazon Best Seller Made Me Nothing,” Salon, March 15, 2013, https://www.salon.com/2013/03/15/hey_amazon_wheres_my_money.

633

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

634

Andrew Perrin, “Book Reading,” Pew Research Center, September 2016, http://www.pewinternet.org/2016/09/01/book-reading-2016.

635

Vonnegut and Stringer, Like Shaking, 19–20.

636

Finch, Kurt Vonnegut.

637

Vonnegut, Letters, 27.

638

Vonnegut, Letters, 32–34.

639

Там же.

640

Здесь и далее «Олень» цитируется в переводе А. Криволапова.

641

Finch, Kurt Vonnegut.

642

Mark Vonnegut, Just Like Someone without Mental Illness Only More So (New York: Delacorte Press, 2010), 15.

643

Vonnegut, God Bless You, chap. 2.

644

Finch, Kurt Vonnegut.

645

Vonnegut, Fates, chap. 20.

646

Вероятно, имеется в виду стоимость базового курса ораторского искусства.

647

Lehrman, “Political Speechwriter”.

648

Vonnegut, God Bless You, chap. 8.

649

«Вообще-то я тут посудомойка» – так начинается мой первый опубликованный рассказ. См.: McConnell, “The Disposal”.

650

William Rodney Allen and Paul Smith, “Having Enough: A Talk with Kurt Vonnegut,” in Conversations, 299.

651

Finch, Kurt Vonnegut.

652

Подробнее об этом см. в: M. Allen Cunningham, “Rethinking Restriction [Переосмысливая ограничения],” Poets & Writers, January/February 2014.

653

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

654

C. D. B. Bryan, “Kurt Vonnegut, Head Bokononist [Курт Воннегут, главный боконист],” in Conversations, 4.

655

Shields, And So It Goes, 216.

656

Имеются в виду пять главных корпусов Айовского университета (четыре здания и Старый Капитолий, который они окружают).

657

С. М. указывает, что она вошла в сборник «Добро пожаловать в обезьянник». В используемом нами тексте сборника ее нет. См. эту рецензию (не полностью), напр., здесь: http://movies2.nytimes.com/books/97/09/28/lifetimes/vonnegut-dictionary.html.

658

В США такие парады традиционно устраиваются, когда старшеклассники возвращаются домой с летних каникул. При этом выбирают «короля» и «королеву».

659

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 5.

660

Iowa Writer’s Workshop, Word for Word, 36.

661

В большинстве русских переводов название передается как «Канарейка в шахте» (это известная воннегутовская метафора для фигуры писателя).

662

Shields, And So It Goes, 219. К сожалению, когда Нокс Бергер стал литагентом и обзавелся собственным агентством, Воннегут не сдержал своего обещания сделаться его клиентом. В интервью, опубликованном в Paris Review, К. В. провозглашает: «Я хочу письменно зафиксировать, что Нокс Бергер, мой ровесник, открыл и воодушевил больше хороших молодых писателей, чем любой другой редактор в наше время».

663

Shields, And So It Goes, 219.

664

Одна из ключевых фраз в «Бойне номер пять».

665

Vonnegut, Mother Night, chap. 29.

666

Vonnegut, Mark, Just Like Someone, 15.

667

Publishers Weekly, “The Conscience of the Writer [Совесть писателя],” in Conversations, 45.

668

Vonnegut, Mark, Just Like Someone, 15.

669

C. G. Jung, “Christ, a Symbol of the Self,” in The Collected Works of C. G. Jung: Complete Digital Edition Vol. 9 Part II: Aion: Researches into the Phenomenology of Self, trans. R. F. C. Hull (Princeton: Princeton University Press, 1959), 101, https://the-eye.eu/public/concen.org/Princeton%20Jung/9.2%20Aion_Researches%20into%20the%20Phenomenology%20of%20the%20Self%20%20(Collected%20Works%20of%20C.%20G.%20Jung%20Volume%209,%20Part%202). pdf. Воннегут сам признаёт, что воплотил в жизнь не одну мечту своей матери. Вне зависимости от того, входило это в его намерения или нет, следует отметить: по Юнгу, существует «психологическое правило», из которого следует, что «когда внутренняя ситуация не переживается сознательно, она разворачивается вовне – как судьба. ‹…› Иными словами, когда человек… не осознаёт своего внутреннего оппонента, мир вынужден сам способствовать разыгрыванию соответствующего конфликта». Проще говоря, «то, что мы не осознали, приходит к нам в виде судьбы».

670

Vonnegut, Deadeye, chap. 1.

671

Bellamy and Casey, “Vonnegut,” 161.

672

Shields, And So It Goes, 168. Шилдс отмечает, что Воннегут в свое время написал рассказ о массовом заболевании, при котором люди убивают себя ради того, чтобы их родственники получили страховку (он называется «Эпизоотия»).

673

Bellamy and Casey, “Vonnegut,” 161.

674

Распространенное в английском языке метафорическое название зависти и ревности. Возможно, восходит к Шекспиру: «И муки ревности зеленоглазой!» («Венецианский купец», перев. Т. Щепкиной-Куперник.)

675

Vonnegut, Hocus Pocus, chap. 27.

676

Vonnegut, If This Isn’t Nice, chap. 2.

677

Андре Дюбюс (1936–1999) – американский писатель (в основном известен как новеллист и эссеист).

678

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 6.

679

Kurt Vonnegut, in a speech to Lehigh University [выступление в Лихайском университете]. Цитата прислана автору Чарльзом Шилдсом в электронном письме от 19 июля 2014 г.

680

McLaughlin, “Interview,” 73.

681

Vonnegut, “Unready to Wear,” 249.

682

Kurt Vonnegut to José Donoso, 26 May 1973.

683

Vonnegut, Letters, 178.

684

Vonnegut, Letters, 40.

685

Vonnegut, Letters, 46.

686

Деннис – город в округе Барнстейбл (штат Массачусетс). В этом округе проживал тогда Воннегут.

687

Vonnegut, Letters, 47.

688

Vonnegut, Fates, chap. 2.

689

Имеется в виду восстание заключенных тюрьмы города Аттика (штат Нью-Йорк, 1971 г.) и минирование американскими войсками портов Северного Вьетнама (1972 г.).

690

Vonnegut, Wampeters, 251–253.

691

Vonnegut, Galápagos, book 1, chap. 2.

692

Vonnegut, Galápagos, book 1, chap. 6.

693

Vonnegut, Galápagos, book 1, chap. 29.

694

Vonnegut, Galápagos, book 1, chap. 8.

695

Vonnegut, Galápagos, book 1, chap. 6.

696

Vonnegut, Galápagos, book 1, chap. 27.

697

Vonnegut, Galápagos, book 1, chap. 6.

698

Martin J. Blaser, Missing Microbes (New York: Henry Holt and Company, 2014), 25.

699

За подробностями советую обратиться к двум превосходным документальным фильмам PBS на эту тему: Ed Moore, dir., Ride the Tiger: A Guide Through the Bipolar Brain [ «Верхом на тигре: Путеводитель по мозгу с биполярным расстройством»] (2016; Detroit: Detroit Public Television), http://www.pbs.org/ride-the-tiger/home; Larkin McPhee, dir., Depression: Out of the Shadows [ «Депрессия: Выйти из тени»] (2008; Twin Cities Public Television, Inc. and WGBH Boston for PBS), http://www.pbs.org/wgbh/takeonestep/depression/.

700

Vonnegut, Hocus Pocus, chap. 4.

701

Vonnegut, Wampeters, 263.

702

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 17.

703

Vonnegut, Fates, chap. 2.

704

Mark Leeds, “What Would Kurt Vonnegut Think of Donald Trump?”, June 15, 2017, Literary Hub, https://lithub.com/what-would-kurt-vonnegut-think-of-donald-trump/.

705

Vonnegut, Sirens, chap. 9.

706

Vonnegut, Timequake, chap. 8.

707

Vonnegut, Man Without, chap. 4.

708

Vonnegut, Fates, chap. 14.

709

Vonnegut, Fates, chap. 2.

710

Любопытно привести и продолжение этой цитаты: «Перестало это правило соответствовать реальности, по-моему, из-за того, что у нас больше уже не считают художественную одаренность характерно женским свойством. Мне уже нет необходимости перед тем, как подняться на трибуну вроде этой, пить накануне в баре и ломать кому-нибудь челюсти, чтобы всем сделалось ясно: я не из тех, кого до последнего времени презирали, то есть не из гомосексуалистов».

711

Vonnegut, Fates, ch. 14.

712

Раймонд Карвер (1938–1988), американский поэт и новеллист.

713

См. “Does Recovery Kill Great Writing? [Бросишь пить – перестанешь писать шедевры?]” by Leslie Jamison in The New York Times Magazine, March 13, 2018. Это выдержка из ее книги The Recovering: Intoxication and Its Aftermath [ «Восстановление. Опьянение и его последствия»] (Little, Brown, New York, 2018).

714

Nancy C. Andreasen, “Secrets of the Creative Brain,” Atlantic, July/August 2014.

715

Эта фраза (или какой-то ее вариант) приписывается «Красному» Смиту, Хемингуэю и некоторым другим авторам. См.: “Writing Is Easy; You Just Open a Vein and Bleed,” Quote Investigator, http://quoteinvestigator.com/2011/09/14/writing-bleed.

716

Andreasen, “Secrets.”

717

Vonnegut, Bluebeard, chap. 32.

718

Vonnegut, Jailbird, chap. 12.

719

Vonnegut, If This Isn’t Nice, 30–31.

720

Vonnegut, Man Without, chap. 6.

721

Боб Хоуп (Лесли Таунс Хоуп, 1903–2003) – американский комик британского происхождения.

722

Джиттербаг – быстрый джазовый танец.

723

Allen and Smith, “Having Enough”, 295.

724

Nanette Vonnegut, “My Father The Doodler [Мой отец, любитель рисовать завитушки],” in Kurt Vonnegut Drawings by Peter Reed, Nanette Vonnegut, and Kurt Vonnegut (New York: The Monacelli Press, 2014), 9.

725

Перевод В. Хинкиса и С. Хоружего. Английские слова «yes I said yes yes I will yes» сами по себе не имеют привязки к конкретному полу.

726

Vonnegut, Mother Night, chap. 11.

727

Peter Reed, “The Remarkable Artwork of Kurt Vonnegut [Выдающиеся рисунки Курта Воннегута],” in Kurt Vonnegut Drawings by Peter Reed, Nanette Vonnegut, and Kurt Vonnegut (New York: The Monacelli Press, 2014), 13.

728

At the Johnson: The Members Newsletter of the Herbert F. Johnson Museum of Art, Fall, 2015.

729

Reed, “Remarkable Artwork,” 15.

730

Tribune News Services, “Chicago Veterans Museum Acquires Kurt Vonnegut Art Prints,” Chicago Tribune, January 11, 2017, https://www.chicagotribune.com/entertainment/ct-chicago-veterans-museum-kurt-vonnegut-art-prints-20170111-story.html.

731

Maria Popova, “To Paint Is to Love Again,” Brain Pickings, accessed November 27, 2017, https://www.brainpickings.org/2015/01/21/to-paint-is-to-love-again-henry-miller.

732

Reed, “Remarkable Artwork,” 19.

733

Vonnegut and Stringer, Like Shaking, 47.

734

James Sullivan, “A Celebration of Kurt Vonnegut on Cape Cod,” Boston Globe, October 7, 2014, https://www.bostonglobe.com/arts/2014/10/06/celebration-vonnegut-cape/RUegb0NmUXBmi449E5TbJI/story.html.

735

Mark Vonnegut, Just Like Someone, 172.

736

Iowa Writers Workshop, Word by Word, 40–41.

737

Vonnegut, Man Without, 66.

738

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 11.

739

Суортмор-колледж – частный гуманитарный колледж в штате Пенсильвания.

740

Подробное исследование этого вопроса см. в: “How Jane Vonnegut Made Kurt Vonnegut a Writer [Как Джейн Воннегут сделала из Курта Воннегута писателя]” by Ginger Strand, in The New Yorker, December 3, 2015.

741

Vonnegut, preface to Monkey House.

742

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 19.

743

Популярные во многих странах специальные помещения для писательской работы, предоставляемые всем желающим (часто оплачиваются повременно).

744

Некоторые блистательные мысли о приватности и близких отношениях см. в: Joshua Rothman, “Virginia Woolf’s Idea of Privacy,” The New Yorker, July 9, 2014, http://www.newyorker.com/books/joshua-rothman/virginia-woolfs-idea-of-privacy; Alain de Botton, “The True Hard Work of Love and Relationships,” On Being, August 2, 2018, http://onbeing.org/programs/alain-de-botton-the-true-hard-work-of-love-and-relationships/#.WKOB5sF5Nvw.email.

745

В нашем издании «Фарса» почти всего нижеприведенного текста в предисловии нет. Мы перевели этот фрагмент сами, воспользовавшись некоторыми находками переводчика «Фарса» (например, выражением «элементарная порядочность»).

746

Kurt Vonnegut, “Basic Training,” in What We Pretend, chap. 4, 46.

747

Vonnegut, Bluebeard, chap. 20.

748

Vonnegut, Galápagos, book 2, chap. 5.

749

Vonnegut, Hocus Pocus, chap. 1.

750

т. е. 37 градусов по Цельсию – чуть выше нормальной температуры человеческого тела.

751

Vonnegut, Player Piano, chap. 5.

752

Vonnegut, Breakfast, chap. 15.

753

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 93.

754

Vonnegut, Galápagos, book 1, chap. 14. Уморительно смешной пример «спора между мужем и женой, находящимися в состоянии стресса», который часто выливается «в подобие потасовки на роликовых коньках с завязанными глазами», можно найти в главе 18 «Механического пианино».

755

Vonnegut, Galápagos, book 1, chap. 14.

756

Vonnegut, Mother Night, chap. 9–10.

757

Vonnegut, Fates, chap. 16.

758

Vonnegut, Bluebeard, chap. 31.

759

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 7.

760

Mark Vonnegut, Just Like Someone, 21.

761

Vonnegut, Sirens, epilogue.

762

Гианнис – пригород Барнстейбла.

763

Krementz, Happy Birthday, 156.

764

Vonnegut, Wampeters, 241.

765

Vonnegut, Wampeters, 242.

766

Vonnegut, Wampeters, 244.

767

Kurt Vonnegut, “The Last Interview,” interview by Heather Augustyn, in The Last Interview, 166–167.

768

Vonnegut, Fates, chap. 4.

769

Lee Sandweiss, “Historic Vonnegut Cottage on Lake Maxinkuckee Saved from Demolition,” Herald-Times (Hoosier Times), June 11, 2016, https://www.hoosiertimes.com/herald_times_online/life/at_home/historic-vonnegut-cottage-on-lake-maxinkuckee-saved-from-demolition/article_714e551a-8b26-59aa-947d-f36a2761ab40.html.

770

Vonnegut, Wampeters, 147–148.

771

Уместно продолжить цитату: «Но Трауту спорить с ним не хотелось. Траут всё время забывал имя водителя».

772

Vonnegut, Breakfast, chap. 12.

773

Vonnegut, Jailbird, chap. 12.

774

Vonnegut, Wampeters, 247–248.

775

Vonnegut, Slapstick, chap. 33.

776

Vonnegut, Slapstick, chap. 33.

777

Vonnegut, Jailbird, chap. 8.

778

Vonnegut, Slapstick, chap. 32.

779

Vonnegut, Palm Sunday, chap. 7.

780

Там же.

781

Vonnegut, Wampeters, 274.

782

Kathryn Schulz, “Call and Response,” The New Yorker, March 6, 2017.

783

Barb Darrow, “Turns Out Attendance at Women’s March Events Was Bigger than Estimated,” Fortune, July 23, 2017, http://fortune.com/2017/01/23/womens-march-crowd-estimates.

784

Vonnegut, Fates, chap. 2.

785

Vonnegut, Wampeters, 241.

786

Vonnegut, Fates, chap. 10.

787

Vonnegut, Breakfast of Champions, chap. 2. Взгляните на эти два высказывания о сообществах единомышленников: одно, касающееся охоты, принадлежит Дональду Трампу-мл., другое, о принадлежности к садомазохистской группе, – фотографу Кэтрин Опи. В каждом высказывании подчеркивается, что деятельность принадлежащих к сообществу в первую очередь обусловлена (или должна быть обусловлена) как раз чувством принадлежности к сообществу. Первая цитата: «По его [Дональда Трампа-мл.] словам, неохотникам не понять чувства общности, которое возникает во время охотничьих походов. “Охота сейчас чересчур свелась к идее убийства, – отметил он. – Она стала лишь приложением к получаемому мясу. Но ведь в ней такую важную роль играют ваши впечатления, то, что вы при этом переживаете, ваши отношения с людьми. Как вы поджидаете добычу в засидке вместе с семеркой товарищей, как вместе готовите завтрак. Для меня это великолепный способ восприятия мира. А наименее интересная часть охоты – те три секунды, которые требуются для того, чтобы нажать на спуск”». Laura Holsen, “Donald Trump Jr. Is His Own Kind Of Trump [Дональд Трамп-младший – уникальный Трамп]”, The New York Times, March, 18, 2017. https://www.nytimes.com/2017/03/18/style/donald-trump-jr-business-politics-hunting-twitter-vanessa-haydon.html. Вторая цитата: «Больше всего в трансгрессивном сексе ей [Опи] нравилось то, что он создает ощущение семьи. “Главное в СМ для меня – чувство общности с другими людьми”, – объявила она, сидя как-то днем в своей солнечной лос-анджелесской кухне». Ariel Levy, “Catherine Opie, All-American Subversive [Кэтрин Опи, подрывающая устои Америки],” The New Yorker, March 13, 2017. https://www.newyorker.com/magazine/2017/03/13/catherine-opie-all-american-subversive.

788

Vonnegut, Hocus Pocus, chap. 32.

789

Vonnegut, Fates, chap. 13.

790

Vonnegut, Fates, chap. 13.

791

Vonnegut, Fates, chap. 13.

792

Vonnegut, Wampeters, 248.

793

Здесь и далее рассказ «Кто я теперь?» (вошел в сборник «Добро пожаловать в обезьянник») цитируется в переводе Е. Романовой.

794

Vonnegut, Kurt, “Who Am I This Time?” in Monkey House.

795

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 1.

796

Хужеры (букв. шутники) – прозвище жителей Индианы.

797

В классических изданиях этого классического перевода Коммунистическая партия не упоминается.

798

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 42.

799

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 2.

800

Vonnegut, prologue to Slapstick.

801

Mark Vonnegut, Just Like Someone, 14.

802

Allen and Smith, “Having Enough,” 279.

803

В США и некоторых других странах университеты предоставляют писателям (как правило, уже достигшим определенной известности) возможность в течение определенного срока (часто – одного года) бесплатно проживать на территории университетского кампуса, как бы осеняя учебное заведение своим присутствием. Предполагается, что писатель будет при этом иногда читать лекции, но это необязательно.

804

Vonnegut, Letters, 38–40.

805

Vonnegut, Fates, chap. 3.

806

Подробнее см. в следующей статье: Kevin Kelly, “Scenius, or Communal Genius,” Technium (blog), KK.org, June 10, 2008, http://kk.org/thetechnium/scenius-or-comm.

807

Vonnegut and Stringer, Like Shaking, 48.

808

Rogers Cadenhead, “How to Join Kurt Vonnegut’s Family,” Workbench (blog), August 16, 2010, http://watchingthewatchers.org/read/3631.

809

Именно Воннегут адресовал мне наиболее вдохновляющие слова, какие я когда-либо получала как писатель. См. его письмо в главе 31.

810

Vonnegut, “Poems.”

811

В классическом переводе список этих объектов чуть короче.

812

Vonnegut, Cat’s Cradle, chap. 99.

Content

Курт Воннегут, Сьюзен Макконнелл
Пожалейте читателя. Как писать хорошо

Как писать хорошим стилем

Введение

Глава 1 Совет для каждого, кто что-нибудь пишет

Глава 2 О том, как писать художественную прозу

Глава 3 Основной стимул

Глава 4 Обходной путь вперед

Глава 5 Прямо по курсу…

Глава 6 Прорыв

Глава 7 Страх (не) отыскать стóящую тему, или маловато смертей

Глава 8 Еще кое-что о главной движущей силе творчества, или Не бойтесь

Глава 9 О том, что возвышает душу

Глава 10 Прибежище

Глава 11 Что делает произведение искусства великим, или Искусство и душа

Глава 12 Агенты перемен

Глава 13 Писатели как учителя, или Самая достойная профессия

Глава 14 Воннегут в аудитории

Глава 15 Тяготы и утешения

Бакалавры

Глава 16 Талант

Глава 17 Усердие

Бакалавры

Глава 18 Ловушки и западни

Глава 19 Методологизм

Глава 20 Воплощение

Глава 21 Развитие сюжета

Глава 22 Регенерация

Глава 23 Мать всех жемчужин

Глава 24 Как начать

Глава 25 Сюжет

Глава 26 Персонаж

Глава 27 Звучание прозы

Глава 28 Облик прозы

Глава 29 Профессия – шутник

Глава 30 Черный юмор

Глава 31 Как существенно улучшить ваш текст, или виды правки

Глава 32 Выбор, или На златом крыльце сидели…

Глава 33 Как этим зарабатывать

Глава 34 Позаботьтесь о своих фигурах на доске

Глава 35 Дурачества в жизни и в искусстве

Глава 36 Любовь, брак, дети и все такое

Глава 37 Вместе лучше, или Сообщество

МОЛЕНИЕ

Благодарности и разрешения

Библиография

Сноски