Жозеп Льюис Бадаль

Истории Дядюшки Дуба

Книга 2. Сердце

Москва

«Манн, Иванов и Фербер»

2021

Издано с разрешения LA GALERA SAU EDITORIAL

Для среднего школьного возраста

Original title: Els llibres d’A LA GALERA SAU EDITORIAL, Josep Pla 95, 08019 Barcelona, Spain

© 2014, Josep Lluís Badal, for the text

© 2014, Zuzanna Celej, for the illustrations

© 2014, La Galera SAU Editorial, for the original edition

© Издание, перевод. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

* * *

Посвящаю Пау и Лайе,

а также Л.

и Дядюшке Дубу

И лепесток, и чашелистик, дерзкий шип —

Набор привычных совершенств в природе.

Роса в сосуде, незаметном вроде.

Пчела в цветке. И усиков изгиб.

Летит пыльца в далёкие края.

И роза пахнет. Роза — это я[1].

Эмили Дикинсон

Мир — это то, что перед твоими глазами.

Дядюшка Дуб

I. Вот и осень. Жизнь полна несправедливости. Яйцо Микоу

«Жили-были брат с сестрой, медведь, волшебное дерево и Мальчик Йогурт…» — так начиналась наша первая книга.

Но жизнь иной раз чудеснее и непредсказуемее любой сказки. Брат и сестра ещё не догадывались, какие необыкновенные истории ждут их впереди.

С приходом осени для Тау и Майи наступили печальные деньки. Серые тучи затянули всё небо. Листья кружились в воздухе и золотым ковром устилали землю, а пейзаж становился всё прозрачнее. В один из дней сырой осенний воздух проник в лёгкие Тау и Майи. Дети принялись чихать и кашлять, закрылись у себя в комнате и читали, а смеяться им совсем не хотелось.

Неприятности начались с того, что пришлось расстаться с Петибертусом — отправить его обратно к Дядюшке Дубу. Во время летних каникул Петибертус частенько проказничал. Нужно было срочно что-то делать, иначе мама и папа догадались бы о присутствии в доме медвежонка.

Петибертус очень полюбил заправленные постели: на них он с удовольствием прыгал, кувыркался, лакомился чем-нибудь вкусненьким, а потом мгновенно засыпал. За три недели Тау и Майя заправили больше постелей, чем за всю жизнь.

Опрокинутые кастрюли, подтекающие краны, вода на дне ванны (однажды Петибертус сделал великое открытие: душ можно запросто включать, надавив носом), непросыхающие лужи на полу…

А вдобавок ещё и холодильник. Ох уж этот холодильник! С полок то и дело исчезала еда — причём не какая-то, а самая вкусная.

Как только баночка с мёдом пустела, дети открывали копилку, вытряхивали немного мелочи и отправлялись в магазин за мёдом. Вскоре в копилке Тау и Майи ничего не осталось. Тогда дедушка Друс достал шкатулку, где хранил сбережения, и детям удалось пополнять запасы мёда. Несколько раз Тау, Майя и Петибертус навещали Дядюшку Дуба. Мисс Дикинсон по мере сил воспитывала шаловливого медвежонка и наставляла его на путь истинный. Какое-то время её наука действовала и Петибертус вёл себя прилично.

Когда же начался учебный год, всё испортилось окончательно. В первый же день осени, оставшись дома в одиночестве, Петибертус успел нахулиганить больше, чем за всё лето. Так, вечером мама обнаружила, что кто-то заплевал оливковыми косточками всю их с папой кровать. Дедушка Друс тоже разозлился не на шутку, потому что медвежонок стащил и съел книжку с рецептами медовых тортов, которой было семьсот лет.

В довершение ко всем безобразиям медвежонок слопал Майины ноты для фортепиано. И это за два дня до экзаменов! Майя была в отчаянии: как же ей теперь готовиться?

В ту же ночь Тау и Майя, всхлипывая и утирая слёзы, бросили в колодец четыре камешка. Они обняли Петибертуса, который тут же облизал им руки и щёки, и сели ждать медведя Умбертуса.

— Долго же вы продержались, — послышалось из глубины колодца. — Похоже, Петибертус вёл себя лучше, чем раньше… Уф, уф! А может, просто это вы такие терпеливые?

То был голос Умбертуса, который пришёл за медвежонком. Петибертус недолго думая прыгнул в колодец. Дети испугались: воды на дне достаточно, но мало ли что? Вдруг ушибётся или, наоборот, утонет?

Но медвежонок знай себе веселился! Такого ничем не проймёшь. Да и направлялся он не куда-нибудь, а домой! Тихонько порыкивая, Петибертус исчез в глубине тоннеля. Он попрощался по-своему: весело и радостно.

А Майя и Тау почувствовали первый укол печали.

Дальше — хуже. Слёг дедушка Друс. Как-то утром он оставил на подносе весь завтрак, который принесли ему дети. Не притронулся даже к кофе! У него поднялась температура. Вызвали врача, и тот сказал, что у дедушки грипп и ему необходим строгий постельный режим. От гриппа случаются осложнения.

В школе дела тоже обстояли не лучшим образом. В первые же дни Тау и Майю наказала учительница, и теперь на перемене они не имели права выходить из класса. А всё потому, что Тау подобрал на школьном дворе неразорвавшуюся петарду. Как не взять хорошую вещь? Но как раз за день до этого кто-то (как выяснилось позже, четверо верзил-старшеклассников) устроил взрыв в мусорном бачке. Учительница видела, как Тау прячет петарду в рюкзак, и обвинила в хулиганском поступке их с Майей. Это было так несправедливо! Брата и сестру отчитывали перед всем классом. Они держались из последних сил, чтобы не расплакаться. Но постоять за себя всё же не сумели: не знали, как оправдаться. Иногда люди говорят совсем не то, что хотят, и слова их звучат неубедительно.

Четверо старшеклассников тоже присутствовали во время разбирательства. Двое из них, братья Серражоана, исподтишка дёргали Майю за косички и измазали их гуашью. Двое других отобрали у Тау новые фломастеры.

Дети пытались объяснить учительнице, что ни в чём не виноваты. Она им не верила. И в историю с краской не поверила тоже. «А может, это ты сама испачкалась», — сказала она Майе. От злости Тау топнул. Тогда учительница принялась выговаривать ему, что он «плохо воспитан». Но и Майя в знак протеста сделала то же самое. И детей наказали ещё раз.

Их заперли в классе. Они сидели и болтали (хотя это было запрещено):

— Как ты думаешь, что сказал бы Дядюшка Дуб?

— Медведь Умбертус схватил бы этих хулиганов и… мало бы им точно не показалось!

— Первым делом Дядюшка Дуб велел бы нам успокоиться. Дураки есть везде.

— Таких, как эти, вряд ли найдёшь.

— Мисс Дикинсон сказала бы…

И их наказали в третий раз, напомнив, что провинившимся разговаривать запрещается. Школа решила продемонстрировать, как она безжалостна к тем, кто поджигает мусор в бачках.

После этого случая четверо верзил взяли привычку каждый день поджидать Майю и Тау на улице. Как-то один из них обозвал Тау головастиком, и Тау пнул его по коленке. Пока верзила, согнувшись пополам, тёр ушибленное место, Майя ударила его в нос. Она сама от себя такого не ожидала. Может, вообразила, что сил у неё как у медведя Умбертуса? Брат и сестра получили пинки и бросились наутёк, а Майе в лодыжку угодил камень.

Добежав до дома, оба не выдержали и разревелись.

Мама умыла Майю и Тау, почистила им одежду и как могла успокоила. Она пообещала, что непременно сходит в школу и поговорит с учительницей. Но это было слабым утешением, и легче детям не стало. Больше всего им сейчас хотелось повидаться с дедушкой. Но у того поднялась температура, он дремал, и «было бы лучше пока его не беспокоить». Что ж, пришлось Майе и Тау смириться и с этим. Но теперь они волновались за дедушку, и печаль их стала ещё острее. Стараясь укрыться от этой печали, дети залезли на чердак. Они ничего не трогали и лишь вдыхали такой знакомый запах дедушкиной трубки и разглядывали знакомые предметы.

В ту же ночь они спустились в колодец. Но перед тем кинули четыре камешка — на призыв никто не отозвался. Такое было впервые. Дети не знали, что и думать. По ступеням колодца спускались с бьющимися от волнения сердцами. И вот наконец очутились на дне.

Колодец пересох. Такого раньше не случалось. Но это даже к лучшему: ночь была безлунная, и они бы промокли насквозь, пересекая вплавь круглое озерцо.

Паучок Кафка тоже куда-то пропал, а может, это был один из тех дней, когда человечек полностью превращался в паучка, и они его не заметили. Белым-трава, росшая у входа в туннель, высохла и похрустывала под ногами.

Они с трудом открыли скалу-дверь в конце туннеля. За это время она изрядно запылилась и ещё сильнее покрылась паутиной, в которой на сей раз сидел крупный рыжий паук с крестом на спине. Паук принялся их пугать, разевая хищный рот с острыми челюстями, похожими на пинцет.

Почему-то скала не закрылась.

В тёмном лесу не было слышно ни единого сверчка. И только пролетавшая мимо сипуха кричала «чщ-щ! чщ-щ!», словно призывая соблюдать тишину.

В ветвях уныло и однообразно свистел ветер. Змеи Кассандры на месте не оказалось. Дети насторожились: не донесётся ли до них голос Дядюшки Дуба? Случалось, они слышали его даже у себя дома, ложась спать. Но сейчас стояла тишина.

Они поискали дорогу, которая никуда не ведёт. Однако фонарик, который дети прихватили с собой из дома, вскоре перегорел. Было холодно, зябко, и, куда бы они ни направились, всюду к лицу липла противная паутина.

Так и не нашли они ни дорогу, ни Дядюшку Дуба. Казалось, этот мир закрылся для них или не хотел их пускать.

Тогда Тау и Майя повернули обратно к колодцу, выбрались наружу, прибежали домой и в полном расстройстве легли в кровати.

Спать не хотелось, и Майя открыла наугад томик стихов мисс Дикинсон.

Мелкими фиолетовыми буковками в уголке страницы было написано:

«Если зиму лелеять,

То, пожалуй, она

Будет вдвое щедрее,

Чем сестрица-весна»[2].

Майя прочитала четверостишие вслух.

— А что значит «будет вдвое щедрее»? — спросил Тау.

— Это значит, что можно посадить семена. А потом собирать урожай.

— Интересно, что имеется в виду? Может, это не про урожай, а про истории? Я, например, представляю себе поле, а на нём растут слова.

— Очень может быть.

— У нас сейчас зима, да, Майя?

— С какой стати? Осень же ещё не кончилась.

— Наверное, осень тоже может быть щедра, как весна…

Так они болтали, пока не уснули: особого смысла беседа их не имела, зато они находились вместе и как могли поддерживали друг друга.

На следующий день была суббота. Дедушка Друс проснулся и позвал детей к себе.

Он сидел, опираясь спиной на подушки, и пил бульон из чашки.

Тау и Майя наперебой стали рассказывать, что вода в колодце пересохла, что в лесу они никого не нашли, даже дорогу, не говоря уже о Дядюшке Дубе, а потом засы́пали дедушку вопросами. Дедушка молча кивал, будто бы заранее знал всё, что они скажут. Наконец он поднял руку, призывая к тишине.

— Вам придётся на время забыть о Дядюшке Дубе. У меня есть для вас поручение. Сегодня же вечером, когда мама поедет встречать папу в аэропорт, отправляйтесь в лес. Когда выйдете из туннеля, поверните направо. Там найдёте пещеру. Если у входа в пещеру до сих пор растёт большой куст белого чабреца, принесите мне немного его листочков, очень вас прошу. Это полезнее, чем все таблетки и уколы, вместе взятые. А если добавить мёда, ещё и вкусно.

Дети не знали, огорчаться ли им от того, что велено забыть на время о Дядюшке Дубе, или, наоборот, радоваться поручению дедушки Друса, и с нетерпением ждали вечера. И вот вечер настал.

Как только мама отправилась в аэропорт, они побежали к колодцу. Искать паучка Кафку на этот раз не стали. Белым-трава у входа в туннель была не такая свежая и сочная, как летом, но и не совсем сухая и мёртвая, как накануне. Паук с крестом на спине не появлялся, зато скала открылась сама собой.

Солнце ещё не село. Деревья в лесу выглядели совсем по-осеннему: бо́льшая часть листьев окрасилась медью и золотом, а некоторые потемнели от холода. На ветках росли красные ягоды, наполняя всю округу сладковатым ароматом. Фермеры уже собрали урожай. Где-то неподалёку в старых бочках бродило молодое вино. А где-то варили варенье.

Дети зашагали в том направлении, которое им указал дедушка. Они нашли большой куст белого чабреца и нарвали целую охапку веточек. Один лист попробовали на вкус: трава как трава, ничего особенного. Прежде чем пуститься в обратный путь, присели отдохнуть у входа в пещеру. Вечернее солнце запуталось в ветках деревьев. Его оранжевый диск всё ещё хранил тепло — достаточно, чтобы обогреть любого, кто в нём нуждался. Облака вокруг солнца висели неподвижно и были похожи на застывших бабочек — розоватых, лиловых, синих.

Дети подобрали с земли камешки и начали кидаться ими в деревья, кусты и большие камни. Просто так. Стоит расслабиться и забыться, как руки сами ищут, чем бы развлечься. Один из камешков Тау ради смеха бросил в тёмное нутро пещеры. Клац!

— Ай! — послышался обиженный возглас.

Дети вскочили и заглянули внутрь. Пещера была просторная, пол в ней — ровный. Солнечные лучи высветили странное существо, которое едва заметно двигалось в глубине пещеры.

— Ай! — повторило существо и зашевелилось сильнее.

Это была огромная белая змея, скорее всего питон-альбинос. Глаза у питона глядели печально, а во рту не имелось ни одного зуба. Длинное тело обвивалось вокруг яйца размером больше страусиного. В таком яйце поместился бы и новорождённый ребёнок! Между питоньими кольцами белел лишь кусочек скорлупы.

— Ай! — в третий раз воскликнуло существо.

— Ты кто? — спросила Майя.

— Я Пифия. Умоляю, больше никаких вопросов! — прошипела змея и закрыла глаза с гримасой отвращения. — Вы спросили, как меня зовут. И я по доброте сердечной назвала своё имя. Но я же не спрашиваю, как зовут вас! Потому что я воспитанная. Между прочим, сейчас ваша очередь заботиться о яйце. Ухаживайте за ним как следует! А мне пора. С меня хватит!

И, не дав детям опомниться, змея расплела свои живые кольца и носом подтолкнула яйцо. Оно покатилось прямиком к выходу из пещеры! Пришлось Майе и Тау его ловить, иначе бы оно разбилось. Змея объяснила, что всё в порядке: яйцо так просто не разобьёшь. Оно (яйцо) созревает пятьсот лет. В домашних условиях его следует положить в тазик и налить туда немного молока. А дальше оно само разберётся.

Проговорив это, змея проворно исчезла в глубине пещеры.

— Погоди! А давно ты его высиживаешь?

— Это яйцо Микоу! — услышали дети издалека. — Оно появилось… как бы не соврать… ага, ровно пятьсот лет назад! Ах, если бы вы только знали! Я заботилась о нём всю жизнь. Ни развлечений, ни поддержки, ни дружеского участия! Всё одна да одна… Я заслужила отпуск. Чщ-щ-щ!

Больше они ничего не услышали.

— Надо же, яйцо Микоу! — воскликнул дедушка, когда они вернулись домой со странной находкой и сразу же поднялись на чердак. — Поверить не могу! Берегите его как зеницу ока! А когда созреет и будет готово, сохраните для меня кусочек скорлупы!

— А кто из него вылупится, дедушка? Ещё одна белая змея?

— Понятия не имею. Представьте себе, не помню! Но скоро мы это узнаем.

Новость о яйце так взволновала дедушку, что он одним глотком выпил настой чабреца и даже готов был вместе с внуками обустроить место для нового питомца. Но Тау и Майя страшно устали, к тому же руки у них болели от царапин. Доставить домой яйцо Микоу — дело непростое.

И всё же они разыскали тазик, влили туда три пакета молока, положили яйцо и поставили под кровать. Когда мама и папа вернулись из аэропорта, дети крепко спали.

— Бедняжки, — сказал папа. — Посмотри, как они вымотались за день.

— Зато какой нагуляли аппетит! — воскликнула мама. — Выпили за вечер три литра молока!

— Как же быстро растут наши малыши.

Последующие события вначале обрадовали родителей, а затем всерьёз обеспокоили. Ежедневно в доме исчезали три литра молока. Но очень скоро стало пропадать четыре. К концу следующей недели мама недосчитывалась шести пакетов молока вечером и двух утром.

Что ни говори, у яйца Микоу оказался поистине зверский аппетит! Отправляясь спать, дети заливали его молоком до половины. А когда просыпались утром, тазик был пуст.

Чтобы избежать расспросов, дети принялись подливать питомцу фруктовый сок. Соком яйцо тоже не брезговало. Особенно понравился ему ананасовый. Затем настал черёд чая. В буфете у дедушки Друса хранилось видимо-невидимо разных сортов. И все они пришлись по вкусу яйцу Микоу. Зато кофе дали лишь один раз: после него яйцо беспрерывно икало. Всю ночь оно с грохотом прыгало в своём тазике, и Тау с Майей страшно не выспались.

Давать ему газированные напитки дети не решились.

Как-то вечером мама с ужасом обнаружила исчезновение упаковки молока, в которой оставалось девять пакетов. Пора было принимать решительные меры. Мама заявила, что со следующего дня каждый стакан молока будет выдавать подотчётно, то есть лично в руки ребёнку.

— Вот и узнаем, — сказала она, — правда вы его пьёте или используете для какой-нибудь глупости!

Дети уставились в пол. Затем перевели взгляд на окно. И согласно кивнули. А что ещё им оставалось делать?

В ту ночь, выливая в тазик с яйцом остатки молока, Майя сказала:

— Прямо не знаю, что делать. Молока у нас больше нет.

— Вот, держи, — сказал Тау: у него была банка какао, которую он стащил на кухне.

— Разве можно? — возмутилась Майя. — А если у него заболит живот?

— Давай добавим ложечку!

Тут Майя попыталась вырвать банку у брата, Тау отдёрнул руку, и какао высыпалось в молоко.

— Что ты делаешь? А ну, вытаскивай! — испугалась Майя.

Куда там! Почувствовав вкус шоколада, яйцо мигом высосало всё молоко вместе с какао.

Дети засмеялись. Но в следующий миг нахмурились. Они принялись обвинять друг друга: как можно так безответственно себя вести? Зачем Тау украл какао? А Майя — с какой стати она полезла отнимать банку? В конце концов, разобиженные друг на друга, дети улеглись спать.

Проснувшись наутро, Тау ощутил на груди странную тяжесть. Тяжесть не сидела на месте: она шевелилась и перемещалась по кровати. Вот кто-то облизал ему щёки горячим языком. Два глаза изумрудного цвета, два чёрных зрачка с оранжевыми искорками смотрели с бесконечным любопытством.

Тау и Майя застыли от ужаса и восторга: в их комнате появился самый настоящий новорождённый дракон! Такой маленький, что его можно было носить на руках, но очень тяжёлый. Пузо светлое, спинка и бока синеватые, мордочка розовая, как у всех новорождённых драконов. Круглое тельце и два крылышка, которые казались игрушечными.

С братом и сестрой он вёл себя так, будто они знакомы лет сто. Когда же в комнату заглянул папа, чтобы пожелать детям доброго утра, дракончик шмыгнул под кровать, да так поспешно, что Тау и Майя только рты пооткрывали.

Тау хотел назвать дракона Пузатик из-за большого круглого живота. Или Сорванец, потому что тот в самом деле был до ужаса озорной. Но дети быстро сообразили, что такие имена мало подходят для дракона, который того и гляди вымахает до неведомо каких размеров. Тогда они решили, что раз уж детёныш вылупился из яйца по имени Микоу, пусть и зовут его тоже Микоу.

Так у Тау и Майи появился дракон Микоу. Он принёс им много радости, но и немало забот.

II. Микоу. Хижина и красный дракон

Первым делом дракончик Микоу переловил моль, жучков, мышей, сороконожек и пауков. Сожрал даже трёх крыс, приютившихся в переулке за домом. А заодно проглотил розы в горшочках, кактус, две пачки печенья, папин ботинок — его он потом выплюнул, но вид у ботинка после драконьих зубов был изрядно попорченный — и мамин крем для лица, которым она мазалась каждый вечер. Но и это ещё не всё: мелкий проглот оттяпал хвост у соседской кошки!

Дедушка Друс объяснил детям, что дракону следует давать как можно больше фруктов и что на чердаке хранится немного сухого китайского горошка: драконы его обожают. «Одна горошина в день, — наставлял детей дедушка, — не больше. Одной вполне достаточно!»

В отличие от Петибертуса, дракончик Микоу очень старался, чтобы никто, за исключением Тау, Майи и дедушки Друса, не догадывался о его существовании. Это оказалось не так уж сложно: он был осторожен, а перемещался просто с фантастической скоростью!

Однажды дети посадили дракончика в рюкзак и взяли с собой в школу. Это была хорошая идея: как раз в тот день учительница собиралась отменить наказание, и четверо верзил поджидали Тау и Майю у выхода из школы.

— Оставьте нас в покое хотя бы сегодня, — взмолилась Майя.

Дракон сидел в рюкзаке у неё за спиной, и она боялась, что его случайно заденут или ударят. Микоу крепко спал, потому что целый день копошился в рюкзаке, а когда никто не видел, бросал шарики из бумаги и заглядывал в окно к третьеклашкам. Кое-кто из учеников краем глаза его заметил и даже поздоровался. Учителя потом со смехом рассказывали друг другу, какое у детей богатое воображение.

— Как ты сказала — «хотя бы сегодня»? — ухмыльнулся самый крупный верзила, старший Серражоана. — Размечталась! А ну-ка, идите сюда, головастики! Показывайте, что у вас в рюкзаках!

Тау затопал и зарычал, как маленький медвежонок. Но его быстренько скрутили. Майя бросилась на подмогу, гневно размахивая кулаками. Однако младший Серражоана ударил её по рёбрам, и она скорчилась от боли.

Старший Серражоана наклонился и открыл рюкзак.

— Так-так, сейчас узнаем, что притащили головастики с собой в школу.

Лучше бы он этого не делал!

— Пуф! — послышался странный звук. И тут же из рюкзака вырвалось облако пламени. Раздался ужасающий вопль: круглая голова верзилы стала лысой и безбровой. Над лысиной вился дымок.

Не проронив ни слова, остальная троица бросилась на Тау и Майю, чтобы хорошенько их проучить.

— Там какая-то гадость! Ну всё! Сейчас мы вам покажем!

Книги, как та, которую вы держите в руках, не имеют права лгать, даже если правда звучит сомнительно. Поэтому всё, о чём пойдёт речь ниже, происходило в точности так, как здесь описано. Кто бы ни утверждал обратное!

Приближаясь к брату и сестре со сжатыми кулаками, четверо верзил заметили, что стали стремительно уменьшаться: теперь они выглядели не как девятиклассники, а как третьеклашки. К тому же лысая голова старшего всё ещё дымилась, словно только что погашенная спичка.

Наконец все четверо уменьшились до размеров трёхлетних малышей. Охваченные паникой, они заохали и запричитали тоненькими, как комариный писк, голосишками:

— Мы будем жаловаться! Мы всё расскажем учительнице!

— Головастики, быстро сделайте нас прежними! Пожалуйста!

— Пожалуйста, ну пожалуйста!

Тау схватил двоих из них за уши, а Майя сцапала другую парочку. После удара у неё всё ещё побаливал бок, и в душе бурлила злость. Уж теперь-то они им покажут! Отыграются за все обиды.

— Если вы ещё раз к нам пристанете… — зашипела она. — Даже просто посмотрите в нашу сторону…

— Даже если вы всего лишь подумаете о нас… — добавил Тау и дёрнул за уши своих обидчиков.

— Мы превратим вас в слизняков, скользких и отвратительных!

— А потом…

— А потом мы вас вообще сотрём с лица земли! — И Майя топнула, будто раздавила гадкое и опасное насекомое.

Самому маленькому верзиле пришлось расставить ноги пошире, потому что от страха он описался. А потом все четверо побежали. Они удирали неуклюже, как лягушата, хныча и ноя на ходу. Им хотелось одного: поскорее оказаться дома. Никто из них даже не обернулся на Тау и Майю.

Тут из рюкзака выглянула забавная мордашка Микоу: «Три дня! — проговорил дракон. — Три дня! Порядок!» Должно быть, он имел в виду, что такими мелкими верзилы останутся всего лишь трое суток, но и этого им хватит с лихвой.

Кто знает, справедливо ли подобное решение. Природа награждает и наказывает самым причудливым образом. Верно одно: в мире драконов такое в порядке вещей, нравится нам это или нет. Только где он заканчивается, мир драконов?

И ещё кое-что стало в тот день очевидным и неоспоримым: дракончик Микоу умел говорить.

Дома Тау и Майя вздрагивали от каждого телефонного звонка. В любой момент могли позвонить родители верзил. Ещё бы! Как-никак их сыновья уменьшились вдвое.

Так или иначе, брат и сестра были отмщены, и это радовало!

Одна беда: дедушка Друс снова слёг с температурой. К ним уже несколько раз заходил врач. Осмотрев дедушку, он долго разговаривал о чём-то с мамой на кухне.

— Эй, входите, — позвал дедушка слабым голосом, заслышав в коридоре шаги детей. — Только так, чтобы доктор не видел.

Тау и Майя присели на краешек дедушкиной кровати. От волнения они то и дело перебивали друг друга, перескакивали с пятого на десятое и никак не могли связно рассказать обо всём, что случилось в школе.

— Ай да Микоу, ай да малыш! — улыбнулся дедушка. — Надо же, такой маленький, а ведёт себя как самый настоящий дракон!

Заслышав эти слова, дракончик внутри рюкзака пошевелился: он гордился собой! Микоу по-прежнему старался не попадаться взрослым на глаза, но тут не удержался и высунул розовую мордочку. Дедушка его погладил.

Тем временем мама уже переговорила с врачом и направлялась в дедушкину спальню.

— Ступайте в лес, — заторопился дедушка. — Объясните Сарбатане, что я очень болен. Старая хижина… С Микоу вы не заблудитесь. Только не отпускайте его — он ещё совсем несмышлёныш.

— Что вы здесь делаете? — возмутилась мама, обнаружив детей возле дедушки. — Больному человеку надо отдыхать. Ну-ка, марш на кухню полдничать!

Дети заметили, что вид у мамы встревоженный. Она даже говорила непривычно резко. Маму можно было понять: родителям предстояло на несколько дней уехать в командировку. За дедушкой попросили ухаживать тётушку Мойру — она временно поживёт у них в доме. Мама перечисляла, как должны вести себя дети во время их с папой отсутствия, что можно и чего нельзя делать. Но Тау и Майя её почти не слушали.

Вечер тянулся медленно и уныло. Уроки Тау и Майя учили целую вечность, но так до конца и не сделали. В доме стояла напряжённая тишина, какая бывает, когда кто-то серьёзно болен. Слышно было, как в небе над домом пролетает самолёт.

Этой ночью, уже в третий раз за последние несколько дней, Тау и Майя отправились к колодцу.

Они спускались долго: лестница отсырела и ноги скользили. За спиной у Тау в рюкзаке сидел Микоу. Пока они шагали по каменным ступеням, он то и дело царапался и повизгивал.

Наконец они достигли дна.

— Быстрее! Дедушка Друс болен, — прогремел в сумерках голос Умбертуса.

— Умбертус! — Дети бросились медведю на шею. — А мы-то думали… Мы так боялись…

— Не надо бояться, — улыбнулся медведь. — Если кого-то нет на месте, из этого не следует, что его нет вообще. Скорее всего, это означает, что он отсутствует временно и скоро вернётся. А сейчас… Ого! Чувствую запах дракона!

— Пуф! — чихнул Микоу. Яркий шар оранжевого дыма осветил туннель и белым-траву.

— Микоу, — улыбнулся Умбертус. — Вижу, у вас хорошие новости! Садитесь ко мне на спину.

И медведь помчался галопом по туннелю. Впереди их ожидала скала, за ней темнел лес, над их головами тяжело вздыхала гора. Тонкий серпик растущего месяца едва освещал кроны деревьев. Звёзд становилось всё больше. Стрекотали сверчки, ухали совы, чуть слышно звенела вода в ручьях и родниках. Где-то в ветвях над головами пронзительно и сладко пел соловей. Покачиваясь на медвежьей спине, дети задремали. А Микоу и вовсе крепко уснул.

На рассвете тяжело пыхтящий медведь замедлил бег и остановился. Дети соскочили на землю.

— Ступайте по этой дороге и увидите Сарбатану. Кто знает, может, она вас уже дожидается. Надеюсь, дедушка всё вам объяснил?

— Кое-что он, конечно, объяснил, но мы не уверены, что всё поняли.

— Тогда слушайте внимательно. Не доверяйте тому, что видите. Врать нельзя ни в коем случае. А мне пора, солнце всходит! Прощайте, прощайте, прощайте…

Пока они шли — а шли они довольно долго, — совсем рассвело. Солнце осветило небольшую лужайку, на которой росли четыре ореховых дерева и один раскидистый платан. Под ветками платана, усыпанными золотыми листьями, притаилась старая хижина.

Бревенчатая крыша была выложена соломой и мхом, стыки между брёвнами замазаны глиной (кое-где глина вывалилась, и в щели с четырёх сторон задувал ветер). Сверху ютилась маленькая глиняная труба. Казалось, постучишься в дверь — и хижина развалится. И в то же время она будто бы улыбалась. Изогнутая ветка грецкого ореха над крыльцом была её улыбкой, а два кривоватых окошка — глазами, с любопытством следящими за опушкой леса.

— Эй, Сарбатана! — крикнули Тау и Майя. — Выходи! Мы — Тау и Майя. Понимаешь, наш дедушка…

Дверь приотворилась. С обратной стороны её тоже покрывал мох.

Из хижины выскочила женщина, которую ещё рано было называть старухой. Высокого роста, худая, с крупными сильными руками. На голове красный платок, из-под которого выбивались русые с проседью волосы.

Увидев детей, она захохотала как безумная и повалилась на землю, где принялась кувыркаться, делать сальто, бегать на четвереньках, подобно сороконожке, хрюкать и бормотать что-то на неведомом языке.

— Постой, Сарбатана. — Голоса растерянных Тау и Майи звучали жалобно. — Погоди… Наш дедушка…

Не обращая на них ни малейшего внимания, женщина тем временем продолжала развлекать себя как могла: кидалась на деревья, грызла зубами кору и при этом истошно вопила.

— Дедушка умирает? — Внезапно она дико захохотала. — Ну и пусть себе! Тьфу, тьфу! Глупый вздорный старик!

Она набрала в рот побольше слюны и смачно плюнула.

Дети остолбенели. И не от того, как вела себя чудачка. «Дедушка умирает» — таковы были её слова. Дело в том, что Тау и Майя никогда не задумывались, что дедушка — человек, а люди, какими бы добрыми, любимыми и нужными они ни были, рано или поздно завершают земной путь и уходят. Точно так же чередуются времена года, изменяются цвет листвы и очертания гор. Весь мир постоянно меняется.

— Замолчи, Эуриссия! — донёсся из хижины сухой старческий голос. Дверь была приоткрыта, но внутри почти ничего не удавалось разглядеть.

Сумасшедшая с визгом понеслась в лес.

— Это не Сарбатана! — прошептала Майя. — Медведь Умбертус предупреждал нас не доверять тому, что увидим.

Со стороны хижины вновь донёсся тот же голос:

— У вашего дедушки болезнь засела в груди. Я вижу её даже отсюда. Она у него с детства, с тех пор как в его жизни случилось большое горе.

— Сарбатана, скажи, чем мы можем ему помочь? — перебила её Майя.

— Где ты, Сарбатана? — спросил Тау, собираясь войти.

— Не входи! — приказал голос: казалось, это говорят брёвна, из которых построена хижина. — Если войдёте, я вас перестану видеть и мы не сможем разговаривать.

Только сейчас дети догадались: Сарбатаной звали не хозяйку, а саму хижину!

Возможно, она когда-то была человеком, деревом или волшебным созданием. Или со временем, например, превратится в старуху или мудрую девочку, умеющую разговаривать с первого дня жизни. Но об этом мы никогда не узнаем.

Старая Сарбатана попросила детей сесть прямо перед собой. О чём она с ними только не говорила! О временах года, о лесе, о сторонах луны, о рождении, взрослении и смерти, о куколке, которая превращается в бабочку, и о рецептах пирога с шелковицей и черникой.

Хижина медленно произносила слова, то и дело умолкая, чтобы собраться с мыслями, и всякий раз детям казалось, что она уже больше не заговорит.

Сарбатана объяснила, что перво-наперво дедушке для выздоровления необходима кружка драконьего молока. Второе средство показалось Тау и Майе и вовсе странным: стук сердца драконьего императора.

— В вашем дедушке тоже течёт драконья кровь, — добавила она. — Неужто не замечали? В каждом из нас есть что-то чудесное. И каждому требуется нечто необычное.

Так, полоумная Эуриссия могла жить только внутри Сарбатаны, где потихоньку излечивалась от безумия.

Внезапно они услышали: «Пуф!» Испуганный дракончик тщетно отбивался от Эуриссии. Та пыталась засунуть его в мешок, яростно орудуя ручищами, тощими и жёсткими, как лапы насекомого.

— Эуриссия! — одёрнула её Сарбатана. — Дети, а ну-ка, быстро отнимите маленького дракона у этой чудачки! Дело в том, что спятила Эуриссия именно из-за драконов. Угораздило её когда-то влюбиться в прекрасного огненного дракона. С тех пор видеть их спокойно не может!

Тау и Майя бросились вызволять маленького Микоу из рук полоумной Эуриссии. Сарбатана как могла пыталась образумить смутьянку на своём странном языке.

Наконец дракончику удалось расправить крылышки.

— Хвост! — крикнул он. — Взять!

Дети ухватились за бархатистый и нежный драконий хвост. В этот миг они почувствовали, что сделались лёгкими, почти невесомыми. Они поднялись в воздух!

Дракончик всего лишь несколько раз взмахнул крыльями — и они уже парили над землёй! Они поднимались всё выше, выше, прямо к кучевым облакам, плывущим в небе.

— Передавайте привет дедушке Друсу! — крикнула им вслед старая Сарбатана. — Скажите, что, если он когда-нибудь вернётся, я непременно испеку его любимый пирог с мёдом и анисом. Прощайте, прощайте, прощайте!

Глаза Тау и Майи слезились от ветра (полёт был очень быстрым) и от радости. Надо же — они летят! Неужели это происходит на самом деле? Земля, плывущая под ними, напоминала рождественский вертеп.

— Дер-жи-тесь креп-ко! — время от времени говорил маленький Микоу: выглядел он не по-детски сосредоточенным. Но для невесомых Тау и Майи это было совсем не сложно. Они могли бы удержаться одним пальцем!

Поразительно: они в небе! На такой высоте до них не доносились голоса лесных зверей, пение птиц, гул и суета городов. Со всех сторон лишь тишина безбрежных небес и прохладное дыхание неутихающего ветра.

Они пролетали над густыми лесами, над пустыней, над морем. Внизу проплывали тёмные горные хребты, зелёные заливные луга, где могучие буйволы поднимали голову и провожали их взглядом, равнодушно пережёвывая жвачку. Ландшафты меняли цвет. Солнце было ещё высоко, но землю заслонили облака. Постепенно полёт замедлился. Прямо под ними безымянные реки сплетались в серебряную паутину, которая покрывала долину у подножия высокой горы. Туда они и направлялись.

Наконец Микоу приземлился у входа в огромную пещеру.

— Ту-да, — проговорил он. — Мо-ло-ко де-ду-шка Друс! Би-е-ни-е серд-ца!

Майе пришло в голову, что Микоу наверняка устал. Она достала из кармана мешочек с китайским горошком, который получила от дедушки. Дракончик проглотил сразу три горошины, сказал «ап-чхи!», и из носа у него вылетели два фиолетовых облачка. Он мигом взбодрился и потёр лапами мордочку, потому что сам немножко испугался собственного чиха.

На одном из камней Тау заметил паучка Кафку.

— Кафка, и ты здесь? — радостно воскликнул он.

— Ну что, пришли? — уклончиво поинтересовался человечек-паучок и указательным пальцем вывел на камне: «Ну что, пришли?»

— Мы прилетели вместе с Микоу, — начал Тау. — Наш дедушка Друс…

— В таком случае, — перебил его паучок (и тут же записал сказанное), — помните три заповеди: «Ничего не бойся! Ничего не жди! Ни о чём не проси!»

Входя в пещеру, брат и сестра ещё раз повторили заповеди паучка Кафки. Вдруг они их забудут и не смогут помочь дедушке?!

Но, достигнув каменных ворот, они всё же испугались. Прямо перед ними, свернувшись колбасой, возвышался невероятно большой красный дракон. Ворота были высечены из красного камня, который отлично сочетался с цветом кожи могучего существа.

— Не бо-ять-ся… — пропищал крошечный Микоу: сам он свернулся калачиком в Майином рюкзаке и носу не показывал.

Дети остановились перед чудовищем. Они ничего не ждали — ни плохого, ни хорошего, потому что понятия не имели, чего обычно ждут в таких случаях. И ничего не просили, потому что не знали, о чём просят красных драконов. Внутренне они, конечно же, трепетали от ужаса, но не позволяли этому ужасу прорваться наружу: не вопили, не убегали и не падали в обморок. Получается, вели себя так, будто им ничуточки не страшно. Пару раз они глубоко вздохнули и взялись за руки, чтобы поддержать друг друга.

Дракон поднял тяжёлое веко и приоткрыл один глаз. Радужка у него была оранжевая. Зрачок, как у кошки, сузился, чтобы лучше рассмотреть стоящих перед ним человеческих существ.

— Кто вы такие? — тяжело выдохнул дракон. — И зачем пришли?

Детям показалось, что каменные своды пещеры задрожали и вот-вот обрушатся.

Кое-как они объяснили, что случилось с дедушкой. И что нужно им совсем немного: кружку драконьего молока да удар сердца драконьего императора. И что они ничего не ждут и ничего не просят, просто пришли — вот и всё.

Красный дракон закрыл глаз и опустил голову в уютное гнёздышко, которое соорудил из колец собственного тела.

Дети стояли в нерешительности. Они не знали, что делать. И тут каменные ворота приоткрылись. А ведь на их сплошной гладкой поверхности не было ни единой трещинки! Небольшого зазора оказалось достаточно, чтобы худенькие Тау и Майя протиснулись внутрь.

— Так и быть, — пробасил дракон, чуть заметно улыбнувшись. — Пропущу вас. Потому что вы маленькие. А я — самый маленький дракон из всех, с кем вам предстоит встретиться.

— Спасибо, дорогой дракон! — воскликнула Майя.

— Самый маленький? — не поверил Тау.

Но дракон не ответил.

«Пчхи!» — раздалось в рюкзаке. И в тот же миг каменные ворота захлопнулись.

III. Зловещие стражи. Принц-дракон. Смерть

Шли они довольно долго, поскальзываясь на каменных плитах. Они почти уже заскучали, как вдруг впереди увидели такого громадного дракона, что ворота, которые он охранял, за ним были едва видны: чудище почти полностью их загораживало.

Новый дракон был куда крупнее предыдущего, а четыре кургузые лапки придавали ему сходство с уткой или утконосом. Туловище ярко-апельсинового цвета, покрытое блестящей чешуёй, казалось созданным для плавания под водой. А ещё он был с ног до головы мокрый: по камням и известковым стенам пещеры стекала вода, сливаясь в ручейки. Под брюхом у дракона натёк целый прудик.

Чудище дремало. Наверняка ему снилось купание: всё его тело слегка извивалось, лапки подёргивались, а на морде расцветала блаженная улыбка.

— Эй! Становиться водой! — донеслось из рюкзака.

— А ведь это идея, — зашептала Майя. — Учил же нас Дядюшка Дуб превращаться в скалу и дерево!

— Во-да! Толь-ко во-да!

Дети сосредоточились. Это было несложно: главное — перестать о чём-либо думать. И представить себя струйкой воды, которая сбегает по спине дракона. А если дело заладится, то ручьём или дождём.

Не переставая сосредотачиваться, Тау и Майя услышали грохот морского прибоя — с таким звуком отворились тяжёлые ворота.

Дети осторожно, на цыпочках, двинулись мимо драконьей морды. Сквозь приоткрытые веки виднелись закатившиеся глаза спящего зверя. Изумрудного цвета, подрагивающие — они напоминали два небольших озерца.

За воротами детей ждало настоящее пекло. Под ногами хрустел песок, как в пустыне, а над головами висел купол из розового кварца, который будто бы излучал зной. Дети мигом вспотели и думали лишь об одном: где бы достать воду. Маленький Микоу спал в рюкзаке. А может, потерял сознание.

Новый дракон, который повстречался им на пути, сидел скрючившись в три погибели, чтобы не проломить розовый купол. Но, несмотря на огромный рост, улыбнулся он вполне приветливо. Этот дракон был огненно-жёлтый, словно завиток пламени, а из глаз его вылетали искры. Он так сильно раскалился, что песок вокруг него плавился, и казалось, тело чудища омывает жидкое золото. Он был раза в два крупнее предыдущего и в четыре раза больше первого — только сейчас дети поняли, что тот, первый, действительно представлял собой довольно мелкий экземпляр.

Жёлтый дракон заговорил. Он едва открывал пасть, но голос, отражённый кварцевым сводом пещеры, гремел так оглушительно и раскатисто, что дети испугались, не лопнут ли у них барабанные перепонки.

— Куда путь держите? — спросило чудище.

Майя и Тау ответили то же, что и в первый раз. Они вежливо объяснили, кто такие и чего ищут. И даже добавили два слова про дедушку Друса.

— А вам не страшно? — спросил дракон, улыбаясь ещё шире и приветливее.

— Конечно, страшно, — призналась Майя. — Но, видишь ли…

— Нам страшно, но мы не боимся! — нашёлся Тау.

— О-хо-хо… — засмеялся дракон. — А чего тут бояться? Я обычный дракон средних размеров. Мне и лет-то всего ничего: миллион! Проходите смелее, раз уж вам понадобилось, маленькие недотёпы. Дракон, который поджидает вас впереди, настолько велик и могуч, что даже я ни разу не осмелился заглянуть ему в глаза! А всё потому, что я, признаться честно, побаиваюсь… Как вы сказали: боитесь, но вам не страшно? О-хо-хо…

Он тяжело попятился.

— Вперёд, проходите. Для меня вы крошечные блохи!

Золотые, с огненным отсветом, ворота медленно приоткрылись. Когда дети осторожно входили под низкие своды, дракон их обнюхал, шумно втягивая носом воздух. Он пригнул голову, и по его шее пробежали языки пламени.

— Ваша светлость… — пробормотал он.

Майя и Тау решили, что чудовище над ними смеётся, и даже слегка обиделись, хотя вслух ничего не сказали.

Следующая пещера выглядела более уютно. Она была зеленоватой и прохладной, как лес, здесь гулял ветерок. Дети больше не изнывали от зноя, и пить им не хотелось. Время от времени земля как будто подрагивала, а ветер в эти мгновения усиливался. Стены, выложенные настоящими изумрудами, излучали ровный, спокойный свет, похожий на зелень Дядюшки Дуба.

— А где же дракон? — удивился Тау.

Нефритовые ворота в конце пещеры были приоткрыты. Но никакого дракона дети не увидели. Маленький Микоу высунул мордочку из рюкзака. С каждым шагом он делался тяжелее. Майя тащила рюкзак с большим трудом.

— Мы в серд-це боль-шого зе-лё-ного дра-кона! — проговорил Микоу.

Дракон оказался так велик, что дети теперь шагали прямо внутри его сердца. Очевидно, это было доброе сердце: детей оно приняло как нельзя более радушно. Тау и Майя не могли поверить тому, что видели. «Ваша светлость…» — эхом отражалось от стен. Может, это всё ещё смеялся жёлтый дракон? Или голос раздавался у них в голове, да так громко, что его было слышно?

За открытыми воротами мерцали звёзды. Синеватый туман, прозрачный и чистый, плыл над горами, клубился кольцами. Этот полный гармонии пейзаж напоминал старинную китайскую живопись. А если прислушаться, можно было различить едва уловимые мелодии и песни на всех языках, какие только существуют в мире.

— Похоже, здесь нет дракона, — вздохнула Майя.

Маленький Микоу захихикал, чихнул и сказал:

— Все э-ти го-ры — э-то и есть о-дин бе-лый дра-кон… Знать всё о-бо всём…

— А как через них перебраться? — спросил Тау.

— Си-ний дра-кон! — позвал маленький Микоу.

— Да, но сказал же паучок Кафка: «Не просите».

— Си-ний дра-кон! — настаивал Микоу.

«Смотрите: принц, принц…» — повторяли на разных языках голоса, рождавшиеся в глубине гор.

Внезапно от тумана отделилось облачко, подлетело к детям и опустилось прямо на них.

Они почувствовали, как неведомая сила подняла их в воздух и понесла. Видно ничего не было: обзор загораживала ледяная изморозь. Но вскоре воздух стал чуточку теплее. Дети закрыли глаза. Когда же они вновь их открыли, то обнаружили вокруг себя равнину всё того же синеватого цвета, но более насыщенного и густого. Похоже, они очутились внутри сияющего облака. Над головой простиралось фиолетовое небо, глубокое и ясное. Перед ними стоял небольшой трон, сделанный словно из самого солнца: смотреть на него было почти невозможно. И вообще, всё вокруг казалось до того ярким, светлым и радостным, что Тау и Майя не могли широко открыть глаза — такое сияние исходило от этого удивительного места.

— Осторожно, Микоу! Береги глаза! Ты очень нежный, — повторяли дети.

Однако дракончик повёл себя неожиданно: он вылез из рюкзака и заковылял, уверенно виляя хвостом из стороны в сторону и переставляя короткие кривые лапки — ни дать ни взять взрослый могучий дракон. Он направлялся прямиком к сияющему трону.

— Микоу, вернись! — закричали дети.

Но никто не остановил бы преисполненного решимости дракона. И вскоре он исчез в ярком сиянии трона.

Дети отошли в сторону, прикрыли ладонью глаза и вновь посмотрели вслед исчезнувшему дракончику. Тут их взору открылось нечто невероятное.

Маленький Микоу взгромоздился на трон. Оказывается, тот был выполнен в точности по его меркам!

— Микоу, что ты делаешь?

— Я не прос-то Ми-ко-у, — засмеялся дракончик. — Я принц дра-ко-нов Ми-ко-у!

Удивление детей его позабавило: стоя на троне, он переминался на коротеньких лапках, взмахивал крылышками, моргал и хихикал.

— Ап-чхи! — Из носа дракона вылетели синие искры.

— Ап-чхи! Ап-чхи! — не унимался дракон.

Дети не могли опомниться от изумления: их малыш Микоу действительно самый настоящий драконий принц!

— Но значит, ты́ самый сильный? — спросили дети.

Дракон пораскинул мозгами и что-то сосчитал, загибая пальцы на жирненьких трёхпалых лапах.

— Нет, — решительно заключил он.

И добавил, что существует ещё «седьмой дракон»: он и есть самый сильный. Этот дракон — его родители.

— А твои родители тоже невидимые?! — воскликнула Майя.

— О-ни у те-бя пе-ред но-сом! — улыбнулся дракончик.

Оказывается, мамой Микоу была сама планета Земля, а папой — весь Космос. Величайшие звёзды служили глазами для отца Микоу, а целые галактики — сердцем. Раз так, они и правда день и ночь находились у Майи и Тау перед носом!

Тут Тау пришла в голову одна мысль:

— Но получается, когда твои родители умрут, драконьим императором станешь ты?

Дракончик Микоу так захохотал, что схватился за живот и чуть не свалился с трона. Потянулся передними лапами, затем задними и сказал:

— Ап-чхи! Нет смерть! Пе-ре-ме-ны! Пе-ре-ме-ны! — Видимо, он хотел пояснить, что на самом деле никто не умирает, а всего лишь меняется. — Сей-час мы здесь, по-том там! Се-год-ня ты ма-лень-кий дра-кон, за-втра боль-шой! За-втра им-пе-ра-тор! И-ли ма-ма зем-ля! Ап-чхи!

— Они не умирают, как мы?

— И ты. И ты не ум-рёшь. Пе-ре-ме-ны!

Микоу зевнул.

— Ах, прекра-а-ас-ный мир! Прек-рас-ный и ог-ром-ный! — сказал он.

И принялся устраиваться на троне, переминаясь на своих трёхпалых лапках. А потом икнул: «Ик! Ик!»

По правде сказать, Тау и Майя так и не поняли, что имел в виду дракон. Но, так или иначе, они чувствовали, что его слова действуют на них успокаивающе, а значит, наверняка означают что-то хорошее. Возможно, в один прекрасный день они поймут. Как много чудесного увидели они за такое короткое время!

Дракон меж тем ворочался на троне, не в силах справиться с икотой. В какой-то миг он икнул так сильно, что шлёпнулся на пол. Но тут же поднялся и залез обратно.

— Чхи! — сказал он и свесил голову.

— Микоу! — позвал Тау.

Внезапно живот дракончика надулся, грудь сделалась выпуклой. А рот открылся.

— Ик! — икнул он на этот раз очень громко.

И вдруг изо рта у него выскочило белоснежное яйцо.

— Дер-жи-те! Де-душ-ка Друс!

Взяв яйцо в руки, дети ощутили, что оно подрагивает, будто внутри стучит маленький барабан: «Бум! Бум, бум!» Всё ясно: это и есть биение драконьего сердца. Необходимое, чтобы спасти дедушку.

Тут дракон весь подсобрался и уселся на своём троне. Откуда ни возьмись в его передних лапках появилась стеклянная бутылочка, внутри которой плескалась какая-то жидкость.

— Дра-конь-е мо-ло-ко! Выс-ше-го ка-чест-ва! Де-душ-ка Друс!

Тау и Майя захлопали в ладоши. Какой же он всё-таки молодец, их маленький дракончик! Как им повезло! Микоу посматривал на них с гордостью: ему тоже было приятно, что он всем угодил. Хорошо оказаться полезным!

Но все понимали, что пора возвращаться. Микоу приказал детям ухватиться за его хвост: он доставит их домой. Дети поступили так, как он велел. И отправились в обратный путь. Они летели по воздуху, то и дело обмениваясь изумлёнными восклицаниями. Внизу, на земле, которая снова была далеко-далеко под ними, проносились леса и деревушки, населённые необыкновенными людьми и животными, причудливые ландшафты, климатические зоны и всякие природные чудеса. Их путь озаряли яркие всполохи, которые вырывались из ноздрей Микоу, стоило ему чихнуть. Чтобы дракон чихал почаще, дети тихонько щекотали его за ушком.

Искры, рассыпанные Микоу по небу, видели лишь дети да ротозеи, которые только и знают, что любоваться облаками.

IV. Ахаб

Дедушка Друс страшно обрадовался возвращению внуков! Прежде чем выпить драконье молоко и проглотить яйцо с биением драконьего сердца (предварительно стукнув его тупым концом об стол, чтобы не повредить при очистке от скорлупы), дедушка привёл себя в порядок, надел парадный костюм, высунул голову в окошко и запел.

— Пусть Дядюшка Дуб узнает, что у нас всё хорошо, — пояснил он.

Редкие прохожие, оказавшиеся на улице, испуганно посматривали вверх, на окна. Пение Друса лишь отдалённо напоминало арии в исполнении Дядюшки Дуба. Скажем прямо: пел дедушка просто ужасно. Но он был не виноват в отсутствии голоса и слуха, да и вообще цель оправдывает средства. Так что не будем заострять внимание на этой несущественной детали.

На другой день дедушка бодро расхаживал по всему дому, заказал себе вкусный обед, а потом закрылся на чердаке, строго-настрого наказав, чтобы его не беспокоили.

— Надо бы мне почитать про драконов, — пояснил он. — А то получается, что вы теперь знаете куда больше моего!

Польщённые Тау и Майя переглянулись. Они гордились своим сумасбродным, но таким гениальным дедушкой, однако не в меньшей степени гордились собственным путешествием в глубь драконьего сердца, куда их доставил самый крошечный представитель мира драконов, а в действительности — принц.

Маленький Микоу, отдохнув пару дней, захотел отправиться с Тау и Майей к Дядюшке Дубу. Ему было интересно наконец увидеть легендарное дерево.

Спустившись в колодец, они обнаружили, что им приготовили тёплую встречу: Петибертус, медведь Умбертус и медведь Марти сидели возле скалы, дожидаясь их появления. На радостях Микоу бросился обнимать Петибертуса, так что бедный медвежонок от неожиданности повалился на землю. Вместе они покатились вниз по отвесному холму — прямо к цветам и лужам. А уж как они хохотали и кувыркались, садились друг другу на живот, дёргали за уши и хвост и щекотали травинкой в носу, чтобы заставить чихнуть!

— Они что, знакомы? — недоумевали дети.

— Ещё бы! — ответил медведь Марти. Он подбежал к детям, поднял их с земли и подбросил в воздух аж на три метра. Упали они точно в лапы медведя Умбертуса — в самые сильные и одновременно нежные объятия, которые когда-либо видели эти леса. — Малыш Микоу рождается на земле не впервые! Он давний друг Дядюшки Дуба.

— А, мелкие дракончики, — поприветствовала их Кассандра. — Но не огорчайтесь: будут драконы и покрупнее! Драконье пузо, его ни с чем не спутаешь!

Дядюшка Дуб, мисс Дикинсон, Мальчик Йогурт и Ванильная Девочка — все выглядели так, будто с момента расставания с Тау и Майей миновало не более часа.

На этот раз Дядюшка Дуб пустил корни рядом с высокой осиной, которая казалась спящей — такой покой исходил от её круглых синеватых листочков.

— Это Тётушка Осина, — сказал Мальчик Йогурт. — Она не умеет разговаривать с нами, как Дядюшка Дуб. Но между собой они беседуют. Дядюшка Дуб утверждает, что лет через тысячу Тётушка Осина научится говорить не хуже его, но пока ей и так неплохо.

Набежавший ветерок качнул ветки Тётушки Осины. Дерево задрожало, будто услышало разговор. По земле пробежала кружевная тень, в которой запутались солнечные зайчики: старая осина приветствовала друзей как умела. Из тёмной и таинственной глубины леса выглянули семья белок, две сони, ласка, две летучие мыши и одна заспанная сипуха; показались два неизвестно чьих рога, вылетели галка, дрозд с белой грудкой, дюжина синиц, зеленушки, славки, певчий дрозд; выбежали целые семьи жуков, полчище муравьёв, сороконожки и самые разные пауки, каких только можно встретить в здешних широтах, — дети с любопытством наблюдали, как течёт жизнь природы.

Шли дни. Дядюшка Дуб попросил Тау и Майю, чтобы они не слишком спешили обратно и погостили подольше. Пока они здесь, в их мире пройдёт совсем мало времени. А они увидят много чудесного. И может быть, что-то из увиденного когда-нибудь им пригодится.

Маленький Микоу целыми днями где-то летал, наводя ужас на окрестности, и шкодил.

Но однажды случилось несчастье: малыш вернулся с тяжёлой раной.

Сначала послышались горестные стенания Петибертуса, затем жалобный плач. Но вот появился и сам Петибертус: на загривке он нёс раненого Микоу. Все забегали, засуетились. Что с драконёнком? Он жив? Дышит?

К счастью, малыш был жив, но случилось ужасное: ему оторвали крыло. Раненого перенесли в комнату мисс Дикинсон.

В тот вечер из сбивчивых объяснений Петибертуса, то и дело прерываемых возгласами досады, и благодаря бесконечному терпению медведя Марти, который как мог переводил невнятное бормотание медвежонка на понятный язык, они узнали следующее.

Бегая по лесу и играя, Петибертус и дракончик в конце концов оказались на каменистом берегу мелкой речушки, которая тихо текла неведомо откуда и куда. Чуть поодаль на поляне возвышался большущий камень-песчаник, настоящая скала. И хотя сердце подсказывало дракону, что приближаться к камню не стоит, второе его сердце, больше всего на свете любившее узнавать новое, советовало ему не бояться. Да-да, у драконов, как у некоторых других особенно искренних и пылких существ, имелось не одно, а целых два сердца. Наверняка странная скала для того и стоит на полянке, чтобы её покорил принц Микоу.

Пока они с Петибертусом резвились на скале, всё было хорошо. Но потом они задремали, и тут мир перевернулся. Он перевернулся в буквальном смысле слова: началось настоящее землетрясение. Один из подземных толчков расколол старую скалу. Из разлома, образовавшегося посередине, показалась огромная голова с широко разинутой красной пастью и ринулась прямо на них. Микоу успел подхватить Петибертуса, который всё ещё спал, и, сжимая лапами загривок медвежонка, подняться в воздух. Оказывается, огромный камень был не песчаной скалой, а головой дракона. И двигалась она с немыслимой скоростью. Один щелчок пастью — и дракончик лишился крыла.

Обнаружив на спине ужасную рану, Микоу издал душераздирающий вопль. Задрожали листья на деревьях, разошлись облака, четыре пролетавших мимо воробья без чувств упали на землю, а Дракон Песчаного Камня от удивления замер, забыв закрыть пасть. А потом потерял сознание и сам Микоу. Теперь уже Петибертус как мог потащил его домой.

В тот вечер Дядюшка Дуб то и дело протяжно вздыхал — такие звуки издаёт ветер, не стихающий ни на минуту в долгие зимние ночи. Казалось, он тихонько зовёт кого-то на помощь. Через некоторое время на зов, раскачивая ветви, явились четыре ветра: они подхватили жалобы старого дуба и на четырёх языках разнесли их по свету.

Дядюшка Дуб призвал всех рассесться вокруг очага: началось общее собрание. Обсудили происшествие, поохали, поахали, а затем старый дуб сообщил, что к ним уже спешит подкрепление и очень скоро помощь придёт.

К ужину почти не притронулись. Все страшно переживали за жизнь Микоу, сидели неподвижно и не отрываясь смотрели на языки пламени. Вдруг в небе над их головами послышались непонятные звуки, словно включился какой-то механизм. Затем будто бы раздался удар плетью, и наконец земля содрогнулась, точно с высоты на неё упало что-то очень тяжёлое, причём совсем рядом с костром.

Из сумерек вышел Ахаб, охотник на драконов.

Его сопровождал верный дракон Ху Лун, невероятно обаятельное существо.

Ахаб был высок ростом и, казалось, весь состоял из сухожилий, костей, мышц и шрамов. Его смуглое обветренное лицо тоже пересекали три глубоких шрама. Один глаз был пронзительно-зелёный, другой непроницаемо-чёрный. Как будто в хозяине жили две души. Густая чёрная борода с проседью поблёскивала, как кожа Ху Луна. Длинные волосы были заплетены в тонкую косицу, которая сбегала от затылка по спине, напоминая змею. Некогда чёрные как смоль волосы посеребрила седина. Высокие сапоги и кожаные доспехи испещряли царапины, порезы и прорехи. За спиной висели лук из буйволиного рога, колчан из клыков гигантского кашалота, два коротких меча и большая тяжёлая праща[3] из железа и кожи. Набор оружия завершали два кинжала с тяжёлыми костяными рукоятками. Левая рука у охотника казалась крупнее и мощнее, чем правая, и выглядела необычно: эта рука была механической. Винты и пружины проступали между полосками задубевшей кожи — охотник даже не пытался скрыть, что рука у него ненастоящая. Правое бедро охотника покрывала не человеческая кожа, а драконья чешуя тёмно-фиолетового цвета. Когда Ахаб улыбался — что случалось чрезвычайно редко, — он показывал неровные зубы, некоторые были острее и крупнее остальных.

Мисс Дикинсон вышла ему навстречу. Ахаб тоже сделал шаг вперёд. Ху Лун деликатно отошёл в сторонку. Он не хотел им мешать. Рядом с крошечной мисс охотник выглядел таким огромным, что казалось, одно неловкое движение — и он её раздавит, как мышонка. А в следующий миг Ахаб отвернулся, словно желая спрятать свой изумрудный глаз от дамы, которая, возможно, не привыкла к такому зрелищу. Глаз был не человеческий — драконий. Медведь Умбертус при появлении охотника вытянулся в струнку: судя по всему, ничего хорошего он не ждал. Ху Лун нервно застучал хвостом, не сводя с медведя настороженного взгляда.

Внезапно Ахаб взял мисс Дикинсон за руку. Ко всеобщему удивлению, она не отпрянула и руки не отняла. И даже нисколько не смутилась. Её крошечная белая ручка в его огрубевшей ладони казалась бабочкой! Медленно, очень медленно наклонившись, Ахаб поднёс эту ручку к губам и поцеловал тонкие нежные пальцы. Он пригнул голову так низко, что теперь глаза его смотрели прямо в глаза мисс Дикинсон.

— Мисс Дикинсон, — заговорил он хриплым низким голосом, прозвучавшим удивительно нежно, даже робко. — Я очень скучал.

Жестом мисс Дикинсон попросила охотника выпрямиться, приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щёку.

Кто из этих двоих покраснел сильнее? В слабом свете костра и не разглядеть.

Теперь Ахаб казался робким мальчиком. Он будто бы вернулся в прошлое — превратился в ребёнка с огромными глазами и тонкими руками и ногами, которому по странному капризу судьбы суждено было родиться на маленьком острове с незамысловатым именем Каменный. Хотя некоторые моряки называли его Остров Скала, Чёрный утёс или же просто Остров, не нанесённый на карту. Туманы и дыхание небольшого вулкана часто окутывали родину Ахаба непроницаемой дымкой, в воде у берега прятались опасные острые рифы, поэтому для жителей Большой земли острова как будто не существовало. Однако они знали, что затерянный на морских просторах Каменный остров обитаем. Было известно и то, что крепкие отважные островитяне, чья кожа смугла и покрыта шрамами, выходили на маленьких судёнышках ловить рыбу. Иногда они подплывали к крупным судам, проходившим неподалёку, и меняли улов на продукты, оружие, посуду. Но никто по собственной воле не причаливал к берегам Каменного. Только безумец или отчаянный искатель приключений мог отважиться подплыть к этой негостеприимной земле. А ещё птицы охотно вили гнёзда и чувствовали себя на острове в полной безопасности. Иногда с его берегов доносились пронзительные крики — это кричали птицы, нашедшие приют на Каменном острове.

Ходили легенды, что на Каменный остров переселились последние женщины Спарты[4], а с ними дети и подростки, из которых выросли самые закалённые воины, когда-либо существовавшие на земле. Ни один народ не был так жесток со своими детьми. И никто не служил так слепо и беззаветно искусству войны. Первые обитатели чудом выжили на Каменном острове, таком же диком, как они сами.

Словом, не было места печальнее, чем то, где родился мальчик по имени Ахаб. Ахаб Заколдованные Глаза, как его часто называли соседи.

Никто ни разу не спел ему колыбельной. На Каменном острове звучали лишь военные песни, и исполняли их не женщины, а хор воинов, которых муштровали боевые командиры. Если переврать всего одну ноту (надо заметить, такое водилось за Ахабом: заслушавшись красивой мелодией, он иногда тянул ноту слишком долго), это каралось двумя днями без пищи, а иной раз виновника отправляли стеречь Южные Рифы.

Возле Южных Рифов волны достигали такой высоты, что стражнику приходилось приковывать себя цепями, чтобы его не унесло в море. Юноши, отправленные на эти дальние рубежи, не роптали, а, наоборот, гордились наказанием. Будущий воин становился выносливым, как морской тритон. Ахаб тоже мужественно сносил суровое наказание, но после обычно сильно простужался.

С детства он слышал истории о подвигах великих воинов Каменного острова. Истории эти сплошь состояли из наставлений, советов, положительных примеров, угроз и запретов. Обычных сказок, которые так любят дети, юным островитянам не рассказывали.

Когда маленький Ахаб заболевал, когда после драки его руки и ноги покрывались ссадинами и синяками, а из носа текла кровь, родители не утешали сына. Лечение же всегда было одно: морская вода и приказ не раскисать.

— В следующий раз бей первым! — вразумляли его.

Или:

— Действуй быстрее!

— Ударяй сильнее!

— Не будь слабаком! — внушал старший брат, который был не просто воином, но одним из командиров детской охоты. То есть не давал слабину ни при каких обстоятельствах.

— Ты обязан пробудить в себе боевой инстинкт, у воинов нашего рода он в крови! Мой младший сын не имеет права позорить семью! Что, что я сделал не так? — сетовал отец Ахаба, видя, что младший сын не оправдывает его ожиданий.

Иногда, чтобы спрятаться от бдительных глаз родителей и брата, маленький Ахаб убегал в горы. Он залезал на дерево, устраивался на ветке поудобнее и погружался в раздумья. Он с тревогой ждал своего девятого дня рождения. В этот день ему предстоит участвовать в Большой Охоте, которая устраивалась в честь Праздника Весны.

Случалось, он засыпал прямо на ветке. А иногда подолгу любовался луной и приходил от её красоты в такой восторг, что падал с дерева. И с удивлением обнаруживал вокруг себя полным-полно всякой живности. Быть может, этих животных он упустил на охоте и теперь они пришли посмеяться над его неловкостью? Или именно их он когда-то освободил из силков и капканов, расставленных братом и его приятелями? Он и сам не раз попадался в хитрые ловушки — как дикий волчонок. Стоит ли описывать, как смеялись над ним островитяне и как огорчались родители?

Зато в лесу, в горах, на утёсах, уходящих в море, он был по-настоящему счастлив. Звери совсем его не боялись и подходили так близко, что однажды он с ними заговорил. И с тех пор, будучи в одиночестве, он подолгу беседовал с животными.

В день Праздника Весны, когда ему исполнилось девять лет, его разбудил брат: вылил ему на голову ковш молока. В ту ночь Ахаб почти не спал, а глаза его покраснели от слёз.

— Вставай, головастик! Отец берёт тебя на Большую Охоту! — Cмеясь, брат склонился над Ахабом. — Что, если секира Аякса на этот раз достанется тебе?

Дело в том, что жители Каменного острова хранили у себя огромную секиру, украшенную медью, серебром и чистейшим золотом. Легенда гласила, что именно этим оружием, похожим на топор с длинной рукоятью, благородный троянский воин Аякс убивал чудищ. До появления спартанцев громадные, как скалы, чудища населяли Каменный остров. Кого только среди них не было: морские гады, водяные змеи, зубастые доисторические птицы, но главное — драконы.

— А что я буду делать с секирой, которую даже с земли не могу поднять? — спросил мальчик.

Тут старший брат так разозлился, что плюнул в чашку с водой, которую Ахаб ставил на столик возле кровати.

— Замолчи немедленно! — крикнул он. — Ты же знаешь правила! Сегодня тебе исполнилось девять! И ты обязан принять участие в Большой Охоте. Если принесёшь больше добычи, чем остальные, тебя ожидают дары и почести. Радуйся! В этом году главный подарок роскошнее, чем в прошлые годы. Только вообрази — секира самого Аякса! Секира Аякса… — заворожённо повторял он.

— А если охотник никого не убьёт? — Ахаб вымыл голову, чтобы избавиться от запаха молока, которое вылил на него старший брат. Но главное, он пытался скрыть, как дрожат его губы. Ему не хотелось, чтобы брат видел его страх.

Брат вновь опустил взгляд (всякий раз, когда речь заходила про знаменитую секиру, он устремлял его вверх).

— Зачем спрашиваешь? Знаешь же сам: проигравшего бросают в море. Отец готовил тебя к этому великому дню и всё тебе объяснял. Наш остров — не место для слабаков!

И он снова плюнул в чашку.

Отец ждал возле дома. Было заметно, что он волнуется.

— Сын… — Это слово он даже не проговорил, а прошептал. — Покажи нам сегодня, на что ты способен. Я верю в тебя, сынок.

Он не знал, что ещё добавить. Мать обняла Ахаба:

— Будь храбрым, сын мой! И помни, в нашей семье трусов нет!

— Вот, держи. — И отец протянул ему кинжал с костяной рукояткой. — Им я убил своего первого волка. Всегда ношу кинжал с собой. Ты знаешь, сколько раз он меня выручал. Сегодня с утра я его хорошенько наточил.

— Идём же! — торопил старший брат Ахаба: ему не терпелось увидеть захватывающее зрелище.

И они двинулись в сторону площади.

Их уже ждали пятеро мальчишек, которым тоже исполнилось девять. Каждый тревожился: кто же проиграет? Кого бросят в море? Но, увидев Ахаба, они успокоились.

— А вот и ты! — воскликнули дети.

— Нам тебя очень не хватало!

— Ты сегодня соревнуешься с нами?

Они понимали: если в испытаниях участвует Ахаб, считай, проигравший у них уже есть. Оставалось бороться за первое место, чтобы получить секиру.

Старейшина ещё раз объяснила правила охоты. Правила эти не менялись. За живых животных положено две цены, за мёртвых полцены, за съедобных три цены, насекомые не считаются. Можно забирать себе добычу товарища, но его самого не убивать, только оглушить или ранить. Можно выбить один глаз, но не оба, отрубить одну ногу, но не две… и так далее. Пятеро мальчишек пристально посмотрели Ахабу в глаза. Все знали, что он обречён. Испытывали ли они сочувствие? Или видели в нём ещё одну добычу вроде зайчишки или оленёнка?

Раздалась команда начинать. Шестеро мальчишек наперегонки ринулись к горе, на которую им предстояло взобраться. Ахаб побежал вместе со всеми, но на окраине деревни споткнулся и растянулся на земле.

— Поднимайся, поднимайся! — кричали родители. — Беги, Ахаб, вперёд!

«Беги, Ахаб, вперёд…» — повторял про себя мальчик, и на глаза у него навернулись слёзы. «Беги, Ахаб…» — это был голос судьбы. Начиная с этого дня ему суждено убегать. Потому что Ахаб решил не возвращаться в деревню. Он крепко сжал кинжал с костяной рукояткой, шмыгнул носом и поднял руку.

— Прощайте, папа и мама!

Он был уверен, что больше их не увидит.

V. Продолжение истории Ахаба. Дракон Песчаного Камня

«Прощайте, прощайте, папа и мама», — мысленно повторял он. Он решил спрятаться в горах. Уж в этом деле он знал толк. А потом уплыть в открытое море. Вслед за дельфинами. Если рядом дельфины, можно не опасаться большой хищной рыбы. Рано или поздно его подберёт рыбацкий корабль: в морских странствиях дельфины держатся ближе к людям. Они с любопытством рассматривают моряков и что-то им кричат из воды на своём языке, который большинство людей не понимает.

Ахаб запасся провизией, забрался повыше на дерево и принялся выжидать. Так прошёл день. Вдалеке виднелись крыши деревни. А в небе — бесконечные звёздные дороги, которые устремлялись… интересно куда? Что готовила мальчику судьба? Он думал о людях и землях, которые ему предстояло узнать. Может быть, он даже научится читать (на Каменном острове чтению обучали только с пятнадцати лет, да и то не всех). В конце концов он задремал.

Его разбудили крики, хлопки выстрелов и запах пороха. Со стороны деревни доносился шум. Наверняка воротились участники испытания. Один из них победил и, значит, получит секиру Аякса. Как этим мальчиком будут гордиться родители и весь его род! И только один из них, шестой, никогда не вернётся и будет считаться проигравшим. По закону его запрещено искать. Все решат, что он ранен зверем или сорвался со скалы, — так или иначе, недостоин стать воином Каменного острова. Для того и проводят состязания: отсеять недостойных.

И вдруг ему послышался голос отца: «Ахаб, Ахаб!» Голос, полный боли.

— Прости меня, отец. Мама, прости меня! — всхлипнул мальчик и обнял ствол дерева. — Простите меня, родители…

Оглушительно прогремел гром. Ахаб вздрогнул, сорвался с ветки и упал на кусты самшита; они смягчили удар. Два новых громовых удара сотрясли гору и лес.

Ахаб бросился к дереву и забрался повыше. Что случилось? Внизу явно что-то происходило: деревня выглядела иначе. Нескольких крыш не хватало, а один домишко рухнул в море и затонул.

И в этот миг он увидел чудовище: гигантское и страшное, с омерзительной мордой и разинутой пастью. Из крыльев торчали острые шипы, похожие на клыки, а по краям — четыре когтя. Громадный толстый хвост постукивал о землю: его удары звучали как раскаты грома. Ахаб понял, что перед ним Красный Дракон Песчаного Камня.

Жестокие, злобные, крепкие, как скала, почти неуязвимые под толстой каменной бронёй — даже треснув, она тотчас сама собой восстанавливалась — вот какими были эти драконы! Но зачем чудовищу понадобилось разрушать деревню? Возможно, его потревожил кто-то из юных охотников. Чтобы завладеть секирой Аякса, мальчики добрались до дальних гор, куда сотни лет не ступала нога человека. Охотиться в тех краях строжайше запрещалось. Разве не сказано в старых легендах, что именно там обитают чудовища?

Вновь раздался удар грома, земля опять содрогнулась. Со стороны деревни послышались отчаянные крики и стоны раненых. Но вот дракон наконец-то покинул деревню. На спине, уцепившись за гребень, сидели двое воинов: они пытались пробить каменную броню. Третий висел на хвосте. Дракон резко повернул, сидевшие на спине воины не удержались и упали на острые скалы. Несчастные погибли мгновенно.

Но тут Ахаб заметил в пасти чудовища детей! Они кричали от ужаса. Похоже, дракон уносил их к себе в логово. Где-то у него были детёныши, и им требовалась пища.

Человек, висевший на хвосте, держался из последних сил. Должно быть, он обезумел от ужаса.

Дракон пролетел над Ахабом, и в человеке, который уцепился за хвост, мальчик узнал собственного отца!

— Отец! — что есть силы завопил мальчик.

Он выхватил кинжал. Ах, если бы отец не отдал его непутёвому сыну, а оставил себе!

Мальчик кинулся вдогонку. Дракон летел низко: ему не терпелось сбросить вцепившегося в него человека, чьё присутствие досаждало, как копошение безобидного, но назойливого паразита. Когтями он задевал верхушки деревьев, ломал ветки и обрывал листья, и по этим следам несложно было проследить его путь.

Так и есть: чудище направилось прямиком к Запретным Горам. Драконье логово располагалось на вершине неприступной скалы, на большом плоском камне. Ахаб и тут не растерялся: хватаясь руками за крошечные, едва заметные выступы и трещинки в отвесной стене, он принялся карабкаться вверх.

Подъём занял несколько часов. Камень крошился, временами мальчику не за что было зацепиться. Он в кровь ободрал колени и руки. Усилие, которое понадобилось мышцам, чтобы покорить отвесную скалу, превышало возможности его хрупкого тела. А ещё ему очень хотелось пить. Под рукой были лишь горькие корни да ароматные, но сухие и жёсткие травинки, что росли на камнях. К счастью, долгие странствия по лесам и горам научили Ахаба довольствоваться и этой почти несъедобной пищей.

И вот мальчик добрался до плоской вершины, куда приземлился дракон. В скале чернел вход в пещеру, где, скорее всего, находилось обиталище зверя. Большая скала из красного песчаника наполовину загораживала вход. Она была похожа на исполинского змея, свернувшегося кольцами.

Ахаб осторожно вошёл под холодные каменные своды и наконец-то отдышался. Внутрь пещеры не проникал крепкий ветер, бушевавший снаружи. Лишь редкие трещины в шершавых стенах пропускали лучи солнца. Судя по всему, огромное чудовище затаилось где-то в глубине.

Вскоре Ахаб заметил нишу, образованную самой природой. Оттуда доносилось рычание. Мальчик заглянул внутрь: два маленьких дракона отнимали друг у друга кости, оставшиеся от съеденной козы. Их туловища покрывала довольно нежная кожа, похожая на куриную. Вскоре ей суждено было исчезнуть под слоем песка, а со временем — под несокрушимой бронёй Драконов Песчаного Камня. Острыми ядовитыми зубами драконята разрывали козьи сухожилия, чтобы проглотить остатки мяса. По округлившимся брюшкам было ясно, что оба детёныша сыты. И всё же они с готовностью поубивали бы друг друга ради куриного яйца.

Ахаб осмотрелся. А вот и дети! Они сидели в тёмном углу пещеры. Лишь троим из них удалось выжить. Двое лежали у стены, не подавая признаков жизни, — слишком маленькие, чтобы вынести такие страдания. Ещё одна девочка, самая младшая, играла чуть в сторонке: обтёсывала камешком кусок дерева, который нашла в пещере. Неужели мастерила себе кинжал?

Ахаб приказал малышам не шуметь: драконьи детёныши не должны их услышать. Почти все дети его знали: жили в деревне по соседству и даже вместе играли. «Ахаб, Ахаб!» — повторяли они.

— Вы не видели моего отца? — шёпотом спросил Ахаб.

Но дети лишь качали головой и пожимали плечами.

Он нашёл отца в глубине пещеры: тот был без сознания. Вероятно, дракон прокусил ему ногу и в кровь проник яд. К тому же, падая, отец ударился о скалу. Ахаб прижался ухом к его груди: жив! Ничего удивительного — это был могучий воин. Наконец он открыл глаза: «Ахаб!»

— Тебя тоже унёс дракон? — чуть слышно спросил он. — Вот почему ты не вернулся! Я боялся, что ты погиб.

— Я пришёл, чтобы спасти вас, отец.

Глаза отца сверкнули от гордости. Он глубоко вздохнул. Но в следующее мгновение лицо его снова сделалось суровым и непроницаемым.

— А теперь слушай, — тихо проговорил он. — Нас невозможно спасти. Беги отсюда немедленно! Спасайся сам, пока не поздно! Поверь: я знаю, что говорю.

Но Ахаб уже выводил из пещеры детей. Затем помог подняться отцу — тот с трудом наступал на одну ногу. На миг Ахаб задумался и приказал детям:

— Возьмите это яйцо!

Действительно, в углу пещеры лежали яйца. Их было много. Размеры и необычный цвет выдавали их драконье происхождение. Видимо, они также предназначались на корм драконятам Песчаного Камня.

Дальше всё случилось в мгновение ока. Ахаб почувствовал у себя на шее дыхание — зловонное и ледяное. Метнулся, как змея, выхватил из-за пояса кинжал и вонзил его в шею драконёнка.

Дыхание стало раскалённым: оно обожгло затылок Ахаба. След ожога отпечатался в форме дракона, готового броситься в атаку.

— Бежим! — крикнул Ахаб.

Они пролезли в щель, минуя красную песчаную скалу.

Дети плакали и звали родителей. Ахаб отдавал команды старшим, а сам поддерживал с трудом ковылявшего отца. В правой руке он всё ещё сжимал кинжал. Отец поглядывал на сына с изумлением.

Но тут прямо перед ними появился другой драконёнок. Выбрался из пещеры вслед за беглецами. Грозно разинул пасть и завизжал так пронзительно, что мальчик зажал уши. Небольшой, но уже довольно сильный хвост чудища грозно стучал о песчаную скалу, преграждавшую вход.

И вдруг скала зашевелилась и превратилась в Дракона Песчаного Камня. Он мгновенно забросил детёныша себе на спину, поднялся во весь гигантский рост и грозно навис над Ахабом. Голова его походила на смертоносный молот. Мальчик осторожно усадил отца возле стены и отпрыгнул как можно дальше. Шипя и подскакивая, как рысь, он старался отвлечь внимание чудовища от отца и детей. Разгадав манёвр, дракон пришёл в неописуемую ярость.

Но едва зверь разинул пасть, чтобы издать боевой клич, Ахаб запрыгнул прямо на его морду. Сжимая в руках кинжал и собрав оставшиеся силы, он ударил точнёхонько в жёлтый глаз: именно в этом месте броня, покрывавшая всё тело дракона, была самой тонкой. И кинжал её пробил!

Чудовище взвыло от боли. Ахаб ещё глубже вонзил кинжал: он хотел ослепить дракона. А затем спрыгнул на землю. Обезумевший зверь завертелся на месте. Зажмурил уцелевший глаз и принюхался: должно быть, пытался учуять детей.

Откуда Ахаб знал, как себя вести? Особым чутьём он угадывал каждое движение дракона, словно проник в его мысли. И чувствовал то же, что чувствует зверь. Ему удавалось увернуться от смертоносных ударов хвоста и от шипов на крыле: откуда-то он в точности знал, как поведёт себя зверь в тот или иной миг.

Однако он понимал, что рано или поздно дракон его уничтожит. Вот почему он изменил тактику: бросился на драконёнка. Отец Ахаба понял замысел сына. Ему помог боевой инстинкт, который был у него в крови. Он поднял тяжёлый камень, как следует замахнулся и что есть силы метнул в голову драконёнка, стремясь отвлечь большого дракона.

Драконёнок зарычал от боли. Ахаб воспользовался моментом: пригнул голову, разбежался и с усилием боднул чудовище в брюхо. Зверь потерял равновесие, не удержался и сорвался в пропасть.

Взвыв от ярости, взрослый дракон устремился вслед за детёнышем. Но перед этим повернул голову и взглянул своим единственным глазом прямо в лицо Ахаба.

Мальчик почувствовал, что сейчас произойдёт. Но силы его были на исходе. Он закрыл лицо руками. Дракон сделал молниеносный бросок и, прежде чем низвергнуться в пропасть, откусил ему руку.

Из последних сил Ахаб собрал обломки драконьего панциря, которые отлетели во время битвы, и прикрыл ими кровоточащий обрубок. Ему пришло в голову, что каменная скорлупа затянет рану. И правда: стоило прижать обломки к культе, как через несколько секунд кровь остановилсь. Остался лишь шрам цвета песка.

— Сюда! Скорее! — услышал он.

Ахаб не сразу понял, что происходит. Оказывается, к ним подоспела подмога! Выжившие в деревне бросились на поиски дракона. Следы привели их к Запретным Горам. Они увидели падающего в пропасть дракона и начали швырять в него палки и дротики. Пусть подольше не возвращается!

Они не участвовали в битве, зато помогли вывести детей. Среди них был и старший брат. Он помогал Ахабу идти. Надо же: маленький герой в бою потерял руку!

— Не забудьте яйцо! Синее яйцо! — повторял измученный Ахаб.

Возвращение домой показалось ему бесконечно долгим. Он то и дело в ужасе оглядывался. А вдруг чудовище их догонит? Дракон злопамятен, а жизнь достаточно длинна, чтобы успеть отомстить врагам. Он не забудет Ахаба!

Они добрались до деревни следующим утром.

Родители осыпа́ли поцелуями спасённых детей, мать Ахаба плакала от радости. Пряча глаза, старший брат просил у Ахаба прощения: в знак примирения он смущённо сплёвывал и отвешивал мальчику дружеские подзатыльники.

Со временем раны затянулись. Жители посёлка отстроили дома и подготовили орудия на случай нападения дракона: две большие пушки, сети из проволоки и кожи.

Старейшины собрали жителей деревни за Стол Совета, возглавляемый Великой Старейшиной. Они поблагодарили Ахаба за его подвиг. И огласили решение: бесценная секира Аякса отныне принадлежит ему. Она предназначалась для «победителей дракона», а победителем был он.

— За то, что я проиграл испытания, по закону меня следовало бросить в море, — сказал в ответ Ахаб. — И всё же я стал настоящим воином и даже получил секиру Аякса. Отныне этой секирой я буду убивать драконов. Тёмных драконов, таких как Красный Дракон Песчаного Камня. Но есть и светлые, которые приносят мир. Не все драконы одинаковы — и не спрашивайте меня, откуда я это знаю. Но сперва я хотел бы сделать ещё кое-что.

Своей единственной рукой он поднял секиру и опустил её на Стол Совета. Стол раскололся на две половины.

— С сегодняшнего дня законы изменятся: никто не посмеет изгнать ребёнка за то, что в день испытаний он не принял участия в охоте. Может быть, это слабый ребёнок. Или он просто не хочет быть воином! Разве нам не нужны люди, которые умеют читать и лечить раны?

Ахаб говорил целых десять минут. Для жителей Каменного острова, по природе своей немногословных, это была самая долгая речь, которую они слышали за последние несколько сотен лет.

Больше всего обрадовались дети, которым вот-вот должно было исполниться девять.

Совет заявил, что непременно обдумает предложение Ахаба. Секирой Аякса он, Ахаб, разрубил древнюю традицию. Но, согласно древней традиции, он имеет на это право.

А ещё Ахабу предстояло заботиться о яйце. Он высиживал его как наседка, купал, укутывал в холодные ночи и даже разговаривал с ним. Пока в один прекрасный день яйцо не треснуло и из него не вылупился Ху Лун.

VI. Ахаб и Ху Лун. Механическая рука. Преследование дракона

Ху Лун был тигровым драконом.

Поскольку даже внутри яйца драконы чувствуют всё, что происходит снаружи, родившись на свет, Ху Лун первым делом обвился вокруг ног Ахаба. Этот мальчик спас ему жизнь, когда он ещё был беспомощным яйцом, предназначенным на корм детёнышам Дракона Песчаного Камня!

Юный Ху Лун рос существом пушистым и нежным, гибким и сильным. Мех его отливал изумрудом и перламутром. А ещё был полосатым, как у тигра или кота. Морду украшали густые длинные усы, которые подрагивали при малейшем шорохе или дуновении ветра в радиусе пятидесяти метров. Глаза были огромные, глубокие, наполовину медовые, наполовину цвета зелёного чая. С первого дня жизни маленький дракон глядел вокруг так внимательно, так вдумчиво и неспешно, что казалось, ясными прозрачными глазами хотел выпить весь мир.

— Хватит тебе кокетничать, Ху Лун, — смеялся Ахаб. Он был очень счастлив, что обрёл друга.

Никто не знал, где и когда Дракон Песчаного Камня украл это яйцо. Ахаб не встречал существ, похожих на Ху Луна.

Маленький дракон вырос и превратился в грозного зверя. К счастью, до поры до времени он мог поместиться в самой большой комнате дома, свернувшись тугими кольцами.

Крыльев у него не было: подобно китайскому дракону, он летал, извиваясь в воздухе всем телом, причём с такой скоростью, что казался невидимым. А ещё он ни на минуту не покидал Ахаба, стал его второй тенью. Хозяин и зверь были так близки, что почти не разговаривали: слова им не требовались. Они понимали друг друга с полувзгляда или с помощью легчайшего прикосновения.

Случалось, Ахабу снились драконьи сны: то он летал на невероятной высоте, то погружался в неведомые морские пучины или проходил сквозь сплошную огненную стену. Снилась гора, затерянная в вершинах Гималаев, вся изо льда и крепкого ветра, снилась мама — огромная тигровая дракониха… а потом снова и снова снилось чудовище, возникшее из песчаника. Иногда Ху Лун внезапно просыпался и круглыми от удивления глазами смотрел на Ахаба, секиру Аякса, комнату. Должно быть, ему тоже снились человеческие сны — сны Ахаба.

Когда Ху Лун стал достаточно сильным, чтобы выдерживать на спине всадника (к тому моменту ему исполнился ровно год), Ахаб освоил езду верхом. Никакой сбруи, седла или хлыста для этого не требовалось. Он просто залезал дракону на спину, и они летели куда надо. Со временем он научился лёгким нажатием пальцев на мышцы шеи сообщать зверю, куда им необходимо попасть. Если их желания совпадали, Ху Лун слушался хозяина и направлялся в нужную сторону.

В первый раз, когда Ху Лун набрал скорость, Ахаб лишился чувств. Однако благодаря инстинкту великого воина он удержался на драконе. Падение с высоты птичьего полёта означало бы верную смерть. Он крепко прижался к шее Ху Луна, который понял свою ошибку и мягко опустился на землю.

Скорость Ху Луна была так велика, что за мгновения, пока часы на деревенской площади отбивали полдень, он вместе с Ахабом мог облететь весь остров, нырнуть в море к дельфинам, сделать пару кругов над греческими шхунами, которые частенько рыбачили в здешних местах, пересечь грозовую тучу, коснуться хвостом молнии (в этот миг у Ахаба волосы вставали дыбом, а от зубов летели искры), взмыть так высоко, что, казалось, вот-вот коснётся солнца, вновь спуститься, покружить над виноградниками соседнего острова, пронестись над Запретными Горами и приземлиться на площади возле колокольни ровно в тот миг, когда часы отбивали предпоследний, двенадцатый удар.

Дракон Песчаного Камня как сквозь землю провалился. Его исчезновение не радовало, а скорее тревожило Ахаба: он твёрдо решил, что должен выследить и убить зверя. Да и как иначе: ведь чудовище сожрало его руку! Согласно поверью, а также учению Ху Цзе Чу, о котором пойдёт речь позже, теперь Дракон Песчаного Камня мог предвидеть действия Ахаба так же, как Ахаб угадывал действия дракона.

От природы Ахаб был наделён великим даром понимать и чувствовать всех животных, которые к нему приближались. За годы усиленных тренировок чутьё обострилось в отношении драконов.

Однажды Ахаб обнаружил, что в любой момент может лишиться своей удивительной способности, которая не раз спасала ему жизнь. Случалось, дар исчезал в разгар боя, причём без всякой видимой причины. Иногда именно тогда, когда был особенно нужен.

Как-то раз Ху Лун собирался выручить Ахаба из передряги, ухватив за ногу, как вдруг дракон-сурок ударил охотника в лицо так, что тот потерял равновесие и упал. Ахаб быстро увернулся: драконы-сурки не слишком поворотливы. И предупредил Ху Луна, чтобы тот случайно не убил этого дракона. Его нужно всего лишь переправить на необитаемый остров, где он не будет уничтожать посевы и похищать скот. Но как раз в этот миг дракон-сурок одним ударом хвоста оторвал головы у трёх лошадей, которые в панике проносились мимо. Этот удар Ахаб проморгал. Он перестал чувствовать дракона. А дракон, каким бы медлительным он ни был, всегда действует быстрее человека.

Когда подобные вещи случались, Ахаб и Ху Лун взмывали на самые недоступные вершины Запретных Гор, чтобы побыть в одиночестве и как следует поразмыслить. Ахаб любил рассматривать морскую даль, каменные волны горных кряжей, парящих орлов, облака… А под ними, словно таинственные письмена, начертанные на поверхности земли, — реки, ручьи, озёра. Мысли его были горьки. Если бесценный дар так внезапно ему отказывал, он никогда не сможет убить Дракона Песчаного Камня. В такие минуты обрубок руки как назло начинал ныть, и Ахаб чувствовал жалость к самому себе, уязвимому и искалеченному.

Да, он и с одной рукой мог размахивать секирой Аякса, метнуть кинжал, который носил на двух перекрещенных поясах, выдернуть висевший за спиной короткий меч, надеть железную перчатку (она позволяла засунуть руку в пасть зверя). И всё это в мгновение ока, в десятые доли секунды. Но против Дракона Песчаного Камня этого было мало.

Ху Лун, удобно устроившись в орлином гнезде, внимательно следил за своим другом. Ему казалось, что тот читает его мысли.

Однажды они вот так же сидели, размышляя, как вдруг усы на морде Ху Луна задрожали: они были очень чувствительны и заменяли пару глаз и ушей. Дракон вздрогнул и насторожился.

А в следующий миг сорвался с места, да так поспешно, что от удара его хвоста прогремел гром.

— Ху, куда ты? — воскликнул Ахаб: раньше дракон никогда себя так не вёл.

Ахаб испугался: неужели единственный друг его покинул?

Но через час Ху Лун вернулся.

Дракон склонился перед Ахабом, и тот понял, что его приглашают прокатиться. А затем Ху Лун сделал две вещи, которые навсегда изменили жизнь молодого охотника на драконов.

Сначала он унёс Ахаба в неведомые земли. Они пересекли море, равнины и в конце концов оказались посреди зелёных холмов, уходящих к самому горизонту.

Там он познакомил Ахаба со старым мастером Ху Цзе Чу и его особенным зелёным чаем. А главное, с его несравненной мудростью!

Ху Цзе Чу, по-детски непосредственный и наивный, был маленьким незаметным китайцем. Говорил он застенчиво, как ребёнок. Ху Цзе Чу объяснил гостям, что посвятил свою жизнь созерцанию природы, каллиграфии[5] и боевым искусствам.

— Боевым искусствам? — удивлённо переспросил Ахаб.

Ху Цзе Чу достиг такого мастерства в стихосложении и каллиграфии, что свои стихи записывал исключительно на поверхности рек, ветрах и листьях деревьев, а вместо чернил использовал воду. Случалось, он наносил их на плоды, заячьи уши, птичьи клювы и земляных червей.

Сражался же он только с солнцем, собственной тенью или с драконами проворнее себя. И однажды он познакомился с Ху Луном, который с той поры на рассвете, пока все спали, улетал к старой хижине Ху Цзе Чу, чтобы поупражняться в боевых искусствах.

В течение трёх месяцев Ахаб брал уроки у старого китайца. Он созерцал рождение травы и появление на свет крошечных личинок, невидимое дыхание воды и трепет облаков, которые подхватил ветер и понёс по небу весёлой стайкой. Он научился выводить буквы на мушином крылышке. Он освоил — это стоило ему сломанного ребра, выбитого зуба, двух сорванных ногтей и синяков по всему телу — лучшие боевые приёмы в сражении с драконами. А главное, научился управлять собственным даром понимать животных, а также выяснил, почему в нужный момент этот дар ему изменяет.

— Ты чуешь драконов сердцем, — говорил старик, подливая ему своего любимого зелёного чая «Драконий колодец». — Но сердце у тебя не только драконьей природы, но и человеческой. А в человеческом сердце много ненависти. Когда ненависть берёт над тобой верх, она омрачает драконье сердце. И в этот момент ты начинаешь думать как человек, а не как дракон.

Он научил Ахаба специальному дыханию, которое помогает не думать. А думать нельзя было для того, чтобы не чувствовать ненависть во время боя.

Ахаб осознал: дар оставляет его в тот миг, когда он позволяет гневу ослепить себя. Он понял, что дракон способен драться в полную силу, но всегда делает это естественно: сражается лишь потому, что должен сражаться.

А однажды Ху Цзе Чу посвятил Ахаба в тайны китайской медицины. Он рассказал, как использовать травы, мази, настойки и иглы, чтобы оказать раненому неотложную помощь. А потом осмотрел обрубок оторванной руки, всё ещё защищённый обломками драконьего панциря.

— Запомни, — пробормотал он. — То, что дракон у тебя забирает, он же тебе и возвращает.

Он велел Ахабу подать ему зуб небольшого дракона, который тот носил на шее. Затем попросил открыть рот и вставил этот драконий зуб вместо выбитого в последней битве. Как ни странно, чужой зуб мигом прижился в десне Ахаба. Прямо-таки ожил и пустил корни!

Тогда Ху Цзе Чу что-то прошептал на ухо Ху Луну.

— Садись на своего дракона! — приказал он Ахабу. — Нового зуба недостаточно: тебе нужна новая рука.

И тогда Ху Лун сделал Ахабу второй подарок.

Тигровый дракон поднимался всё выше и выше в небо. Ху Цзе Чу накрепко привязал Ахаба к драконьей спине ремнями из верблюжьей кожи: место, куда они направлялись, отличалось от всего, что Ахаб видел прежде.

Они взмыли в небо быстрее орла, когда тот падает на землю за добычей. Ху Лун пронзил облака и вылетел прямо к звёздам.

Они проносились сквозь слои воздуха — всё более холодные и разреженные. Летели сквозь метели и вьюги, которые мешали дышать. В последних слоях атмосферы кружились ледяные кристаллики: возможно, это была звёздная пыль. Опускалась ночь. Земля внизу стала голубой и очень далёкой. Вдали, за полукруглой линией горизонта, мерцало северное сияние. Ахаб задремал, а может быть, потерял сознание.

Ху Лун доставил его прямиком на Луну.

Ахаб и Ху Лун открыли глаза. Со всех сторон их окружали инструменты и огромные машинные колёса, токарные станки, насосы, поршни, ремни и рычаги. Над головой они увидели купол из горного хрусталя, опиравшийся на гигантские кварцевые колонны. А из-за колёс и машин улыбались, глядя на них во все глаза, крошечные человечки. Они надели на Ахаба и Ху Луна маски, чтобы те могли дышать в безвоздушной лунной атмосфере. Мастера тянули к ним носики в форме молоточков, кивали и делали какие-то непонятные знаки. Газ, который вдыхал Ахаб благодаря своей маске, был сладковатый и по-своему даже приятный. С каждой секундой он дышал всё глубже, и ему вдруг захотелось ни с того ни с сего шутить, смеяться и обнимать этих трудолюбивых крошек. А человечки меж тем времени не теряли: суетясь и бегая туда-сюда, они снимали мерку. С Ху Луном они общались на странном языке, напоминавшем короткие отрывистые похрюкивания, которые Ахаб слышал от дракона и раньше, особенно после пробуждения.

Пока человечки работали (а трудились они не покладая рук), из их уст и крошечных тел вырывался равномерный звук «дыг-дыг-дыг-дыг-дыг». Как будто они были механизмами, созданными для выполнения той или иной работы. На самом деле у каждого из них имелись папа и мама (внешне удивительно похожие друг на друга). Когда же их спрашивали, как они появились на свет, человечки пожимали плечами и разводили крошечными руками, не выпуская инструментов, словно говоря: «Они нас построили. И мы тоже когда-нибудь построим себе детей!»

Ахаб спросил, кто был первым лунным мастером. Человечки переглянулись, пожали плечами и снова задвигались: «дыг-дыг-дыг-дыг-дыг».

Он заметил, что их пальцы касаются его руки. Потом они сняли с него сапоги из драконьей кожи, и он почувствовал, что ему щекочут пальцы на ногах. Перед глазами сонного Ахаба замелькали картины из детства. Вот он бежит за матерью и старшим братом, все вместе они встречают отца, который вернулся с охоты: отец выследил волка, убивавшего скот. Ахаб что-то кричит, тянет к нему руки. Он заметил: во сне у него две руки. Он снова рядом с отцом и матерью и обнимает их. Двумя здоровыми руками. Во сне Ахаб улыбался.

Сколько прошло времени? Забегая вперёд, скажем, что маленькие мастера помогали Ахабу не в последний раз. Но тогда он пробыл в лунных мастерских дольше всего.

Когда он проснулся, уже стемнело: солнце больше не освещало их сторону Луны.

Ему показалось, что в небе над собой он видит Ху Луна, тоже маленького, который летит в вышине, беспечный и свободный, как воздушный змей. Такой, каким и должен быть настоящий тигровый дракон.

В обрубке, оставшемся от съеденной руки, он почувствовал щекотку. Ахаб слегка приподнял его. Окружившие его со всех сторон маленькие мастера следили за ним с величайшим вниманием. «Дыг-дыг-дыг», — подбадривали они его. Ахаб медленно повернул голову и не поверил своим глазам. У него появилась рука!

Совершеннейшее механическое устройство в точности повторяло очертания утраченной конечности. Гибкая, послушная кисть казалась крупнее кисти на здоровой руке. Шестерни и прочие механизмы виднелись сквозь прочные, но гибкие ремни, которые обтягивали конечность со всех сторон. Как объяснил впоследствии Ху Цзе Чу, механическая рука подпитывалась благодаря свету. Любому свету: солнечному, лунному, звёздному, мерцанию очага, факела или лампочки… Поэтому её нельзя было целиком покрыть кожей, имитирующей человеческую.

А потом один из мастеров протянул ему камень: по виду это был какой-то кристалл, добытый в лунных недрах. По всей видимости, драгоценный.

— Нет, я не могу его принять, — возразил Ахаб, уверенный, что мастера решили сделать ему подарок на память.

Или они всего лишь хотят, чтобы он попробовал взять камень своей новой рукой? «Дыг-дыг-дыг-дыг», — бубнили коротышки, согласно кивая.

Сжав пальцы левой руки, Ахаб вспомнил давно забытое чувство: прикосновение! И сразу же вслед за этим пришло осознание невероятной силы.

Камень лопнул в его руке! Он разлетелся в мелкую пыль, усыпавшую весь пол. Механическая рука Ахаба, способная взять самую крошечную вещь, которая уместилась бы в пальцах четырёхлетнего ребёнка, обладала такой силой и мощью, что даже сам Ахаб посматривал на неё с некоторой опаской.

Коротышки запрыгали от радости на ногах-пружинках. Они обнимали Ахаба и водили вокруг него хороводы. Они просили его пощекотать их своей новой рукой или подбросить повыше (в итоге некоторые из них улетали так высоко, что Ху Луну приходилось их ловить, не то они отправились бы прямиком на Землю). Человечки гордились выполненной работой.

Когда Ахаб вернулся к Ху Цзе Чу, мастер очень обрадовался, что всё прошло так удачно. Он заварил свой любимый чай и попросил помочь — новой механической рукой отодвинуть огромный камень, который стоял за хижиной и зимними вечерами загораживал хозяину солнце.

Ахаб упёрся пальцами в скалу, показавшуюся ему мягкой, как растаявшее сливочное мороженое, и без усилий передвинул её на несколько метров в сторону.

Немало дней они упражнялись в боевых искусствах. Ху Цзе Чу радовался, что наконец у него появился достойный соперник с быстрой и сильной рукой. Надо сказать, что мастер получил пару сокрушительных нокаутов и это сделало его особенно счастливым. Приходя в себя, он усаживался на подушку и принимался рассуждать о том, в какой момент допустил промах, а затем требовал у Ахаба повторить схватку.

По истечении этих чудесных дней Ахаб вместе с Ху Луном вновь отправились на поиски Дракона Песчаного Камня. Они обыскали сначала одну половину мира, а затем и другую. Но зверь словно испарился. Должно быть, он отдыхал, окаменев под собственной бронёй и превратившись в скалу. Следы же его обнаруживались повсюду: разорванный в клочья домашний скот, разрушенные дома и пропавшие люди, безутешные драконы других видов, у которых чудовище отняло детёнышей.

Во время своих странствий Ахаб и Ху Лун повидали много печального. Осиротевшие драконята (Ахаб подыскивал беднягам приёмных родителей), обезумевшие от страха драконы, которым суждено было повстречать Дракона Песчаного Камня, отчаявшиеся драконы, вынужденные искать пристанище из-за того, что на месте их четырёхсотлетнего обитания построили аэропорт… Ахаб ободрял их, врачевал раны и старался найти им хотя бы временный приют.

Но встречали они и таких чудовищ, которые, подобно Дракону Песчаного Камня, получали удовольствие от убийства и уничтожали исключительно из-за страсти к разрушению. С ними Ахаб сражался. У него был дар, он владел искусством ведения боя, у него имелась механическая рука. И был Ху Лун, быстрый и верный! А драконы-разрушители отличались один от другого, и каждый из них убивал по-своему.

Дракон-богомол, даже обезглавленный и по всем признакам мёртвый, успел выплюнуть острейший зуб, который выбил Ахабу глаз. Чтобы избежать кровотечения, с помощью инструментов — подарка Ху Цзе Чу — Ахаб вынул драконий глаз из оторванной головы и вставил себе. С тех пор у Ахаба был зелёный драконий глаз. Смотрелся он довольно жутко, зато теперь Ахаб мог видеть вещи, подвластные лишь драконьему зрению: очень быстрых животных, которых не успевает заметить человеческий глаз, или же, наоборот, нечто настолько медлительное, что человек опять-таки его не воспринимает. А ещё Ахаб знал, где прячется сердце у каждого существа, угадывал ритм чужого дыхания, замечал изменения солнечного света и настроения дерева и чувствовал едва ощутимый пульс спящего.

«То, что дракон у тебя забирает, — говорил ему Ху Цзе Чу, — он же тебе и возвращает».

С годами Ахаб стал поистине великим охотником. И всегда с ним рядом был верный Ху Лун. На мягкой шкуре тигрового дракона не оставалось следов от ран. А вот кожу Ахаба испещрили шрамы, рубцы, ссадины и ожоги. Бедро покрывала огнеупорная кожа дракона-саламандры, который ранил его в разгар битвы. В груди прятались два драконьих ребра, способных выдержать любой удар. Имелись у него даже драконьи барабанные перепонки!

— Придёт время, — невесело шутил Ахаб, — когда от человеческого во мне останется только сердце. Впрочем, кто знает: иногда мне кажется, что сердце у меня давно уже драконье.

В один из дней, когда душу охотника наполняла тоска, он уселся рядом с Ху Луном лицом к закату. Они молчали, настолько погружённые в раздумья, что не почувствовали приближения одного из самых необычных созданий, которых встречали в своей жизни.

Создание было маленьким, хрупким и одетым во всё белое. Оно поздоровалось с цветами, а затем как ни в чём не бывало уселось рядом с Ху Луном. Протянуло руку и почесало дракону подбородок (и, надо заметить, ему это очень понравилось). А потом… потом заглянуло Ахабу в глаза и подарило ему камешек со своим стихотворением.

— Не грустите, — нежно сказало создание и погладило механическую руку.

Ахаб задрожал так, как не дрожал ни разу в жизни, даже при виде самого свирепого хищника.

Этим милым созданием была мисс Дикинсон.

«Женщина, которая понимает язык цветов так же, как я понимаю язык драконов, должна быть поистине необыкновенной», — сказал себе Ахаб.

Беседуя обо всём на свете, они провели вместе неделю. Ахаб научил мисс Дикинсон выводить буквы на листьях деревьев, чему его самого обучил когда-то мастер Ху Цзе Чу. А мисс Дикинсон показала Ахабу, как наносить стихотворные строки на лепестки цветов или камни. Ахаб прокатил её на спине Ху Луна, а она познакомила его с Дядюшкой Дубом. Чтобы понять георгин, лилию или колокольчик, говорила мисс Дикинсон, надо всего лишь очистить сердце от желаний и научиться слушать. А Ахаб признался, что ненависть — худший враг в схватке с драконом.

Мисс Дикинсон задавала охотнику бесчисленные вопросы о чудесных летающих змеях, и в первую очередь, конечно, о Ху Луне. Выяснилось, что они с Ахабом без малейших усилий понимают друг друга так же, как одна понимала язык жимолости, а второй — тигрового дракона. Им нравилось быть вместе, и как-то раз ночью, оказавшись наедине и ожидая рассвета, они взялись за руки. Когда взошло солнце, поцеловались. Поцелуй получился таким робким, что и на поцелуй-то похож не был! И всё-таки это был самый настоящий поцелуй.

Ахаб признался мисс Дикинсон, что видит своим зелёным драконьим глазом её сердце и оно самое доброе во всём мире. На это мисс Дикинсон ответила, что и без драконьего глаза видит, какое благородное сердце у Ахаба.

И всё же Дракона Песчаного Камня, с которым Ахаб за время неустанных поисков сроднился настолько, что словно стал с ним одним целым, он так и не нашёл.

По крайней мере, до сего дня.

VII. Посохи. Мальчик Гильгамеш. Тайная гора

Пока Ахаб рассказывал все эти — а также многие другие — истории Тау и Майе, Мальчику Йогурту, Ванильной Девочке и прочим слушателям (охотник, подобно старым морякам, предпочитал описывать собственные приключения во всех подробностях), миновало два дня.

Разумеется, его не только слушали, но и трапезничали, гуляли, отдыхали. И всё время маленький Микоу крепко спал на руках у Ахаба, который обработал рану на месте оторванного крыла и наложил повязку с целебной мазью.

Затем охотник окликнул Ху Луна, и тот немедленно свернулся кольцами вокруг драконёнка, превратившись в живую тёплую колыбель.

Майя и Тау как могли утешали Петибертуса. У них было время обдумать и обсудить с Мальчиком Йогуртом и Ванильной Девочкой чудеса, о которых им довелось услышать. В конце концов они пришли к выводу, что истории руки Ахаба и руки Ванильной Девочки удивительно похожи между собой и напоминают случившееся с крылышком Микоу. И что мироздание иной раз сочиняет одни и те же истории, меняя лишь детали и имена действующих лиц. Такого вывода хватило, чтобы вдоволь наговориться, а потом, после глубоких размышлений, крепко заснуть и видеть сны.

Дядюшка Дуб подробно расспрашивал детей о здоровье дедушки Друса, о симптомах его болезни, о том, что советуют врачи и что говорит сам Друс, есть ли у него аппетит, какие растения он просил их собрать… Всякий раз, когда Тау и Майя отвечали на очередной вопрос, дуб надолго умолкал.

На следующее утро старый дуб сказал:

— Тау, Майя… займитесь-ка крылом малыша Микоу. Ты, Ахаб, найди Дракона Песчаного Камня и сразись с ним. А я останусь здесь: пришла пора отключиться ото всего и хорошенько поразмышлять.

В этот миг на Тётушку Осину, росшую неподалёку, налетел ветер: ветки закачались, листья тихонько зашелестели, словно хотели что-то сообщить.

— Мне потребуется ваш совет в борьбе с драконом, Дядюшка Дуб. Может быть, вы подскажете, где его искать?

Мисс Дикинсон махнула Ахабу рукой, намекая, что сейчас не время для вопросов.

— Отчасти мои размышления как раз удерживают дракона в состоянии окаменелости, — ответил Дядюшка Дуб. — Сейчас он спит, как и положено камням, среди утёсов Серры д’Обак. Но, если ты пойдёшь за ним, он почувствует твоё приближение и пустится в бега. С другой стороны… — Тау и Майя сообразили, что теперь Дядюшка Дуб обращается к ним, — с другой стороны, мне нужно хорошенько поразмыслить о старике Друсе.

— Неужели он что-то сделал не так? — удивился Тау.

— Если надо, мы всё исправим! — воскликнула Майя.

Но Дядюшка Дуб ушёл в себя. Возможно, он задремал. Так или иначе, в тот день он ничего больше не сообщил. Только пробормотал будто бы сам себе:

— Ступайте на Гору Трёх Испытаний. И захватите с собой Микоу. Там найдёте подсказку.

Драконий глаз Ахаба гневно блеснул.

— Мне не нужна ничья помощь, чтобы убить чудовище! Только скажи мне, Дядюшка, где, в каком месте оно затаилось? И пусть не вздумает проснуться, прежде чем я его найду.

Но Дядюшка Дуб, пребывая между сном и бодрствованием, лишь тихонько напевал арию Глюка «Что мне мир без Эвридики?». А когда он задрёмывал, никакие человеческие силы не могли его разбудить. Мисс Дикинсон напомнила собравшимся, что пора пить чай, в противном случае они тоже уснут на всё время, пока Дядюшка Дуб пребывает в раздумьях.

Петибертус, например, уже крепко спал: свернулся калачиком среди колец Ху Луна рядышком с Микоу и облизывался во сне.

Ахаб тоже надолго погрузился в молчание и что-то обдумывал. Сначала он рассматривал собственную механическую руку. Затем разложил перед собой сабли, кинжалы, арбалет с тремя верёвками и стрелы из драконовой кости с алмазными наконечниками и принялся приводить их в порядок: точить, смазывать, полировать. Мисс Дикинсон принесла ему две баночки: одну с бальзамом, настоянным на травах, другую — с воском хлорофилловых пчёл. Затем сняла с шеи цепочку с камешком и протянула Ахабу. На камешке она собственноручно вывела два крошечных стихотворения.

На земле есть много ключей, например — ручей.

Загадка природы проста — красота[6].

Шея Ахаба оказалась слишком толстой для цепочки, и тогда мисс Дикинсон положила кулон в нагрудный карман, поближе к сердцу охотника.

— Знаю, бесполезно просить вас быть благоразумным, дорогой Ахаб. Посему скажу так: мне бы очень не хотелось, чтобы коготь дракона повредил этот кулон.

— Да, но чтобы этот зверь не смел больше причинять вред людям, подобным вам, или… — он покосился на детей, Микоу и медвежонка, — или этим созданиям, мой долг вызвать его на бой. И вам это известно, дорогая мисс Дикинсон.

Тогда мисс Дикинсон, которая уже знала, что Тау и Майе придётся сопровождать Ахаба к Горе Трёх Испытаний, попросила их быть крайне осторожными, а затем объяснила, как туда добраться.

— Чтобы найти эту гору, главное — очень хотеть её найти. Это и есть самое первое испытание.

— А ещё какие испытания, мисс Дикинсон? — спросила Майя. — Нужно к ним готовиться? Может, выучить наизусть ответы на всякие странные вопросы? Или вызубрить изречения древних мудрецов? А может, потренироваться разгадывать загадки?

— А оружие нам понадобится? — подхватил Тау. — Пусть Дядюшка Дуб одолжит нам кинжал!

Откуда-то сверху, возможно из мира сновидений, послышался тихий голос Дядюшки Дуба:

— Следите за тем, дети, на что надеетесь и чего боитесь. Стоит открыть рот, чтобы задать вопрос, и Гора вас услышит. Вот, держите.

И с самых верхних ветвей на землю упали два посоха. Они были прямые и крепкие, один подлиннее другого.

— Надо же, посохи, — растерянно пробормотал Тау.

— Удобные. В дороге пригодятся, — решила Майя.

Медведь Умбертус, который давно уже о чём-то размышлял, сказал:

— В мире нет силы, способной сломать эти посохи. Если понадобится, ими можно отбиваться от врагов. Знайте: когда ваша жизнь в опасности, ни один меч, каким бы острым он ни был, не защитит вас так, как эти две с виду вполне безобидные палки.

И добавил, что не сможет сопровождать детей, потому что должен остаться оберегать сон Дядюшки Дуба. Спящее дерево не разбудит даже пожар, а это очень опасно.

Затем все уселись, чтобы хорошенько подкрепиться: перед долгой дорогой нужно набраться сил. Мальчик Йогурт и Ванильная Девочка помогли мисс Дикинсон и медведю Умбертусу приготовить мороженое всевозможных сортов и разновидностей (включая знаменитое мороженое с горячим шоколадом), пирожки с маслом и сыром, бублики с орехами и изюмом, бисквиты с мармеладом, имбирное печенье, коврижки с мёдом и корицей, сырный пирог, шарлотку из айвы, хрустящий пирог (разумеется, всё это помимо традиционных тортов с кремом, сливками и шоколадом), всякие соки, различные виды молока (козье, оленье, сладкое и густое молочко пятнистых муравьёв, медовое пчелиное молоко, нежнейшую молочную росу, терпкое и вкусное горное молоко, которое добывают в известняковых пещерах), цветочную воду и даже ароматные листья, чтобы завершить этот чудесный завтрак.

А подкрепившись и со всеми простившись, они тронулись в путь.

Маленького Микоу Ахаб взял на руки. Он объяснил Тау и Майе, что усидеть на Ху Луне можно, лишь привязавшись специальными ремнями. Каждый, кто хоть раз в жизни летал на драконе, знает, что во время такой прогулки может приключиться всё что угодно.

Ахаб попросил Ху Луна сделать пару кругов над лесом. Гора Трёх Испытаний сама их найдёт, как объяснила мисс Дикинсон.

Никогда в жизни Тау и Майя не летали так быстро! Они представить себе не могли, что такое возможно! От скорости слезились глаза. Но когда внезапно Ху Лун нырял в озеро, а ещё через долю секунды взмывал в верхние слои атмосферы, слёзы испарялись. А всё из-за воды, ветра и сильнейших эмоций.

Внезапно Ху Лун вытянул морду, будто принюхиваясь. Затем посмотрел вниз. Спикировал на землю и опустился на полянке посреди леса. После головокружительного полёта земные тишина и покой показались блаженством.

На стволе поваленного дерева, покрытом мхом, сидел мальчик Гильгамеш[7]. В руках он держал маленькую крысу с чёрными глазками, белым брюшком и светлой спинкой. На плече у него сидела белка, которая то и дело махала лапками, будто подавала сигналы. А возле ног спали два пожилых ежа, свернувшись в колючие шарики. За спиной у мальчика пряталась ласка, а из дупла осторожно выглядывал барсук, зорко следя за тем, не грозит ли Гильгамешу опасность.

— Гильгамеш! — воскликнул Ахаб.

И повернулся к Тау и Майе:

— Я встречал его три раза в жизни.

Гильгамеш был крошечным: таких тощих детей Тау и Майя никогда не видели. Кожа у него имела тёмно-коричневый оттенок, потому что родился он тысячи лет назад в Месопотамии[8] и то и дело загорал под солнцем пустынь, городов, гор и морей. А ещё он принадлежал к тем немногим существам на Земле, кто мог бы сравниться с Дядюшкой Дубом как по количеству прожитых лет, так и по числу знакомых.

Его мать была столь бедна, что родила его прямо под деревом Джамбо, причём роды оказались в высшей степени необычными. Когда начались мучительные родовые схватки, мать услышала внутри себя голосок: «Не печалься, мама. Я уже проснулся и сейчас выйду сам». В итоге маленький мальчик родился легко и безболезненно, будто бы и вправду проснулся утром после долгого сна. Но был он при этом таким крошечным, что все женщины в деревне в один голос заявили: больше двух недель дитя не проживёт.

Однако самое удивительное, что малыш не плакал и не кричал, а с любопытством смотрел вокруг себя и улыбался, а потом указал крошечным пальчиком куда-то вверх, на солнце, и как ни в чём не бывало уснул у материнской груди.

Мать, утомлённая родами, тоже уснула, прижав к себе младенца.

Тогда с дерева спустилась исполинская змея Акках. Она пожирала матерей, которые, согласно традиции, отправлялись рожать под дерево Джамбо в надежде, что так обеспечат ребёнку благоприятное будущее. Но проходивший мимо пастух Унапшим собственными глазами видел, как ужасная змея свернулась кольцами у ног матери и замерла, а маленький Гильгамеш смеялся и гладил её свирепую морду, тыкал пальцем в глаза и даже засовывал руку в пасть, чтобы подёргать за язык.

Некоторые люди в деревне очень полюбили необычного мальчика, но другие испытывали к нему необъяснимое отвращение. Так что, когда Гильгамешу исполнилось три года (при этом он был примерно вдвое ниже ровесников), он сказал родителям, что больше всего на свете ценит тишину и покой и хочет, чтобы они втроём ушли в глубь леса и жили там в полном уединении. Он рос очень любознательным: ему было интересно абсолютно всё, и за всем он наблюдал с бесконечным вниманием. Особенно привлекали его всякие незначительные мелочи.

Родители уже ничему не удивлялись. Гильгамеш давал им советы, которые, как ни странно, всегда оказывались верными: как получить хороший урожай, как обращаться с животными, как пережить бурю. Они не раз убеждались, что лучше всего не раздумывая следовать совету маленького мальчика-старичка — именно так в их краях звали детей, которые с младенчества проявляли необычные способности.

Семья надолго поселилась в лесу, и возвращаться к людям им не хотелось.

В день, когда Гильгамешу исполнилось семь лет, он отправился на прогулку. Он любил углубиться в чащу, а затем искать дорогу домой. Всё казалось ему таким новым и необычным! Будто бы мир был сотворён только что.

Стояла тёплая солнечная погода, жужжали тысячи насекомых. Гильгамеш вышел на поляну. На ней росло два высоченных дерева — цветущий айлант[9] и странный орешник, на котором висели плоды размером с яблоко. Гильгамеш, которого сопровождали детёныш чёрной пантеры и маленький стервятник-альбинос, услышал журчание воды.

Большая стая птиц с голубыми крыльями сорвалась с места и взмыла в небо. Из скалы бил родник. Две струи ледяной воды падали в две каменные чаши. Над одной из чаш имелась едва различимая надпись на древнем языке: «Источник вечной юности». Над второй — «Источник бесконечного знания». А чуть выше, над обеими чашами, виднелась третья надпись: «Пить можно только из одного».

На протяжении веков те немногие счастливчики, которым удавалось найти родник, пили сразу из двух струй, и волшебства не случалось. Поэтому никто не сложил о чудесном месте ни легенд, ни преданий, ни удивительных историй. Давным-давно и тропинка к нему заросла.

Устав от долгой прогулки, Гильгамеш присел полюбоваться красотой родника и задремал под его весёлый лепет. Солнце скользило по небу, вода убегала под камни. Гильгамеш наслаждался звуками природы и дуновением ветерка.

Затем разделся и встал под струю, над которой значилось: «Источник вечной юности». Ребёнок его возраста, но нормального роста ни за что бы не поместился в небольшую каменную чашу. Но как же приятно было окунуться в прохладную воду жарким днём!

Накупавшись в первой чаше, мальчик встал под струю, обозначенную как «Источник бесконечного знания». Только на этот раз он открыл рот и сделал небольшой глоток.

С того дня ребёнок перестал взрослеть. Отныне он лишь наблюдал, как день ото дня возрастает его мудрость. С течением веков Гильгамеш пережил всё, что только можно пережить, и видел всё, что можно увидеть. Он давал советы царям и целым народам. Но это осталось в прошлом. Теперь его интересовало само мироздание!

Поскольку он много знал, он никого не осуждал: всех понимал и в каждом видел частичку истины. Как мог он советовать правителям принять то или иное решение, если в итоге оно принесёт пользу одним, но навредит другим?

Покуда Ахаб пересказывал Тау и Майе эту историю, Ху Лун подставил маленькому Гильгамешу голову, чтобы тот почесал его за ушком.

— Надо же! — воскликнул Ахаб. — Обычно он никому этого не позволяет.

— Значит, ты не можешь умереть? — спросил Тау, когда их познакомили.

Гильгамеш посмотрел на Тау и Майю. И улыбнулся. Рядом с этим ребёнком мир казался привлекательным и уютным. Нечто похожее ощущалось под сенью ветвей Дядюшки Дуба: когда слушаешь его пение, думаешь, что свет этих мгновений не погаснет никогда.

— Не знаю. Пока вроде жив, — ответил мальчик.

— А тебя могут ранить или обидеть? — спросила Майя.

— Ещё бы! Бывает, я даже плачу. А иногда мне приходится принимать лекарства, если только я не забываю это сделать вовремя. В общем, всё как у всех.

— Но ведь ты живёшь вечно? — не унимался Тау, который никак не мог в это поверить.

— Вечность — вопрос спорный, — ответил Гильгамеш. — Допустим, однажды я усну и меня съест медведь, потом этот медведь погибнет под снежной лавиной, а через сто лет начнётся оттепель, снег растает, и я превращусь в траву, семя этой травы склюёт птица, и я превращусь в перо, растущее в крыле этой птицы… или в птичий помёт, а затем в корни пшеницы… Умру я или нет?

Дети вспомнили, что не так давно маленький Микоу говорил им нечто похожее. Гильгамеш подсел к дракончику, который ещё не проснулся и улыбался во сне. Когда же Майя призналась, что они ищут Гору Трёх Испытаний, Гильгамеш коснулся раны, зиявшей на месте драконьего крыла, и улыбнулся:

— Раз так, маленький дракон вылечится! Путь на гору начинается здесь, — добавил он. — Если пойдёте по дороге за этой поляной, встретите Загадочницу. Вы же любите загадки? Вот и развлечётесь.

— А если ни одной не отгадаем?

— У загадок, как правило, есть несколько ответов. Какой-нибудь да подойдёт: не один, так другой.

Гильгамеш тоже захотел пойти с условием, что его не станут просить делать то, что он не сделал бы по собственной воле, и дальше они отправились на гору вместе. Дети задавали Гильгамешу сотни вопросов. На каждый он отвечал долго и обстоятельно, правда, иногда довольно странно.

— А с Улиссом[10] ты знаком? — спросил Тау.

— Гм, — задумался Гильгамеш. — И да и нет.

— Что значит — и да и нет?

— Я встречал пять или шесть Улиссов. Каждый из них — тот, кто вам известен из книг, но никто из них не был Улиссом полностью. Знал я также поэта, который написал «Одиссею»[11]. А ещё…

Вот и получается, что каждый ответ рождал множество других вопросов.

Подъём меж тем завершился, и тропинка теперь вилась среди камней.

— Итак, мы на горе, — объявил Ахаб. — Ху Лун доставил бы нас сюда гораздо быстрее, но тогда мы бы не прошли три испытания.

— О, а вот и вы! Хи-хи! — вдруг послышался старушечий голос.

VIII. Три испытания: загадка, зерно и старый знакомый

На камне возле дороги сидела беззубая старуха. Удивительно, как это Ху Лун и Ахаб не заметили её сразу! Она носила балахон, сшитый из разноцветных лоскутков. Балахон был явно велик и болтался как мешок: внутри спокойно поместились бы две такие старухи. Женщина откинула красный капюшон и приветливо улыбнулась: «Хи-хи!» А потом принялась игриво швырять в путников белые камешки, которые лежали у неё на коленях. Ахаб ловил их механической рукой, оберегая от ударов Микоу.

Гильгамешу несколько камешков угодили в лоб, а Тау и Майя до поры до времени уворачивались.

— Загадку захотели… Надо же, хи-хи! — смеялась старуха. — Что ж, большое спасибо, что пожаловали! Загадки любят все. Если не отгадаете, один из вас сядет на этот камень вместо меня и будет сидеть до тех пор, пока мимо не пройдут девятьсот девяносто девять путников! Хи-хи!

— Ничего себе! — негодующе воскликнул Тау.

«Шлёп!» — камень угодил ему в лоб. К счастью, он был маленький и больше походил на гальку.

— Хи-хи-хи! А вот ещё один: ловите!

По всей видимости, старуху это занятие чрезвычайно забавляло.

— Перестаньте, пожалуйста!

— Вот загадаю загадку — и тогда перестану! А так нет, не дождётесь! Ишь какие хитренькие! Итак:

Передо мной сейчас их восемь,

но есть другие где-то там,

Пока они стучат, вы живы,

а встанут, сразу тарарам.

Сложно сказать, как долго друзья размышляли над этим невразумительным стишком, пытаясь найти в нём хоть какой-то смысл. Гильгамеш улыбался. Все понимали, что маленький мудрец знал ответ.

Ахаб начал терять терпение.

— Лично вы как хотите, а я пошёл дальше. Микоу не может так долго ждать из-за каких-то загадок: он ранен! Всего хорошего, сеньора.

— Хи-хи…

«Шмяк!» — камень угодил ему в нос. В глазах Ху Луна вспыхнул гнев.

— Госпожа, прошу вас.

— Шмяк! Хи-хи! «А встанут, сразу тарарам»! Настоящая поэзия, не правда ли?! Это я на ходу сочинила! Шмяк! Теперь кто-нибудь из вас посидит вместо меня, а я наконец-то высплюсь!

Тау и Майя обсуждали загадку вполголоса:

— Итак, их восемь. Это не про нас: нас шестеро. Глаза тоже вроде бы не подходят.

— Может, часы? Сказано же, что они стучат.

— Вряд ли. Часов ни у кого нет, даже у нас с тобой.

— Это вообще не обязательно про нас: есть же ещё «другие где-то там».

— Что может стучать, пока мы живы? А если останавливается, то сразу случается какой-то тарарам?

— Имеется в виду, что живое существо умирает. Ну, кроме Гильгамеша.

— Давай рассуждать логически. Если ты умрёшь, что у тебя остановится? В первую очередь сердце.

— Да, а если оно стучит…

— А если оно стучит, то ты жив!

— Но кто эти восемь? Может, всё дело в Микоу и Ху Луне?

— Точно: у драконов же два сердца!

— Ответ готов! — воскликнули дети хором.

— Да неужели? Хи-хи…

— Это сердце!

— Так нечестно! Это не считается! — Старуха перестала улыбаться, схватила обеими руками пригоршню камней и принялась кидаться ими ещё яростнее, ругаясь при этом как одержимая.

— Вон отсюда! Вы думали слишком мало! И ответили слишком быстро! Невежливо с вашей стороны! Ужас! Просто ужас! Уносите ноги! Шмяк! А может, придумать вам задачку посложнее? Тогда уж вы точно проторчите здесь двести лет! Ужасные дети!

Обрадовавшись, что всё кончилось так быстро и относительно безболезненно, они двинулись дальше.

Ахаб сделался мрачнее тучи. Ему крайне не понравилась старуха, а более всего расстроило, что загадку отгадал не он. Гильгамеш по-прежнему улыбался. Он легонько подталкивал брата и сестру, стараясь их приободрить.

Горная тропинка пересекла сосновую рощу и исчезла в дубраве. Землю покрывала опавшая листва. Листья дуба казались твёрдыми, но шелковистыми на ощупь, и некоторое время все шли босиком, давая ногам отдохнуть от надоевшей обуви.

Поскольку Гильгамеш ходил босиком всегда, ему не пришлось разуваться. Солнечный свет, проникавший сквозь густую листву, делал воздух чуточку зелёным и очень уютным, так что всем хотелось болтать и смеяться, позабыв о проблемах. Из-под ног вылетали удоды, и путники провожали их взглядом, любуясь необычайно яркой расцветкой этих красивых птиц. Время от времени Ахаб тихонько ворчал.

Предоставленные самим себе, Тау и Майя весело шагали, поигрывая новыми посохами. Их удивляли гибкость и твёрдость этих необычных орудий. Одним ударом Майя расколола большой, похожий на бычью голову камень, лежавший посередине дороги. А Тау единым взмахом перебил бревно, преградившее им путь.

Потом они одновременно ударили своими посохами по торчавшему возле дороги старому высохшему дереву без единого листочка. Интересно было посмотреть, что произойдёт.

Раз! Дерево разломилось с такой лёгкостью, словно было вафельным. К удивлению детей, из него посыпались зёрна пшеницы. Да сколько! Сотни килограммов отборнейшей пшеницы хлынули вниз по склону! Дети сломали не обычное сухое дерево: они разрушили маленький элеватор, хранилище для зерна. Так Тау и Майя столкнулись со следующим испытанием. И создали они себе его сами.

— Ой! Мы просыпали зерно! Кошмар, что же делать?

Откуда ни возьмись появился маленький человечек, сгорбленный и сморщенный, в мешковатой одежде и шляпе с широкими полями, закрывавшими лоб и даже плечи. Человечек казался добродушным, шёл он, склонившись вперёд, будто боялся раздавить какого-нибудь жучка или червяка. Чтобы удерживать равновесие, он опирался на трость, сделанную из оливковой ветви. Голосок у него был жалобный и вкрадчивый, но такой нежный, что противным не казался. А самое удивительное — когда он говорил, птицы вокруг чирикали и пели ещё громче.

— Пшеница… Мои драгоценные зёрнышки… — причитал человечек. — Что же я буду сеять?

Дети ужасно смутились. Они принялись оправдываться и извиняться: им было очень жаль маленького человека. Гильгамеш, улыбаясь, сел на груду сухих листьев возле тропинки.

— Господин, — обратился Ахаб к человеку. С Микоу на руках, арбалетом за спиной и прочим оружием он выглядел рядом с незнакомцем как Ахиллес[12] рядом с черепахой. Птицы смолкли, и даже цикады на мгновение прекратили стрекотать. — Мы торопимся! Вот, возьмите деньги…

— Ах, да зачем мне деньги? Моя пшеница — вот что мне нужно!

— Мы обязательно соберём её… на обратном пути! — горячился Ахаб, а Гильгамеш зажал ладонью рот, чтобы не расхохотаться.

— Моя пшеница, моё зерно! Еда, посевы! Бедные лесные зверюшки, которые едят его с таким удовольствием! И всё это достанется муравьям! Ах, ах! А я даже согнуться не могу, чтобы её собрать!

Тау и Майя мигом вспомнили дедушку. Бедный человечек, ведь он в самом деле не может наклониться!

Встав на колени, Майя зачерпнула первую пригоршню пшеницы, а Тау, тоже подобрав немного зёрен, спросил у человечка, куда их складывать.

— Ах, ах! Моя пшеница! Благодарю вас, чудесные дети. Сейчас мы подыщем новое хранилище. — Он указал им на другое сухое дерево, в точности такое же, как первое.

И дети взялись за геркулесов труд[13]. Отчаявшись и потеряв терпение, Ахаб решился нести маленького Микоу дальше. Кто знает, быть может, ему суждено встретить на этой горе Дракона Песчаного Камня. Или лекаря, который подскажет, как вылечить Микоу.

Ху Луну хотелось остаться с детьми и помочь им собрать зерно. Но он был верен Ахабу и не мог его бросить. Что, если и вправду Дракон Песчаного Камня бродит где-то неподалёку?

Гильгамешу было любопытно узнать, чем кончится дело. Он залез на осину и теперь сидел на ветке, болтая ногами. Жевал плоды земляничного дерева, которые нарвал по пути, и рассматривал древесные грибы. В конце концов он сжевал и их.

Тау и Майя вскоре пожалели, что взялись за столь тяжкую работу, не имея ни корзин, ни совков. Особенно если учесть, как торопились они достичь вершины! Они очень старались быстрее ликвидировать беспорядок, который сами же и устроили: потели в три ручья, кусали от усердия губы, царапали пальцы в кровь. И постепенно поняли: второе испытание — не что иное, как проверка терпения. Они осознали, что враг их не пшеница и не человечек, который поначалу помогал им, но вскоре уселся, пригорюнившись, в сторонке. Их врагом оказалась собственная нетерпеливость.

Сколько прошло времени? Они увидели в руках человечка фонарик и свечи. Неужели наступила ночь? А через какое-то время заметили, что незнакомец задул свечу и выключил фонарик. Значит, настало утро? Зёрнышко за зёрнышком, горсть за горстью — наконец почти вся пшеница была собрана, и под ней уже показалась голая земля.

— Всё, достаточно! — воскликнул человечек, когда настал полдень, солнце жарило в полную силу, а глаза у Тау и Майи слезились от бессонной ночи.

Он принёс миску молока с пшеничными хлопьями, всыпал туда добрую порцию сахара и усадил детей в сторонке. На отдельной тарелке подал жареные лесные орешки, изюм, инжир, грецкие орехи, а заодно и блюдечко золотистого мёда.

— Мои юные друзья! — воскликнул человечек. — Если бы вы знали, как много для меня сделали! Мои зверюшки, моё скромное поле, мои ненаглядные птички и моё собственное брюхо, а также три бедные семьи, проживающие по ту сторону горы, очень-очень вам благодарны. А теперь можете продолжать свой путь.

От усталости Тау и Майя не могли тронуться с места. Они рассеянно посмотрели на Гильгамеша, который явно не спешил спускаться со своей ветки.

— Только ни в коем случае не идите по этой дороге! — добавил человечек. — Она приведёт вас сюда же!

Не успел он произнести эти слова, как послышались топот, грохот оружия и отборные проклятия.

— Идите лучше по той тропинке, — шепнул старичок. И проводил детей до опушки леса, где узенькая тропинка, виляя между утёсов, уходила в горы. — Четверть часа — и вы на месте!

В этот миг на полянку ввалился Ахаб (именно он произвёл столько грохота и шума).

— Что за проклятие! — воскликнул охотник.

Следом просочился на полянку Ху Лун, неслышно и быстро, как ветерок, и приветливо лизнул детям руки. К тому времени Гильгамеш наконец-то спустился с дерева.

Дети попрощались с человечком. Начался последний этап их пути. Позади плёлся притихший Ахаб, лишь изредка сверкая глазами и бормоча очередное проклятие. Несколько раз ударив себя по лбу, он наконец улыбнулся Тау и Майе. «Человек всегда учится, согласен, Ху Лун?» — пробормотал он. А верный дракон мягко толкнул его носом.

Следуя за детьми, Гильгамеш то и дело сходил с тропинки, срывал какой-нибудь листочек, сажал на руку букашек, разговаривал с птицами, а потом раз — и внезапно оказывался далеко впереди: сидел на бревне или камне, словно поджидал их там всю жизнь, и выглядело это как нельзя более естественно.

Некоторое время их сопровождала генетта — похожий на кошку маленький зверь с живыми глазами, гибкий и быстрый. Она с любопытством поглядывала на охотника и детей. А потом помахивала хвостом, словно желая похвастаться.

Майя почти всю дорогу болтала с Гильгамешем, задавала вопросы и слушала ответы как можно внимательнее. А Тау беседовал с Ахабом: тот рассказал ему о драконах, а заодно показал полдюжины боевых приёмов.

Они поднялись на вершину горы и оказались на лужайке, покрытой нежной шелковистой травой. В стороне виднелся небольшой дом.

— Да это же хижина Ху Цзе Чу! — воскликнул Ахаб.

Завидев их, мастер Ху Цзе Чу соскочил с шеста, на котором стоял в нескольких метрах от земли, ловко удерживая равновесие. Он так обрадовался гостям, что побежал им навстречу и даже сделал вокруг них несколько кругов. А потом обнял всех по очереди. Ху Лун попытался слегка ударить его хвостом, однако мастер с ловкостью пантеры увернулся от удара и даже попробовал ухватить Ху Луна за ухо, но тот, будучи драконом, успел отпрыгнуть в сторону. Тау и Майя глазам своим не верили: только встретились — и сразу в бой! Они не понимали, как два живых существа могут развлекаться подобным образом. Однако мастер смеялся от восторга, да и Ху Лун резвился как малое дитя.

Когда потешный бой закончился, Ху Цзе Чу всех пригласил в хижину. Там их уже поджидал Гильгамеш, который заранее поставил чайник. Мастер и Гильгамеш улыбнулись друг другу и обменялись поклонами. Оба были рады встрече.

Разлив по пиалам свежезаваренный зелёный чай, такой прозрачный, что напоминал росу, собранную с самых нежных листьев и соцветий, Гильгамеш объяснил мастеру, зачем они пришли:

— Настало время Ахабу и Дракону Песчаного Камня сразиться друг с другом. Микоу потерял крыло, к тому же Тау и Майя уже здесь!

Мастер перевёл взгляд на Ахаба. К тому моменту от раздражительности охотника не осталось и следа.

— Ах, мой маленький ученик, — произнёс он. Странно было слышать, как такой тщедушный старик называл «маленьким учеником» высокого могучего воина, в которого Ахаб превратился с годами. — Пришло время уничтожить дракона и победить себя самого.

— Мастер, но я…

— Всё дело в страхе: каждый раз, вызывая его на бой, ты боялся с ним встретиться. А теперь ты его наконец найдёшь. Или он тебя. И если хорошо усвоил науку боя, которую изучал все эти годы, ты его убьёшь. Только ты можешь сделать это — и никто другой!

— Да, но каменный панцирь…

— У всякого дракона есть слабое место. Например, у Дракона Песчаного Камня — человеческое сердце. Он сожрал человека, когда был ещё детёнышем. Вот почему его панцирь стал красным: это цвет человеческой крови. По той же причине он такой умный и хитрый, а его ненависть к людям так велика. Вырви у него сердце — и увидишь самого обыкновенного дракона. Причём дракона с таким количеством ран и увечий, что, быть может, он подохнет сам по себе.

Во время беседы мастер внимательно рассматривал Ахаба. Иногда восклицал: «О, а ухо-то новое!» или: «Этого шрама у тебя раньше не было!»

— Учитель, пора бы вам осмотреть и Микоу, — перебил его Тау.

Старик взял дракончика на руки и исследовал рану.

— Первым делом — обеззаразить, — сказал он и вскоре уже откупоривал баночки и флаконы, перебирал пучки целебной травы, бинты и кусочки ваты, а затем принялся обрабатывать рану. — Знаю, что больно. Зато потом тебе будет лучше. Потерпи, малыш. Ведь ты же драконий принц.

Он взглянул на Тау и Майю и улыбнулся:

— А вы молодцы! Храбрость и доброта — отменный союз. Если бы не эти качества, вас бы здесь не было. Вам предстоит ещё одно испытание, и скоро оно начнётся! Но прежде нужно пройти урок фехтования. И я вам его дам: одного раза будет достаточно. Плохо, что вы такие медленные. Очень медленные!

Договаривая последние слова, учитель снял со стены два меча — у каждого на рукоятке красовалось изображение дракона и тигра, преследующих друг друга, — и вышел из хижины. А затем просто исчез!

Ахаб усмехнулся.

— Ступайте за ним! Вас ожидает нелёгкое испытание! Но не переживайте, мастер сам залечит вам раны. И не плачьте, если что… — добавил он, покосившись на Тау.

Тау нахмурился: с какой это стати он будет плакать?

Гильгамеш едва сдерживал смех. А Ху Лун тоже выскользнул во двор, не желая пропустить редкое зрелище.

— Но у нас нет меча, — запротестовал Тау.

— И не нужно, — улыбнулся Ахаб.

— Наши посохи! — Майя положила руку на плечо Тау. Не для этой ли битвы получили они необыкновенное оружие?

Майя и Тау схватили посохи и помахали ими в воздухе, будто саблями.

Но учителя по-прежнему нигде не было видно. Дети растерянно озирали хижину, поляну и даже росшие вокруг деревья. Как вдруг генетта, которая шла вместе с ними через лес, уселась посередине поляны и уставилась куда-то так пристально, словно выслеживала добычу. Взгляд её был устремлён на крышу хижины.

Пронзительный возглас раздался так внезапно, что брат и сестра вздрогнули от неожиданности. Ху Цзе Чу спрыгнул с крыши. Вот это да! Как же сухонький старик туда забрался?

— Вжих, вжих!

Раз — и двумя взмахами меча он укоротил у детей чёлки! Ломкие сухие волосы облачком опустились на траву.

— Медленно! Слишком медленно! — твердил мастер, не сводя глаз с детей.

— Давай повторять за ним! — шепнула Майя.

Дети сделали несколько шагов, пытаясь двигаться так же легко и естественно. Угадав их намерения, мастер улыбнулся. А затем плавно взлетел в воздух! Дети тоже запрыгали по поляне, размахивая посохами. Но мастер вдруг ударил их одновременно двумя мечами.

— Раз, раз!

Тау и Майя, которые старались повторять за учителем каждое движение, остановились в нерешительности.

— Вжик! — Ху Цзе Чу высоко подпрыгнул и приземлился на середину поляны. — Что ж, для начала неплохо. Очень неплохо! Мощные удары. Всё ещё недостаточно быстрые, но…

Дети снова кинулись в атаку. Прыжок, поворот, выпад, остановка… Их посохи двигались проворнее любого меча!

Каждый сражался на свой манер. Тау — пригнув голову, подобно тигру, наступал, решительно размахивая посохом. Майя двигалась плавно, как пантера: отражала удары и подмечала малейшие промахи противника. Она старалась попасть по спине Ху Цзе Чу.

Каждый раз, когда посохи ударялись о его столетние мечи, мастер восклицал:

— Ух ты! Ну и посохи! Не иначе как выросли на заколдованном дереве!

И неизменно добавлял:

— Медленно. Слишком медленно.

В какой-то миг он рассёк ударом меча шнурок на кроссовке Тау. Потом сре́зал волоски на голове Майи. Несколько раз прикоснулся остриём к плечу Тау или Майи. И наконец плоской поверхностью меча шлёпнул Тау пониже спины. Мальчик замер, покраснев как помидор.

— Ай! — испуганно вскрикивали дети всякий раз, когда безжалостный учитель взмахивал мечом. Но после этого бросались в атаку с ещё большей яростью.

Испробовали они также удары, которыми недавно Ахаб сопровождал свои истории. А заодно те, что видели в кино и мультфильмах. Пытались подражать и самому мастеру и даже копировать поведение драконов. Но ничего не помогало: Ху Цзе Чу по-прежнему одерживал верх.

— Медленно, медленно! — повторял он.

Тау подошёл к Майе. «Он уязвим, когда с нами разговаривает…» — сказал он вполголоса.

Майя кивнула: она поняла, как действовать. «Целься головой в живот, а я подкрадусь сзади…» — шепнула она в ответ.

Но через секунду оба получили шлепок по щекам: «Шлёп, шлёп!»

— Опять та же ошибка! — воскликнул мастер. — Медленно, очень медленно!

— А если так?

Посох Тау устремился в живот Ху Цзе Чу, но тот с лёгкостью отразил удар. Тау пригнулся и попытался стукнуть мастера по ногам. И вновь безуспешно. Но тут Майя, подкравшись, изо всех сил хлопнула Ху Цзе Чу по заду.

— Ай! — воскликнул мастер и одним прыжком оказался на крыше хижины. Лицо его побагровело. — Очень даже неплохой удар! Ничего себе посохи! За вами глаз да глаз!

Ахаб согнулся пополам от смеха, а Гильгамеш хохотал так, что слёзы выступили на глазах.

И наконец рассмеялся сам Ху Цзе Чу. Он спрыгнул с крыши и подошёл к детям.

— Извините, — сказала Майя.

— Что вы, что вы! Никаких извинений. Вы отличные ученики. Схватываете всё на лету. Да и двигаться стали быстрее! Но… — добавил он, почесав голову, — впереди у вас годы тренировок! Вы всё ещё слишком медленные. Надо отработать основные удары. Ох, как горит! — воскликнул он, потирая ягодицу. — Вы хотели испытание? Вот оно, пожалуйста. Даже мне, старику, досталось. Но пока всё это слишком медленно.

И тут они услышали крик.

Откуда ни возьмись появилась птичка чрезвычайно яркой расцветки: она была похожа на маленькую радугу. Хвост длинный, перья развевались в воздухе, касаясь ветвей.

Птица метнулась прямиком к Ахабу. И заговорила голосом медведя Умбертуса:

— Дракон… Он напал на Дядюшку Дуба.

— Это Дракон Песчаного Камня! — вскрикнул Ахаб. — А Дядюшка Дуб всё ещё погружён в размышления и не может за себя постоять!

Недолго думая охотник разместил детей и Гильгамеша на спине Ху Луна, уселся сам, и они тотчас взлетели.

На лужайке остались только мастер и генетта. Ху Цзе Чу собрал мечи, брошенные на траве. Вздохнул, рассматривая лезвия и рукоятки. Сколько раз помогали они ему в битве с драконами! Приближался вечер. Мастер налил в мисочку молока для генетты и поставил у входа в хижину.

— Прощайте, друзья. Желаю вам удачи, — пробормотал старик.

И открыл пенал, где хранил кисти для каллиграфии.

IX. Схватка. Тётушка Осина. Разбитые сердца

Ху Лун облетел лужайку, пронёсся над хижиной Ху Цзе Чу и взмыл в небо. Он поднимался с головокружительной скоростью: уже через секунду казался с земли горящей петардой, запущенной в облака.

— Ура-а-а! — вне себя от восторга кричали дети, не совсем понимая, куда и зачем они летят.

Ахаб прижимал к груди маленького Микоу.

— Дракон ищет дорогу! — крикнул детям Гильгамеш. Он подставил лицо ветру, закрыл глаза и улыбался, будто во сне. — Прощай, мастер! Мы ещё увидимся!

Ху Лун набирал скорость, пронзая облака. Он сделал ещё три круга, поднял морду и, подобно вечернему солнцу, устремился на запад.

Тау и Майя дрожали, хотя холодно им не было. Ахаб зорко всматривался в проносившийся внизу лес, но лицо его оставалось непроницаемым. Пальцы механической руки едва заметно сжимались и разжимались.

Внезапно охотник сорвал со спины арбалет.

— Дракон!

— Осторожно, там Дядюшка Дуб!

Раздался треск ломающихся веток, земля гудела, словно по ней шагал великан. Затем все увидели зелёную крону, которая яростно сотрясалась. Это была верхушка Дядюшки Дуба, пронзающая облака: сейчас она ходила ходуном и будто бы постанывала.

Послышался женский визг. Затем ужасающий треск, словно огромный древесный ствол раскололся сверху донизу.

И сразу же вслед за этим — вопли ужаса и призывы о помощи: все узнали голоса Мальчика Йогурта и Ванильной Девочки.

Сверху невозможно было ничего рассмотреть, лишь слышались крики, вой, визг, писк и медвежий рёв.

— Дядюшка Дуб! — в ужасе закричали дети.

— Он жив? А где дракон, почему его не видно?

Они опустились к огромному дереву.

Кажется, Дядюшка Дуб не пострадал: дракон напал не на него, а на Тётушку Осину. На лес было страшно смотреть. Вывернутые пни, комья земли, сожжённая трава, поваленные деревья, пыль и пепел.

— Разбудите Дядюшку Дуба! Он всё ещё спит! — приказал Ахаб. Охотник спрыгнул на землю и механической рукой зарядил арбалет, в другой руке яростно сжимая секиру Аякса.

А Гильгамеш взобрался на одну из ветвей Дядюшки Дуба и, нахмурившись, осматривал окрестности. Тау и Майя попросили его помочь им разбудить Дядюшку. Но принципы Гильгамеша не менялись даже в самой отчаянной ситуации: невозможно заставить его делать что-то, если он сам этого не захотел.

Вновь послышались голоса мисс Дикинсон, Мальчика Йогурта и Ванильной Девочки:

— Сюда, мы здесь!

Они стояли под Тётушкой Осиной.

— Осина… Дракон… — перебивали они друг друга. Мисс Дикинсон крепко сжимала пальцы Мальчика Йогурта, ещё более бледные, чем обычно, другой рукой она обхватила Ванильную Девочку.

Ствол гигантской осины был расколот сверху донизу. Вся земля усыпана щепками. Разлом простирался до самых корней.

— Она погибнет, — всхлипывала мисс Дикинсон. — Погибнет, вот увидите! Такое старое дерево не залечит столь глубокую рану.

А в следующий миг они увидели перед собой Дракона Песчаного Камня. Из носа у него стекала пена: зверь принюхивался, словно кого-то разыскивал. Но как же так? Разве не утверждал Дядюшка Дуб, что дракон где-то спит, превратившись в камень, и просыпаться не собирается? Ответа на этот вопрос у них не было. Дядюшка Дуб сам сейчас крепко спал. Иногда старое дерево погружалось в такие глубокие раздумья, а душа его так тесно переплеталась с мирозданием, что оно надолго превращалось в обычный дуб, неподвижный и безмолвный.

Похоже, дракон учуял Ахаба, стоявшего под ветвями Дядюшки Дуба, и повернул к нему морду. Но затем вновь уставился на мисс Дикинсон. Глаза его сверкнули. Он разинул пасть и атаковал. Небо потемнело, как случается во время полного солнечного затмения.

Мисс Дикинсон успела лишь вскрикнуть и швырнуть в отверстую пасть корзинку с тимьяном, можжевельником, сморчками и парой Весёлых Грибочков.

Мальчик Йогурт и Ванильная Девочка кинулись ей на помощь. Каменные клыки чудовища нависли над мисс Дикинсон, но тут ему в пасть ударили струи йогурта и мороженого, которые брызнули из пальцев чудесных детей.

Удивлённый дракон поднял голову и брезгливо сморщился. Должно быть, он никогда не пробовал ни мороженого, ни йогурта. Чудовище затрясло головой и чихнуло (да так, что чих его снёс верхушки двух молодых сосен), а дети вместе с мисс Дикинсон что есть мочи припустились к Дядюшке Дубу.

Дракон бросился им наперерез, чтобы раздавить своей огромной каменной тушей. Но Тётушка Осина заслонила их своими ветками. Мало того, одним мощным ударом она повалила каменное чудовище на землю!

Обречённое дерево изо всех сил размахивало ветвями, чтобы дети и мисс Дикинсон успели спастись. Тётушка Осина целилась дракону в глаза, хлестала его по морде. Но ветви шевелились слишком медленно и были слишком слабы против такого гиганта. Дракон атаковал: он хотел вырвать у неё сердце. Но не рассчитал силы, и дерево снова его опрокинуло, но этот раз брюхом вверх. Дракон перевернулся обратно, да так стремительно, что даже Мальчик Йогурт, который не сводил с него глаз, не успел заметить, как это произошло.

Чудище вновь подкралось к Тётушке Осине, сделало бросок и выхватило кусок древесины из самой сердцевины ствола. Трещина увеличилась. Дерево мигом высохло, ветви поникли. Жизни в нём почти не оставалось: у него больше не было сердца. С этого мгновения осина замерла. Всё, что ждало её впереди, — медленная смерть. Потому что деревья умирают не мгновенно, как люди или животные.

Медведи Умбертус и Марти в бешенстве набросились на дракона. Однако их грозное рычание, невероятная мощь и сокрушительные удары были бессильны перед каменной бронёй чудовища.

Они пустили в ход и когти, и клыки. Но в броне удалось проделать лишь пару трещин, к тому же каменный панцирь восстанавливался быстрее, чем Умбертус и Марти успевали трижды вздохнуть.

Медвежий рёв услышали все лесные жители. Большинство в ужасе разбегалось в поисках убежища, забивалось под коряги или закапывалось в землю, но были и те, кто отважно летел, бежал и полз на помощь Дядюшке Дубу. На них и рассчитывали медведи.

Стая ворон кинулась клевать единственный драконий глаз. Рой пчёл пытался забраться в уши и ноздри, чтобы донимать чудовище болезненными укусами. Барсук вцепился в мизинец, а старый волк — в каменную лодыжку: правда, в итоге сломал свой единственный клык.

Тау и Майя принялись карабкаться по стволу дерева. Они кричали не переставая. Немедленно, во что бы то ни стало старались разбудить Дядюшку Дуба! Дети царапали, кусали, раздирали ногтями дубовую кору, вопили что есть силы. Забравшись повыше, обошли все комнаты, мастерские и чуланы, не запертые изнутри. Колотили по стенам своими посохами: разве их орудия не были прежде ветками Дядюшки Дуба? А раз так, может, хотя бы с их помощью удастся заставить дерево проснуться?

Но не так-то просто разбудить дерево, которому тысячи лет. Тау и Майя смотрели друг на друга в отчаянии. И вдруг услышали поступь дракона. Они выглянули наружу: чудовище стояло прямо напротив! Целое мгновение его единственный жёлтый глаз рассматривал детей в упор. У Тау и Майи мороз пошёл по коже. Сколько ненависти способен вместить один глаз!

Сорока Аглана тоже кидалась на дракона, стараясь клюнуть в продолговатый, как у змеи, зрачок. Но дракон моргнул каменным веком, и лиственное крыло Агланы сломалось! Птица, отброшенная драконьей головой, упала прямо к ногам Тау.

Майя подняла её и прижала к груди.

— У тебя крылышко сломалось, — жалобно сказала она сороке.

Но Аглана рвалась у неё из рук — летать, сражаться, клевать! Девочка положила её в кресло.

— Клюй лучше кору Дядюшки Дуба, — попросила Майя. — Если нам удастся его разбудить, он сделает тебе новое крыло. А если нет, ты больше никогда не сможешь летать.

— Просыпайся немедленно! — закричал Тау и вновь забарабанил кулаками по стене.

И вдруг послышался крик — сухой, странный, будто лавина камней сорвалась с вершины и несётся по склонам горы. Дети остолбенели. Это кричал дракон, и голос его на сей раз звучал жалобно!

Всё ясно: за дело взялись Ахаб и Ху Лун.

Стрелы с наконечниками из драконьих зубов — некоторые из них к тому же отравленные драконьим ядом — пробили броню, да так, что выступила кровь. Но большинство стрел отскакивало и падало на землю, как солома, а пробоины в броне тут же затягивались. Ху Лун вертелся вокруг драконьей головы, как проворная водяная змея, обжигая чудовище фонтанами прозрачного голубого огня, который вылетал у него из носа. Ахаб воспользовался тем, что чудовище отвлеклось, и попытался вонзить ему в ногу секиру Аякса. Зверь взвыл.

Небо окрасилось алым. Солнце садилось за деревья. В лесу стремительно темнело.

Густой дым повалил изо рта Дракона Песчаного Камня. Драконий хвост чуть не ударил Ахаба, и тот, уворачиваясь, вонзил секиру Аякса в каменную броню чудовища и… её пробил! В следующий миг охотник набросил на дракона верёвки и сети.

Это была его излюбленная стратегия боя. В нужный момент он набрасывал на врага охотничьи снасти, сплетённые собственными руками из кожи и металла. Затем крепко-накрепко привязывал себя к телу дракона, будто бы становясь с ним единым целым. Он выдерживал множество ударов, которыми осыпал его дракон, но в конце концов сам наносил последний: смертельный.

Дракон поднатужился, содрогнулся всем телом и отшвырнул медведя Марти с такой силой, что тот грохнулся о скалу и жалобно завизжал: от удара у него сломалась бедренная кость.

Когда Ахаб и Ху Лун начали решающую атаку, остальные животные, за исключением двух больших медведей, забрались на верхушку Дядюшки Дуба.

Издав звериный рык, Ахаб вонзил секиру Аякса в пробитую грудь чудовища — так глубоко, как только мог. Вынимать оружие он не стал: это было зароком того, что рана не затянется. Ху Лун обвился вокруг драконьей морды, создав некое подобие ослепляющей повязки, а в ноздри зверя то и дело выдыхал облако огня. Дракон закашлялся.

Притянутый сетью к каменной груди дракона, будучи охотником и пленником одновременно, Ахаб вонзил механическую руку в пробоину, продвигая её всё глубже и пытаясь нащупать человеческое сердце.

Казалось, чудовище разгадало его намерения. Оно закружилось с отчаянным рёвом. Боднуло головой ствол Дядюшки Дуба, чтобы сбросить с себя хотя бы Ху Луна. В конце концов тигровый дракон рухнул на землю и замер с открытым ртом и закатившимися глазами. Дракон Песчаного Камня изогнул шею, пытаясь дотянуться до Ахаба, но, поскольку тот прижимался к каменной груди, достать его зубами не смог. Тогда он принял другое решение: сбросить противника на землю и растоптать. Казалось бы, что может быть проще!

Но и это Ахаб предвидел. У него был выбор: освободиться от пут и отпрыгнуть в сторону или до последней секунды искать в драконьей груди человеческое сердце. Он понимал, что, выбрав второй путь, сам он, скорее всего, погибнет, зато механическая рука в последнем усилии сожмёт сердце и уничтожит монстра.

Он закрыл глаза и вонзил руку ещё глубже в тело дракона.

— Ты умрёшь, чудовище, — шептал он. — И я умру вместе с тобой! Будь проклят весь род драконов-убийц!

Тогда дракон завертелся, завыл, забил крыльями: ещё немного — и он сбросит Ахаба. Мисс Дикинсон вскрикнула от ужаса и упала на колени. Нет, охотник не пострадал: как раз в этот миг два толстенных корня Дядюшки Дуба вылезли из земли и подняли монстра в воздух. Три громадные ветви опутали его шею и хвост, сжали, с лёгкостью вознесли на несколько метров над землёй и, кажется, почти задушили.

— Прыгай, Ахаб! — в гневе проревел Дядюшка Дуб. Листья и ветки Тётушки Осины слабо затрепетали, услышав этот громовой голос. — Прыгай!

Но Ахаб как одержимый лихорадочно нащупывал сердце. Его зелёный глаз вспыхивал холодным огнём, из уст раздавалось звериное рычание. Понимал ли он, что приказывает ему Дядюшка Дуб? В какой-то миг он посмотрел вниз и увидел Ху Луна, распростёртого на земле. Человеческий глаз охотника увлажнился, перед ним словно пронеслась вся одинокая жизнь, с тех пор как он перестал быть головастиком Ахабом, мальчиком с Каменного острова. Нет у него больше верного Ху Луна, неизменного спутника и лучшего в мире друга! Его друг лежит на земле, растерзанный и недвижимый.

Меж тем Дракон Песчаного Камня бился и извивался с невероятной силой. Каменными зубами он кромсал нижние ветки Дядюшки Дуба. Другие ветки дерева уже тянулись к нему, чтобы скрутить, но он рвался на свободу.

— Прыгай, Ахаб! — ревел Дядюшка Дуб. — И я зашвырну чудовище куда подальше!

Но вот голова Дракона Песчаного Камня освободилась от ветвей. Завизжав, он впился зубами в ствол старого дерева. Видимо, собирался разделаться с ним так же, как с Тётушкой Осиной.

— Прыгай, Ахаб! — снова крикнул Дядюшка Дуб.

И тут всё изменилось: чудовище замерло и издало тонкий протяжный писк.

Его жёлтый глаз окаменел. Из носа потекла чёрная жидкость.

Ахаб ловко отвязал себя от каменной туши и спрыгнул на траву. Охотник приземлился тяжело, неуклюже: схватка полностью его вымотала. В механической руке темнело что-то маленькое. Сердце человека! Когда-то оно было красным, как все живые сердца, но со временем потемнело и стало похоже на чёрный цветок, безжизненный и увядший.

Лес притих. Наступила густая, плотная, абсолютная тишина, наполненная страданием и мольбой о передышке. Тишина, проникнутая восхищением перед жизнью и смертью во всех проявлениях.

Дядюшка Дуб поднял с земли умирающего Дракона Песчаного Камня. Хорошенько размахнувшись, он зашвырнул его как можно дальше с такой силой, что в воздухе засвистело. Донёсся оглушительный каменный грохот. Дракон рухнул на землю, и на сей раз пробоины в броне уже не затягивались. Наоборот, драконья туша начала стремительно разрушаться.

Но кто же разбудил Дядюшку Дуба?

Испробовав все способы, Тау и Майя в какой-то момент остановились, чтобы перевести дух и решить, как действовать дальше. Разве происходящее не смахивало на ещё одну задачку Загадочницы? Они вспомнили, как Дядюшка Дуб учил их когда-то давно превращаться в камень, куст или ручей. И тогда они изо всех сил обхватили руками старое дерево. Они забыли о себе, полностью сосредоточились и стали крошечной частью дубового ствола, ветвей, листьев. Сделались с Дядюшкой Дубом одним целым.

Они забыли, что зовут их Тау и Майя, забыли, как называется город, где они родились, и в какой школе учатся.

И тогда они сказали друг другу: «Привет, я просыпаюсь! Просыпайся и ты, дорогой Дядюшка…»

И Дядюшка Дуб вздрогнул и зашевелился. Он проснулся очень вовремя: ещё немного — и Ахаб был бы сражён.

Дым постепенно рассеялся. Всё вокруг покрылось толстым слоем пыли. Последние лучи уходящего дня слабо освещали следы страшной битвы. Обломки коры, груды листвы, сломанные ветки, раненые…

Мисс Дикинсон и дети вышли из укрытия. В руках у них были масляные фонари и керосиновые лампы. Мисс Дикинсон немедленно принялась искать Ахаба. Она металась от одного раненого к другому, как будто пыталась оказаться во всех местах сразу. Но Ахаба нигде не было.

Неужели мир окончательно сошёл с ума?

Тау и Майя разыскивали Петибертуса и маленького Микоу. Где запропастился драконёнок? Может, забился куда-нибудь? Но потом они увидели, как маленькое существо синеватого цвета с розовой мордочкой ковыляет рядом с мальчиком Гильгамешем. Драконёнок! Похоже, за время битвы он неплохо выспался. Интересно, куда они направляются?

А Гильгамеш и Микоу шагали прямиком к Дракону Песчаного Камня.

По пути им пришлось перелезать через обломки, ветки, груды камней и прочие следы сражения.

Без малейшего страха они приблизились к громадной голове. Зверь ещё дышал. Гильгамеш подошёл вплотную и заглянул в его единственный глаз. Куда делись расплавленное золото и длинный змеиный зрачок? Глаз всё ещё двигался, но был пустым и безжизненным. Из последних сил дракон посмотрел на Гильгамеша. И тяжело, протяжно вздохнул.

Мальчик осторожно погладил тяжёлое веко. Маленький Микоу тоже вслед за ним протянул лапку и провёл по морде чудовища.

— Теперь ты отдохнёшь, старый дракон, — чуть слышно прошептал Гильгамеш. — Ты сделал всё, что должен. Не бойся, друг. К твоему огромному каменному телу весь лес будет относиться бережно и почтительно. Отдыхай! Если что-то ты и сделал не так, время тебя простит. Не бойся смерти, великий дракон.

Зверь втянул носом воздух. Устало опустил единственное веко, которое закрылось с чуть слышным скрипом. И вздохнул в последний раз. Словно после долгого, тяжёлого пути оказался наконец в родном гнезде.

— Спи… Прощай! — сказал маленький Микоу. И, приблизив розовую мордочку, поцеловал его в щёку, где уже наметилась трещина.

Лес вздохнул с облегчением.

Тау и Майя, которые тоже подошли к поверженному чудовищу, увидели, что на спине у Микоу снова трепещет второе крылышко. Значит, теперь он сможет летать!

— Микоу… — воскликнули дети. — Ты выздоровел!

Должно быть, они вмешались не вовремя: Гильгамеш, всё ещё держа руку на голове чудовища, шептал какие-то древние заклинания на неизвестном языке.

Но маленький Микоу посмотрел на детей, замахал короткими лапками и улыбнулся.

— Большой дракон! Он мёртв. — Малыш указал на каменную гору.

— Он был очень опасен и свиреп, — отозвался Тау.

— Большой дракон. Крепкий камень…

Дети с изумлением рассматривали гигантскую каменную глыбу, которая всё ещё напоминала дракона, лежащего на земле: морда, хвост, гребень, сложенные крылья, грозные когти. Но постепенно очертания становились менее чёткими и он всё больше походил на обычную скалу.

Очень скоро его покроют мхи и лишайники, подточат и размоют дожди и ветра, а там, глядишь, и вырастет прямо из камня сочная трава, полынь, гвоздика или медвежье ушко, жимолость, вереск и мята. А со временем, быть может, и крошечный дубок.

Прибегут сороконожки и сколопендры, приползут мокрицы, блестящие чёрные жуки с оранжевыми полосками, паук и скорпион, саламандра, тритон и ящерка, уж и гадюка, прискачет жаба, придут барсук и рыжая лисица, косуля, ёж, землеройка, ласка и генетта, с неба спустятся хищный орёл, чёрный дрозд и ястреб-тетеревятник, лесные голуби, зарянки, зяблики и во́роны, а также иные птицы. По его каменной спине будут карабкаться озорные дети или собиратели трав с корзинами, полными тимьяна. Лес заживёт своей жизнью. И в один прекрасный день не останется ни очертаний, ни воспоминаний о страшном драконе, который погубил столько живых существ.

Созерцая одновременно тысячи вещей и явлений, Дядюшка Дуб тихонько напевал странную мелодию на забытом языке. Это был древнегреческий. Майя ясно различила слово «Ахилл», а также другое слово, которое она истолковала как «Троя». Гильгамеш подпевал дереву детским голоском. Вокруг снова защебетали птицы, послышался приятный, умиротворяющий шелест листьев. Ночь подходила к концу, и мир постепенно просыпался.

Мисс Дикинсон наконец нашла Ахаба: он висел вниз головой, застряв между ветвей Дядюшки Дуба. Вскрикнув, она кинулась к нему. Медведь Умбертус осторожно снял охотника с дерева и опустил на землю. Мисс Дикинсон поставила рядом свой масляный фонарь и принялась тереть охотнику виски травяным одеколоном. Поднесла к губам чашку с целебным чаем, хорошенько осмотрела все раны и царапины, которые нашла, обработала, зашила и перевязала. Своими тонкими нежными пальцами осторожно подняла Ахабу веки. Зрачки реагировали на свет. И тогда она тихонько поцеловала его в губы.

Ахаб закашлялся и открыл глаза. На этот раз он не пытался спрятать свой драконий глаз. Он смотрел в глаза мисс Дикинсон, и вид у него был такой, словно он наконец-то причалил к обитаемому острову.

— Мисс Дикинсон, — произнёс он и взял её руку своей механической рукой. Надо заметить, она нуждалась в ремонте, а вторая, человеческая, была сломана.

— Ахаб, безумец! Разве можно так рисковать? — покачала головой мисс Дикинсон. И добавила: — Но как бы мне хотелось уметь то же, что умеешь ты. Ты… Ты просто…

— Что с Ху Луном? — перебил её охотник. — Он мёртв?

Медведь Умбертус помог Ахабу подняться на ноги. Втроём они отыскали Ху Луна: тигровый дракон лежал под сломанной сосной. Они не сразу поняли, что с ним: в темноте рана была не видна. Дракон не шевелился. Из его ноздрей выходил синеватый пар, исчезающий в ночном сумраке.

— Он дышит! — воскликнул Ахаб и обнял друга за шею. — Помогите мне, мисс Дикинсон. Этот пар означает, что ему что-то снится. Надеюсь, мой старый друг видит сладкие сны.

Голова дракона едва заметно шевельнулась, как будто он кивнул.

— Откликнулся! Он просыпается!

Ху Лун улыбнулся и шевельнул хвостом. Ахаб снова его обнял. «Мы тебя вылечим, — забормотал он. — Обязательно вылечим!» Затем выпрямился и посмотрел на мисс Дикинсон.

— Вот что я хочу сказать… — начал он, снова взял её за руку, и они о чём-то заговорили.

Они беседовали долго, и со стороны не было слышно, о чём они говорят. Ху Лун, лёжа рядом с закрытыми глазами, блаженно улыбался. А в небе мерцало неисчислимое множество звёзд: возможно, в ту ночь родились новые созвездия.

Медведь Умбертус отправился на помощь Тау и Майе, и вскоре совместными усилиями они нашли Петибертуса. Медвежонок был без сознания.

Первая атака огромного дракона потрясла, но не испугала медвежонка: он бросился на подмогу. Но на полпути споткнулся, зацепившись лапой за поваленный ясень, упал, ударился головой и потерял сознание, а потом просто уснул. Не разбудил его даже грохот битвы.

Никто не знал, как заставить медвежонка открыть глаза: его и тормошили, и щекотали. В конце концов Тау и Майя мазнули ему под носом мёдом. В тот же миг показался розовый язык и шаловливые глазёнки открылись. Петибертус пошевелился, привстал, затем сел и, увидев детей, радостно кинулся к ним обниматься.

А потом дети принялись приводить лес в порядок: пока Тау с медведем Умбертусом убирал с дороги упавшее дерево, Майя разносила варенье и чай вместе с мисс Дикинсон.

Маленький Микоу и Гильгамеш тоже спешили на помощь то одним, то другим. Они ухаживали за ранеными, разыскивали пострадавших. Иногда Микоу прикасался мордочкой к дереву или птице, и их раны затягивались сами собой. Но случалось и так, что дерево или животное не возвращалось к жизни: их ждала та же участь, что и Дракона Песчаного Камня.

Мальчик Йогурт и Ванильная Девочка не отходили от Тётушки Осины. Чуть позже к ним присоединились Микоу и Гильгамеш. Но как спасти дерево, лишённое сердца? Сможет ли оно жить?

Перед рассветом ночь стала темнее. Дядюшка Дуб приказал всем укладываться спать, а в случае необходимости обрабатывать раны и царапины в надёжном укрытии — в комнате или дупле. Он сам займётся старой подругой и постарается ей помочь.

В ту ночь он тихо пропел «Моё сердце открывается звуку твоего голоса» — арию из оперы Сен-Санса «Самсон и Далила», а также дуэт «В глубине святого храма» из «Искателей жемчуга» Жоржа Бизе.

Мраморный серпик луны таял: занималось раннее утро.

Лес отдыхал, и все его обитатели видели чудесные сны.

X. Тётушка Осина и черепаха. Феникс и Кванц. Сердце, одолженное на время

Наутро Дядюшка Дуб кликнул Аглану, у которой к тому моменту появились новые перья из свежих листьев (во время полёта крыло издавало стрекочущий звук), и приказал ей облететь лес и собрать всех на поляне.

Вот что он поведал: Тётушка Осина появилась на свет почти так же давно, как и он сам. Они всегда любили друг друга, и, хотя осина не умела перемещаться, дуб постоянно чувствовал: она рядом. Со временем и у неё появилось сердце. Она была мудрой, но почти не разговаривала (лишь иногда, в самых исключительных случаях), потому что у неё не имелось в том нужды. Ей нравилось растворяться в волшебных звуках, которыми полон лес. Или прислушиваться к тому, что происходит под землёй, где корни впитывают в себя чистейшую жизнь. Или мечтать о высоте, где листья танцуют с солнцем, ветром или дождём. Рано или поздно Дядюшка Дуб неизменно возвращался к Тётушке Осине. Их беседы длились годами, а в словах не было нужды.

В общем, только дерево способно понять такие высокие отношения.

— Но без сердца она умрёт, — заключил Дядюшка Дуб, и в его голосе отчётливо слышалась печаль.

Все молчали. По мордочке Петибертуса и щеке Ванильной Девочки сбежали слезинки.

— Я всю ночь с ней разговаривал, — продолжил Дядюшка Дуб. — С ней и с бурей Метеорой. Разбудил на всякий случай Гварнери: вдруг он что-то подскажет? А потом отправил Аглану собрать всех на совет.

— Дядюшка… — перебил Мальчик Йогурт своим тоненьким голоском. На щеках у него выступил синеватый румянец: он стеснялся находиться в центре внимания. — Дядюшка, я вот что подумал. Ведь у тебя семь сердец, верно? Не мог бы ты?..

— Знаю. Знаю, что ты хочешь сказать, малыш Йогурт. Я и сам об этом думал. Но сердце, которым я мог бы поделиться, нужнее другому существу — человеку. — Дерево вздрогнуло. — Я должен дать этому сердцу немного отдохнуть. Всё произойдёт в своё время. А сейчас дослушайте меня: я ещё не закончил.

И Дядюшка Дуб рассказал, что в Антарктике, в глубинах древнего льда, прячется удивительное существо — реликтовая черепаха по имени Келония. Эта Келония так долго живёт на свете, что сама уже не помнит, была ли она черепахой всю жизнь, сколько ей лет и откуда она столько всего знает. Случалось, люди, животные и волшебные создания — даже такие, как Дядюшка Дуб, — обращались к ней за советом. И всегда у черепахи находились нужные слова, да такие, что она сама поражалась.

А иной раз она сомневалась в собственных знаниях и тогда начинала задавать вопросы сама себе. И с удивлением убеждалась, что в большинстве случаев ей действительно известны ответы! Если же ответ не находился сразу, она надолго погружалась в раздумья. Снег, который на Южном полюсе никогда не тает, потихоньку её заметал. Холод промораживал насквозь. И в один прекрасный день Великие Льды сами рождали ответ, который расцветал в сердце Келонии подобно ледяному цветку. Эти льды существовали от начала времён. Бессчётное множество раз отражали они рождение и смерть далёких звёзд и видели их долгую-долгую жизнь. Знали они и ответы на все вопросы.

Случалось, что, услышав вопрос, льды превращали его в каплю росы на панцире черепахи. Это происходило, когда вопрос был плохо сформулирован. Или когда его задавали из чистого любопытства и тратить время на столь праздный вопрос не имело смысла.

Шли годы. Большое черепашье сердце билось так медленно, что иной раз делало один удар в полчаса, а порой и вовсе замирало на целые дни или даже недели. Случалось, что оно не билось месяцами.

Иногда черепаха замечала, что в крови у неё кончается кислород, и приказывала своему сердцу стукнуть раз-другой. Удар сердца давал ей столько силы и решимости, что она начинала шевелиться, поднимала голову, проламывала толстый слой льда над собой и медленно выбиралась на поверхность. Чистота и прозрачность воздуха изумляли Келонию, словно она видела их впервые в жизни. К тому времени она уже успевала забыть и вопрос, и ответ. Но ведь не это главное.

— Итак, — продолжал Дядюшка Дуб, — Гварнери изготовит для Тётушки Осины новое сердце. Это будет самый совершенный инструмент из всех им созданных. Но потребуется время. Несколько недель, не меньше! А ещё материал, который тоже не так-то просто найти. Как раз сейчас мастер работает над чертежами. Проблема в том, что без сердца Тётушка Осина не протянет и пары дней.

И Дядюшка Дуб посвятил Тау и Майю в свой план. Он хотел, чтобы они вместе с Ванильной Девочкой отправились на Южный полюс и попросили у Келонии одолжить им на время черепашье сердце. Он не был уверен, что она согласится. Черепаха способна долго прожить без единого удара сердца. Но сможет ли она лишиться его совсем? Этого никто не знал. И всё же попытаться стоило. Ванильная Девочка прожила во льдах всю жизнь, она им поможет. А заодно навестит доктора Смоленски, погостит у неё или хотя бы убедится, что эта учёная дама в очередной раз не замёрзла, наблюдая какое-нибудь редкое явление антарктической природы.

— Это рискованно, Дядюшка, — возразил Ахаб. — Не лучше ли отправиться мне?

— Ни в коем случае, — ответил Дядюшка Дуб. — Ты ранен. К тому же без Ванильной Девочки всё равно не обойтись: только она ориентируется во льдах и сможет найти черепаху. Детей повезёт Ху Лун: с такой лёгкой ношей он быстро доберётся до места.

— А как же я? — спросил Мальчик Йогурт. Голос его дрожал, а на щеках выступили синеватые пятна.

Дядюшка Дуб пояснил, что столько воды, пусть и в состоянии льда и снега, опасно для здоровья Мальчика Йогурта. Мальчик принесёт куда больше пользы в лесу, где работы у всех окажется невпроворот. Это было чистейшей правдой.

И тут с неба посыпалась, вспыхивая всеми цветами радуги, золотистая пыль. Послышались шелест крыльев и пение флейты. Звуки всё приближались.

Пришла пора рассказать о двух других диковинных существах, с которыми довелось встретиться нашим героям. В сопровождении сороки Агланы на поляну прибыли Феникс и Кванц.

Кванцем звали круглолицего и смешливого огненно-рыжего мальчишку. Казалось, он родился с флейтой в руках и не выпускал её, без устали наигрывая бесконечную мелодию. В ней сливались все бесчисленные каноны[14] и фуги[15], сочинённые с той самой секунды, когда зазвенела в этом мире первая нота. Она и сейчас звучит не умолкая. При появлении Кванца все притихли, заворожённо внимая волшебным звукам, которые мальчик извлекал из незатейливого инструмента. Как только где-либо в мире рождалась мелодия, он тотчас об этом узнавал. А если новая песня долго не появлялась, сочинял её сам.

У маленького Кванца не было в жизни ничего, кроме музыки. Он странствовал по миру и всякий раз, навещая Дядюшку Дуба и Гварнери (даже такой инструмент, как флейта, время от времени нуждался в настройке), приносил новые ноты, и вместе со старым деревом они разбирали самые сложные мелодии.

— Дорогой Кванц! — неизменно восклицал Дядюшка Дуб. — Как я рад нашей встрече! Как приятно видеть твой рюкзак, полный нотных тетрадей!

А затем уже серьёзно просил мальчика сыграть для Тётушки Осины, которая дрожала от счастья, слушая маленького музыканта.

Второе существо, приведённое на поляну Агланой, описать чуть сложнее. По правде сказать, Тау и Майя встречались с ним раньше, у хижины мастера Ху Цзе Чу. Его звали Феникс.

Он был не крупнее голубя, имел золотой клюв, большие фиолетовые глаза и перья разнообразных оттенков, будто раскрашенные палитрами всех художников мира. Голову венчал задорный хохолок из длинных перьев (главным образом голубых и оранжевых), напоминавших языки пламени. Крылья также поражали расцветкой: серебряные, с белыми кончиками, а по краям оранжевые, как утреннее солнце. Но больше всего, пожалуй, впечатляла шея Феникса. Её украшал воротник из длинных, ослепительно-ярких перьев разных оттенков красного, оранжевого и жёлтого. Эти тончайшие пёрышки, украшенные сверху, как павлиний хвост, глазка́ми колыхались при малейшем взмахе крыльев. С каждым движением чудесного Феникса с перьев осыпалась золотистая пыль. Она мигом покрывала всё вокруг или же собиралась в лёгкие облачка. Ветер разносил эти облачка по миру, и золотая пыль оседала в самых неожиданных местах. И повсюду распространялся удивительно приятный аромат.

Дядюшка Дуб говорил, что маленький Феникс — последний из рода Великих Фениксов, мифических птиц, поддерживающих равновесие в мире благодаря чудесному дару: когда Феникс стареет или заболевает, достаточно развести костёр и бросить в него птицу. Как только пламя погаснет, Феникс возродится из пепла — здоровый и полный сил!

Поскольку маленький Феникс был хоть и волшебный, но пока что неопытный, ему не раз приходилось обращаться к Дядюшке Дубу с просьбой залечить очередную рану, иногда весьма серьёзную. Медведи разводили небольшой костерок из дубовых ветвей и сухих листьев и сажали в него Феникса. Вёл он себя при этом как ребёнок в бассейне — пищал и резвился.

Дядюшка Дуб попросил у Феникса одно из пяти крупных хвостовых перьев. Тау и Майя отнесут перо черепахе Келонии — в подарок от Дядюшки Дуба. Золотая пыль уменьшит боль от вынутого сердца. Эта чудесная пыль не только радует глаз, но и облегчает страдания.

Маленький Феникс подошёл к Мальчику Йогурту, всем своим видом показывая, что именно его он просит вырвать перо. Они были давно знакомы. К тому же маленький Феникс любил йогурт.

Мальчик Йогурт зажал перо двумя пальцами одной руки и, упёршись другой в фиолетовую спину птицы, дёрнул.

— Ай! — вскрикнул мальчик, зажмурившись, словно перо выдернули не у птицы, а у него самого.

Маленький Феникс чуть не заплакал. Ещё бы! Это было важное перо, хвостовое: такая потеря всегда болезненна. Мисс Дикинсон поднесла к хвосту птицы зажжённую свечу. Хвост вспыхнул ослепительным пламенем, и весь лес наполнился сладковатым ароматом.

Раздался резкий писк, больше похожий на смешок. Уже через мгновение в хвосте Феникса снова красовалось пять крупных перьев. И всё кругом было усыпано летучей золотистой пылью. Ху Лун, чья морда тоже сделалась золотой, улыбался, с удовольствием втягивая воздух.

Не теряя времени понапрасну, маленький отряд засобирался в путь.

Ванильная Девочка взобралась на дракона первой: она возглавляла экспедицию. За ней уселся Тау, осторожно держа в руке перо. Последней была Майя: она проверила, надёжны ли крепления (хоть Ахаб и привязал всех ремешками крепко-накрепко). Мисс Дикинсон проследила, чтобы дети оделись как можно теплее, и дала им с собой пледы.

Тётушка Осина замерла. Над горизонтом взошло солнце. Друзья Тау и Майи остались на земле, а маленький отряд верхом на драконе взмыл над лесом. Ху Лун, не останавливаясь ни на секунду, с удовольствием рассекал тугие воздушные потоки, и почему-то детям было от этого особенно радостно.

— Прощайте, друзья, прощайте!

Под ними проносились леса, моря, горы, пустыни и снова горы. А потом сельвы[16], саванны, океаны со штормами и бурями и огромные безжизненные равнины, над которыми дрожал раскалённый воздух.

Затем температура начала падать. Сгустился туман. Поплыли низкие облака. Яркое солнце сделалось ледяным, а гладь океана — ослепительно-синей. Белизна одиноких айсбергов казалась безупречной. Повсюду простирались глыбы льда, которые медленно дрейфовали к тёплым водам, чтобы бесследно исчезнуть. Это были не просто глыбы, а высочайшие стены, небоскрёбы! Целые ледяные материки, населённые пингвинами.

Ванильная Девочка указывала им путь. Когда вьюга стала яростной, а ветер принялся швырять в лицо острые ледяные кристаллики, дракон начал снижаться.

Ху Лун приземлился на пересечении многих дорог, проложенных в разные времена исследователями Антарктики. Указательные знаки, дощечки, стрелки, имена — и всё для того, чтобы не дать путнику заблудиться. Расстояние в километрах или милях. Замёрзшие следы, запорошенные снегом колеи. Ванильная Девочка светилась от счастья! Она сняла шапку, сбросила пальто и варежки и чувствовала себя превосходно!

— Не доверяйте указателям, — сказала она. — Перед нами здесь побывали сотни искателей приключений. Какие-то из знаков свернул ветер, а некоторые с самого начала показывали неверное направление. Многие ведут к цели, которая нас не интересует. В общем, не смотрите на знаки! Лучше следите за тем, откуда дует ветер. А если появятся звёзды, ориентироваться станет намного легче. Если же нет… — Она улыбнулась. — Если нет, рано или поздно мы всё равно встретим доктора Смоленски.

— Откуда ты знаешь?

— Да просто мы с ней созданы для того, чтобы находить друг друга!

И Ванильная Девочка принялась бегать по льду. Радость настолько её переполняла, что она не могла стоять на месте. Тяжёлые белые и фиолетовые тучи нависали над ними. Приходилось всё время отворачиваться от ветра, чтобы не отморозить щёки.

Было так холодно, что Тау и Майя прижимали руки в варежках к носу Ху Луна. Синеватый пар, вырывавшийся из его ноздрей, согревал их. А сам дракон, казалось, даже не замечал перемену температуры. Однако по тому, как он закрывал глаза и морщил лоб, было видно, что ледяной ветер ему тоже не нравится.

Вскоре послышался шум мотора. К ним приближались мотосани. Ну конечно, с доктором Смоленски собственной персоной!

— Ванилька! — радостно крикнула она. — Доченька! Наконец-то ты здесь!

И захохотала как сумасшедшая. Тут все заметили, что за доктором по пятам следуют белые и довольно крупные звери, похожие на собак. Но как только они увидели Ху Луна и синий дым, выходивший из его ноздрей, тут же исчезли, поджав хвосты.

Доктор Смоленски повела детей к себе в лагерь. Она приготовила им горячий шоколад, растёрла пальцы и щёки, а потом намазала лица вонючим китовым жиром. Затем долго изучала Ху Луна и произнесла целую научную речь (Ху Лун её не слушал: он очень устал и теперь спал). Доктор приготовила постели, чтобы все хорошенько отдохнули за ночь. А потом они с Ванильной Девочкой остались вдвоём и долго, очень долго говорили обо всём и никак не могли наговориться. Неудивительно, ведь они так давно не виделись!

Первым делом доктор согласилась помочь в поисках черепахи Келонии («Разумеется, лишь в том случае, если такое животное в самом деле существует, — добавляла она всякий раз, когда заходила речь о ком-то неизученном. — В чём я лично не уверена!»).

Доктор Смоленски не на шутку разволновалась. Идея о том, что черепаха одолжит сердце какой-то осине, казалась ей невероятной с научной точки зрения! Хотя, надо признать, вызвала огромное любопытство. Вот уже много лет она не испытывала такого воодушевления. Наверное, с тех пор, как открыла новый вид птиц — карликовых пингвинов, которые валяли себе варежки из щетины, оставленной на берегу детёнышами тюленей. Карликовые пингвины охотились благодаря хитрому приспособлению из окаменелых костей древних рыб — их они выковыривали из вечной мерзлоты с помощью как раз этих варежек.

— Да… — задумчиво протянула доктор Смоленски. — Кто знает, что за чудесное открытие ждёт нас впереди! А заодно мы испробуем маленький гусеничный трактор-для-езды-во-льдах, который я на днях изобрела!

От избытка чувств она выскочила из палатки и принялась сама с собой отплясывать фанданго[17].

XI. Келония. Шоколад. Сон Луны

На следующий день, хорошенько выспавшись, друзья обсудили план поисков, собрали необходимые карты и схемы и разделились на три группы. Тау сел на Ху Луна: весил мальчик немного, и дракон с такой ношей мог легко скользить среди ледяных скал. Майя и Ванильная Девочка, которая отлично знала эти места, поскольку родилась здесь, отправились другой дорогой. А доктор Смоленски осталась, чтобы составить подробный список холмов, пригорков, выступов и снежных дюн, которые имелись у неё в архиве. Каждый из них мог оказаться спящей черепахой. Если рассказ Дядюшки Дуба подтвердится, у них всё должно быть готово, ведь Тётушке Осине требуется неотложная помощь!

Тау и Ху Лун облетели обширную территорию и наконец обнаружили следы, принадлежавшие, по-видимому, какому-то великану. Причём животное это явно перемещалось на двух ногах! Недолго думая они направились по следам. Что, если, рассуждал Тау, этот гигант знает что-нибудь о загадочной черепахе?

Сам того не замечая, Тау подражал Ахабу. Так же лихо восседал на Ху Луне, тем же жестом указывал на горизонт, так же щёлкал языком и отрывисто командовал:

— Вперёд!

И посох свой Тау сжимал так, будто это секира Аякса.

Дракон, глядя на него, лишь усмехался.

Они ожидали встретить свирепого снежного человека. Но вдруг возле непонятно откуда взявшегося домика, издали смахивающего на и́глу[18], увидели небольшое существо. Ростом птица была ниже обычного пингвина, но имела поистине огромные лапы (лапы эти весили в двадцать восемь раз больше, чем остальное тело). Такие конечности позволяли при случае отвесить столь мощный пинок, что даже Ху Лун отлетел бы на несколько метров.

Вскоре Тау уже весело играл с Галошей (так они назвали птицу). Почему же они быстро подружились? Да просто повезло: как и Тау, Галоша любил леденцы и был от природы дружелюбен и любопытен. Кто знает, как бы вышло, если бы вместо конфетки Тау угостил Галошу ударом посоха?

— Галоша, а Галоша… — повторял Тау, снимая мерку с лапы пингвина, который хихикал от щекотки. — Знаешь, что я тут делаю? Я ищу огро-о-омную черепаху. Че-ре-па-ху… — повторил Тау. Он начертил на снегу контур черепахи, потом встал на четвереньки и изобразил, как она ползает. В ответ Галоша только таращил глаза и шевелил громадными лапами.

Тем временем Ванильная Девочка и Майя отправились к Рисуночным Пещерам.

В детстве Ванильная Девочка часто бродила в одиночестве по снежной пустыне и как-то раз наткнулась на глубокие ледяные пещеры, выкопанные тысячи, а может, и миллионы лет назад. На доисторических ледяных стенах, прочных как камень, первобытные люди нацарапали странные знаки — наполовину буквы, наполовину рисунки. Голову моржа с бивнями, завитки дыма от костра, морские волны, из которых бил китовый фонтан. Об этих загадочных письменах Ванильная Девочка рассказала Майе.

— Не важно, кто их сделал, — подытожила Ванильная Девочка. — Возможно, среди рисунков мы найдём черепаху или указание, где её искать.

Поражённая, Майя помедлила у входа в пещеры. Судя по виду, они были огромны, а может быть, бесконечны. За много веков ледяные стены покрылись голубыми разводами и стали похожи на мраморные. «Интересно, — подумала Майя, — как туда проникает свет? Неужели его излучает сам лёд?»

— А вот и рисунки! — показала Ванильная Девочка.

Эти изображения, нанесённые камнем, костью или огнём, казались чёткими и выразительными, словно их сделали вчера. Майя целый час расспрашивала Ванильную Девочку, что они означают, кто их нарисовал и как давно это было.

Затем обе пристально всмотрелись в таинственные письмена: нет ли там черепахи?

Глаза Майи слезились от напряжения. Немели пальцы, которыми она прикасалась к ледяным стенам, стараясь определить на ощупь смысл каждого рисунка.

Наконец Майя остановилась напротив знака, напоминавшего букву «м». За буквой располагалось высокое иглу, а внутри него угадывалось что-то вроде барабана, а может быть, сердца. Или черепахи?

— Кажется, нашла! Там, за буквой «эм»!

Ванильная Девочка всмотрелась.

— Никакая это не «эм»! — воскликнула она. — Это две ледяные вершины, две горы!

Обе выскочили из пещеры и наперегонки побежали в сторону лагеря. Доктор Смоленски как раз ехала им навстречу на гусеничном тракторе.

— Нашли! — крикнули они. — Это здесь, рядом!

Маленький мотор взревел неожиданно мощно: трактор рванулся с места и быстро разогнался.

Тау и Ху Лун прибыли на место одновременно с ними.

Доктор Смоленски вскрикнула от радости, увидев Галошу, который отныне всюду сопровождал Тау. Позже она сообщила в письме, что назовёт новый вид пингвинов «Пингвинус-Ногастикус-Тау-Галошус» — в память о Тау, который его открыл. А таинственным пещерам решено было присвоить имя «Пещеры Ванильной Майи» — в честь юных первопроходцев, которые подробнейшим образом их исследовали.

А вот и то самое место! Две ледяные вершины и холм, контуры которого в точности повторяли очертания черепахи.

С помощью универсальной машины, изобретённой доктором Смоленски, они принялись сверлить лёд. Ветер подхватывал и мигом уносил звуки. В звенящей тишине могло показаться, что трое детей, странная женщина, дракон и Галоша замерли, глядя на работающее устройство, и вокруг ровным счётом ничего не происходит. И этот день станет ещё одной чистой страницей в истории Антарктики.

Однако, когда машина со скрежетом проделала скважину необходимой глубины, маленькие сердца бешено заколотились.

Они добрались до панциря. Щёлк! Устройство переключилось и заработало в режиме копания.

Вскоре обнажилась вся верхняя часть панциря. Она напоминала отполированную древесную кору, спрятанную под толстым слоем льда.

Откопать черепаху целиком оказалось делом непростым. В первую очередь, конечно, помогла машина доктора Смоленски. Синеватый огонь, вырывающийся из носа Ху Луна, также растапливал лёд. А Галоша разгребал обломки льда большущими лапами. Наконец из-под снега и льда появилась почти вся огромная черепаха. Она оказалась больше легкового автомобиля! Да что там, она была чуть ли не с грузовик! Даже трём слонам едва удалось бы сдвинуть с места такую громадину.

Голову и лапы черепахи — бледно-серые, с розовыми прожилками — наполовину скрывал лёд. Но уже стало ясно: сердцебиения не слышно.

Как же заставить её проснуться?

Тау и Майя переглянулись: мироздание часто пересказывает старые сказки на новый лад. Ведь ещё совсем недавно они пытались разбудить Дядюшку Дуба!

Но теперь у них было перо маленького Феникса.

— Перо! Нам нужно перо! — воскликнул Тау, вскочил на Ху Луна и помчался в лагерь.

— Разве можно разбудить такую громадину тоненьким пёрышком? — задумчиво произнесла Ванильная Девочка.

Доктор Смоленски измерила спящее животное и с сомнением покачала головой. Затем достала тетрадь и начала что-то записывать.

Когда Тау принёс пёрышко, без особой надежды они погладили им черепаший панцирь. Осы́павшаяся с пера золотая пыль опустилась на блестящую поверхность. И намертво к ней прилипла.

Вдруг будто бы из глубины льда — а может, из чьей-то гигантской груди — послышался гулкий удар.

Древняя черепаха очень медленно повернула голову.

Двинула одной лапой, потом другой… затем слабо шевельнула хвостом. По правде сказать, сонное существо напоминало скорее растение, чем животное.

«Да это же перо Феникса», — внезапно раздался у каждого в голове тихий голос. Ху Лун внимательно прислушался и фыркнул: его всякий раз поражало поведение необычных созданий.

Майя наклонилась к голове черепахи, а Тау обнял узорчатый панцирь Келонии.

— Дорогая Келония, — прошептала Майя. — Волшебная черепаха, пожалуйста, оживи!

И тогда черепаха открыла глаза. Их глубину невозможно описать! Радужная оболочка меняла цвет, словно внутри бушевала буря, где смешались все существующие тона и оттенки. Белый и оранжевый, голубой и бирюзовый, красный и чёрный, охра и золото. И снова белый, и фиолетовый, и…

— Черепаха! — И Майя махнула перед её мордой пёрышком. — Послушай меня, пожалуйста. Сердце… Дядюшка Дуб… Тётушка Осина…

Раздался ещё один удар. И черепаха улыбнулась!

А в следующий миг каждый вновь услышал у себя в голове её голос, похожий на шёпот моря или ночного леса. Рот Келонии при этом оставался неподвижным.

— Знаю, знаю… — Все переглянулись, словно желая удостовериться, что слышат одно и то же. — Я читаю ваши сердца. И вижу, что они чисты!

От неожиданности доктор Смоленски выронила карандаш! Она так широко открыла рот, что все испугались, как бы учёная дама не наглоталась холодного воздуха и не простудилась.

— Дядюшка Дуб, — продолжала черепаха, — мой добрый друг. Тётушка Осина, Дракон Песчаного Камня… Всех, всех их я знаю. Надо же — вырвали сердце. Гварнери — гениальный мастер, он поможет.

Она ещё долго читала их сердца и передавала им свои мысли, а в завершение подтвердила: раз так, она одолжит им на время собственное сердце.

Но, к сожалению, она не сможет долго без него обходиться. Кто знает, что случится завтра? Если по какой-то причине сердце не вернётся к ней в нужный час, она, Келония, замёрзнет навеки. Но даже если это произойдёт, добавила она, значит, так тому и быть. Зато когда-нибудь Тётушка Осина станет великим деревом. Пусть панцирь Келонии мирно покоится подо льдом. И когда неистовые ветры Южного полюса высекут на льду истории, которые мало кто сможет прочесть, пусть одна из них рассказывает об этом. Келония говорила и говорила, слова её становились их собственными мыслями, и чудилось, будто все видят светлый добрый сон без начала и конца.

— А как сделать, чтобы ты не умерла? — спросила Майя.

— Вернуть сердце как можно быстрее! Ху Лун поможет.

Черепаха умолкла на пару минут. А потом каждый снова услышал её голос:

— Шоколад — вот что мне потребуется!

И она рассказала, что благодаря таинственным свойствам вкуснейшего продукта, который люди именуют шоколадом, сон лишённой сердца черепахи продлится гораздо дольше.

Найти в Антарктике шоколад — задача практически неосуществимая.

— Наука это подтверждает, — проворчала доктор Смоленски (а благодаря телепатии, которой в совершенстве владела старая Келония, каждый отчётливо услышал её слова).

Тогда черепаха намекнула, что им не обойтись без сыновей Луны, шоколадных близнецов. Однако очень непросто убедить Луну отправить Тартюфа и Бомбоно, нежных и подверженных простуде, в такое суровое место, как Южный полюс. Единственный их козырь, на который можно было бы рассчитывать, — врождённое любопытство спутника Земли.

— Тартюф и Бомбоно, — пояснила черепаха, — двое из многочисленных сыновей Луны, но именно они, в отличие от всех прочих, родились благодаря снам.

Ванильная Девочка улыбнулась: она появилась на свет примерно так же.

Когда-то много лет назад астронавты оставили в одной из лунных пещер небольшой ящик со всякой всячиной, предназначенный для обитателей других галактик. Все эти вещи были призваны объяснить, кто такие люди, чем они занимаются, на что тратят время, отведённое их планете и всей Солнечной системе.

Один из учёных по просьбе своего маленького сынишки в последний момент сунул в ящик коробку конфет и пакетик с шоколадными трюфелями.

Но случилось так, что во время оползня ящик открылся. Книги, письма, всякие важные штуки — всё разлетелось по лунной поверхности и смешалось с космической пылью. Конфеты и трюфели тоже высыпались.

Луна страшно обрадовалась такому подарку судьбы.

В ту ночь ей приснились мальчик из шоколадного трюфеля и его конфетный брат-близнец. Это и были Тартюф и Бомбоно.

— Надеюсь, они обо мне позаботятся, покуда я вас дожидаюсь, — проговорила Келония. В голосе пожилой черепахи послышались лукавые нотки, словно она улыбалась.

Доктор Смоленски уже успела упасть в обморок, и Ванильная Девочка мерила ей пульс на руке. Слишком много произошло за последнее время такого, что мозг бедной учёной отказывался вместить. Ху Лун взвалил её себе на спину и доставил в лагерь.

И тогда начались самые невероятные приключения Тау и Майи.

XII. Тау и Майю заметили. Сказка о том, кто спасся…

Чтобы привлечь внимание Луны, которая терпеть не могла Южный полюс и старалась туда не заглядывать, Тау и Майя провели на льду вечер, ночь и утро. Со стороны они выглядели как две тёмные точки на белой странице. Что ещё они могли сделать, чтобы Луна их заметила?

Пока Майя выводила посохом на льду гигантские буквы и рисовала огромных черепах, а также деревья и сердца, растерзанные драконьими челюстями, Тау исполнял причудливый танец североамериканских индейцев, затем восточные танцы, сочинённые на ходу, а в завершение принялся отплясывать чечётку. Потом дети попытались спеть арии, которым их научил Дядюшка Дуб. Крутили сальто и выполняли гимнастические трюки. И разыграли целый спектакль, в котором изобразили Луну, Келонию, Тётушку Осину и даже Ху Луна. Дракон тоже времени даром не тратил: летал туда-сюда и проделывал акробатические номера, а затем выпустил из ноздрей облачка дыма, которые поднимались к ясному небу подобно фейерверку.

К утру все трое выбились из сил. Тогда дети вспомнили дедушку Друса и рассказали одну из его историй — про юношу, спасённого самой Луной.

Один император очень любил слушать своего придворного сказочника по имени Антр, простодушного и доброго юношу. Властитель так пристрастился к сказкам, что начал побаиваться скромного слугу: слишком он от него зависел. Тихий голос сказочника был единственным способом победить бессонницу, от которой императору не помогали ни водные процедуры, ни специальное лечение, ни массаж, ни мудрые советы докторов.

Одержимый сказками, император в конце концов поверил (или его заставили поверить, какая разница!), что истории Антра способны воплотиться в реальность. А это означало, что у правителя могло появиться всё, о чём Антр рассказывал. Бесчисленное войско, неземная любовь, невероятная удача… И даже — кто знает? — бессмертие!

Однажды он потребовал у Антра, чтобы тот силой слова собрал ему огромную армию. Мальчик растерялся. Ведь он всего лишь сказочник! В тот вечер он так расстроился, что слова, вылетавшие из его уст, никак не хотели складываться в увлекательную историю.

Тогда император закрыл его в дворцовых покоях. Антр совсем опечалился. Но и следующей ночью не смог рассказать своему повелителю ни одной сказки.

— Вот уже две ночи я не слышу от тебя ничего внятного! — воскликнул оскорблённый император. — Если завтра ты не расскажешь мне сказку, которую я ещё не слышал, велю отрезать тебе язык!

И он приказал запереть юношу в сырой и холодной каморке, расположенной в подземелье дворца рядом с винным погребом. Там хранили припасы: в холоде они дольше оставались свежими. А разве Антр не принадлежал императору так же, как снедь и всё прочее во дворце? Разве не принадлежал императору и дар юноши, а заодно и бесчисленные сказки, которые лились из уст Антра подобно сладчайшим струйкам горного ручья?

Оказавшись взаперти, юноша с жадностью съел целую коробку шоколада. Старший повар собственноручно вылепил каждую конфетку ко дню рождения императора. Юный сказочник придумал тысячу способов неминуемой смерти, которым его могли бы подвергнуть, обнаружив исчезновение шоколадного набора, и от этого опечалился ещё сильнее. В тот вечер, не в силах сочинить ни единой сказки, он молча стоял перед императорскими сановниками. Император пришёл в такую неописуемую ярость, что выхватил меч у солдата и при всём честно́м народе обезглавил одного из верных стражей.

— Если завтра ты не расскажешь мне сказку, — прошипел он юноше в лицо, — которую никто никогда не слышал, я отрублю тебе язык, выколю глаза и оторву руки!

И приказал бросить сказочника в одну из дворцовых темниц.

Есть и пить ему не давали. Юноша дрожал от холода. Он выплакал все слёзы. Окружавшая его тьма была бездонна и нескончаема.

Наступил вечер следующего дня. Юноша был так подавлен и измучен, что охотно обменял бы свой дар рассказчика на возможность перебраться из темницы обратно в каморку. Когда за ним послали стража, в темницу проник первый лунный лучик. Этот лучик стал его единственным утешением.

В ту ночь он тоже не смог рассказать императору сказку.

— Всё, с меня довольно! — Император в бешенстве вскочил с трона. — Если завтра до захода солнца ты ничего не сочинишь, я велю отрубить тебе руки, ноги и голову. А затем прикажу сжечь твоё тело и развеять пепел в восьми провинциях моей империи. А потом велю убить всех, кто тебя когда-либо видел и знал или хотя бы слышал твоё богомерзкое имя. Я сам, собственными руками, заколю кинжалом каждого, кто тебя помнит, и память о тебе будет навеки стёрта с лица земли. Как будто ты никогда не существовал в подлунном мире.

И тогда он приказал стражникам привязать юношу к столбу, обнажённого, прямо под палящим солнцем, которое в то жаркое лето было безжалостным как никогда. Словно гнев, пылающий в груди императора, раскалил солнце и желал сжечь всё королевство.

Антр уже не чувствовал даже печали. Кожа его превратилась в сплошную рану из-за солнечных ожогов и укусов насекомых. Язык пересох, как комок глины, а единственным его спутником был ворон, который сел ему на плечо, чтобы отклевать кусочек уха. Юноша закрыл глаза и молился лишь о том, чтобы умереть до захода солнца. К тому времени он ослабел, как дряхлый старик, и думал, что больше никогда не обнимет красивую девушку, не притронется к шоколаду и ароматному чаю и что в час, когда взойдёт луна — тоненькая и бледная, как кусочек луковой шелухи, — в его устах не родится новая сказка.

И вот, когда сказочнику больно стало даже дышать, его озарило: пока тело живо, жив и его дар, а это единственная возможность спастись.

И тогда он позвал императорского слугу.

— Сегодня я расскажу сказку, — прошептал он. — Если, конечно, императору всё ещё угодно меня выслушать.

Император воспринял новость благосклонно. Он так привык побеждать, что не сильно удивился и этой очередной победе.

— Приведите смутьяна в порядок, — приказал он. — И доставьте в мои покои.

Юношу как следует отмыли. Смазали солнечные ожоги и укусы насекомых. Юная Джинн, с которой Антр играл в детстве, натёрла его целебным сандаловым маслом, корицей и сладким миндальным молочком. Чувствуя лёгкие прикосновения заботливых рук, Антр блаженно улыбался.

Ему подали жасминовый и розовый чай. А заодно пирожные с корицей, перцем и шоколадом, которые он любил до безумия (император об этом знал, потому и велел, чтобы юноше их принесли).

Антра одели в изысканные одежды, и в таком виде он предстал перед правителем. Увидев его, император улыбнулся.

— Призна́юсь, Антр: ты одна из главных ценностей в моей сокровищнице. Но у тебя есть недостаток — пятнышко гордости. Надеюсь, ты уже понял, какое ничтожное место отведено тебе во Вселенной? И что я для тебя — как солнце для летнего дня?

Пропустив этот вопрос мимо ушей, Антр начал свою сказку.

«Время приходит и уходит, закручивается спиралью, растворяется в вечности, а истории складываются сами собой среди дней и ночей во вселенной. И даже в тех краях, где нет ни дней, ни ночей, истории всё равно рождаются!»

Неплохое начало, но не выдающееся — Антр часто использовал этот зачин.

Но затем он рассказал что-то действительно новое. Он поведал о юноше, наделённом редким даром сказочника, и об императоре, немолодом уже человеке, которого власть и честолюбие незаметно для него превратили в жестокого тирана.

Стоя лицом к заходящему солнцу и совсем ещё бледной луне, которая, казалось, терпеливо дожидалась своего часа в уголке неба, Антр рассказывал историю собственной жизни. Однако император не догадывался об этом, потому что Антр изменил имена, названия мест, разные мелочи, детали одежды и интерьера и даже слова, которыми обменивались его герои.

Он рассказывал более двух часов. Охранники задремали. Император, взволнованный судьбой юного героя, осуждающе качал головой, обеспокоенно вздыхал и таращил глаза, отгоняя от себя сон. Но в глубине души он по-прежнему намеревался обезглавить Антра, едва взойдёт солнце. Так или иначе, юный сказочник бросил ему вызов!

А Антр продолжал свой рассказ.

«Император слушал новую сказку, но готовился отдать приказ казнить бедного юношу на рассвете. И тогда произошло неожиданное: Луна спустилась с небес прямо к юноше и увела его с собой».

Когда Антр произнёс эти слова, ослепительное сияние разлилось по небу и проникло в дворцовые покои. Император зажмурился. Застыв от ужаса, он вцепился в трон. Что это за яркий свет посреди ночи?

Антр медленно направился к окну. Его ноги ступили в потоки лунного света и оторвались от мраморного пола.

Император не мог пошевелиться. Да и легко ли сразу прийти в себя, слушая по-настоящему волшебную историю?

— Так юного сказителя спасла Луна из его сказки, — проговорил Антр, медленно выплывая из окна к Луне, которая ждала его, как нежная возлюбленная.

Император опомнился, соскочил с трона и подбежал к окну. Он увидел фигуру Антра, которая сияла в лунном свете, слишком ярком для человеческих глаз.

— Антр спрятался в собственной сказке, — такими словами закончили рассказ Тау и Майя.

Брат и сестра умолкли.

Какое-то время Тау ещё шутил и рассказывал анекдоты, выдумывая на ходу. Но сонная Майя едва ему отвечала. Дети так устали, что еле держались на ногах и в конце концов уселись прямо на лёд, привалились друг к другу и вскоре уснули.

Ху Лун обвил их кольцами своего тела, соорудив тёплое гнездо. Время от времени он вздыхал, а потом и сам задремал.

XIII. Дети снов. Добрые сердца. Смерть и жизнь

Их разбудили лунные дети Тартюф и Бомбоно — вернее, их шоколадные пальцы: лёгкие и проворные, как воробьи, ароматные, как цветки какао.

Ху Лун лежал в нескольких метрах от Тау и Майи, по-прежнему свернувшись кольцами, и с наслаждением облизывал шоколадный трюфель. Сладкий сливочный аромат разливался по округе.

— Приветствуем вас! — воскликнул Тартюф.

А застенчивый Бомбоно поздоровался более сдержанно:

— Привет!

Вся земля вокруг него была усыпана шоколадными конфетами в форме крошечных иглу.

Тау и Майя лишились дара речи. Им удалось привлечь внимание Луны! А Ванильная Девочка не растерялась: она обняла двух шоколадных близнецов, словно давних знакомых. Могло показаться, что все трое ближайшие родственники. И тут же вся перепачкалась в шоколаде, а Тартюф и Бомбоно — в ванильном мороженом, которое с удовольствием слизывали с рук и щёк, причём их тёмные лица светились искренним восторгом.

Доктор Смоленски смотрела на эту сцену во все глаза и так взбудоражилась, что помчалась в палатку, выскочила оттуда с блокнотом, сделала несколько беглых карандашных зарисовок, снова нырнула в палатку, где принялась дёргать себя за волосы, икая от волнения.

Наконец она немного успокоилась и вышла из палатки. У неё было столько вопросов! Каждое необычное явление она прилежно описывала и зарисовывала, чтобы затем внимательно изучить. Научные занятия казались ей слаще шоколадных трюфелей. По правде говоря, она не попробовала ни одной конфеты, которые разбрасывал вокруг себя Бомбоно!

— С научной точки зрения это невозможно! — то и дело повторяла она. — А значит, это чудо! Настоящее чудо!

Два шоколадных близнеца (похожих как две капли воды, только глаза у Бомбоно были цвета аниса, а у Тартюфа — бельгийского молочного шоколада) рассказали множество историй, а затем принялись расспрашивать про Ахаба и его механическую руку, подарок лунных мастеров, Дядюшку Дуба и Мальчика Йогурта, их давнего знакомого. И всё время, пока они говорили, из их пальцев, будто волшебные споры, сыпались конфеты и шоколадные трюфели всевозможных форм и размеров.

Пришло время отправляться к старой Келонии. Словно предвидя, как будут развиваться события, черепаха соорудила изо льда что-то вроде гнезда, улеглась в него и уснула. Она даже похрапывала, приоткрыв рот. Что означал её сон? Может, она погрузилась в глубокое размышление, как Дядюшка Дуб? Однако не нам строить догадки о поведении существа, которое прожило на свете много тысяч лет. Тем более о реликтовой черепахе.

Не открывая глаз, черепаха заговорила — и каждый, как и прежде, слышал её голос прямо у себя в голове.

— Тартюф! Бомбоно! Добро пожаловать, дети мои. Welcome! — поздоровалась она по-английски. — Вы ведь позаботитесь о старой развалине? О, милые детки… — И она залопотала на разных языках, по-каталански[19] и даже на языке басков[20], повторяя, по всей видимости, одно и то же: — Дорогие мои дети, мои хорошие, бесценные малыши!

А затем перешла к подробным указаниям. Ведь скоро она уснёт и уже ничего не вспомнит и не объяснит. Каждый день лунным братьям предстоит намазывать ей нос какао. Каждое утро — класть под язык шоколадную конфету, а по вечерам — шоколадный трюфель и другие сладости. Мы никогда не узнаем, были ли эти средства действительно полезны для её здоровья или же она всё придумала. Хотя, по правде сказать, разве это важно?

Затем Келония строго-настрого наказала Тау и Майе доставить её послания Дядюшке Дубу. Но посланий было так много и некоторые из них звучали так таинственно, например «Борей не хочет говорить с океаном», или «Орион не приходил», или «Не отказывайся от малиновых трюфелей и сливочного сыра, которые предложит Тартюф», что перечислять их в нашей книге не имело смысла.

И наконец она объяснила, как правильно извлечь из неё сердце — орган куда более нежный и уязвимый, чем цветок орхидеи. Напомнила, что на месте сердца следует оставить перо Феникса, конфету и трюфель (лучше малиновый). Рассказала, как доставить сердце Тётушке Осине и как затем, если всё пройдёт удачно, откопать Келонию из-под огромной снежной дюны в форме трюфеля.

Они именно так и сделали.

В грудь черепахи они вползали на четвереньках. Перед ними открылось довольно широкое пространство, где было тепло и сладко пахло корицей. Они быстро отыскали сердце — оно покоилось на ложе из свежих листьев и тихонько сияло, рассеивая окружающий его полумрак. Из чего было сделано это сердце — из дерева, из камня? Оно едва заметно трепетало, словно сшитое из тончайшего шёлка, хотя на ощупь казалось прочным, как самая грубая кожа. Размером оно было не крупнее арбуза, однако весило раза в три больше. Чего только не доводилось видеть и слышать этому древнему сердцу!

Всякий раз, когда оно делало очередной удар, вокруг всё вздрагивало, и детям приходилось поддерживать друг друга, чтобы сердце не выпало из рук.

«Бомс!» — делало оно очередной удар. И время на миг будто бы чуточку замедлялось.

Когда они выбрались наружу, оставив на месте черепашьего сердца пёрышко Феникса (а также трюфель и конфету), черепаха едва дышала: в этом можно было убедиться, поднеся к одной из её ноздрей волосок — он чуть заметно трепетал. Но дыхание было таким редким, что за сутки черепаха делала всего один вдох и один выдох.

Доктор Смоленски снова разволновалась. Она бросилась было фотографировать, но камера выпала у неё из рук и разбилась. Попыталась собрать обломки и тогда упала уже сама, серьёзно повредив голеностоп. Теперь она стонала от боли и одновременно вскрикивала от радости:

— О, если бы меня сейчас видел Дарвин! Или Галилей! Или мой отец!

И, сидя на льду, она вдруг принялась пританцовывать всем телом и размахивать руками: она исполняла фанданго. Что поделаешь, учёные есть учёные!

Ванильная Девочка, смеясь, сказала, что доктор Смоленски только что изобрела «новейший способ отпраздновать научное открытие», и объявила, что остаётся в лагере. Теперь, с повреждённой лодыжкой, её наставница и друг нуждалась в помощи и поддержке.

Ху Лун посадил на спину Тау и Майю, которые на всякий случай положили черепашье сердце в коробку и накрепко привязали её к драконьей спине, и полетел обратно с невероятной даже для тигрового дракона скоростью. Слёзы текли из глаз Тау и Майи и застывали на щеках, а зубы замерзали во рту. Они не заметили, как далеко внизу по поверхности океана прошла гигантская волна и скрылась за горизонтом.

Им повезло, что они торопились: жизнь Тётушки Осины так слабо теплилась в глубине её ствола, а Дядюшка Дуб так глубоко из-за этого переживал, что их тоска превратилась в серый туман, который окутал весь лес.

Мисс Дикинсон и Мальчик Йогурт без устали ухаживали за деревом. Под кроной Дядюшки Дуба стояла почти полная тишина. Чуть выше, в одной из каморок, внутри ствола, трудился старый Гварнери: шлифовал, вырезал и склеивал детали будущего сердца. Впервые за многие века он работал в полном молчании. Но и дело спорилось как никогда. Как-то утром мастер попросил двух кукушек, чтобы те куковали по пять секунд каждые полчаса: ему хотелось, чтобы раздавались хоть какие-то звуки, но при этом не отвлекали его.

В конце концов он попросил умолкнуть даже этих двух птиц. Создать качественное живое сердце — работа, требующая предельной сосредоточенности и самоотдачи.

Туман, смешанный с тишиной, становился всё более густым и непроницаемым.

Даже Ахаб и мисс Дикинсон, которым всегда было что сказать друг другу, по большей части молчали. А чтобы перекинуться словом, им приходилось идти далеко в чащу. Но даже там они говорили так близко склонившись друг к другу, что губы одного касались уха другого.

Когда Тау и Майя наконец-то добрались до поляны, первым их заметил Ахаб.

— Ху Лун! — радостно проревел он.

Охотник впервые так надолго расстался со своим драконом и очень по нему скучал.

Но кого это принёс с собой Ху Лун, прижимая к брюху короткими, но сильными лапами? Да это же Тартюф и Бомбоно! Оказавшись в лесном тумане, шоколадные близнецы как по команде зачихали. И сразу же на лес дождём хлынули трюфели и конфеты! Обезумевший Петибертус метался по опушке. Мальчик Йогурт набрал полные карманы конфет. Всё завертелось, всё пришло в движение. И только Дядюшка Дуб, не обращая внимания на суету, немедленно потребовал сердце старой Келонии.

— Быстрее! Давайте его сюда! Вот оно, смотри, Осина! Келония, как нам тебя благодарить? Спасибо, огромное спасибо всем, кто помог. И вам, маленькие храбрецы, тоже большое спасибо… Но где же Гварнери? Неужто снова уснул?

Но Гварнери уже поспешно спускался с дерева. Мы упоминали, что этот старичок выглядел необычайно забавно? Редкие белые волосы, длинные и вьющиеся, пушились вокруг его головы наподобие белого облака. Усы смахивали на раздавленный и пожелтевший от табака артишок. Размышляя, он то и дело их приглаживал. А временами кусал и грыз! Рубашку он не заправил в брюки и застёгнул на две полуоторванные пуговицы, одну ногу обул в тапочек, другую — в носок. Из карманов, из-под мышек, из-за ушей — отовсюду торчали инструменты, планы, чертежи, компасы, кусочки древесины ценных пород, бережно хранимые десятилетиями, а может, и веками. Немудрено: несколько ночей подряд бедняга не смыкал глаз.

— Ещё не готово! Как бы я ни спешил, работа продлится не один день.

Позже, когда Тау и Майя остались одни, они пришли к мысли, что из-за профессии, возраста и продолжительного сна в стволе Дядюшки Дуба старый мастер выглядел деревянным. Руки напоминали отполированный палисандр[21], из которого делают баро́чные блокфлейты[22]. Нос — черешневое дерево. На щеках, белых, как берёзовая кора, виднелись две тёмные родинки, словно пятнышки на бересте. И всё это казалось отшлифованным и покрытым лаком — ну в точности инструменты Гварнери!

Старый мастер подхватил сердце Келонии и с удивительным проворством поместил его внутрь Тётушки Осины.

Иногда он требовал подать ему какой-нибудь инструмент, который только что держал в руке, но куда-то задевал. Через некоторое время просил другой.

Останавливался. Покусывал ус. Бормотал что-то неразборчивое.

Просил принести ему конфету или шоколадный трюфель, которые близнецы дождём рассы́пали вокруг себя, и снова исчезал в стволе дерева.

Так прошло два часа.

Наконец Гварнери в изнеможении уселся на бревно. Мастер казался безумным: глаза широко открыты, волосы всклокочены.

Повисла гнетущая тишина.

«Бумс!» — послышалось внезапно.

Все затаили дыхание. Прошла ещё одна минута.

«Бумс!» — прогремело вновь, и земля дрогнула. Это билось сердце Келонии, ожившее внутри Тётушки Осины.

И впервые за долгое время — а мы уже говорили, что Тётушка Осина была по природе своей довольно молчаливой — дерево заговорило:

— Привет… О, я всё ещё жива!

Все затаили дыхание. Тётушка Осина принадлежала к разряду существ, которым, чтобы сформулировать мысль, нужно на несколько секунд больше, чем остальным.

— Спасибо… Спасибо всем… — продолжила она. — Тау… Майя… Сердце Келонии!

И тихонько скрипнула, будто бы улыбнулась.

Гварнери выполнил свою работу так быстро и грамотно, что, если бы не узенький шов, оставшийся на коре Тётушки Осины, никому бы и в голову не пришло, что совсем недавно дерево чуть не погибло от нападения Дракона Песчаного Камня.

Как все обрадовались! Дядюшка Дуб пропел одну за другой две арии, причём ухитрился сделать это за несколько секунд. Его пение напоминало гром. А потом так энергично закачал ветвями, что туман рассеялся без остатка.

Все запрыгали, каждому хотелось прикоснуться к ожившей осине. А дерево в знак благодарности лишь тихонько подрагивало. Однако верхние его ветви почти не шевелились: много дней назад они прочно переплелись с ветвями Дядюшки Дуба. Лес облегчённо вздохнул.

Тау, который любил шутить и смешить всех, принялся отплясывать фанданго, в точности как доктор Смоленски в моменты ликования. А поскольку мисс Дикинсон до безумия обожала танцы, она присоединилась к Тау. Через несколько секунд в пляс пустилась вся поляна — кроме Ахаба, который от смущения спрятался в одной из каморок Дядюшки Дуба. Плясали медведи, шоколадные близнецы, мисс Дикинсон, Мальчик Йогурт (Тау и Майя тоже танцевали, то и дело спотыкаясь о Петибертуса), дракончик Микоу и мальчик Гильгамеш, который все эти лихие дни сидел, замерев, на самой высокой ветке Дядюшки Дуба как воплощение печали.

Плясали птица Феникс, Кванц и могущественная, но страдающая аллергией, а потому застенчивая Крошка Фея, плясал старый волк, которого после битвы с Драконом Песчаного Камня прозвали Сломанный Клык. Плясали Ху Лун и Дядюшка Дуб, и даже туман, который долгое время окутывал лес, тоже плясал, всё больше рассеиваясь. Плясали все, кроме Ахаба — про него мы уже говорили. Осталось добавить, что не танцевал ещё старый Гварнери: он потихоньку заперся у себя в мастерской и погрузился в работу над будущим сердцем Тётушки Осины. Сердце Келонии билось исправно, но это была всего лишь временная замена. Новое сердце мастер сделает на века.

Празднование ещё не закончилось, а Ху Лун уже о чём-то серьёзно беседовал с Дядюшкой Дубом. А затем исчез: отправился обратно на Южный полюс вместе с Тартюфом и Бомбоно. Медлить было нельзя: следовало как можно быстрее положить конфету и трюфель под язык старой Келонии. Излишне говорить, что перед отъездом близнецы щедро осыпали желающих шоколадом всех сортов, заполнив шкафы, комоды, сундуки и прочие хранилища.

А ещё Гварнери попросил Ху Луна привезти ему глыбу векового льда. Оказывается, она также требовалась для создания искусственного сердца.

Мастер работал без перерыва и очень напряжённо. Однажды произошло вот что. Тау и Майя встретили его в зарослях возле дуба: он искал ядовитые грибы, чтобы их соком укрепить деревянную деталь, которую затем покроет лаком. Он даже попросил помочь. И практически в тот же миг они увидели, как тот же самый Гварнери выглядывает из своей каморки-мастерской. Брат и сестра не знали, что и думать. Это было невероятно. Выходит, он умел по собственной воле раздваиваться, чтобы успевать вдвое больше! И таким образом он умножал на два число своих дней: пока остальное человечество жило в одном дне, он обитал сразу в двух! А может, он сконструировал механического двойника?

Тау и Майя так и не узнали, в чём секрет.

Но главное — сердце было готово вовремя. Операция по пересадке жизненно важного органа — задача непростая, но Гварнери произвёл её с высочайшим мастерством, несмотря на то что целых две недели не спал ни минуты. Позже он отоспится всласть — лет двадцать, а то и больше.

Феникс и маленький Микоу неотлучно находились при Гварнери всё время, пока шла операция. Вдруг что-нибудь срочно понадобится?

Новое сердце издавало едва уловимый деревянный скрип, а иной раз резкий звук, похожий на тот, который слышится из старых часов с кукушкой. А бывало, внутри него что-то щёлкало, как будто сложный инструмент вот-вот взорвётся. Но Гварнери лишь посмеивался и качал головой:

— О, не переживайте! Это всего лишь пружина дефибрации предсердия желудочковой перегородки из эбенового дерева: она относится к левому резонансному каналу, который выполняет роль эхо-камертона для функционирования основного насоса.

Или что-нибудь такое же научное и непонятное.

— По правде сказать, — добавлял он, — я и сам толком не знаю, стоило ли вставлять эту пружину, но вышло неплохо… Одним словом, не переживайте!

Впрочем, никто особо и не переживал.

Майя и Тау отвечали за то, чтобы старое сердце черепахи Келонии вовремя вернулось к своей хозяйке. Им очень хотелось, чтобы это произошло как можно скорее.

Ху Лун, как всегда, не подвёл: быстро доставил их до места.

Ванильную Девочку и доктора Смоленски они нашли в лаборатории: обе с головой погрузились в научные эксперименты. Оказалось, они только что открыли совершенно новый вид гриба: ледяной гриб «Грибус Неопределённус Полярикус». Весь изо льда, он рос внутри айсберга. И в целом ничем не отличался от обычного льда, который окружал его со всех сторон. Тем не менее его существование внутри замёрзшей воды было несомненно! Единственное условие — требовался скульптор, искусный, как Микеланджело: только он мог освободить этот гриб от лишнего льда и придать ему нужную форму.

И они отправились к Келонии. Посреди ледяного поля возвышалась снежная гора, похожая на огромный трюфель: всё было в точности как предсказывала черепаха. Даже то, что о ней заботились Тартюф и Бомбоно.

Когда Тау и Майя оказались внутри черепахи и вернули волшебное сердце на ложе из листьев, им стало тревожно.

А что, если сердце не застучит? Ведь раньше таких рискованных экспериментов не проводилось. Могло же сердце не завестись?

Но через четверть часа раздалось первое «бум». И Келония открыла глаза.

— Детки… Вы здесь! — зазвучало в голове у Тау и Майи. — Как я рада! Благодарю вас, благодарю.

Они беседовали долго, черепаха рассказала им о многом и ответила на столько вопросов, сколько ответов, по её мнению, собеседники были в состоянии выслушать и понять.

И доктор Смоленски, и дети могли бы общаться и дальше. Однако старая Келония остановила их мягко, но твёрдо. Она сказала, что пришло время возвращаться домой. После такого нелёгкого приключения все устали и должны как следует отдохнуть. И в первую очередь отдых требовался самой черепахе Келонии, потому что она долго оставалась погребённой внутри собственного панциря и почти лишённой жизни. Около двух недель черепаха спала, будучи ни жива ни мертва.

— Нет, ты не умирала! Ты оставалась живой! — хором возразили Тау и Майя.

— Ах, детки. Может быть, может быть… Кто знает, где кончается одно и начинается другое.

А затем добавила, что пришло время прощаться. Где-то очень далеко, в неведомой Каталонии, их ждёт больной старик, которому больше чем когда-либо требуется помощь смелых и мудрых внуков. А также их замечательная компания.

— Дедушка Друс! — хором воскликнули Тау и Майя.

Черепаха кивнула. Дети взялись за руки.

Они поцеловали Келонию в лоб, и тотчас же Ху Лун усадил их себе на спину и, подобно молнии, взмыл в небо. Прощание с доктором Смоленски, Ванильной Девочкой и двумя шоколадными близнецами было ещё более кратким: прямо на лету!

Океан казался темнее, а волны — ещё более грозными, чем прежде. Впрочем, тому виной стали беспокойство и тревога, которые охватили брата и сестру и не покидали в течение всего полёта. Так осенние вечера кажутся печальными лишь потому, что кончилось лето.

XIV. Ещё одна одолженная вещь. Смена времён года

Лес отдыхал.

Дядюшка Дуб напевал чудесную арию «С любовью ждёт Спаситель казни» из оратории «Страсти по Матфею» Иоганна Себастьяна Баха. Господин Бах и Дядюшка Дуб были давними друзьями. Случалось, великий композитор подолгу жил в одной из комнат в стволе Дядюшки Дуба, и с тех пор тот не мог исполнять арии Баха без едва различимой нотки печали.

И всё же вечер был уютным и прекрасным. Небо налилось оранжевым цветом, словно старая медная сковорода. Дубовые листья осень окрасила охрой. Па́дубы и карка́сы[23] сделались жёлтыми, как лимон. Ольха стала огненно-красной, а листья дикого винограда казались брызгами домашнего вина на светлых стенах старых крестьянских домов. Плакучие ивы и клёны багровели, будто огромные плоды. Платаны, как обычно в осенние дни, линяли, и их стволы светлыми полосами выделялись на фоне темнеющего леса. Кое-где среди густо-зелёных елей и сосен алели спелые ягоды. И наконец, вверху висело облако, порозовевшее в ожидании ночи.

Это был самый спокойный час, и лес набирался сил. Юные его обитатели наблюдали за величественным спектаклем природы и безмятежно улыбались. Те, кто постарше, тоже любовались зрелищем, но красоту вечернего неба заслоняли их собственные воспоминания.

Меж тем полным ходом шли приготовления к ужину. Поздоровавшись со всеми и ответив на самые срочные вопросы, Тау и Майя направились к Дядюшке Дубу.

Он долго, очень долго и подробно расспрашивал детей об опыте, который они получили во время своих приключений в лесу. О том, чему научились у маленьких и больших драконов, в чём преимущество крупных существ перед мелкими и почему быть маленьким иной раз удобнее и выгоднее, нежели большим. Как жизнь и смерть следуют друг за другом и бесконечно дополняют друг друга, подобно змее Уроборе, вечно поглощающей собственный хвост. Обсудили они и странствия маленького Микоу и Ахаба, их упорную погоню за собственной судьбой, которая, возможно, была предначертана, а возможно, выстроилась из цепочки случайностей. Или они сами творили судьбу мгновение за мгновением?

Говорили они и о мальчике Гильгамеше, чьи мудрость и доброта были так велики, что из-за них он не смел не только кого бы то ни было осуждать или принимать чью-либо сторону, но и отделять добро от зла. Ведь и первое, и второе нередко восходит к чистейшему эгоизму и используется в личных интересах. О добром сердце черепахи Келонии, о тысяче мелочей, которые они узнали, и другой тысяче мелочей, которым они, сами того не ведая, научили жителей леса. Потому что мы всегда невольно учим других, особенно когда что-либо узнаём сами (а бывает и так, что, обучая одной вещи, учимся сразу двум). Стемнело, а разговор не кончался.

Ахаб позвал всех ужинать, а мисс Дикинсон напомнила, что перед едой следует вымыть руки.

После лёгкого ужина, как обычно, вкусного, Дядюшка Дуб вновь позвал к себе Тау и Майю, а заодно и мастера Гварнери.

На сей раз старый мастер успел привести себя в порядок. Но у него всё ещё темнели круги под глазами: после многодневного тяжёлого труда он толком не отдохнул.

— Вот, держите, — сказал Дядюшка Дуб, и мастер протянул детям деревянный сундучок, отделанный кожей. — Гварнери поработал на славу. Это одно из моих сердец. Разумеется, его пришлось уменьшить.

— Ничего себе, — изумился Тау.

— Уменьшить старое сердце сложнее, чем сделать новое! — заметил Гварнери, с трудом подавив зевок. — Такая работа под силу только маленьким лунным мастерам! Ох, кажется, на этот раз я просплю целый век…

Тау и Майя растерянно переглянулись: они всё ещё не догадывались, чего ждёт от них Дядюшка Дуб.

Между тем маленький Феникс демонстрировал всем собравшимся разные виды пения, которые его сородичи используют, чтобы отгонять страх, печаль и усталость. Ноты, яркие, словно искры или всплески волн, ложились на слух так же мягко, как золотая пыль с птичьего хвоста оседает на землю в сумерках ночи. А затем послышалось стрекотание сверчка: значит, ещё не пришли холода и не все сверчки попрятались на зиму.

— Это сердце для вашего дедушки, Майя и Тау, — произнёс Дядюшка Дуб.

Дети молчали. Они боялись поверить в свою догадку.

— Он очень болен, — продолжил Дядюшка Дуб. — Когда вы вернётесь домой, попадёте в тот же день, в который его покинули. Помните, вы спустились в колодец ночью? Тогда ваш дедушка так и не уснул.

— Да, но ведь прошло столько недель, — возразила Майя.

— Ты забыла, Майя, что время бежит по-разному, — усмехнулся Дядюшка Дуб.

Девочка опустила глаза и задумалась.

— Ваш дедушка долго жил, — продолжал Дядюшка Дуб. — Вы и представить себе не можете, сколько всего он испытал! Я хорошо его помню. Когда-то он очень меня расстраивал, потому что вёл себя безрассудно. Но потом повзрослел и стал мудрее.

Дети удивились: дедушка Друс никогда не рассказывал им ни про какие безрассудства.

— Юный Друс! — вздохнул старый дуб. — Его сердце устало. Вы знаете, что он вас очень любит. Он попросил меня…

— Как это «попросил»? — перебил его Тау. — Он что, приходил сюда?

— Нет, Тау. Когда он отправил вас за лечебными травами к хижине Сарбатаны, я понял, что он хочет мне сообщить. Итак, держите. А теперь откройте сундучок.

Мастер Гварнери показал, куда надо нажать, чтобы ларец открылся.

— Передайте дедушке это сердце.

— Но чтобы вставить сердце, нужна операция! — воскликнула Майя. — Кто её проведёт?

— Не нужно никаких операций, — возразил Дядюшка Дуб. — Просто положите ларец рядом с дедушкой. Моё сердце достаточно мощно, чтобы действовать даже на расстоянии.

— Ах, Дядюшка…

— Но запомните: сердцем можно пользоваться не более полугода. Через шесть месяцев его придётся вернуть. И сделать это должен он сам. Как же мне хочется вновь увидеть лицо юного Друса, клянусь тысячей русалок с китовыми хвостами!

Тау и Майя улыбнулись: в точности этими же словами клялся дедушка Друс, рассказывая пиратские байки.

Затем Дядюшка Дуб дал множество других важных наставлений о том, как обращаться с сердцем и вылечить дедушку Друса. Например, дедушке следует есть меньше шоколада, ложиться спать пораньше, а ещё рассказать детям историю о виолончелисте-самурае и слепой каллиграфистке. Во всём мире эти истории знали лишь двое: Дядюшка Дуб и дедушка Друс, однако настало время, чтобы их услышали и другие…

Тау и Майя поднимались в свою спальню внутри ствола гигантского дуба в глубоком раздумье. Добрую половину ночи они провели не сомкнув глаз: было не до сна.

Проснулись дети с восходом солнца. Их уже ждали внизу.

Зато прощались довольно-таки весело. В каждом прощании есть нотка печали, но сейчас все понимали, что пройдёт совсем немного времени и они встретятся. Поэтому вместо горестных вздохов обменивались шутками, прибаутками и подарками.

Были среди этих подарков рукописный томик стихов, перчатки, которые оберегают руку от огненного дыхания дракона, баночка с мёдом хлорофилловых пчёл, обломок коры Тётушки Осины, кусок красного песчаника…

— Посохи не забудьте, — наставлял Дядюшка Дуб. — Их сила в том, что они никогда не сломаются. А ещё захватите перо Феникса: передадите дедушке сувенир.

А потом он запел, и все слушали молча, думая каждый о своём.

Когда Тау и Майя выбрались из колодца, день угасал. «Брат и сестра попрощались с медведем Умбертусом и медведем Марти, полюбовались письменами паучка Кафки и выбрались из колодца, когда день угасал», — вывел на стене кружевными буквами паучок Кафка.

Они сразу побежали в комнату дедушки. Ему надо срочно всё рассказать! А главное, вручить ларец с сердцем, чтобы Друс быстрее выздоровел. И перо Феникса! И передать приветы от всех! Ещё спросить, на самом ли деле он знаком с Гильгамешем… А заодно поцеловать. Потому что они не виделись много дней, что бы там ни говорили взрослые.

В доме повсюду горел свет. И витал запах — неприятный тревожный запах лекарств.

Перед комнатой дедушки в кресле с подлокотниками сидела тётушка Мойра.

— Тётушка!

— Ну наконец-то! Где вы пропадали? Я обыскала весь дом, вас нигде не было! Разве мама вам не сказала, что я буду присматривать за дедушкой, пока родители на конференции в Алжире? А вы всё где-то носитесь! Ладно-ладно… Мама с папой скоро вернутся, не переживайте.

Брат и сестра переглянулись.

— А как… как дедушка?

Тётушка Мойра печально покачала головой:

— Только что приходил врач. Утром приедет скорая помощь, и дедушку отвезут в больницу. Ваш дедушка… Он уснул и не может проснуться.

— Ну и ну… — всхлипнул Тау.

— Мы войдём, тётушка? Ненадолго? Мы должны кое-что отдать дедушке, чтобы он поправился.

Но тётушка была непреклонна. Зачем входить к тяжелобольному? Они ему только помешают и уж точно не помогут. Пришлось детям вернуться к себе в комнату: ничего другого им не оставалось. «Закройте глазки и поспите», — твердила тётушка, словно Тау и Майя были грудными младенцами. Дети прикусили губу. Если бы она только знала…

Они надели пижамы, улеглись в постели и притворились, что спят. Майя крепко сжимала в руках ларец.

Прошёл час. Бой часов с кукушкой, висящих на стене в столовой, разносился по всему дому.

— Тау… Ты спишь? — прошептала Майя.

— Нет, — ответил Тау, просыпаясь.

Они оделись и вышли в коридор. Тётушка Мойра спала с открытым ртом, кое-как устроившись в кресле с подлокотниками. Одна тапочка слетела у неё с ноги, голова запрокинулась.

Дети тихо вошли в спальню.

На ночном столике горела лампочка. Рядом с ней лежали две старые курительные трубки. Разумеется, к ним давно не притрагивались. На лице у дедушки была кислородная маска.

Дети приблизились к кровати.

— Дедушка!

— Дедушка, мы вернулись!

— Мы здесь! Дядюшка Дуб…

— Мы принесли тебе сердце!

Им хотелось рассказать всё сразу. Но слышит ли их дедушка? Может, его разбудить? Они погладили его по щекам, поцеловали в лоб. Обнялись, представляя, что каждый из них — дедушка Друс, и сказали друг другу: «Привет, старина Друс!» Дедушка глубоко вздохнул под своей маской.

Тау и Майя подсунули сундучок с сердцем дедушке под одеяло, чтобы Друс в любой момент мог коснуться его рукой. Говорил же Дядюшка Дуб, что ларец достаточно держать рядом: сердце действует даже на расстоянии.

— Это сердце Дядюшки Дуба, — шептали дети, надеясь, что дедушка их слышит.

Но дедушка не отвечал. Дети постояли возле его кровати ещё немного. А потом вернулись к себе в комнату и снова легли в постель. Им хотелось плакать. Почему они не прихватили с собой Микоу? Почему родители так долго не возвращаются? И почему…

Они встали и открыли окно. Комнату сразу же наполнило дыхание осени, всё ещё ароматное и тёплое.

И вдруг они услышали голос Дядюшки Дуба — он доносился из далёкого далёка:

Прощай, прошлое, счастливые мечты…

Тогда они снова улеглись, и под эту печальную арию им наконец-то удалось уснуть.

Через некоторое время их разбудил шум из коридора.

Шум и голоса: один голос принадлежал тётушке Мойре. Другой, мужской, скорее всего, доктору.

Что с дедушкой? С ним что-то случилось? Дети мигом спрыгнули с кровати, кое-как оделись и бросились вверх по лестнице.

Дедушка ревел как медведь: он хочет есть, и пусть с него немедленно снимут эту вонючую кислородную маску! Не нужна она ему! И никакие врачи не нужны! Он хочет йогуртов, орехов и печенья! И каталонского крема![24]

Дети подбежали к его кровати:

— Дедушка!

Увидев Тау и Майю, дедушка Друс просиял. Он обнял ребят и прижал их головы к своей груди.

— Сердце… — бормотали дети. — Сердце Дядюшки Дуба… На полгода…

— Молчите. Я всё знаю. Дайте-ка я лучше покрепче вас обниму. Долго вас не было?

— Несколько недель! Почти месяц!

— Почти месяц. Молодцы какие…

— Мы были на Южном полюсе!

— Познакомились с Ахабом!

— И с Ху Цзе Чу!

— А это сердце — его мы получили уже в самом конце!

— Молодцы, детки… Молодцы… Полгода, говорите? Ну и ну!

Дедушка любезно попрощался с доктором, который честно признался, что не понимает, каким образом его с каждым днём угасавший пациент так внезапно поправился.

— Если бы на его месте была доктор Смоленски, — шепнула Майя на ухо брату, — она бы сейчас станцевала фанданго!

Уговорив тётушку Мойру, измученную бессонной ночью, оставить их наедине и чуток вздремнуть, дедушка усадил внуков прямо к себе на кровать. О чём они только не говорили! Перо Феникса дедушка убрал в специальную коробочку, где хранились веера и разноцветный серпантин.

— А где же сердце Дядюшки Дуба?

— Ах, сердце… — улыбнулся дедушка и хотел было что-то сказать. Но промолчал. И так и не признался, куда спрятал сердце.

Шесть месяцев, объяснил дедушка, срок долгий. Успеет пройти осень, за ней зима, а потом, глядишь, настанет и новая весна.

— Разве это не чудо? — пробормотал дедушка, задумчиво глядя в потолок. — Ох уж эти времена года! Они и есть самое настоящее чудо. Но я вас перебил: рассказывайте, рассказывайте дальше! Так что там Ахаб и мисс Дикинсон? Надо же, кто бы мог подумать!

Дети засмеялись. Сейчас, возле дедушки, их приключения казались ещё более захватывающими.

* * *

Так прошла осень. И точно так же, сияющей беспечной чередой, проходят — и пройдут — все остальные времена года, которым суждено сменять друг друга.

Когда Тау и Майя поделились этой нехитрой мыслью с дедушкой, он только вздохнул и сказал:

— Как здорово!

И все вместе опять засмеялись.

А ведь и правда здорово, разве нет?

И всё же интересно, что имел в виду дедушка Друс?

Быть может, он лишь хотел сказать, что здорово — это хорошо, вот и всё. Хороши ночная прохлада и неровный свет раннего утра. Здорово играть с Тартюфом и Бомбоно и летать верхом на Ху Луне вместе с Ахабом. Здорово, что Ванильная Девочка любит доктора Смоленски и Мальчика Йогурта, а мисс Дикинсон — Ахаба и цветы. И всё остальное тоже здорово — школа, родители, дракончик Микоу (в один прекрасный день он прилетит к Тау и Майе и поприветствует их через окно, пока они будут сидеть на уроке), с которым можно полетать, ухватившись за хвост. Чудесны дождик и шарф, альбом для рисования, горячий суп, гаснущий в камине огонь, течение времени. И дедушка, который отныне будет мирно спать каждую ночь, подаренную ему самой жизнью. Здорово, когда человек мудрец — и одновременно ребёнок. И чудесно, что во рту у дедушки до сих пор сохранилось послевкусие драконьего молока.

Да, всё это очень и очень здорово — то есть хорошо и чудесно.

А в конечном счёте — разве всё это не части одного и того же великого дракона?

Примечание автора

Эмили Дикинсон (1830–1886), Жозеп Фош (1893–1987), Джузеппе Гварнери (1698–1744), Франц Кафка (1883–1924) — все эти персонажи, такие необычные и непохожие друг на друга, в один прекрасный день тоже решили спуститься на дно колодца или войти в дверь Уроборы, чтобы проникнуть в сердце Дядюшки Дуба. Другие герои сошли со страниц книг (Моби Дик, птица Феникс, Гильгамеш), а кто-то подарил миру Дядюшки Дуба всего лишь имя, мысль, фразу (взять, к примеру, Ахаба: согласитесь, наш Ахаб не слишком напоминает мрачного и мстительного китобоя Ахава из «Моби Дика»). Из уважения и глубочайшей признательности, которые я испытываю ко всем этим знаменитым героям, я пригласил их поселиться в мире Дядюшки Дуба. Человеческая судьба единственна и неповторима, но она является частью судьбы целого мира. Литература, как и её собратья — деревья, море, фиалки, дети, штормы, старики и огромные белые киты, — это путь мудрости, радости и открытий. Вот почему нет ничего странного в том, что герои из одной книги переходят в следующую, из одних воспоминаний перекочёвывают в другие. Быть может, в этот самый миг кто-то пишет и о нас.

Я испытываю огромную благодарность к тем, без кого эта книга не состоялась бы. В первую очередь я признателен Пау и Лайе, моим детям. Год за годом я рассказывал им эти истории перед сном, на берегу моря, в горах. Мои сын и дочь были их главными вдохновителями. Именно благодаря их замечаниям, реакциям и подсказкам великое дерево росло и разветвлялось всё больше. Невольно они преподнесли мне самый важный подарок: совместными усилиями мы согрели сердце старого дуба. Лайя, Пау, эта книга принадлежит вам.

Посвящается она также и Лали, моей жене, которая украдкой слушала фрагменты будущей книги, а затем страстно и честно обсуждала её первые письменные варианты. Лали стала лучшим критиком, постоянно напоминая мне о том, для кого я пишу. Благодаря своей мудрости она была неумолима всякий раз, когда я отвлекался на что-то, не связанное с литературой (и знаю, жена не простит мне нескольких глав, которые я в итоге безжалостно уничтожил).

При помощи Дядюшки Дуба я услышал голос моего отца, который так и не увидел моих детей, а также голоса бабушки и дедушки, которые не застали меня. Надеюсь, что на страницах этой книги бабушки, дедушки и внуки наконец-то встретятся и воссоединятся.

Разве отец и мать не первые классики в жизни писателя? Эта книга обязана им своим дыханием. Обязана она и маленькому мальчику, внимательно слушавшему старшего брата, с которым так уютно было сидеть в комнате большого полупустого дома, когда на чердаке выл ветер, братья дрожали от холода, а кровать становилась волшебной пещерой. Мой брат Ферран первым услышал эти истории, и именно ему посвящены некоторые строки книги.

Как забыть импульс, который получила книга от моих дорогих Жоана и Сеска Казаса, первых взрослых читателей: их бескорыстный энтузиазм, их непосредственность страстных любителей литературы, их детская радость, вызванная публикацией этой книги, бесценны. И каждому из них у Дядюшки Дуба навсегда отведена отдельная комната.

Огромная благодарность художнику Зузанне Целей (у автора есть серьёзные подозрения, уж не фея ли она, присланная на подмогу самим Дядюшкой Дубом), без чьих карандаша и красок книга не стала бы чудесным событием: не суетясь, с тихой улыбкой мудрого ремесленника, используя техники старых мастеров, она мгновенно сумела понять мир Дядюшки Дуба, сделала его видимым и придала ему атмосферу, о которой я мог только мечтать, смутно догадываясь, что именно такой она и должна быть.

Также благодарю двух профессиональных гениев-вдохновителей этого путешествия — Иоланду Баталье и Марсело Маццанти. Иоланда Баталье — издатель, опытный литератор и близкая подруга мисс Дикинсон — сразу влюбилась в этот проект, относилась к нему как к собственному детищу и вдохнула в него свою вулканическую энергию, свойственную ей страстность и тёплую человечность. Марсело Маццанти — творческий и блестящий издатель, один из ближайших друзей Петибертуса, а также просвещённый читатель, диалог с которым всегда был не просто захватывающим, но и весёлым: мы редко по-настоящему ценим мастеров, способных нас рассмешить.

И в заключение благодарю тебя, читатель, «мой друг и мой брат», которого я мысленно представляю перед собой (прости, друг, если в какие-то моменты я обманывал твои ожидания), перечисляя воспоминания о собственном детстве, о детстве моих детей и любимых людей, друзей-детей и друзей-взрослых, моих племянников и учеников, фрагменты про Эмили Дикинсон (а также отсылки к Гомеру, Сервантесу и, конечно же, Прусту, Фошу и многим другим, чьи имена я не упомянул). Бесценную помощь оказали мне книги и арии, мечты близких друзей и тех, кого я ни разу не встречал, но знаю по книгам, например существ, похожих на нас, которые переживали мгновения озарения, печали и радости задолго до нас; а также старый дуб, лунная ночь, заход солнца, гневный рёв моря и тихий дворик. Всем вам посвящается эта книга. И в первую очередь она посвящается тебе.

Спасибо.

Об авторах

Зузанна Целей

Родилась в 1982 году в Лодзе (Польша), в детстве переехала в Испанию, жила в Барселоне и Жироне. Изучала фотографию и гравюру в Университете Барселоны, иллюстрацию в школе искусства и дизайна Llotja. Занималась художественной фотографией, живописью, создавала рекламные плакаты, модную графику и фрески. Основная сфера её деятельности — книгоиздание: Зузанна проиллюстрировала более 20 книг как в своей стране, так и за границей. Её работы выставлялись в Испании, Франции, Англии, Польше и США. Одновременно курирует ряд просветительских проектов, преподаёт на курсах изобразительного искусства в культурных центрах и в собственной студии, а также ведёт мастер-классы в художественных школах.

Жозеп Льюис Бадаль

Родился в 1966 году в Рипольет-дель-Вальес, живёт в Таррасе. Бакалавр каталонской филологии. Занимался различными специальностями, в настоящее время — профессор языка и литературы. Печатал свои тексты, в том числе критические статьи, в специализированных журналах. Некоторое время работал редактором. Опубликовал две приключенческие книги, роман и несколько сборников поэзии. Из детской литературы вышли в свет El pirata Gorgo («Пират Горго») и L’orquestra Ursina («Оркестр Урсина»), выпущенные издательством La Galera. Роман Jan Plata («Ян Сильвестр, сын пиратов») выиграл престижную премию Жозепа М. Фолч-и-Торреса в области детской литературы на каталанском языке.

Вспомним, как всё начиналось

Книга 1. Встреча

Дедушка Друс знает множество историй и сказок. Именно он рассказал Майе и Тау о древнем волшебном дереве — Дядюшке Дубе. Однажды брат и сестра бросили в беде существо, которое им помогло. И теперь они отправятся в мир Дядюшки Дуба, чтобы исправить свою ошибку. В этом мире возможно всё — Мальчик Йогурт здесь наконец избавится от одиночества, Ванильная Девочка обретёт откушенную чудовищем руку, а говорящая дорога приведёт именно туда, куда нужно. А ещё здесь можно услышать сказки Дядюшки Дуба и потом рассказывать их друг другу…

Тёмными ночами, когда луна уходит с неба или лес окутывает особенно густой и непроглядный туман, Дядюшка Дуб вытягивает из земли свои гигантские корни и отправляется в путешествие. Он идёт неспешно, большими шагами, перемахивает через невысокие горы, преодолевает вброд реки и озёра. Иногда шагает даже по дну океана. Правда, сам он не очень любит океанское дно: после морской воды листья и корни покрываются серебристым слоем соли. Кроме того, под водой маленьким обитателям Дядюшки Дуба приходится целыми днями томиться взаперти в своих комнатках, а, когда путешествие затягивается, это ужас как надоедает. Иногда, если необходимо, на помощь дереву приходит буря по имени Метеора.

Дядюшка Дуб знает почти всё на свете, вот почему чаще всего он молчит. Где-то внутри его ствола спрятана дверца, через которую можно попасть в удивительные миры и сказочные королевства. Мало кто из людей воспользовался этой дверцей, а из тех, кто шагнул за её порог, почти никто не вернулся.

Но больше всего Дядюшка Дуб любит петь.

МИФ Детство

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/d-letter

Все книги для детей и родителей на одной странице: mif.to/deti

•  #mifdetstvo

•  #mifdetstvo

•  #mifdetstvo

•  #mifdetstvo

Над книгой работали

Шеф-редактор Полина Властовская

Ответственный редактор Елена Абронова

Арт-директор Елизавета Краснова

Литературный редактор Галина Филатова

Вёрстка обложки и леттеринг названия Елизавета Краснова

Макет и вёрстка Надежда Кудрякова

Леттеринг Дмитрий Кудряков

Корректоры Татьяна Капитонова, Ирина Тимохина, Светлана Липовицкая

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2021

Примечания редакции

1

Эпиграф перевела с английского Юлия Симбирская.

2

Поэтическая обработка Юлии Симбирской.

3

Праща — древнее оружие для метания камней. Здесь и далее прим. ред.

4

Город-государство в Древней Греции, где существовала крайне строгая система воспитания детей. С 7 лет мальчиков забирали у родителей и отдавали в отряды, где в суровых условиях из них готовили сильных, храбрых, выносливых воинов. Грамоте почти не обучали. Целыми днями мальчики занимались физической и военной подготовкой и разучивали песни, с которыми спартанцы шли в бой.

5

Каллиграфия — искусство писать красивым почерком.

6

Поэтическая обработка Юлии Симбирской.

7

Гильгамеш — в мифологии полубог-получеловек, мечтавший о бессмертии.

8

Древняя Месопотамия — великая цивилизация Древнего мира (с середины IV тысячелетия до н. э. до середины I тысячелетия до н. э.).

9

Айлант — дерево с крупными листьями и мелкими цветками, собранными в метёлки. Растёт в Азии, Южной Европе и Австралии.

10

Улисс (Одиссей) — герой мифов Древней Греции.

11

«Одиссея» — поэма древнегреческого поэта Гомера о подвигах и странствиях Одиссея.

12

Ахиллес — герой «Илиады» Гомера, сильный и быстрый воин. А также герой басни древнегреческого философа Зенона о быстром Ахиллесе и черепахе, которую ему никогда не удастся догнать.

13

Геркулесов труд — выражение, означающее труд, превышающий человеческие силы. Происходит из мифов о Геркулесе (Геракле).

14

Канон — музыкальная форма, в которой основная мелодия сопровождается подобными ей, вступающими через определённый промежуток времени после её начала.

15

Фуга — музыкальное сочинение, последовательное вступление нескольких голосов, исполняющих одну тему.

16

Сельва — влажные экваториальные леса в Южной Америке.

17

Фанданго — испанский народный танец, который исполняется в паре.

18

Иглу — зимнее жилище эскимосов куполообразной формы из снежных или ледяных блоков.

19

Каталанский — язык, на котором говорят в Каталонии, автономной области Испании.

20

Баски — народ, живущий на севере Испании и на юго-западе Франции.

21

Палисандр — древесина некоторых тропических деревьев.

22

Блокфлейта — деревянный духовой инструмент. Предшественниками его были тростниковые дудки и свирели.

23

Каркас — листопадное дерево, растущее в засушливых районах.

24

Каталонский крем — любимый десерт каталонцев из молока, сахара и яиц.

Content

Жозеп Льюис Бадаль
Истории Дядюшки Дуба
Книга 2. Сердце

I. Вот и осень. Жизнь полна несправедливости. Яйцо Микоу

II. Микоу. Хижина и красный дракон

III. Зловещие стражи. Принц-дракон. Смерть

IV. Ахаб

V. Продолжение истории Ахаба. Дракон Песчаного Камня

VI. Ахаб и Ху Лун. Механическая рука. Преследование дракона

VII. Посохи. Мальчик Гильгамеш. Тайная гора

VIII. Три испытания: загадка, зерно и старый знакомый

IX. Схватка. Тётушка Осина. Разбитые сердца

X. Тётушка Осина и черепаха. Феникс и Кванц. Сердце, одолженное на время

XI. Келония. Шоколад. Сон Луны

XII. Тау и Майю заметили. Сказка о том, кто спасся…

XIII. Дети снов. Добрые сердца. Смерть и жизнь

XIV. Ещё одна одолженная вещь. Смена времён года

Примечание автора

Об авторах

Вспомним, как всё начиналось

МИФ Детство

Над книгой работали

Примечания редакции