Михайловна Надежда

СОРОКОВЫЕ… РОКОВЫЕ

ГЛАВА 1

Жизнь Березовки, мирной деревеньки раскинувшейся привольно среди полей бескрайней орловщины, резко раскололась после двадцать второго июня. Враз не стало вечерних гуляний молодежи, до первых петухов распевающей песни, гармонисты Яков и Василь в первые же дни ушли на фронт, резко поубавилось молодых мужиков в деревне.

В конце июля пришла в деревню первая скорбная весть — похоронка на Степана Абрамова. Степана призвали в сороковом, сразу же после свадьбы со Стешкой Ефимовой, крупной, ядреной, отчаянной девкой, которая и за себя постоять могла, и в зубы дать, если что.

Было дело — прилетело от неё липучему, хамоватому Стаське Шлепеню, прозванному ещё с малолетства Слепнем. Парнишка рос пакостным, уверенным в своей безнаказанности, мамашка его, ядовитая сплетница, цеплялась как репей к каждому, кто косо глянул хотя бы на её чадушко. Местные девчонки, зная гадостную натуру, обходили его стороной. Подросший, он мотался по соседним деревням, и не одна девица потом рыдала в подушку. Давненько, ещё в школе, положил он глаз на Глафиру Ежову — светловолосая, голубоглазая, с косой до пояса, она не обращала на него никакого внимания. У неё с первого класса получилась дружба с Родионом Крутовым, с годами переросшая в любовь. Едва им исполнилось по восемнадцать они поженились, и Слепню оставалось только облизываться на расцветшую после рождения Грини Глафиру. Попытался он говорить ей вслед грязные слова, за что нещадно был бит Родей, на которого злобу затаил лютую.

— Встретимся мы ещё с тобой на узенькой дорожке!

— Все равно я тебе морду опять подпорчу, — был ответ.

В последнее время, перед его арестом, моталась к нему в деревню какая-то развинченная городская девка — Милка, которая спала с ним на сеновале и совсем не обращала внимания на вопли Слепнихи.

Году в тридцать шестом, будучи уверенным в своей неотразимости-смазливости, попытался Слепень прилипнуть к Стешке… улучил минутку и зажал её на пятачке за клубом. Она не стала кричать и вырываться, а молчком двинула ему коленом по достоинству и, когда он согнулся, треснула кулаком по башке, убегать не стала, схватив валявшуюся сучковатую палку, тут же добавила и по спине. Потерявший свою зазнобу Степан, бросив гармонию, выскочив на пятачок, увидел согнувшегося и зажимающего пах Слепеня, а рядом Стешку с кривой суковатой палкой в руках:

— Я тебе не Милка, руки отобью враз! — Увидев Степу, подхватила его под руку.

— Не переживай, он свое получил! — и увела оглядывающегося и сжимающего кулаки Степушку.

Слепню повезло, что она увела Абрамова, и отдышавшись, он побрел в хату, восхищаясь про себя: — Ну и девка!

Вскоре Шлепеней — папашку и сына арестовали, по деревне поползли слухи, что они замешаны в деле с барскими драгоценностями. Убегая в восемнадцатом году, помещик Краузе, якобы, не успел прихватить свои ценности, зарыв их где-то в огромном, выращенном вручную, парке. История была темная, за двадцать почти лет обросшая фантастическими домыслами, но все эти годы находились «кладоискатели» что потихоньку лазили по развалинам, бывшего когда-то большим и сожженным в лихие годы, барского дома. То ли Слепени нашли клад, то ли ограбили кого в те годы, но попался старый Шлепень в районе с брошкой и кольцом немалой стоимости. В тот же вечер и приехали за смазливым Стасяном на воронке. И деревня вздохнула свободнее — старая Слепениха, первая и самая яростная сплетница деревни, как-то съежилась, притихла и через три месяца преставилась.

— Стеша, получив похоронку, как закаменела. Она не выла, не кричала, как мать Степана, она просто молчала — резко похудевшая, с запавшими глазами, от неё осталась только тень той задорной заводилы и запевалы…

Становилось все тревожнее, через деревню день и ночь тащились усталые измученные гражданские, убегавшие от немцев, бабы помогали как могли, но беженцев меньше не становилось. Вдалеке еле слышно стало погромыхивать.

— Гроза, знать, идет где-та! — вымолвил дед Ефим, зябко кутающийся в куфайку и мерзнущий по причине многих лет.

— Нет, дед, это фронт громыхаеть, — ответил Никодим Крутов, — фриц-то прёть, уже под Киевом воюють наши-те. Ох, горе горькое, вот и повоевали малой кровью.

— Его Родион, ушедший на фронт двадцать четвертого июня, был где-то там, и кто знает, жив ли его единственный сын. Никодим каждый день ездил на стареньком дребезжащем лисапете в дальний, километров за десять, в лес. Всякий день привозил много грибов.

— Суши, Глаш, — говорил он снохе, — зима-то долгая и суровая будет, вон, приметы-те все на это указують. Вот и не верь посля такого, что грибов великий урожай — к войне.

Частенько брал с собой старшего внука Гриню, как две капли воды похожего на него: у того и другого рыжеватые волосы, серо-зеленые глаза, шустрые, худенькие, как два воробья, легкие на ногу, успевавшие везде. Только вот учился Гриня плохо, вертелся, не слушал единственную их учительницу Марью Ефимовну, за что попадало от батьки.

Второй внук, Василь, был полной противоположностью Грини — (удавшийся в Родиона, а тот был на полторы головы выше папани — пошел в материнскую родню), взявший от мамки своей, Глафиры, белые волосы и голубые глаза, он был настоящим васильком, смотрящим на него всегда приходили на ум васильки в ромашках.

Первый класс Василь закончил с похвальной грамотой. Очень хвалила его Ефимовна, а дед Никодим звал «Василь-прохвессор».

С каждым днём громыхание фронта слышалось все отчетливее и ближе, поспешно собрался и укатил в ночь, как тать, на колхозной подводе председатель, бывший до этого примерным и яростным коммунистом, по-тихому исчезали его ближайшие подпевалы.

— Хто знает, може, они в эти, партизаны подалися? — рассуждал дед Ефим.

— Держи карман шире, эти партизаны уже поди за Уралом, в этой как её, Бурят-Монголии.

В августе принесли сразу три конверта Марье Ефимовне — оба старшеньких, Иван и Петр, офицеры, служившие где-то в Западном округе, пали смертью храбрых, а младший, Пашка, ушедший добровольцем, пропал без вести… Ефимовна молча упала в обморок, неделю пролежала в горячке, бабы, постоянно сменяя друг друга, сидели возле неё, сморкаясь и плача, у каждой кто-то был на фронте и леденела душа, глядя на их всегда такую сдержанную и разумную Ефимовну. Очнулась она через неделю, возле неё сидела Стешка, осмотрев диким взглядом вокруг, Ефимовна слабо застонала: — За что, Господи? Всех сразу?

— Ефимовна, — не скрывая слез, сказала Стешка, — Пашка твой не погиб, пропал, может он в плену? Ты только верь, вон, дед Ефим в гражданскую, уже и женка замуж вышла, а он через пять лет явился. Я, вот, не верю, что Степушки нет, давай, Ефимовна, вместе ждать их станем! Хочешь, я к тебе, или ты ко мне, одной-то хоть волком вой, а вдвоем все полегше!

Ефимовна из видной женщины средних лет в одночасье превратилась в старуху, резко похудевшая, с полностью седыми волосами, она первые дни просто молчала, да и затем разучилась говорить, отвечала односложно, немного разговорчивее была только со Стешкой.

Пришел к ней давний друг Никодима, лесник по прозвищу «Леший», появившийся в их местах и осевший в лесу лесником ещё в восемнадцатом. Мало кто помнил, как его зовут, заросший, звероватый, он и в самом деле походил на лешего, боялись его все. Браконьерничать мало кто пытался, Леший неизменно появлялся в зоне видимости да и отпугивал его охранник — самый настоящий волк, найденный им слепым щенком в разоренном логове, выращенным и натасканным на всякую нечисть. Пытавшиеся завалить кабана или лося охотники, неизменно оказывались выслеженными, а когда один из таких ранил Волчка, (тот после операции по извлечению пули долго болел и еле выжил, Леший ходил за ним как за грудным ребенком) — никто уже не решался соваться в лес. Яшка, по уличному прозванный Аграном, тот самый, стрелявший в Волчка, был найден в овраге с перегрызенным горлом. Волчок признавал и подпускал к себе только Никодима, Гриньку и Пашку Марьи Ефимовны, к удивлению всех, нежно любил Василя, таскал его, крошечного, в зубах, аккуратно держа за рубашонку, позволял ему ездить на себе, залазить любопытными пальчиками в ухо, и тихонько прижимал зубами расшалившиеся ручонки. Василь тоже истово любил Волчка, Глафира, мамка ихняя с ужасом глядела на эту дружбу, панически боясь, что волк когда-нибудь укусит ребенка. Родион же, наоборот, говорил, что волк будет поумнее некоторых людишек, типа Слепней.

Пришедший Леший тяжело вздохнул, глядя на поседевшую, безучастную Ефимовну: — Марья, ты по Пашке зря убиваешься. Чую я, живой он, жди, мать, не верь! — и столько силы и веры было в его словах, что долго вглядывающаяся в его глаза Ефимовна, вздрогнула, а потом зарыдала…

Леший обнял её и долго пережидал, пока она выкричится, поглаживая её по голове: — Вот и хорошо, поплачь, милая, нельзя такую тяжесть в сердце держать! — волк тем временем, как-то незаметно привалился к её ногам.

— Смотри, Марья, зверь, он больше нашего чует, Пашка, знать, живой, он когда что-то не так, мечется и скулит, а то и выть зачнет. Пашку-то твоего он изо всех выделял…

Та, всхлипывая, дрожащими руками приобняла Волчка. Он стоически выдержал её объятья и лизнул в соленую щеку.

— Марья, тут фашист пролетал, резвился, гад, лося мне убило очередью, я, вот, принес вам всем понемногу, ты мясо-то прибери, зима впереди суровая, да и немцы близко, убирай подальше все фотки своих командиров. Еду схороните со Стешкой, знавал я их по четырнадцатому году — шарить повсюду и грабить мастера, но и порядок, гады, любят.

В сентябре стало совсем плохо, едва хрипевший динамик на столбе сообщил об оставлении Киева, оцепеневшие люди долго стояли молча, потом также молча разошлись.

— Ну, теперя скоро жди хрицев, у них силища кака, а наши отступають всё, эх! — дед Ефим тоскливо посмотрел на небо и сплюнул. — Бяда!

Потянулись измученные, посмурневшие, отступавшие наши… бабы и ребятишки молча стояли у плетней с печалью провожая своих. Бойцы, если у них был небольшой привал, жадно пили воду, благодарили за яблоки, которые тащили им ребятишки, и опускали глаза перед женщинами. Пожилой солдат, попросивший напиться у Ефимовны, не выдержал её взгляда:

— Прости, мать, прости за то, что не сумели защитить вас, жив останусь — вернусь обратно, зубами буду их, сук, рвать, но будет им всем братская могила на нашей земле!

Фронт надвигался неотвратимо, стали часто летать самолеты, вскоре разбомбили нефтестанцию в Казимовке, и черный жирный дым долго тянулся в небо. На пригорке, у развилки дорог, что вели — одна в райцентр Раднево, а другая на Казимовку, зарывались в землю солдаты артиллеристы. Дед Никодим стал исчезать по ночам, возвращаясь под утро промокшим и уставшим, где был и что делал, никому не говорил. Погожим днем вместе с внуками, шустро выкопал картошку — большую часть ночью схоронил в заранее, еще с лета выкопанную потихоньку ото всех и замаскированную под мусорную кучу, яму, закидал её сухой травой.

— Вот, Глаш, даст Бог, пронесёть, не найдуть картоплю.

Следующим днем, на улице по недосмотру ездового, молодого солдата, случился затор, сцепились колесами две телеги, везущие раненых. Солдат, вместо того, чтобы попытаться сдать назад, изо всей дури хлестнул устало бредущую лошадь, увидевший это Никодим не выдержал, выскочив, потрясая сухоньким кулачком, он орал на всю улицу, наступая на опешившего высокого солдата:

— Ты што эта делаешь, а? Эта же животина, зачем её бить, ежли сам дурак? Ты пошто над ей издеваться задумал, я тебя, сосунка щас… — распалялся он, воробьем наскакивая на ездового.

— Что за шум? — К ним подходил усталый весь какой-то пропыленный, капитан.

— Ты гляди, што он с животиной делает, а? Это ж чистое вредительство!

— Никодим, огладил всхрапывающую лошадь по морде. Сунул ей яблоко, вытащенное из кармана штанов, (надо сказать, Никодимовы карманы были широко известны в деревне: худенький дед таскал в своих карманах много всякого пользительного, проволочки, зажимы, были и болтики, и гвозди, моточки веревок, кисет с самосадом, кусочки сапожного вара). Глафира, затеявшая стирку, всегда ругалась на него:

— Убирай к шутам свои склады из карманов!

Гринька, тоже переняв привычку деда, ходил с постоянно раздутыми карманами, подбирая все, что могло пригодиться.

Никодим, ругаясь и пуская матюги, как-то ловко с помощью второго ездового расцепил колеса.

Капитан устало сказал: — Спасибо, батя! Убило у нас ездового-то, а это молоденький новобранец из Москвы, лошадей даже не видел никогда. Да и некого больше поставить.

К ним спешил местный врач, Самуил Абрамович. — Товаришч капитан, я местный врач, — картавя проговорил он, — разрешите осмотреть раненых?

Тот обрадовался: — Да, буду очень вам благодарен!

Набежавшие и охающие бабы тут же стали помогать доктору. Самуил Абрамович, разменявший шестой десяток, очень переживал, когда в военкомате его завернули по причине многих лет. Схоронив в сороковом году свою шуструю Розу Яковлевну, не имея вестей о единственном сыне, арестованном ещё в тридцать шестом, он, не сильно разговорчивый, стал совсем замкнутым. В деревне его любили, он лечил всех — и людей, и животных, только с его помощью выжил Волчок, сначала обессиленно рычавший при перевязках, а потом благодарно лизавший ему руки. Вот и сейчас — бабы, осторожно вытаскивая молоденького бойца, приговаривали:

— У нас чудо-доктор, он тебе поможет, и мы, милок, ешчё на твоей свадьбе погуляем.

Говорили здесь на смеси трех языков, много было слов украинских, но больше было белорусских. Щ произносилась как Шт, Ф как Хв, вот и были у них Хведи, хвантазии и проч. Самуил Абрамович, занимаясь любимым делом, повеселел, к вечеру все раненые были осмотрены, перевязаны, накормлены.

— Товаришч капитан, надо поговорить.

— Да, слушаю Вас, доктор? — Долго отмывавшийся капитан, смывший всю пыль, оказался совсем не старым..

— Простите, сколько Вам лет?

— Двадцать семь.

— Доктор покачал головой: — Боже, Боже, что делает людей такими жестокими? Извините, я думал, вам за сорок. Да… не о том речь. Вот, тот молоденький мальчик, — он указал на самого тяжелораненого, — точно не вынесет тряски, его надо бы оставить!

— Доктор, вы не знаете что делают немцы с такими? Да и с вашей, простите, национальностью? Довелось нам увидеть расстрелянных мирных и раненых.

— Знаю, батенька, потому и прошу: возьмите меня с собой, опыта моего, сорокатрехлетнего, на раненых хватит, обузой во всяком случае не буду, да и винтовка Мосина мне знакома не понаслышке. Чем здесь быть уничтоженным этими нелюдями, лучше погибнуть среди своих, да и когда это будет, а польза от меня, как видите, есть. У меня, простите за такие слова, впервые со дня смерти жены интерес проснулся, в хорошем смысле слова. Я ещё поборюсь с костлявой за жизнь этих мальчиков.

Капитан долго думал, потом кивнул своим мыслям: — Если дойдем до своих и не попадем в плен, то думаю, в любом случае ваши руки не будут лишними, мясорубка-то страшная. Из темноты бесшумно вынырнула крупная собака и, чуть рыкнув, подошла к доктору. — Это ваша такая?

— Это наш Волчок, сейчас появится и хозяин. Леш?

— Да, иду, Самуил.

Вышедший из кустов мужчина поразил капитана. Он с изумлением смотрел на заросшего, крупного мужика.

— Здоров, капитан, драпаете?

Тот взвился: — С одной винтовкой на троих и парой саперных лопаток ты бы не драпал?

— Да, промахнулись товарищи, много шуму-треску, а на деле… прости, капитан, сердце кровью обливается, глядя на муки людские! — он протянул капитану руку, — Леший меня зовут местные, а я и привык.

— Егоров… Иван, — помедлив, пожал протянутую руку капитан.

— Леш, тут такое дело, в дальней комнате мальчик лежит, сильно израненный, везти дальше — значит погубить, — начал говорить Самуил.

— Посмотрю сам. — Леший пошел в хату, посмотрев на мальчика, забывшегося в тревожном сне, дернулся, потом долго всматривался в его лицо… Выйдя, сказал: — Заберу к себе, авось вытащим, а на ноги встанет, к делу приставим, до прихода наших.

— А вы, при своем таком негативном отношении?..

— Я — русский человек, и люблю свою родину независимо от того, кто у власти. Родина, она как мать, одна, какая б не была. Не переживай, капитан! Давай так, сейчас мы потихоньку, пока никто не видит, лишние глаза нам ни к чему, отвезем твоего бойца ко мне в лес. А утром вы двинетесь дальше, кто знает, какая дрянь всплывет при немце, а что всплывет, это точно. Человек слаб и подл. Не все, не все. — видя возмущенный взгляд капитана, добавил Леший, — ты, Иван, прости за резкие слова, но повидал я ещё в ту войну и слабых, и подлых, и никчемных, и приспособленцев. А то что, друга моего возьмешь с собой, низкий тебе поклон. Я надеюсь, что мы с тобой, старикашка, ещё выпьем за победу, и ты будешь жив. Я сейчас. — Он нырнул в кусты.

— Какой у вас друг… как же он за такие слова?

— Он молчун, дорогой Иван, и редко с кем разговоры ведет, обычно — да! или нет! — все его ответы.

Совсем стемнело, когда к хате доктора Тахилевича тихо подъехала подвода, Никодим и Леший потихоньку взяли мальчика, положили на телегу, и подвода неслышно тронулась.

— На копыта повязали тряпки, чтобы не слышно было, — сказал Никодим.

В средине ночи Никодим вернулся: — Капитан, разговор есть, иди сюда, — шепотом позвал он дремлющего капитана.

— Вот смотри, — Никодим при свете свечи начертил на куске оберточной бумаги некий план, — здеся ежли итить, то будет большой крюк, а ежли напрямки, то выйдем аж у Малоярославца. Я так пронимаю, скоро немец здеся будеть, а ты со своими солдатиками и ранетыми далеко не уйдешь, да и сверху могуть… Давай, я вас проведу лесами, хаживал я по молодости в ту сторону.

— Бать, сколько времени прошло, когда хаживал, заплутаем и все?

— Не обижай, молодой, у меня и карта имеется, Леший дал, ну, так чаго решаем?

— «Чаго, каго», — передразнил его капитан, — ладно.

— Тагда слухай сюды… — они подробно обсудили, как и что делать, и Никодим, вглянув на начинавшее сереть небо, сказал, — иди, поспи зачуток.

— Глаш, а Глаш, подь сюды, — тихонько позвал он сноху, та шустро вскочила: — Чаго в такую рань?

— Глаха, решил вот я итить в армию до наших, не можно тутока оставться мне, видал я вчора в лесу Бунчука.

— Да ты что? Не могёть такого быть!

— Я ж его сутулую спину где хошь узнаю, падлюку. Знаеть, гад, что наши вот-вот отступють, вот и кружит возля деревни, мне жа с ним на этой земле тесно. Немец-то всякую заразу из людишек подбираеть, а штоб вам не попало, я тихо исчезну. Вроде ушел в лес и ушел, время-то сейчас лихое, можеть я под бомбежку аль ещё чаго…

Глаша поёжилась: — А ну, как нас зацепит?

— Не должон, я ему враг, а ты да дети малые, да и ты обиды на меня всякие говори. Гриньке скажи, пока все не успокоится, в лес ни ногой. Ежли чаго, Леший сам до вас дойдеть. Ну, Глах, жив буду возвернуся, тут же расстреляють меня сразу, а там все сынам подмогну. Всё, побёг я, навроде за грибами.

Никодим перекрестил Глашу, которая стояла едва сдерживая слезы:

— И вам, бать, легкой дороги!

Днём, погрузив раненых на телеги, тронулся отряд капитана по дороге на Раднево, уезжал и всеми любимый врач. Бабы со слезами обнимали его, совали в телеги к раненым нехитрую снедь, крестили их не стесняясь, и просили выжить и вернуться.

Далекий гул перешел в различимые выстрелы орудий, в небе паслись немецкие самолеты, которые почти непрерывно гудели над головой, отбомбившись где-то далеко, летели назад.

— Эх, похоже на Бряньск нацелилися, успели ли евакуирваться заводы-те? — у деда Ефима сын, внук и сноха — все работали на машиностроительном заводе, который должны были эвакуировать в Сибирь, и дед сильно переживал.

На следующий день по Березовке прокатилась весть — пропал Никодим Крутов. В то, что он заблудился, никто не верил, он знал здешний лес как никто, да и не такой уж лес был, остров в море полей. Знаменитый Брянский лес начинался километров за пятьдесят, пришли к выводу, что или под бомбежку попал, или нарвался на лихих людей. Ещё в августе Никитич, их участковый предупреждал всех, что в недальнем лесу может прятаться всякая уголовщина, сбегавшая из вагонов, попавших под бомбежки. Бабы поохали, но искать Никодима в лесу никто не рискнул.

Ещё три дня в деревне было относительно спокойно, потом как-то враз потянулись измученные, еле передвигавшие ноги, засыпающие на ходу, отступавшие солдаты. Они шли опустив головы, многие были ранены, и на повязках выделялись кровавые пятна. Бабы плакали, детишки с печальными лицами провожали уходящих наших, все было понятно и без слов — немцы близко.

С отступавшими ушли последние семнадцатилетние пацаны, пять человек, ездившие в Брянск подавать документы в техникум при заводе, и пешком пришедшие в деревню. Оставаться здесь было для них невмоготу, они рвались «защищать родину, а не отсиживаться за мамкиными спинами» — как выразился их комсорг Ваня Белкин, уходил с ними и участковый.

Фронт приблизился, от близких разрывов в домах дребезжали стекла, и дед Ефим посоветовал бабам проклеить их бумагой, чтоб не выпали. На следующий день к вечеру на окопавшихся на развилке дорог артиллеристов, налетели самолеты, с противным воем, вынимающим душу, они заходили на батарею, взрывы гремели не переставая, раздавались пулеметные очереди — взрывной волной разметало ближние к дороге сараи, у бабки Нюты убило корову, у Крутовых загорелась солома, складированная в небольшой стожок.

Глафира вскочила с ведром воды, выплеснула на загоревшуюся солому и побежала набрать ещё… — Ма-а-а-аммма-а! — Закричал Василь, выглянувший в окно. Глафира, не добежав два шага до крыльца как-то странно переломилась в пояснице и медленно опустилась в пыль…

— Шальная пуля, — сказал Егор Иваныч, пожилой тракторист, прибежавший на дикий крик Василя.

Василь же после увиденного онемел, перестал говорить совсем.

Сбежавшиеся после бомбежки бабы, всхлипывая, решали, что делать с ребятней в одночасье оставшимися совсем без взрослых.

Мальчишки сидели, как два воробья на ветке: заплаканный с грязными разводами на щёках, Василь и насупленный Гриня.

Во двор вошла Марья Ефимовна: — Гриня, у меня полхаты снесло, я теперь к вам переберусь, согласны?

Василь, всхлипнув, кивнул, а Гриня, подумав, сказал: — Согласны, только я ведь непослушный.

— Ох, Гриня, сейчас не то время наступило, боюсь, что школы ещё ой как долго не будет, а вам до батьки надо выживать.

— Когда ещё батька-то вернется, если не погибнеть? — по стариковски вздохнул Гриня.

На следующий день похоронили Глафиру, рядом положили погибших при бомбёжке троих солдат, поплакали над ней и разошлись, а мальчишки ещё долго сидели возле мамки…

Уцелевшие после бомбежки артиллеристы с остервенением закапывались в землю. Перевезли на тележках нехитрый скарб Марьи Ефимовны, Гриня показал где какие припасы лежат, Марь Ефимовна собрала все упавшие с яблонь яблоки, и села резать их на сушку.

Василь пристроился рядом, он после увиденного не отходил от неё ни на шаг. — Василь, ты меня слышишь?

Тот кивнул.

— А попробуй сказать что-нибудь?

Он открыл рот, попытался что-то произнести и замотал головой.

— Давай так, если что-то надо сказать или пиши, или показывай на предмет.

Он опять кивнул.

— Эх, и Самуила нет, всё что присоветовал бы. Ладно, малыш, будем надеяться, что пройдет это у тебя.

А с утра начался бой. Жители в спешке прятались в погрба и ямы. Ухало, громыхало и взрывалось до самого вечера, затем все стихло.

Самые храбрые стали потихоньку выбираться из погребов и осматриваться… На пригорке у артиллеристов земля была перепахана, как кто перепахал гигантским плугом, и из ямы одиноко торчал перекрученный ствол пушки.

— Милаи, погибли все, — запричитала бабка Нюта.

— Цыть, не ори, идитя лучше глядитя, что порушено, — дед Ефим шумнул Егору Иванычу: — Егорша, надо бы глянуть, може кто и живой, а ты Гриня с Ваньшей вон, бягом на тую сторону, глаза вострые, глядитя, ежли немцев увидитя, осторжнея.

Осторожно приблизившись, увидели несколько погибших — один привалился к колесу пушки и казалось, что просто задремал, один лежал в шаге от ящика со снарядами, одного взрывной волной отбросило метров на пять, неподалеку еще три убитых…

— Смотри, снаряды все исстреляли… Эх, робяты, вам бы жить да жить!

С дальнего конца деревни торопливо подошли ещё три мужика, и все вместе осторожно перенесли погибших в глубокую воронку. Похоронив солдатиков, быстро разошлись, и никто кроме деда и Егора Ивановича уже не слышал, как у дальнего куста раздался стон.

— Егорша, живой кто-та.

— Это командир ихний, сильно поранетый!

— Давай-ка его на тележке вот в разбитую хату завезем, я Стешку пришлю, она же чаго-то умееть, Самуил их обучал, а там посмотрим, может к Лешему в лес сможем отвезть. Я документы-то успел у робят взять, так чтоб этот хитрый Еремец не углядел, он такой склизкий. Не ровен час, сболтнеть где, а так похоронили воинов и похоронили, место знаем — кто доживёть до наших, тот и покажет.

— Дед, а когда они вернутся наши-то, вон какая силища прёть?

— Ай не веришь, Егорша?

— Ты дед, не говори чаго не нать, у меня, сам знаешь, трое там, — он махнул рукой в сторону фронта, — сердце изболелося. Старуха кажин день плач заводит!

Прибежавший Гриня сказал, что по темноте уже не видно ничего, дед послал его за Стешкой. Раненый не приходил в сознание и мужчины потихоньку перетащили его в разбитую хату. Стеша промыла все раны, засыпала их растолченным в порошок стрептоцидом, первязала чистыми тряпицами.

— Ну, деды, если выживет наш герой — это будет чудо! Много крови потерял, а рана на груди очень большая.

Договорились, что как только начнет светать, Егор Иваныч со Стешкой поедут за дальним стожком сена — как кстати пришлось, что пару дней назад Стеша и в самом деле просила Егора при свидетелях, съездить за сеном, — и потихоньку отвезут раненого к Лешему.

ГЛАВА 2

К обеду в Березовке появились первые немцы: сначала на цетральную улицу, что вела дальше на Казимовку, влетели пять мотоциклов с сидевшими в них фигурами в непривычной, серой форме. Игравшие на улице ребятишки, как вспугнутые воробьи, бросились врассыпную, через минуту на улице не было ни души, деревня замерла и затаилась…

Мотоциклы потрещали, один развернулся в обратную сторону, остальные остановились у колодезного журавля, три немца встали настороже, держа наизготовку автоматы и поглядывая по сторонам, остальные лопоча что-то и громко смеясь, начали черпать воду. Прозвучала короткая автоматная очередь, они встрепенулись, но тот, кто стрелял, что-то пролаял им, и немцы дружно загоготали.

— Неподалеку в пыли лежала убитая курица, не вовремя вздумавшая перебежать улицу. Немец подобрал курицу и, оглядываясь, увидел во дворе у Лисовых ещё двух — опять короткая очередь, и шагнувший прямо через забор немец, довольно скалясь, поднял куриц в воздух.

— Гады, аспиды проклятые, — бессильно сжимая кулаки, шептала Марфа Лисова, — штоб вам подавиться!!

На въезде в деревню нарастал шум, и вскоре по улице непрерывным потоком потянулись машины с весело скалящимися и гогочущими, явно довольными жизнью немцами.

— Да, — смотревший из-за занавески на улицу дед Ефим горестно вздохнул, — нелегко нашим будет такую махину перешибить, но ещё Суворов говаривал, што русские прусских всегда бивали, ох нарвётеся на пердячую косточку, — погрозил он мосластым кулаком.

— Ты, старый, язык-то придёрживай, не ровен час, — пробурчала посмурневшая и испуганно крестящаяся баба Маня.

— Эти скрозь едуть, знать, опять где-то наши отступили. А скоро и хозяева заявются, эхх, Ё… грозилися, хвалилися, малой-де кровью обойдемся, пол России уже гады захватили, поди. На Москву, знать, рвутся, но ничё, ничё, сладим с супостатом, вот увидишь, старая — ежли доживём мы с тобой — будет, будет на нашей улице праздник!!

А немцы все перли и пёрли. Пыль, поднятая машинами, висела в воздухе, из деревенских почти никто не показывался, все испуганно сидели по хатам. И каково же было негодование деда, когда он увидел в окно, (всегда говорил, что хата его стоит на стратегически важном месте) что к правлению, расположенному немного подальше от дедова дома, на противоположной стороне, как-то испуганно озираясь, движется несколько человек.

— Это ж… Ох, ты ж, сучонок пакостный! — Дед зашипел и плюнул на пол, — ах ты ж, харя твоя мерзкая! Мань глянь, какая змея у нас в деревне пригретая была?

Еремец и вечно больной, не вылазящий из районной больницы — Ванька Гущев, их женки и первая, после Слепнихи, сплетница деревни Агашка, подобострастно как-то кланялись вышедшему из притормозившей машины офицеру и что-то говорили, преподнося хлеб-соль.

— Суки! — дед аж вскочил, — от каго надо было в тундру какую ссылать! Больной-то, смотри, здоровее всех оказался.

К «делегации» меж тем подтянулись еще какие-то людишки. Вглядевшись, дед ахнул:

— Собирайтесь беси, черти уже здеся! Глянь, Мань, и Бунчук объявился, ай, ай, поганец, живёхонек, жаль, жаль, не добил, знать, его в тот раз Никодимушка-то. Все-то думали, что издох, Никитич не доглядел тогда… да… вона как всё завернулося… бяяда!!

Бунчук меж тем, яростно жестикулируя, что-то объяснял на пальцах немцу. Тот пожимал плечами, видно, не понимая о чем речь. Тогда угодливо согнувшись, и что-то сказав, Бунчук побежал к дому Ефима.

— Ах, сволочь, вспомнил про меня. Мань, я совсем больной! — дед шустро залез на печь, скинул рубаху и порты, прикрылся лоскутным одеялом.

Громко стукнув в дверь, Бунчук ввалился в хату. — Здорово, Мань, где Ефимка? С красными не убёг?

— Ты, Викешка, чаго себе позволяешь, а? Ты каго пришел позорить, а? — завелась баба Маня.

— Тихо, тихо, ну чаго ты? — тут же пошел на попятную Бунчук, доводился он дальней роднёй по матери бабе Мане, а в деревне свято соблюдали традиции родства, знали и помогали всем сродственникам. Викешка приходился бабе Мане каким-то многоюродным, но племянником.

— Ты забыл, как я тебя, заразу, после полыньи-то лечила? — Разошедшаяся баба Маня наступала на Викешку. — Матка твоя, не дожила до такога позору, сын родню поносить?

— Все, все, прости, Мария Северьяновна, одичал я в лесах-то, где Ефим Никитич?

— Вона, на печи лежить, прострел у яго.

— А прострел-то не от таго, што красноармейцев тягал?

— Э-э-э, дубина, кажинный человек должен быть предан земле, не басурмане мы какие, штоб непогребенными оставлять за родимый край полегших. Да чаго табе говорить, Еремец, паскудник, рядом с дедом был, тожеть тягал их.

— Хмм, а он сказал, што дед и Егорша.

— Вся деревня видела, вот и спроси у народу-то. И эта, приблуда болявая, тожеть с ними был, какжеть быстро выздоровел, то-то он у нашего Самуила лечиться не хотел, знать боялся, што яго на чистую воду выведуть.

— Мария Северьяновна, дозволь уже с дедом погутарить, дело-то неотложное. Дед, а дед, Ефим Никитич?

— Ммм, чаго тебе, болезный, надо?

— Можа ты смогёшь дойтить до правления, перевести надо господину ахвицеру, не понимает он нас, а дело не терпит.

— Не разогнуся я никак, Викешка, прострел, я ешчё позавчора в реке ноги промочил, вот и маюся. У их толмач должон же быть? Да и этот, болявый хвалился, что знает немецкий язык, изучал-де.

— Ааа, гад, значицца специально усё подстроили, вот я щас… — взревел Бунчук и выскочил за дверь.

— Чаго ето он?

— Ну, власть делють, похожа, Бунчук наметил себя, а ети паскуды, тожеть туда же. Мань, я сильно разболелся.

К правлению меж тем подъехала легковая машина, из неё вышли два офицера и какой-то мужик в гражданском, похоже, переводчик нашелся.

Дед тихонько подглядывал в окно. О чем-то поговорив, офицеры в сопровождении двух автоматчиков и всей местной швали, пошли в правление. Вскоре из правления вытащили портреты Ленина и Сталина, солдаты прикладами разбили стекло, бросили портреты в кучу, в кучу также летели выбрасываемые из окон документы и всякие брошюры. Затем Еремец и Гущев в сопровождении автоматчиков пошли в ближайшие хаты, выгнали оттуда пяток женщин, те, замотанные в платки по самые глаза, обреченно шли убирать в помещении.

Пока они отмывали, солдаты с прихлебаями пошли по всем хатам — сгонять народ на небольшую площадку у правления. Народ шел неохотно, боязливо оглядываясь на автоматчиков.

Дед, кряхтя и опираясь на палку, тоже побрел в толпу. На крепкий дубовый стол, служивший много лет верой и правдой колхозному счетоводу Яшке, ушедшему в армию, взобрался лощеный немец, внешность его оставляла желать лучшего, и несмотря на лоск, производил он неприятное впечатление. — «Какой-то рыбий глаз», — тихонько шепнули в толпе. И не знал ахвицер, что так и останется он для всех не герром офицером Вильке, а «рыбьим глазом».

«Рыбий глаз» начал говорить, речь была похожа на отрывистый лай. Переводчик синхронно стал переводить его слова: за нанесение вреда и порчу немецкого имущества — расстрел, за укрывательство коммунистов, комсомольцев, военнослужащих Красной армии — расстрел. Вводится комендантский час, после девяти вечера все должны быть дома, оказывать всемерно содействие органам власти на местах, беспрекословно подчиняться и т. д. За помощь партизанам — будет уничтожена вся семья!

— «Крутёшенько» — выдохнули в толпе, «рыбий глаз» тем временем позвал второго офицера, помоложе, — Это ваш герр комендат Шомберг, по всем вопросам обращаться к нему, также будет в деревне вашей вспомогательная полиция, набранная из местных жителей, — он указал на кучку стоящих в стороне, бывших до этого нормальными, Еремца, Гущева, а многие с удивлением узнали в третьем — Бунчука.

«Жив, смотри, ошибся Никодимушка тогда, ну, дерьмо, оно не тонет», — тихо пронеслось по толпе. Скомандовали разойтись, жители шустро разошлись, никто не стал задерживаться, как было в совсем недавние времена.

А к вечеру к Крутовым ввалился Бунчук с каким-то ещё мужиком, явно уголовником. — Ну, где тут Никодимушка, друг мой навечный? О, Марья Ефимовна, ты чаго тут забыла?

— Здравствуй, Викентий.

— Где жа Никодимка, прячется штоль?

— Нету Никодима, пропал с неделю назад.

— Где жа?

— Кто знает, уехал в дальний лес за грибами и не вернулся, можа, под бомбежку угодил, а можа, на лихих людишек нарвался.

— Чаго жа не искали?

— Кто будет в такое лихолетье искать и где?

— Сынок ягонный в армии штоль?

— Да, в самом начале войны призвали.

— А сношенька?

— Под бомбежку попала.

— А это, я понимаю, Никодимово отродье? — он кивнул на сидящих на кровати испуганно жмущихся друг к другу детей.

— Викентий, — выпрямилась Марья Ефимовна, — дети остались сиротами, не смей вымещать свою злобу на них, они перед тобой ни в чем не виноваты, когда… все случилось, их не могло быть, Роде только пятнадцать годов было.

— Да, давненько все случилось, жаль, жаль, Никодимка ускользнул от меня, ладно, щенки, добрый я пока… живите, только старайтесь не сильно на глаза мне попадаться, особливо, когда я во хмелю. И ты, — он указал пальцем на копию деда — Гриню, — тем более. Ефимовна, а твои-то орлы где, поди тоже у Красной армии?

— Где ж им быть, когда родина в огне?

— А не боишься, что донесут на тебя, слыхал я, ахвицера они?

Марья Ефимовна молча полезла в небольшой сундук, стоящий на маленькой лавке. Достала конверты и положила их перед Бунчуком.

— Тот кто тебя информировал, явно врет.

Бунчук внимательно прочитал все три известия… помолчал… — То, я смотрю, ты старухой стала, была-то, ух, кровь с молоком. Ладно, живитя.

— Викентий, ты присмотрись к своим «коллегам», — она прямо выплюнула это слово, — они неделю назад с пеной у рта доказывали, что патриоты…

— Знаю, Ефимовна, не учи.

Он кивнул молча стоящему бугаю и вышел.

Ефимовна без сил опустилась на лавку. Ребятишки подсели к ней, обняв их, она сказала: — Гринюшка, это страшный человек, из-за него погибла твоя бабушка Уля, заклинаю тебя, когда бы не увидел его, ховайся. Уж очень ты на деда похож.

— Ефимовна, а чаго ему дед помешал?

— Классовая борьба, как принято говорить. Бунчуки-то были самыми богатыми в деревне, и самыми жадными. Если Журовы сами трудились как лошади, то Бунчуки, особенно отец Викешки, наживались на батраках. Викешка до самой революции проживал в Орле, то ли учился, то ли мучился. Потом пропадал где-то, сказывали, что у белых был. Году в двадцать третьем объявился, сначала тихо жил. Потом коммерцией занялся, видать, тогда-то и связался с бандюками. Люди стали исчезать бесследно, которые как-то и где-то были обмануты Викешкой — не все же молчали… А Никодим, он же из первых активистов, да и успевал везде, как-то в лесу и выследил схорон бандитский, засада была, всех там и заарестовали. Кроме Викешки, он скрылся, старого Бунчука тогда первого выслали, куда-то в Сибирь, а этот ненависть затаил. А через два года, он и отомстил, пальнул в окно хаты, Ульяну-то насмерть, а дед твой наган имел, вот и пульнул в ответ. Посчитали, что сдох Викешка-то, оставили до утра в сараюшке, до Никитича — тот в городе был по делам… Утром пришли — нету его, след до оврага довел, а дальше все, не нашли ничего. Помог Викешке ктось, столько лет прошло, а выплыл. Заклинаю вас, не попадайтесь ему на глаза, да и пока не ясно, что за немцы. Больше в хате и у дворе будьте. Нам вашего батьку надо дождаться!!

Огородами прибежала Стеша:

— Чаго этому гаду надо было?

— Никодима искал.

— Ребятишкам не угрожал? Гриня-то вылитый дед, это ж для Бунчука, как для быка красная тряпка.

— Гринь, будь поаккуратнее, они, вон, у Яремы всех курей перестреляли, он не хотел их у сарай пустить, двинули прикладом и курей позабирали. Ярема лежит, похоже, с сотрясением мозга, а жинка яго слезьми давится. Страшное время настало. У Егорши дочка в Раднево со дня на день родить должна, а как теперь ехать, поди, и лошадь отбярут?

— Стеша, ты тоже постарайся поменьше Викешке на глаза попадаться, одежку поплоше надевай и платок темный натяни, они ж жеребцы вон какие откормленные.

— Не верю! — воскликнула Стеша, — не верю, что наши им по зубам не дадут!!

— Тише, Стеш, тише, в такое-то время никому верить нельзя, вон, Гущев, падлюка болявая — не зря его так с детства кликали, нацепил повязку, винтовку, вон, дали, ходит, гад, по хатам, как хозяин, а ведь при наших-то без одного дня как помирать собрался.

Неделя прошла в напряжении, полицаи ходили по дворам. У кого была скотина — отбирали молоко, яйца… Осмотрев лошадь Егорши, к его немалому облегчению, не забрали — осматривающий её немец, знать ветеринар, с трудом подбирая слова, выдал по-русски: — нога шлехт, плохо!

К концу месяца резко захолодало, подморозило, сильный, порывистый ветер гонял по опустевшим, большей частью неубранным полям поземку. Снега пока было мало, и ветрище продирал до костей, немцы в своих мышиных шинелях начали мерзнуть.

— Это вам не в Европах в шинелишках, здеся генерал самый наиважный имеется, по фамилии Мороз, а зима-те студёная будет, все приметы про то ещё с конца августа говорили, да и кости крутють ого как, — дед Ефим, почти не слезавший с печки, много раз порадовался, что не стали перед войной возводить новую хату, в старой-то места было мало, вот и не селились к ним немцы.

А в просторных хатах, почти везде в передней горнице жили немцы, хозяева же ютились в печных закутках.

Стеша, плюнув на все, оставила свою хату и перебралась к Марье Ефимовне с ребятишками. — Пусть хоть спалят её вместе с собой! — она отлупила мокрым полотенцем повара-немца, который попытался её облапать, и убежала в одном платье к Крутовым. Два дня тряслась, боясь, что немцы её расстреляют, но Ганс, так звали немца, только смеялся и, так как никто не видел его конфуза, начал постоянно ходить к Крутовым.

Его визиты принесли пользу — когда Гущев завалился без стука в хату, с порога заорав: — Ну, что, падлы… — Ганс мгновенно схватил того за шиворот и, пнув под зад, спустил с порога.

— Стьеша, дизе плокой шеловек! Ганс нихт пускат!

А в средине ноября полицаи и немцы пошли по хатам, выгоняя всех к правлению… ежившиеся на промозглом ветру, жители ждали, для чего их согнали, наконец немцы вышли к народу, среди них были новые лица — лощеный высокий сухой немец в черной эсэсовской форме и полный пожилой, гражданский.

— Ох, ты, батюшки, Карл Иваныч! — воскликнул, не сдержавшись, дед Ефим.

Гражданский вгляделся в деда: — Ефим, ты? Жив, курилка?

— Да, Карл Иванович, живой!

Вмешался эсэсовец:

— Господин Краузе — ваш хозяин вернулся! Малейшее неповиновение его указаниям и саботаж будут жестоко наказаны, плетьми, карцером, вплоть до расстрела.

— С завтрашнего дня всем жителям приступить к уборке и расчистке имения, от этого освобождаются только совсем маленькие или старые люди, по разрешению старосты Бунчука.

— Еремец и Гущев при этих словах скривились, в деревне уже знали, что между ними идёт грызня за место старосты.

— Предупреждаю, что в случае оказания сопротивления, будет иметь место публичная казнь, как это уже произошла в Раднево.

— Народ замер, эсэссовец замолчал, заговорил Карл Иванович: — Зовите меня Карл Иоганович. Кто постарше, меня должен помнить, хочу сказать — будете добросовестно арбайтен, работать, будете сыты!

Вот на таком завершении и разошлись. Вскоре по хатам пошли полицаи, предупреждая о выходе на работу, учитывая всех.

Дед Ефим сказал своей Мане: — Смотри, как всё повернулось, наших только два месяца нет, а уже хозяин прежний вернулся. А ведь у чёрной форме яго старший сынок, жастокий гад. Тогда уже мучил кошак и собак, сейчас, вот, на людишек перакинулся, бяяда. А младшенький добрым рос, поди тожеть…

В сенцах послышался топот ног: ввалились два немца, настороженно осмотрели хату и только потом за ними вошел Краузе: — Хочу по старой памяти с тобой поговорить, Ефимка.

— Да, проходитя Карл Ива… тьфу, Ёганович.

— Ну, рассказывай, как тут жили поживали?

— А по-всякому, довялось и голодувать у тридцать третем, у колхозы, можна сказать, загоняли, потом нямного вздохнули, получшало, а тут война… много чаго было.

— Никодим-то где, Крутов?

— А пропал, вот недавно — поехал на лисапете своём у дальний лес, у грибы и… можа и под бомбежку попал, хто знаеть?

— А семья его, Ульяна всё такая же видная?

— Ульяна… почитай, годов чатырнадцать как Бунчук застрелил, Родя на хронте, сноху-от шальной пулей убило, два унука только и осталося… — и по какому-то наитию дед Ефим добавил, — Бунчук, вот, всё грозится им, старший унук — чистый Никодим уродился, от он и бесится, а чаго ж дитё сиротское цаплять?

— С кем же унуки?

— С Ефимовной живуть, у ей тожа горя много, два сына погибли, а третий, младший, кажуть, без вести… бяяяда кругом.

Краузе долго и подробно выспрашивал про всех жителей, кого помнил и знал. Баба Маня вытащила из печи чугунок — по хате поплыл медвянный запах липы и ещё каких-то трав.

— О, вспоминаю-вспоминаю твои сборы, Марья, а медок где же?

— А медку, звиняй, нету, выгребли все ещё в конце октября — Бунчук постарался, боюся, пчелы погибнут за зиму. А можа и к лучшаму, все одно нечем их подкармливать по вясне, сахару нету.

— Я тебя весной в хозяйстве опять пасечником поставлю, все эти годы помнил вкус мёда с родных лугов собранного.

И потянулись утром работяги в имение Краузе, мужики вставляли стекла, ремонтировали и настилали заново пол, бабы отмывали и очищали комнаты от многолетнего мусора, ребятишки собирали и уносили мусор из комнат, все старались, нет, не из-за Краузе и угроз его старшего сыночка — Фридриха. А из-за того, что сильно захолодало, и всем хотелось чтобы была небольшая, но защита от пронзительного ветра.

Краузе постоянно наезжал, претензий к деревенским не предъявлял, только обеспокоенно хмурился… Потом, всех срочно бросили на уборку и ремонт старого коровника. Окна и большие дыры забили досками, на земляной пол положили старые, более-менее пригодные доски и стали сколачивать двухэтажные нары, тут и прошел слух — пленных пригонят.

Немцы торопили мужиков, а те старались хоть как-то получше заделать дыры в стенах и полу. Наконец, нары были сделаны, в коровнике поставили три буржуйки, одна в средине и две по краям коровника, и деревенские стали ждать пленных.

— Через пару дней, когда народ уже привычно приступил к работе — три комнаты приобрели жилой вид, во дворе послышался шум моторов, раздались лающие команды, какой-то шум… Поскольку к окнам подходить категорически запрещалось, самый зоркий из пацанов, четырнадцатилетний Гришук Стецюк потихоньку поглядывая в окно, на расстоянии метров двадцать от стекол, говорил: — Наши, все кой-как одеты, худые, умученные, еле шевелятся… построились, теперь их в коровник погнали… дверь закрыли, два немца ходят вокруг, остальные идут сюда…

Когда оба Краузе вошли, все деловито работали. Фридрих, кривя губы не утерпел: — Плохо работаете, совсем никакой отдачи, за что только вас фатер кормит?

Фатер с первого дня распорядился поставить двух женщин покрупнее на приготовление пищи для работающих, Стеша и Марфа Лисова варили немудрящий суп, к обеду также привозили тяжелый, клейкий как замазка хлеб, но люди, намерзшись, были рады горячему вареву, а хлебную пайку, двести пятьдесят граммов многие прятали подальше и уносили домой, детям.

— Завтра с вами начнут работать пленные, выберите двух самых крепких помощников для печника — таскать кирпичи, делать раствор, подносить инструменты. С пленными не разговаривать, ничего им не передавать, поймаем кого — двадцать плетей для первого раза.

Утром начали работать пленные, и деревенские с жалостью, а бабы со слезами смотрели на изможденных, полуживых красноармейцев, которые мерзли в своих драных обносках.

Печником же оказался худющий, высокий, весь как бы серый, мужчина. Казалось, налети сейчас ветер посильнее, и его закрутит как щепку и унесет вдаль. Старый Краузе, приехав днем, как всегда прошелся по всем местам, где работали люди, постоял, посмотрел на пленных, сплюнул, подозвал к себе деда Ефима, которому по старой памяти доверял, и велел:

— Скажи поварихам, пусть варят похлебку на всех вместе и дают этим доходягам по две миски, а я подумаю, во что их одеть, морозы крепчают, замерзнут ведь. Ты, Ефим, сильно не распространяйся, молчком все делай, Фридрих, он хоть и сын, но не надо ему нюансы знать.

— Карл Иваныч, ты прости старика, а где жа младшой твой? Павлушка?

— Пауль? О, Пауль, он у меня очень умный, закончил университет и теперь в самом Берлине служит, за два года гросс карьеру сделал. Скажи-ка, а вот тот лесничий, что прозвали Леший, он где? Не расстреляли его коммунисты?

— Да не, у дальнем лесе так и живёть.

— Хотел бы я его увидеть.

— Може и заявится когда. Он же лешак настоящий, редко когда из своей берлоги выбирается.

ГЛАВА 3

Печник быстро утомлялся, часто присаживался, надрывно кашлял, дело двигалось медленно. Мороз крепчал, декабрь начался лютый… А шестого декабря, Ефим, неплохо понимавший немецкий язык, случайно услышал разговор двух продрогших, замотанных в бабьи платки, часовых.

Те ругались на рус мороз, кальт, и радовались, что не попали сейчас в мясорубку под Москвой. — Оказалось, что рус Иван перестал отступать и немцам наподдали.

Ефим на цыпочках, радостно крестясь, зашел в барский дом и налетел на злющего Фридриха. — Почему ты крестишься и радуешься? — вкрадчиво спросил он деда.

— Так, праздник же у нас, — прикинулся дурачком дед.

— Какой же?

— Так, князя Александра Невского и великомученицы Катерины завтрева, я ж, чай, православный, все праздники по церковному и блюду, вот скоро, девятнадцатого, совсем большой праздник — Никола Зимний, Чудотворец, а на Николу всегда морозы бывают.

— А то сейчас их нет, — поёжился одетый в теплую шинель на меху и все равно мёрзнущий Фридрих, — иди дед.

— Слышь-ка, печник, тебя звать-то как?

— Александр!

— Как раз, как раз, праздник нонче, тезку твоего, Александра Невского поминают, — закивал головой дед и оглянувшись чуть слышно сказал, — не реагировай! Не ори, молчи, я буду на тебя ворчать, погромче, а ты слушай. — И дед, повысив голос, начал: — Вот, совсем дело плохо движется, что я хозяину скажу, впору кажин день замерять твою работу, — и тихо добавил, — слышь-ка, наши хрицу под Москвой прикурить дали, отступили они. А и замерю, штоба за неделю доложил верх, неча морозить хоромины!

У печника выпал из рук мастерок. — Врёшь? — наклоняясь за ним, спросил печник.

— Тю, дурень, у меня самого сын и внук незнамо где…

— Ладно, дед, я постараюсь доложить, — проскрипел пленный, услышав шаги.

Дед важно задрал бороденку, пошел дальше, на кухне шепнул пару слов Стеше, и постоянно насупленная, неразговорчивая Стеша, оглянувшись, расцеловала деда в обе щеки.

— Будет и на нашей улице праздник!

А вечером к Крутовым, как часто бывало, заглянул Ганс. Немцы привыкли, что он постоянно бывает у них и не обращали внимания, да что могут сделать бравому немецкому солдату две бабенки и два ребенка?

Ганс как-то печально вздохнул: — Гроссмутти, Стьеша, русс зольдатен пуф-пуф. Дойч зольдатен филе капут. Москау нихт, дойч зольдатен, отстюплени, — еле выговорил он мудреное слово.

— Врёшь? — спросила Стешка.

Найн, найн, — замахал руками Ганс, — не врьёш.

И наутро вся деревня знала, что немцам дали по зубам под Москвой. Бунчук, нажравшись с горя самогонки, проболтался при Агашке, а та и разнесла по деревне. Люди, зная её неуёмную страсть к сплетням, ничего не говорили ей в ответ, только у многих после её ухода светлели лица.

Мороз лютовал, мерзли люди, мерзли птицы и особенно мерзли немцы — замотанные до самых глаз в платки, одевавшие под свои серые шинели ватники и душегрейки, отобранные у деревенских, они напоминали пугало. Краузе разрешил оставаться на ночь живущим на дальнем от усадьбы конце деревни, в двух уже отремонтированных, пока без мебели, комнатах. Печник доделывал вторую печь, первая успешно топилась, и люди, сбившись в кучки, сидели, тихонько переговариваясь, многие уже дремали, а печник все работал, замазывая глиной последние швы.

Никто не заводил разговор о своих родимых, больше говорили о морозах, что даже для России казались небывало лютыми. — Намедни вот, воробья нашла на дороге, замерзшего, — сказал Кириллиха, живущая в самой дальней хате. Да, лютует генерал Мороз, а впереди ещё Рожественские и Крещенские морозы.

В усадьбе время от времени слышался треск — трещали от мороза бревна, но люди, привыкшие к треску автоматных очередей, мало обращали на это внимание. Постепенно все угомонились: спали беспокойным сном измученные женщины и ребятишки, пожилые мужики, спал прислонившись к углу печки пленный печник, только пара пожилых женщин тихонько перешептываясь и стараясь никого не потревожить, потихоньку подкладывали в печку всякие сучки и доски, не давая огню потухнуть.

А за многие сотни километров от них рвали себе жилы, напрягаясь изо всех сил, солдаты, не пустившие фашистов дальше. И выходили из окружения разбитые, обмороженные, но не сломленные сыны своей огромной страны, и был среди них младший сержант Павел Трещук, ничего не знавший о своих двух старших братьях, служивших в Западном округе, и матери, оставшейся в оккупации. И не ведала Марья Ефимовна, что жив её младшенький, только изболевшееся сердце верило и надеялось, что хоть один из троих жив!

— Числа пятнадцатого за ней пришел Еремец, светивший желто-синим фингалом: — Ефимовна, в комендатуру тебя вызывают.

— Зачем это?

— Не положено мне говорить, айда быстрее, Шомберг ждать не любит!

Гриня с Василем тревожно смотрели на неё. — Ничего, вечером Стеша придет, — она поцеловала их и пошла.

Провели сразу же к Шомбергу, рядом сидел переводчик, но Шомберг пожелал сам говорить: — Ты есть учительница?

— Да.

— Немецкий командований желает учить русских киндер в школе. Германия дольжен быт грамотный тшеловек, после Нового года начинайт учить всех.

— Где? В школе солдаты размещены, клуб сгорел.

— Герр комендант приказал занять пустующий дом Шлеп… как это?

— Шлепеней?

— Я, я, мудрёный фамилий!

— Но дом полуразрушенный, как же в такие морозы?

— Выделяйит мужьики для ремонт, ремонтирен петшка и начинайт.

— Добавил что-то по-немецки, и переводчик сказал: — Не пытайтесь уклониться, детей всех перепишут, кто не будет ходить учится, будут наказаны и родители и дети. Вам будет выдаваться плата в немецких марках, Германия заботится. Собирайте по домам тетради, учебники вам доставят из управы, также из управы пришлют все необходимые планы и программы. Идите!

Дома Ефимовна сказала: — Ребятки, немцы хотят открыть школу.

— Где, Ефимовна, там же хрицы?

— В доме Шлепеней, Гриня не мечтай, сказали, всех перепишут, кто не будет ходить, накажут и детей, и родителей, давай не будем проблемы лишние себе создавать. Ты лучше пробегись по одной стороне улицы, по ребятишкам. Пусть все даже листочки от тетрадей соберут, а по другой я с Василем пройдусь, только умоляю, поаккуратнее.

И таки нарвался Гриня на Бунчука. Выскочив из дома Лисовых, он почти врезался тому в живот. — А-а-а, Никодимовское отродье, я ж предупреждал, мне на глаза не попадаться!

— Я и не попадался, — шмыгнул носом Гриня, — немцы… это… велено в школу итить, вот я по дворам и мотаюся, тетрадки, ручки собрать штобы.

С другой стороны улицы бежала Ефимовна: — Викентий, не трогай мальчишку, мы с ним по приказу Шомберга ходим по домам, оповещаем о занятиях в школе.

— Я и не трогаю, только вот пиночину отвешу. Для прохвилактики, — он хотел дать Грине пинка, размахнулся и…

— Хальт!!

Бунчук тут же приставил ногу к ноге и поклонился: — Доброго здоровьица, Вам, господин Краузе!

— Викентий, — как-то слишком ласково проговорил Карл Иоганнович, — я тебя предупреждал, не трогать внуков моего фройнда Никодима?

— Да, Карл Иоганнович!

— Может, мне рассказать Фридриху про..?

— Што Вы, што Вы, я… больше не прикоснусь к этому гаден… ребятёнку, не надо Фридриха Карловича беспокоить, ни в коем разе.

— Я тебя предупредил, — сменил ласковой тон на лающую речь Краузе, — больше повторять не намерен! — А ещё одна овца пропадет, пойдешь вместе со своими пьянчугами в гестапо.

Бунчук униженно кланялся, пряча пылающие злобой глаза… И краснюки-коммуняки хреново и эти… тоже не лучше! И хорошо, что успели замести следы — пропили овечку Краузе третьего дня, а вот не пойман… — подумал он.

Новый год даже немцы встретили уныло, такому настроению способствовали непрекращающиеся морозы. Ефимовна, Стеша и ребятишки сидели при свете лучины пригорюнившись и про себя истово желали и молили, чтобы скорее вернулись наши, а у Гриньки щипало в носу, он боялся разреветься, так нестерпимо хотелось оказаться возле батьки и услышать его глуховатый голос: «Ну, сынок, как дела?»

— Батька, батька, чаго ты поделывашь, жив ли?

Батька же в это время полз по заснеженному полю, проведя со своими разведчиками успешный захват пленного, и гнал от себя мысли о семье, надо было незаметно переползти линию фронта, а там, в землянке, можно будет и подумать и мысленно обнять своих дорогих. Стукнули в дверь, потом торопливо забарабанили, Стеша взяв полено пошла в сенцы. — Кого несёт?

— Стьеша, дизе ихь, Ганс!

— Чаго тебя черти носять?

— Ихь бин, новой яаре, нови год, Ганс прьишель, — он воровато оглянулся и достал из кармана шинели консервную банку, а из другого какую-то коробочку.

— Ихь бин найн фашистн, ихь бин арбайтер!

— Все вы рабочие, как под жопой припекло, — проворчала Стеша.

— Найн, ты, Стьеша, менья швистер, сестьра.

— Братец нашелся какой, родствееничек!

— Йя, йя, Ганс брудер, карош! Киндер ессен слядко, Ганс идти! С новьи год, фрау! — поздравил он Ефимовну, вытащив теперь уже из-за пазухи круг колбасы, — Ганс карош, нихт плокой!

Подмигнув ребятишкам, осторожно высунулся, посмотрел, нет ли кого на улице, и шустро убежал.

— Ну, что, ребятишки, вот и у нас Новьи год, — передразнила Ефимовна, — давайте уже попробуем немецкого угощенья.

Мальчишки смаковали кусочки колбасы, растягивая удовольствие, Стеша с Ефимовной попробовав немного, подкладывали ребятам остальную колбасу.

— Надо будет сжечь все обертки. Не дай Бог, какая сволочь заявится! — вздохнула Стеша. — Да и пора на боковую, завтра-то на работу.

Утром ежившиеся, в плохоньких, продуваемых завывавшим ветром, пальтишках и телогрейках, деревенские, едва плетясь, потянулись в имение. Там их встретил господин Краузе: — По случаю нового, 1942 года, в обед будет праздничное угощение, а теперь арбайтен.

Стеша и Марфа суетились, стараясь успеть приготовить праздничный обед на который расщедрился старший Краузе. Вошли два худющих пленных солдатика.

— Нам велели помочь вам!

— Бедолаги, чем же вы поможете? Под котлом и помрете, садитесь, вон, картошку чистите!

Доходяги чистили картошку, а один, послабее, постоянно клевал носом:

— Сынок, ты сядь-ка спиной к двери, ежли какая… зайдеть, энтот вот пошустрее, толкнеть тебя, подреми, милай!

— Разморило его возле печки, — извиняясь сказал второй.

— Как вас, сынки, звать?

— Я — Всеволод, а он — Евгений.

— Вы откуль будете родом?

— Москвичи мы, студенты-добровольцы.

— Эх, сынки-сынки! Доля вам какая выпала, — жалостливо вздохнула Марфа.

— Извините, а Вас как называть?

— Я — Марфа, она — Стеша.

— Знаете, здесь ещё ничего, вот в лагере было намного хуже, там люди мрут как мухи, — Сева передернулся, — тут хоть баланды на всех хватает, да и посытнее она. Я смотрю, это вы её варите?

— Да, сынок.

— Спасибо Вам большое, что не даете нам с голоду сдохнуть. Только, — он оглянулся по сторонам и шепотом сказал, — не все у нас… есть и подлюки, осторожнее с ними, скажите всем вашим, чтобы поменьше говорили с Витюком и Рощиным, выслуживаются они, стараются, чтобы Краузе их заметил, и продадут не за понюх!

— Это которые? — насторожилась Стеша.

— А воду они постоянно возят на кляче, — в коридоре затопали, Сева толкнул задремавшего, тот встрепенулся и начал чистить картошку.

— Хозяюшки, принимайте водичку, — ласково пропел низенький, какой-то весь квадратный, заросший мужик с бегающими глазками. — А вы чего здеся?

— В помощь прислали! — буркнул Сева.

— Ну старайтеся! Вы, хозяюшки, их гоняйте, не стесняйтеся. Ишь, скубенты, доходяги.

— А ты кто такой, штоба мне указывать? — уперев руки в боки, Марфа пошла на мужика, — я без твоих соплей обойдуся. Вона, воду постоянно мутную привозитя. Отравить хотитя всех? Чай, не с реки, а из заброшенного колодезя таскаете, што ближе наполовину, чем речка. А? Диверсию задумали? — Марфа всегда была голосистая, сейчас же она вошла во вкус и шумела с удовольствием, думая про себя: — Ах, ты ж гад, детишков гнобить уздумал?

— Што ты, хозяюшка, што ты, — пугливо оглядываясь на открытую дверь, залопотал заросший, — не было такого!

— А то я, всю жисть здеся прожившая, не определю откуль вода?

— Что за шум? — В проеме нарисовался недавно упомянутый, сынок Краузе. — Да, вот, воду мутную стали возить, наверное не с реки, а из Ганина колодца. А тама аккурат в начале войны, собаку дохлую детки нашли.

— Курт! — позвал Краузе, — комм цу мир! Курт, громадный беловолосый детина, постоянно сопровождавший Краузе и наводящий ужас своим видом на деревенских детишек, тут же появился.

Краузе пролаял что-то, и Курт, уцепив возчика за шиворот, потащил его из кухни.

Фридрих посмотрел на замерших студентов: — Воду возить будете вы. Скажу старост барак, даст одежду, и смотрите у меня, будет малейший жалоба — ершиссен! — Прошел к плите, поднял крышку, понюхал булькающее варево. — Гут! Балует вас герр Краузе!

Повернулся и вышел.

Марфа перевела дух: — Ушел, аспид, чистая гадюка вырос, вот Пауль-Пашка не таким был! — Может, по малолетству? — спросила тихонько Стеша, — поди, щас такая же…?

— Марфа, — тоже тихонько сказал Сева, — вы же нам так помогли, весь барак будет вас благодарить!!

ГЛАВА 4

Январь подходил к концу, прибавился день, немного ослабели морозы и в Березовку заявились один за другим Шлепень и Леший. Шлепень, весь какой-то дерганный, с бегающими глазками, в кожухе явно с чужого плеча с повязкой полицая на рукаве, был разочарован и разозлен, что его приезд никто не заметил.

— Похоже, ешче одна гнида завялася у Бярёзовке, мёдом што-ли намазано? — дед Ефим опять сильно плевался, глядя из-за занавески, — от ведь напасть какая! И энтот к Никодиму побягить, бяядаа!

Так и вышло. Шлепень, доложившись Шомбергу и Бунчуку, тут же рванул в Крутовскую избу: — Есть хто у хате?

— Есть! — выглянула из печного закутка Ефимовна.

— О, Ефимовна. А чаго это ты… Вы здесь?

— Живу я здесь, — сухо ответила Ефимовна.

— А где жа усе Крутовы?

— Усех Крутовых — два мальца осталось, вон, сидят, уроки делают!

— А остальные? — подрастерялся Слепень.

— Остальных нету. Никодим пропал, Глафиру немец с самолёта убил, Родиона ещё в июне в армию взяли… Что, тоже мстить малым деткам собрался? Один, вон, после гибели на его глазах мамки, вовсе не говорит, — разозлилась Марья Ефимовна. — Ладно Бунчук, тот Никодима ненавидит, и если бы не Краузе старший, давно бы пацанов извел, тебе-то чаго надо?

Ефимовна в гневе перешла на местный говор.

— Марь Ефимовна, ты чаго? Я ж, просто поинтересовался… Я ж ничаго…

— Все вы ничаго, я ж тебя учила добру, ты ж неплохой был, што ж ты как зверюга?

— Всё, пошел я, — Слепень, как ошпаренный, выскочил из хаты.

А на другой день, к обеду по центральной улице села неспеша шел богатырского роста и зверского вида, заросший по самые брови мужик. Подойдя к правлению, не спеша оббил снег с громадных же валенок и на хорошем немецком языке сказал часовому:

— Передай герру Фридриху Краузе, что пришел Леший!

Тот с изумлением посмотрел на это чудо и гаркнул кому-то в коридор. Через несколько минут вышел солдат:

— Битте!

Лешего провели в кабинет, из-за стола поднялся сухопарый немец:

— Вас волен зи?

— Здравствуй, крестничек!

— Не понимайт! — немец вгляделся в Лешего: — Майн Гот! Лавр Ефимович?

— Да, но лучше зови меня Леший, так привычнее!

— Момент! — Фридрих покрутил ручку телефона:

— Фатер? Лавр Ефимович у меня в кабинете! Яволь! Фатер будет здесь через пятнадцать минут, зетцен зих, садитесь, я немного забывайт язык, мешаю… перемешиваю слова.

— А и Карлуша здесь? А Пашка, Пауль, то есть?

— Пауль в Берлине, а фатер не пожелал жить в Германия, сюда приехал, имение восстанавливаем, скоро переедет туда жить.

Адьютант принес нарезанный лимон и початую бутылку коньяка. Фридрих налил понемногу в бокалы:

— За встречу, рад, что живой Лавр Ефимович!

Леший медленно пил коньяк, смакуя каждый глоток:

— Давненько я не пивал такого… да, с семнадцатого года, пожалуй.

В кабинет с шумом ворвался Карл Краузе и с порога, раскрыв объятья, пошел на Лешего: — Лавр, дружище, живой!!

— Что мне сделается, отшельнику, кроме зверья, никого в лесах не водится! — обнимая его, гудел Леший.

— А партизанен? — влез Фридрих.

— Фрицци, я тебе когда-нибудь врал?

— В те времена нет, а сейчас… может, ты коммунистом стал!

— Я тебе давал право тыкать мне? — построжел Леший, — могу ведь и порку устроить, это для них ты герр, а для меня все тот же сопливый, строптивый мальчишка!

Фридрих покраснел:

— Извините, Лавр Ефимович, забыл, забыл, каким Вы можете быть.

— Ну, так я напомню, рука-то у меня, сам знаешь, тяжелая. Да и пока не забыл, почему моих маленьких крестников гнобит какая-то трусливая гнида?

— Каких?

— Крутовых ребятишек, они совсем одни остались, почему этот, служивший и вашим и нашим, Бунчук издевается над мальцами? Фрицци, не примешь меры, я его, паскуду, сам накажу. Я бы давно явился, зная, что Глашу убило, — Леший перекрестился. — Светлая ей память! А ребятишек, спасибо, Ефимовна обогрела.

Карл сказал:

— Я его уже предупреждал!

— Мало предупреждал!

Фрицци странно повеселел, вызвал адьютанта, велел найти Бунчука.

Минут через десять, постучав, ввалился Бунчук:

— Звали герр майор?

Леший каким-то одним текучим движением, мгновенно оказался возле него и, взяв за глотку, тихонько так спросил:

— Ты, паскудина, что себе позволяешь? Зачем ребятишек Никодимовых гнобишь?

Бунчук затрепыхался, пытаясь что-то сказать:

— Я тебя предупреждал? Ты думаешь, если есть у тебя оружие, со мной справишься? Да тебя ж Волчок из под земли достанет и на кусочки порвет по-любому, даже если пристрелить сможешь меня! Фуу, скотина мерзкая, перегарищем несёт, — Леший, казалось, легонько отшвырнул его, а Бунчук впечатавшись в стенку, сполз по ней, едва дыша.

— Леший, я… — прохрипел он.

— Я тебя предупредил! — припечатал Леший, — не они тебя, а ты их обходи седьмой дорогой!

Фридрих, с веселым изумлением смотря на Лешего, подтвердил:

— Малейший замечаний-ершиссен!!

Бунчук на подгибающихся ногах выполз из кабинета..

— Да, дал я тогда маху. Пожалел паскудника, надо было добить!

— Ну, никогда не поздно! — сказал Карл. — Лавр, давай-ка посидим у меня в хоромах. Вспомним былое, скажем, через пару часов? У тебя как со зверьём? Очень уж хочется на охоту!

— Проверю дальнюю делянку, должен там быть секач. Приготовлю всё, тогда приду. Сейчас я до мальцов, Фрицци, ты там какой пропуск-документ вели мне выписать, чтобы не привязывались всякие шавки, из поганцев. Ох, и отребье у вас в полицаях ходит, тьфу!

Леший поспешил к Крутовым, долго приглядывался, что и как во дворе, осмотрел сенцы и загудел входя в хату:

— Где тут мои пострелята? — из-за стола выскочили оба ребятёнка и повисли на Лешем.

Он сгреб обоих и прижал к себе. Мальчишки плакали. Если Гринька ревел в голос, то Василь плакал молча, и у Лешего защемило сердце:

— Ну-ка, ну-ка, Никодимкины внуки, дайте я на вас погляжу?

Он отстранил их немного и, оглядев, сказал:

— Вытянулись-то как, худющие, бледнющие, не кормит вас Ефимовна, что ли?

— Кормит, она кормит, — проворчал Гринька, утирая рукавом слезы, — картопля да капуста, грибы-от ешчё. Остальное усё повыгребли!

Леший, держа доверчиво приникшего к нему Василя, опустился на лавку.

— Василь, ты меня слышишь?

Тот кивнул и как-то вопросительно посмотрел на Лешего.

— Про Волчка хочешь узнать?

Тот опять кивнул.

— Жив твой Волчок, дома остался. Нельзя ему сюда, пристрелит сдуру какая-нибудь сволочуга. Он тоже по вам скучает. Вот потеплеет, спросим разрешения у Краузе, и придете ко мне, — он ласково погладил своей огромной лапищей голову Василя. — Ефимовна-то где?

— Да до деда Ефима побегла, ён чаго-сь обешчал из яды дать.

Прибежавшая вскоре Ефимовна очень обрадовалась, что Леш жив.

— Волновалась, как ты там один, может, и случилось чего, времена-то какие, жуткие.

— Все нормально, — гудел Леш, раздеваясь, — тут вот я мальцам кой чего припас, — он вытаскивал из бездонных карманов какие-то сверточки, — малинка вот лесная, мало ли простынут, мясца сушеного немного, медку лесного, травки вот на чай, — мальчишки сидели не шевелясь. И он, усмехнувшись, сказал:

— Гринь, у меня теперь в карманах как у твоего деда, чего только нет. Ну-ка, Василь, залезь-ка в задний карман, там Волчок вам привет прислал!

Василь засунул тонкую руку в карман и радостно заулыбался, вытащив полную горсть орехов. Орешник всегда находил Волчок и тащил за штанину Василя или Гриньку к нему, где по полдня и обитались детишки.

— Вот ведь, животина, умнее многих людишек, пакостников. Сам приволок в зубах мешок с орехами и положил мне на колени, как бы говоря — орехов-то мальцам возьми, — гудел Леш, рассказывая Ефимовне про Волчка, Василь же счастливо улыбался, грызя орешки.

— Гриня, ты теперь Бунчука не бойсь, я его малость потрепал, да и Краузе ему добавил. Он, гад, забыл, кому жизнью обязан, ну а я память ему подправил. Ежли только вякнет чего в их сторону, Марья, смело иди к Фрицци, Фридриху то есть. Не бойсь, говори как есть! Не думаю, что Бунчук чегось выкинет, но мерзавец первостатейный, будьте все внимательны.

— Жизнь-то человеческая три копейки перестала стоить, вон, в Радневе, пару дней назад двух мальцов застрелили и только за то, что объедки попытались стащить, — вздохнула Ефимовна. — Дед Ефим сотов, вот, немного дал для ребятишек, они с бабкой Марьей всю зиму то яблок сушеных, то груш, травки, вон, для чая, огурцов соленых, Стеша свой хлеб всегда приносит. Вот и живем-выживаем. Наши-то яблоки сушеные, все выгребли — я сглупила, не убрала подальше, а им, гадам, понравились, вот и выгребли все, а все ребятишкам витамины какие были б. Ну хоть грибы не взяли, вот варю супец им, да меняюсь с бабами на что кто имеет. Егорше дочка вон крупы перловки малость дала, поделился, супец-то посытнее с ней. Ох, ну до весны доживем — там травка пойдет, полегче будет. Лишь бы у них батька уцелел, все не сироты будут. У нас, окромя этих Еремцов, Гущевых, народ-то наоборот дружнея стал, Марфа Лисова, вон как пленным подмогнула вовремя!

Ефимовна рассказала про возчиков воды.

— У них сейчас одни свои остались, подлых нет, а девки-то наши, Стеша и Марфа, стараются им погуще супец-то оставлять, хоть не такие доходяги стали, да и старший Краузе, ещё человеком остался, делает вид, что не замечает… При Фридрихе-то орет и наказывает, а без этого, сушеного, неплохо к нам относится.

— Ну, Карлуша всегда либералом был, этот, старший, в Эльзу пошел. Та же как ржавая селедка была, а и вреднючая… Помню я её ещё в девках, да… папенька Иоганнн «выгодную партию» Карлуше подгадил… Ну да недолго она его изводила, прибрал Господь! — перекрестился Леший.

Пришла уставшая, вся какая-то поникшая Стеша, увидев Леша оживилась:

— Наконец-то хоть одно родное лицо увидеть! А то все хари кругом!

Ефимовна вытащила чугунок с праздничным ужином — картошку с грибами и небольшим, мелко-мелко порезанным кусочком мяса. Ребятишки ели, обжигаясь и спеша.

— Вот как стали жить, едим, торопясь, как бы не отняли, в любой момент могут нагрянуть всякие… — вздохнула Стеша, — когда уж наши придут, полгода ещё нет как под немцами, а кажется — целый век.

Мальчишки, наевшись, начали зевать. И Ефимовна шустро загнала их на печку, сама тоже пошла в закуток:

— Устала я чего-то, пойду тоже спать а вы посидите, поговорите.

И сидели возле печки лесник со Стешей, тихонько переговариваясь…

— Стеш, а крестник твой выжил ведь, поклон передавал нижайший, сказал что вечный тебе должник.

— Тагда и деду Ефиму, и Егорше он должон, они жа его углядели.

— Стеш, — совсем понизил голос Леш: — Михневич объявился недавно.

— Да ты што? Живой Панаска?

— Я много тебе сказать не могу, потому что, не приведи Боже, что-то пойдет не так, скажу только — он был на параде 7 ноября, стоит столица и кишка тонка у Гитлера Россию-матушку на колени поставить!

— Уж мы-то как радовалися, когда в зубы получили хрицы!!.

— Так вот, приглядывайся ко всему, что заметишь необычное, бери на заметку, просто запоминай, я буду по зиме появляться, охоту им устраивать, а по весне есть у меня задумка… но это потом.

— А чего такого необычного может у деревне быть?

— Ну мало ли, какие-то новые части станут на постой, офицеры новые приедут, просто присматривайся.

— В Радневе вон, ахвицерский клуб открыли с играми всякими и девочками. Милка, Шлепеня довоенная подруга тама крутится, Егорша сказывал, ходить под ручку с ихним из комендатуры, а шуба на ей этого, Буракова, который у исполкоме был, снабжнец или как ешчё, женки шуба-то, знать, не успели добро вывезть, сами сбегли. Ешчё две наши тама вожжаются с немчурой, одна-то совсем тихоня была, а кто ж знал, што станеть… подстилкою, зато хвалятся обе жратвой и нарядами перед соседями. А среди пленных два студента-москвича, сильно башковитые, нам на кухне приспособление сделали штоба котлы не таскать на пузе, вона насос воду качать удумали, Краузе велел их усиленно кормить — золотые головы говорить.

— Спроси у них на кого и где учились? Кто ещё из пленных внимание твое привлек?

— Печник у их, подозреваю, тожеть не простой солдат, проскальзывает в ём што-то… учёное, штоли. Не знаю, как сказать, ну, вроде, простой мужик, а иногда такие мудреные слова вылетають у него… И Слепеня вот не пойму… он как возвернулся — вначале шустрил, лез везде, а сейчас как бы бензин у ево кончился, эти паскудники Еремец с Гущевым из кожи вылазять, а Слепень и не лютуеть… Опять жа, хто его знаеть чаго удумал? Можа так в доверие кому втирается? Как-то там наш доктор, жив ли? Ежели живой, то наверняка много мужиков спас, он ведь прохвессор своего дела. — Стеша делилась всем, что накопилось за это время, Леший слушал не перебивая, подбрасывая время от времени небольшие поленца и сучки в печку.

— Стеша, очень прошу, ни в какие авантюры не лезь, как бы тебя не уговаривали кому-то помочь, куда-то что-то отнести, Краузе старшего не бойся, а вот сынка остерегайся! Посмотрим, как пойдет, но к весне что-то переменится, просто примечай все новое, необычное, не забудь про студентов! Пошли спать! — вскоре с лавки послышалось негромкое всхрапывание Лешего, а Стеша все никак не могла уснуть — думы одолевали.

Разбередил её душу Леший, сказав про Панаса, — сын хроменькой и слабоумной Ульки, мальчишка с малого детства рос замкнутым с людьми, но очень нежным и ласковым со своей недужной мамкой. Кто был его отец, так и осталось для деревенских большой тайной, мальчишка не был похож ни на кого из деревенских мужиков, а спрашивать Ульку — бесполезно. А мальчик рос умненьким, учился усердно, постоянно получал похвальные грамоты, успевал везде. Небольшой огород с овощами и картофелем всегда был обихожен, он не стеснялся сам стирать и полоскать белье, научился штопать свои немудрящие одежки, к тринадцати годам умел все, даже печь хлебы! Всегда аккуратный, в бедной, штопаной одежке, но чистенький и опрятный, мальчишка с детства снискал уважение всего села. Ребятишки никогда не задирали и не смеялись над ним или его мамкой, один Слепень рискнул как-то бросить в Ульку камень и обозвать её, за что был жестоко бит… К подрастающему Михневичу ребята тянулись, прислушивались, приходили за советами и просили помощи в учебе. Окончив школу, он, несмотря на отличные оценки, не захотел оставлять к тому времени уже совсем больную мать, год работал сначала помощником, а затем и комбайнером. К весне тридцать девятого уснула и больше не проснулась его бедолага-мамка. А Панас уехал поступать в Москву, с легкостью поступил в механико-машиностроительный институт им. Баумана, переименованного позже в МВТУ, и не видели в деревне Панаса уже почитай два года. Стеша постоянно выслушивала ворчание Панаса, когда по окончании школы сказала, что учиться дальше не будет: — Ты совсем глупая что ли, училась хорошо, зачем себя хоронить в деревне?

Но она была глуха к его разговорам, да и любовь всей жизни, Абрамов, скоро должен был уйти в армию, вот и не поехала никуда Стеша.

Утром Леш ушел затемно, пообещав появляться, а Гриня с Василем пошли учиться, первые дни на уроках в классе неизменно присутствовал кто-то из наблюдающих, но Ефимовна вела себя безукоризненно, учила детей писать и считать, читали вслух только книги изданные ещё до революции — нашлись в районной библиотеке сваленные в угол и никому не нужные.

Марья Ефимовна быстро сообразила, что за такие книги немцы ругаться не будут, а детям все польза, и, попросив разрешения у Шомберга, живенько смоталась с Егоршей за книгами. Собрала все, до единой, здраво рассудив, что даже плохонькие сгодятся на подклейку. За ремонт книг посадила самых надежных своих учеников, мало ли кто чего сболтнет, при том же сыне Гущева или Яреминой дочке.

Сын, кстати, истово ненавидел отца, постоянно сбегая из дому к своей глуховатой прабабке, которая доживала свой век одна-одинешенька, и рада была малому. Малой же, утащив со стола пьяных полицаев сало или ещё какую закуску, подкармливал свою старенькую бабульку, и очень переживал, видя отношение к нему сверстников «из-за поганых родителев». Бабулька, видя как малец расстраивается, добрела до Ехвимовны, о чем-то долго с ней говорила, и стала Ефимовна потихоньку подхваливать несчастного пацана, постепенно ребята под её воздействием уже не так зло косились на Кольку.

— Вот ведь как получается, у такого гнилого отца такой чистый парнишка! — вздыхала Ефимовна, — а с другой стороны — папаша все «болел», а и хорошо, ребенок рос в нормальной среде, вот и получился человек хороший.

Постепенно проверяющие перестали постоянно сидеть на уроках, но немцы прислали попа, вести уроки Закона Божия.

Шустренький, шмыгающий вечно простуженным носом, невзрачный мужичишко назвался диаконом Матвеем — голос у этого неказистого мужичка, наоборот, оказался звучным и красивым.

Марья Ефимовна не смогла скрыть удивления, мужичок, усмехаясь, сказал:

— Да, матушка, вот такая шутка природы, зато певали мы в иператорском хору, да!

Мужичок оказался с двойным дном, хитренько поблескивая глазками, он рассказывал детям о жизни Христа, о вере, и как-то незаметно вплетались в его мудрые речи небольшие рассказы о знаменитых былинных витязях, о князьях радеющих за отечество…

Ефимовна испугалась:

— Матвей… э-э-э…

— Ильич, — подсказал диакон.

— Матвей Ильич, Вы играете с огнем, не все дети умеют держать язык за зубами.

— Э, полноте, матушка Ефимовна, легенды и сказки никто не может запретить, я же легенды и сказки народов мира реку, а в них нет никакой политики.

И пришедший на его урок лично Шомберг с каким-то умиротворенным выражением лица слушал в конце непонятного для него урока сказку о Рапунцель. А однажды на уроке он запел церковную молитву… и все замерло вокруг, а его голос, казалось, заполнил все уголки, Ефимовна молча плакала, не замечая, что в дверях стоят и, раскрыв рты, слушают дивное пение диакона несколько старушек и три полицая.

Матвей же, увидев, что слушателей прибавилось, закончил пение словами:

— Многия лета чадам и домочадцам!

И все, про дивное пение Матвея стало известно всей Березовке, а через неделю к Шомбергу пришла делегация стариков и старушек с просьбой открыть их чудом сохранившуюся церквушку, вернее, часть её, бывшую при Советах складом.

Шомберг посоветовался с отцом и сыном Краузе — сообща решили, что вера никому ещё не помешала, а диакону вменено было в обязанности возносить молитвы за победу германского оружия.

Хитрющий Матвей и тут извернулся — стал петь молитвы на старославянском языке, которых знал во множестве, и понять, о чьей победе и какого оружия он поет, было сложно.

Зашел в стылый храм и Леший, пришедший пригласить господ немцев на охоту, постоял, помолился, истово перекрестился на образа — небольшие на писанные на досках иконы, натащили сердобольные старушки, а и кой какая роспись на стенах сохранилась, виден был лик Богородицы, с верхней, закругленной части на прихожан сурово глядел сам Иисус, — и пристально разглядывал служившего службу Матвея.

Тот, не переставая петь молитву «О Здравии» — а все приходящие в первую очередь молились и заказывали обедню о здравии своих родных и близких, — как-то незаметно подмигнул именно Лешему.

Леш постоял еще немного и пошел в комендатуру, а вечером диакон «случайно» забежал к Марье Ефимовне, в этом не было ничего удивительного, все уже привыкли, что Матвей постоянно заходит к «коллеге». Случайно же и поговорили с Лешим, так, ни о чем — про погоду, про виды на урожай, про восходы прибывающего солнца…

Немцы съездили на охоту, даже недоверчивый и постоянно недовольный сынок Карла, пришел в хорошее расположение духа — ещё бы, матёрый кабанище, уже кем-то подраненный как раз вылетел на него, а Фридрих хладнокровно всадил две пули, не двигаясь с места, кабан рухнул в двух шагах от редко улыбающегося немца.

Папаша Карл вопил на весь лес, коллеги тоже поздравляли, подавляя появлявшуюся в глазах зависть. Тут же заставили Лешего освежевать его, пока он с тремя солдатами-охранниками занимался кабаном, хорошо подвыпили под свежезажаренную на углях печенку, и разговоры стали более громкими и безбоязненными, да и кто услышит их в пустом лесу?

А слышали их в пустом лесу прекрасно… лежавшие неподалеку в маскхалатах Михневич и выживший молодой солдатик, которого спас великий их Самуил, напряженно вслушивались в лающую речь. Наконец, хорошо выпившие и разомлевшие немцы начали грузиться в машину, оставив после себя приличный бардак и выделив малую толику мяса Лешему, поехали восвояси.

— Ух, — выдохнул Леш поднявшимся из снега ребятам, — как же мечтаю я вот этими руками шеи посворачивать… завоевателям!

— Успеется, Лавр Ефимович, ещё успеется. Я, похоже, дождался, нужный нам немец скоро появится.

— А теперь бегом, чтобы кровь разогнать, там баньку поди крестник Стешкин приготовил.

— Мало кто знал, что у Леша была запасная «лежка», основательно сделанная и тщательно замаскированная. Вот там-то и выхаживал он своих раненых, там же имелась и банька, замаскированная большой кучей валежника. Мужики припустили бегом, а Леш, бурча и плюясь, наводил порядок на истоптанной поляне, не опасаясь, что кто-то увидит следы его ребятишек, немцы знатно натоптали, да и небушко хмурилось, обещая знатный и затяжной снегопад.

И снегопад не подвел — снег валил и валил, и, казалось, все погребено под этим большим слоем снега. И нет никакой войны, одна безмолвная белая пустыня вокруг. Немцам же снегопад прибавил головной боли, машины вязли в снегу, расчищенные колеи через час засыпало вновь, и многие машины, занесенные по стекла кабин, едва торчали из снега. Немцы набивались в дома, даже в ветхой избушке Гущевской бабульки остановились немцы. Два пожилых и один совсем юный ввалились с громким топотом, молодой начал было орать и замахнулся на бабку, но тут же умолк, получив затрещину от пожилого. — Гроссмутти, нихт боятс, дойче зольдатн нихт ершиссен.

— А я, милок, уже давно свой век отжила. От ня знаю чаго небо коптить ешчё приходится! — бабка нисколько не испугалась хрицев.

А хрицы удивили: послали куда-то молодого, и через час он, весь занесенный снегом, притащил охапку прутьев и кольев. Затопили печку, самый старший начал колдовать над варевом. Бабулька, чтоб не мешать, потихоньку, держась рукой за печку, ушла в закуток, старший опять дал подзатыльник молодому, сказав при этом на немецком:

— Эта старая бабушка большую трудную жизнь прожила, а ты, негодник, на неё замахиваешься. Она мне мою бабушку напомнила. Старость надо уважать!

Приготовив варево, налил в щербатую миску супу до краев и отнес гроссмутти:

— Битте, ессен!

— Стукнула дверь, и в избушку ввалился пацан с небольшой связкой сучков, увидев немцев — замер. — Унук мой это, ня трогайте!

Старший кивнул и молча налил ещё одну миску варева:

— Ессен, киндер!

Киндер не заставил себя долго ждать, подчистил в момент и, помыв миску, сказал немцам:

— Данке шён!

С пятого на десятое, едва подбирая слова, они объяснились с внучком, что долго не задержатся, как только прекратится ужасная погода, они, водители, двинутся дальше, пусть гроссмутти не боится, они мирные немцы.

— Да уж, мирные! — пробурчал себе под нос мальчишка. Снег валил еще день, и наконец-то прекратился, выглянуло холодное солнце, и по всей деревне засуетились, зашевелились немцы. Чистить дорогу согнали всех, даже школьникам младших классов велено было идти разгребать снег. И только к вечеру вызволенные из снежного плена машины, ревя и пробуксовывая, двинулись по проложенной танком колее, время от времени застревая, они потихоньку поехали дальше.

Гроссмутти старший немец оставил несколько банок консервов, немного соли и пару буханок дубового хлеба.

И к вечеру же хватились Гущева, жена была уверена, что он где-то пьянствует с Яремой, а дружки думали, что он отсиживается у хате. Искали долго, но так и не нашли. Только по весне, когда снег начал таять, нашли его неподалеку от дома. Оглядев и не найдя пулевых следов, решили, что пьяный заблудился в той круговерти, что случилась зимой. Собаке-собачья смерть, никто в деревне не опечалился, а пацан его, наоборот, перестал ходить с опущенной головой.

Весна совсем не спешила в сорок втором, март случился, как январь, за три дня выпало снегу как за месяц. Опять застревали машины в снегу, опять выгоняли всех на расчистку дорог. Еле-еле, по воробьиному скоку собиралась прийти весна, снег к концу месяца посерел начал просаживаться, но тепла все не было. Небо хмурилось. Казалось, на всей планете такая серая хмурая погода, видимо сама природа ужаснулась на непотребства, вытворяемые людьми, и наказывала род людской за слезы и смерти.

В Березовке было стыло, серо, уныло. Местные почти восстановили барский дом, Краузе-старший переехал туда жить, а сушеный сыночек наконец-то перестал торчать здесь постоянно и мозолить всем глаза. Теперь он наезжал или в воскресенье, или, случалось, посреди недели, а то и дней десять его вечно недовольную рожу не видели березовцы.

Дед Ефим иной раз составлял компанию Иоганновичу, сидели два пожилых человека, разговаривали обо всем, и забывалось порой, что где-то идет война, гибнут люди.

— Эх, Иоганнович, — как-то не выдержал дед, — скажи мне, чаго людям не хватаеть? Ведь жизня и так короткая. От мы с тобою — недавно молодежь были, а гляди, кости ломить, спина не гнеться, усе болить, а кагда устарели? Навродя от тридцатка только и исполнилася, ан нет, уже совсем старые деды.

— Ты-то, Ефим, настоящий дед, а я и дедом-то не стал. Старшенький карьеру делал, а Пауль… тот в науке весь, а так хочется быть уверенным, что не прервался твой род… дождусь ли?

Закончился март, половину апреля тоже была холодная, пасмурная погода, а потом как прорвало, за пару дней солнышко растопило большую часть снегов и застряли немцы намертво, в русской грязи. Поняв, что бесполезно что-то предпринимать, они, успокоившись, стали ждать, когда все подсохнет, а народ начал оживать, радуясь, что хоть солнышко их радует.

К маю стало подсыхать. Наученные горьким опытом и почти месячным сидением в непролазной грязи, немцы начали выгонять местных на строительство дороги, дело продвигалось, но когда дошли до Викешкина оврага, все застопорилось, болотистая местность как бы сопротивлялась дороге всеми силами, уложенные днем и утрамбованные камни, поутру оказывались в воде.

Немец, ведающий этим строительством, с каждым днем становился все злее. Через пару дней приехали ещё два каких-то важных немца. Долго лазили по оврагу, махали руками, доказывая что-то, долго спорили, потом видно пришли к общему мнению.

И начали деревенские рыть отводные канавы поперек склона, укреплять их камнем, через неделю вода из низинки стала уходить, и все вздохнули с облегчением.

Аккурат на первое мая появился Леший, опять радовались Гриня и Василь, опять он долго сидел вечером с Ефимовной и Стешей.

— Ничё, девки, — гудел он потихоньку, — не может того быть, что Россия загибнет, вот погодите, нарвется немец на пердячую косточку, и выбьют ему зубы, как Суворов говорил: «Русские прусских всегда бивали». Получили под Москвою, от ещё и в Берлине будем!

— Дай-то Бог, — кивала Ефимовна, — мы теперь все в церковь ходим, стоим, молимся про себя за наших-то, вслух ведь не скажешь, Агашка там постоянно крутится. Вроде как батюшке помогает, а то в деревне не знають, что Бунчуку все докладает.

— Записки о здравии и помине читает, а тут бабка Вишня её позорила, на усю дяревню, — смеясь сказала Стешка, — Агашка углядела у записке о помине раба божия Викентия и понеслась к Бунчуку. Тот прибег у церковь и хотел было заарестовать Вишню, а та дюже удивилсь, за чаго.

— А за то што ты мяне на помин написала.

— Хто сказав? Ах ты ж гадюка языкатая, до чаго ж ты гадина подлая. Прежде чем бяжать докладать, успомнила ба, што батька у мяне Викентий прозывался, не погляну, што здеся Викешка. Выдяру тябе усе волоса, ах ты ж подлюка подлая.

Весна не радовала штрумбаннфюрера Герберта фон Виллова совсем — настроение было под стать этой мерзкой весне в бедном, забытом Богом, углу Орловщины — райцентре Раднево. Грязь, серое небо, с которого непрестанно сеял мелкий дождь. Казалось, там, наверху, кто-то упорный тщательно просеивал сквозь мелкое-мелкое сито огромные потоки воды… и не верилось, что где-то светит солнце, и весна семимильными шагами шагает, оставляя после себя нежные ростки зелени.

— Брр, мерзость! — передернулся Герберт.

— Герби! — окликнул его Фридрих — старший брат его друга и однокурсника Пауля Краузе. — У нас в казино вечером будет заезжая певичка. Ну, не Марлен, но голосок имеется, придешь? Хватит сидеть отшельником, я велел закрыть архив после семи вечера, от твоей работы скоро взвоют все сотрудники. Да и по такой погоде только и остается сидеть за столиком и попивать кофе с коньяком. Признаюсь, у меня есть несколько бутылочек «Камю», так что жду тебя в казино, отказ не приму!

Герберт кивнул и, сморщившись, сойдя с крылечка, обреченно пошел по самому краешку дороги, стараясь как можно меньше вымазать начищенные до блеска верным Руди сапоги. Попадающиеся редкие прохожие старались уйти с пути мрачного фашиста, а поскольку места не оставалось, то люди наступали в лужи и грязь, чтобы пропустить фрица. Почти у самого дома, где квартировал Герберт со своим Руди, навстречу ему шлепали два мальчишки, один постарше успел отойти, а младший растерялся и застыл на месте, глядя на офицера огромными голубыми глазищами, которые на чумазом личике смотрелись как очень красивые цветы, выросшие на мусорной куче.

У Герберта что-то в душе дрогнуло, он остановился и жестом показал старшему, чтобы он забрал малыша. Шустрый старший схватил мальчишку и пыхтя перекинул через невысокий штакетник, в чей-то сад, и запрыгнул сам.

— Герр майор, Вы пожалели этих босяков?

— Руди, посмотри, что у них на ногах, и замолчи!

Как раз подошли к чистенькой хате, где разместили важную птицу из Берлина, в доме по соседству с Фридрихом Краузе.

Хозяев, конечно же, выселили, и в хате хозяйничал Руди — Рудольф Гельм, находящийся возле Герберта с семилетнего возраста, бывший ему и за няньку, и за дядьку, и за камердинера, и теперь вот за денщика.

Он по-свойски ворчал на Герби, когда никого не было рядом, а при людях это был исполнительный, недалекий, пожилой мужчина. Герберт дружески посмеивался не так давно над ним:

— Руди, ты не устал меня опекать, женюсь вот, так ты и в первую брачную ночь советы будешь давать мне?

— Сам разберешься, не маленький. Вон уже двадцать восемь стукнуло, — ворчал Руди.

Да только вот не заладилось с женитьбой у Герберта, и если бы не Руди… скорее всего, и Герберта уже не было в живых. Фон Виллов выкинул свои черные мысли из головы.

— Руди, я вечером в казино пойду. Ты не жди, ложись — знаю ведь, что по такой погоде твой ревматизм дает о себе знать, просил же не ездить в эту дыру со мной!

Руди что-то буркнул себе под нос, а громко сказал:

— Яволь, герр майор, сейчас почищу сапоги и форму отглажу!

Герберт, высокий, худощавый шатен, с запоминающейся сразу внешностью, этакий суровый мрачноватый- был точной копией своего отца и дядюшки Конрада, единственное, что у него было от матери Эрики — это глаза. Светло-серые, они в минуты душевного спокойствия казались серыми, отдающими в голубизну, если же Герби был не в настроении, становились насыщенно серыми, а в гневе глаза были как грозовое небо.

Руди привык угадывать его настроение по глазам. Сейчас глаза были насыщенно-серые — значит, опять вспоминает эту… Руди потихоньку вздохнул: — надо же было его ребенку приехать на пару часов пораньше в свое имение, без предупреждения, чтобы увидеть все это непотребство, творимое «невестой». Как он сумел удержать обозленного Герберта, не дать ему перестрелять всех этих мерзавцев, он и сам не помнил, знал в тот момент только одно — его ребенок не должен пострадать. Он до сих пор помнил, как, хрипя и задыхаясь, старался удержать Герби, моля Бога, чтобы Конрад успел, и Бог услышал Руди, Конрад появился вовремя, и теперь, во избежание последствий, и попали они в эту глушь, грязь, дикость, но такое переживаемо, пусть в Берлине все утихнет, а Герби, он в случае чего своей грудью заслонит — мальчик ещё и не жил толком.

В семь лет потерять родителей, остаться с вечно занятым дядей, перебивающимся случайными заработками. Это потом, после путча, знания и умения Конрада понадобились, и пошел фон Виллов в гору. К началу войны полностью восстановили родовое имение, Конрад имел звание полковника, Герби, после окончания университета, предложили интересную работу. Мальчик с таким острым аналитическим умом тоже быстро пошел по служебной лестнице, вот уже майор, и так не повезло… Но Руди твердо знал — Конрад все уладит, и поедут вскоре они обратно.

ГЛАВА 5

Фон Виллов впервые был в этом «казино».

— «Примитивно и убого, как и все в этой стране» — подумал он. Его острый ум тут же принялся анализировать факты, и он внутренне похолодел — выходило, по всему… что… Нет!! Я не буду думать об этом, это дело высшего эшелона власти!!

— Герр майор! — прокричал ему Краузе, сидевший за одним из отдельно стоявших на небольшом возвышении столиков. — Присаживайтесь. Здесь, конечно, не Берлин, но вполне неплохо кормят, и сегодня у нас ещё и фрау Элоиза в гостях!!

Фридрих на людях обращался к Герберту строго по уставу. Принесли местное блюдо под диким названием «Го-люб-ци», которые очень нахваливал Фридрих, говоря:

— Когда-то до революции у фатера была изумительная кухарка, которая готовила отличные блюда. Я был маленький, десять лет, но очень любил бывать на кухне и снимать пробу… Да, золотое было время!! Прозит! — он поднял рюмку с коньяком.

— Прозит! — дружно ответили Герберт и шеф местного гестапо Фриц Кляйнмихель. Пока они вкушали го-люб-ци и какой-то русский салат, на невысокой эстраде появилась фрау Элоиза.

Пышногрудая и пышнобедрая с вытравленными перекисью волосами, она имела вид дешевой портовой девки, но вот голос у неё оказался довольно-таки приятный, каждая песня вызывала бурные овации у сидящих здесь офицеров. У Кляйнмихеля после очередной рюмки, глядя на певицу, масляно заблестели глаза, а Герберт… заскучал, тем более, когда Элоиза запела песню «Лили Марлен», все вскочили и стали дружно подпевать, ему стало совсем неприятно. И не в певице, и не в песне было дело — просто все напомнило недавнее…

Герберт, зная ушлость гестаповца, начал усиленно изображать из себя сильно опьяневшего, и Кляйнмихель подозвал своего адьютанта, распорядившись, чтобы герра майора сопроводили домой. Герру майору только этого и надо было, начавшиеся шумные и пьяные разговоры, табачный дым, визги и вскрики местных жриц любви — все это душило его. На улице было прохладно, и Герберт, с удовольствием вдыхая такой чистый воздух — не спеша, чуть покачиваясь для достоверности, дошел до хаты.

Коротко переговорив с двумя часовыми, провожающие ушли, а Герберт, отправивший спать Руди, прислонился спиной к теплому боку печки — это единственное что в оккупированной стране вызывало у него восторг, он как-то сразу полюбил сидеть в темноте, ощущая приятное тепло и расслабляясь при этом. А когда он схватил простуду, и Руди загнал его на печь, он пригрелся и уснул, потом проснувшись пропотевшим, казалось, до невозможного — все белье было мокрым, с удивлением понял, что совершенно здоров, без всяких там лекарств.

Фрау Элоиза напомнила ему другую Элоизу… бывшую невесту. Элоиза Бауэр по отцу, ненавидела свою фамилию, в переводе значащую — крестьянин, и всячески стремилась поменять её как можно скорее. Наверное только из-за этого она и обратила свое благосклонное внимание на замкнутого, серьезного, вечно занятого Герберта фон Виллова. Конечно, Элоиза фон Виллов звучит намного весомее. Она начала планомерную осаду Герберта, хватило полгода — и не имеющий привычки бездумно и бессмысленно проводить свободное время Герберт сухо и деловито предложил ей отпраздновать помолвку, с последующей через полгода свадьбой. Элоиза попыталась было надуть губки и капризно поныть, что долго ждать, но сухарь фон Виллов был занят важной работой и отвлекаться на какую-то свадьбу? Когда дело требовало полной отдачи? Конечно же — нет.

Через два месяца началась война, Герберт был загружен, что называется, по уши, и свадьбу пришлось отложить до Нового 1942 года.

У Герби совсем не было времени, как неженатого, его посылали в командировки, недельные, но постоянные, он побывал в Париже, Праге, Вене, Брюсселе — домой, в имение вырывался редко, Элоиза же на правах невесты и будущей жены взяла в свои цепкие ручки управление хозяйством.

Дядя Конрад сильно любил лошадей. Когда жизнь наладилась, у них в имении появились два жеребца и пара кобылок. Дядя чаще бывал в имении, постоянно возился с любимыми лошадьми, и осенью с радостью узнал, что обе кобылки к августу дадут приплод. Элоиза упросила его взять в помощь пожилому конюху Вилли недавно выписавшегося из госпиталя крупного, здоровенного с руками, как лопаты, рядового Ганса Штраума, получившего серьезное ранение в ногу и не годного к строевой службе. Доходчиво поясняя, что такой мощный мужчина будет просто необходим при уходе за лошадьми, она упирала на то, что физическая сила этого мужчины всегда пригодится.

И действительно, Штраум вскоре стал правой рукой Элоизы, которая как-то ловко начала выживать экономку Мириам.

Но тут уж намертво встал Герби — выросший с Мириам, привыкший, что ворчливая, но сильно любящая его Мири всегда рядом, он даже слышать не хотел доводов Элоизы, считая это прихотью.

Блицкриг задохнулся. Вести с Восточного фронта приходили нерадостные, если в сентябре по всему Дойчлянду было приподнятое настроение, все ждали скоро падения большевистской России, дикторы, захлебываясь, перечисляли завоеванные города, постоянно звучали бравурные марши… то в октябре восторги стали скромнее.

Герберт, в отдел к которому стекались различные сводки, постоянно обобщал сведения и делал общий анализ, свои выводы предпочитая не озвучивать, с детства молчаливый, он, кроме дяди, ни с кем особо не делился своими наблюдениями.

Да и в отделе был уже прецедент — внезапно арестовали подающего большие надежды, блестящего выпускника технической академии ВВС — лейтенанта Георга Рихтера. В конце рабочего дня зашли два гестаповца и пригласили следовать за ними. Больше его никто не видел, хотя вина его была незначительной — просто вслух высказался:

— Что-то наши доблестные войска никак не возьмут Москву, германский дух что ли ослабел?

В отделе после этого прекратились всякие разговоры. А и так неразговорчивый фон Виллов совсем замкнулся в себе.

И только Пауль Краузе знал совсем другого Герби, только с Паулем он был веселым, ехидным, раскованным. Пауль много рассказывал ему про Россию, про свое детство, вывезенный оттуда в семилетнем возрасте, он много помнил и с грустью вспоминал свою усадьбу, деревенских друзей и подружек, красивую природу и кухарку Власьевну, украдкой от фатера и мутти кормившую в неурочное время набегавшегося и оголодавшего Пашеньку всякими булочками, блинами, расстегаями. Герберт слушал, с удивлением смотря на такого размягченного Пауля, который особенно нахваливал блины с икрой и красной рыбкой…

А сейчас, будучи здесь, удивлялся:

— Что хорошего в этом диком захолустье?

Но с окончательными выводами не торопился, ждал, настоящую весну.

Пауль перед отъездом предупредил его:

— Герби, мой старший брат, он натура сложная, злопамятная и нетерпимая, будь осторожнее. Кляйнмихель ещё этот там… подлый человек, я тебя предупредил, будь очень внимателен!

А Герби после происшествия с невестой совсем замкнулся в себе — вызвать его на какой-либо, кроме служебного, разговор было почти невыполнимой задачей.

В конце ноября начали привозить на лечение много обмороженных солдат с Восточного фронта. Все в один голос говорили, что морозы наступили — жуткие.

Элоиза ждала Герби, чтобы показать ему свадебный наряд, а он все отговаривался делами. После поражения германских войск под Москвой — официально объявленный «отход на зимние квартиры», работы у них в отделе стало непочатый край. Сухарь Герберт сумел как-то незаметно избавиться от Фогеля, что заложил Рихтера. Тот получил новое звание и постепенно стал этим кичиться, поясняя свое стукачество верностью рейху. В декабре потребовался в другой отдел знающий специалист, и Герби с чистой совестью порекомендовал туда Фогеля. Зная начальника спецотделения, можно было не волноваться — повышение в любой момент могло выйти боком кляузнику.

В отделе все так же молчали, но стало заметно легче дышать.

А Герберт, прикупив в Вене красивое колье и кольцо, после командировки сумел освободиться на день пораньше, и рванули они с Руди и присоединившимся в последние минуты дядюшкой в имение.

Элоизы в доме не было, растерявшаяся, враз побледневшая горничная рванулась было позвать госпожу, но Герберту не терпелось увидеть восторг в голубых, кукольных глазах Элоизы, и он, остановив горничную, чуть ли не бегом полетел в конюшню сам. Где же ещё может быть его невеста, как не возле лошадей?

Дядюшка уже был там, осматривая своих кобылок, возле него стоял какой-то посеревший Вилли, и у него заметно тряслись руки.

Элоизы не было видно, Герби пошел в дальний конец конюшни, где была небольшая комнатка конюха — там поселился Ганс Штраум. Из комнаты слышались какие-то громкие стоны… Герберт насторожился, и резко распахнув дверь, пораженно замер на пороге…

А в комнатке никто не заметил его прихода — не до того было. Его нежная, легко краснеющая невеста, абсолютно голая раскачивалась и подпрыгивала на лежащем под ней Гансе, а стоящий возле её лица юнец, закрыв глаза постанывал и приговаривал:

— Глубже, возьми ещё глубже… ох, как сладко!

Его невеста ублажала одновременно двух голых мужиков? Герби зажмурился, потряс головой… Невеста же, выпустив изо рта отросток, застонала:

— О-о-о-о, Ганс, давай же… я уже… сильнее… о-о-о-о!

За спиной Элоизы раздались хлопки, и она повернула свое облитое спермой лицо к порогу, Герби хлопал в ладоши…

— О, доро… гой? Ты почему рано?

А у Герби от этой картины, что-то перемкнуло, лихорадочно расстегивая кобуру, он выхватил пистолет.

— Мразь! — все трое пораженно застыли, фон Виллов прицелился, и тут на его руке повис Руди:

— Нет, Гер, нет! Не стреляй!! Зачем тебе за этих мразей отвечать? Конрад, Конрад!! — он орал изо всех сил, понимая, что с Гербертом ему не справиться.

Конрад, влетевший в комнатку, просек все мгновенно, каким-то чудом выхватил пистолет и вытолкнув племянника из комнаты, скомандовал:

— Всем к стене!! Не шевелиться! Стреляю даже на шорох. Так, хороши! Руди, звони в крипо!!

Элоиза, первой пришедшая в себя, слезливо заканючила:

— Герр Виллов!! Они меня заставили, они надо мной надругались!!

Тот, с которым она занималась оральным сексом, молодой совсем парнишка, упал на колени:

— Герр полковник! Не верьте ей — она сама меня выбрала из всех ребят, за мой самый большой размер!! Я клянусь жизнью!!

— Так, а ты что скажешь?

Ганс как-то мерзко ухмыльнулся:

— А почаще надо было Вашему племянничку объезжать эту кобылку. Она же озабоченная до самых гланд, ей одного мужика всегда мало, и играми этими мы занимаемся почти с первых дней моего пребывания здесь.

— Ты, подлец. Как ты смеешь? — завопила Элоиза, пытаясь сделать шаг к нему.

— Стоять!

А Герберта выворачивало за конюшней наизнанку от увиденного.

Приехавший местный глава крипо мгновенно просек ситуацию, велел всем троим одеться и тут же заковав в наручники, закрыл в комнате «любви», оставив Руди сторожить их.

Сам же пошел по имению расспрашивать всех проживающих. Часа через три пришел на доклад к Конраду.

— Картина невеселая, герр полковник. Невеста Вашего племянника с первых дней вела себя отвратительно, ходила везде с кнутом, постоянно избивала провинившихся, по её мнению, работников. И когда появился Ганс, все вздохнули с облегчением — у неё появились другие забавы. Она не вылазила из комнатушки Ганса, и если сначала он был там один, потом туда стали приглашать молодого Вальтера. Он долго не соглашался, отказывался, но Элоиза пригрозила, что натравит на его двух молоденьких сестренок Ганса, и опозорит их перед всеми. Вальтер недавно стал там бывать, а до этого были Петер и Георг, которых призвали в доблестную германскую армию. Почему все молчали? Так господа бывали редко, а потерять работу никому не хотелось.

— Так, — дядюшка долго молчал, потом сказал, — герр Шальке, пойдемте, поговорим.

Герберт, сидевший неподалеку, приканчивал бутылку коньяка и ничего не чувствовал, его, обычно пьяневшего с двух рюмок, коньяк не брал совсем, а так хотелось напиться и тут же уснуть, и спать как можно дольше, а проснувшись ничего не помнить.

Конрад фон Виллов долго разговаривал с криминальинспектором, который когда-то в далекой уже юности был дружен с Конрадом, даже одну фройляйн, было время, делили. Фройляйн предпочла бедному, имеющему всего одну пару штанов и маленького племянника, Конраду — герра Шальке, у которого были более зажиточные родители.

— Ну, что будем делать, Франц? Сам понимаешь, нельзя, чтобы мой Герби был втянут в эту грязь. Майн Гот, и это наивная, постоянно краснеющая девица?

Франц долго молчал, попыхивая ароматной сигарой из заветного ящичка Конрада. Тот не мешал ему, зная, что в изворотливости и хитрости Францу нет равных, и он искренне не завидовал тому, кто хоть раз имел неосторожность зацепить словом или делом герра Шальке. Как-то само собой получалось, что такие люди оказывались или врагами рейха, или происходили с ними всякие несчастные случаи. Мири, хмурая как ноябрьский день, вкатила тележку с коньяком и закусками.

Шальке потер руки:

— О, какой коньяк! Давно я такой не пробовал, из Франции?

— Будет, будет тебе коньяк! Ты думай, как из этого выпутаться?

— Уже, — блаженно вдыхая аромат коньяка сказал Франц. — Конни, ты что, меня не знаешь? Только вам с Гербертом надо быть в Берлине, скажем, через два-три дня, соберется невеста к жениху, и что-то случится по дороге — катастрофа, например? Я посмотрел, кроме Вилли, Мириам и горничной в имении никого нет, это хорошо, Мири за вас с племянником любого загрызет, а Вилли… тот будет молчать однозначно, в его возрасте куда он пойдет? Все же знают, что ты его из жалости держишь, доживает он свой век. Вальтер? Вот тут сложнее… — он помолчал, — так-так, точно, восточный фронт, если суждено — выживет, а нет — за фатерлянд погибнуть почетно. Его мутти сильно больна, он единственный работник в семье. Там три девочки-подростка, старшую возьмешь в горничные, а Вальтер… ради жизни мутти и швистер будет молчать, он парнишка не болтливый. Я только сейчас допер, отчего фройляйн Элоизу встретил у реки, не понял тогда… а с высокого берега противоположный в бинокль хорошо можно рассмотреть — там по жаре молодые ребята голышом купались. Вот она и приглядывала для себя у кого больше достоинство. Не повезло парнишке, не удержался. Да и в таком возрасте гормоны играют, сами такие были.

Герберт в понедельник отправился в командировку, на этот раз в Варшаву, вот там-то и догнала его весть из фатерлянда: дядя Конрад с большой печалью сказал ему, что сегодня, 19 декабря, по дороге в Берлин, погибла в автомобильной катастрофе его невеста, ехавшая в столицу с горничной и конюхом — по совместительству водителем старенького авто Гансом Штраумом.

Тщательное расследование установило, что виноват водитель — заснул за рулем, и машина улетела на крутом повороте в глубокую яму. Невеста, сидевшая на переднем сиденье, и водитель погибли сразу, а горничная, не приходя в сознание, через два дня.

Приехавший из Варшавы Герберт, естественно, первым делом посетил могилу невесты, долго стоял, опустив голову. Незаметно наблюдавшие за ним специальные агенты написали в донесении, что сильно опечаленный жених долго стоял в печали, к донесению была приложена фотография — поникший Герберт фон Виллов у могилы невесты.

Дядя Конрад целенаправленно и упорно говорил везде, как убит горем его племянник, как переживает потерю почти жены, сетуя на судьбу-злодейку.

А в феврале из главного ведомства пришел приказ, получив который, шеф Герберта надолго задумался-требовалось, ни много ни мало, собрать как можно больше данных и предоставить анализ об обстановке в отдаленных от линии фронта, оккупированных районах СССР. В Главке появились подозрения в правдивости донесений, слишком благостные сведения сообщались в них, хотя партизаны уже наносили существенный урон в технике и живой силе, особенную тревогу вызывали систематические подрывы железнодорожных путей.

Вот и выбрал генерал Дитрих самого внимательного, умеющего подмечать незначительные мелочи, фон Виллова. Выправили ему документы от интендантской службы, и поехал Герберт в инспекционную поездку. Маршрут у него был занимательный — по небольшим гарнизонам, где все было на виду. Много таких забытых Богом городишек он посетил начиная с Белоруссии, затем была Украина, а распутица застала его в Раднево, где он встретился с отцом и старшим братом Пауля.

И посмотрев, как говорится, изнутри на жизнь в «коммунистическом рае», у него где-то в дальней глубине души завелась крамольная мыслишка:

— И зачем надо было завоевывать эту дикую, непредсказуемую страну? Если уже сейчас, за девять месяцев потери германских войск составили ужасающую цифру?

Завоевание Европы теперь казалось увеселительной прогулкой. Но Герберт старался гнать от себя эти мысли, даже думать о таком было опасно, а уж озвучить — тем более.

ГЛАВА 6. с элементами фэнтези…

Весенний ветерок расшалился, начал крепчать, резко задувать, кружить по дороге прошлогодние листья и гонять всякие фантики-бумажки, нагнал тяжелые облака. Ждущая автобус женщина с чемоданом и приличной сумкой поежилась. Становилось прохладно, и тучи грозились пролиться приличным холодным дождем. Из-за поворота показался автобус, ожидающие пассажиры оживились, подтягиваясь поближе, а женщина не спешила, с её багажом, лучше подождать.

— Варвара? Ты? — окликнул её мужской голос.

Она повернула голову:

— Сергей Николаевич? Как я давно тебя не видела, сто лет точно!

— Привет, привет, ВарЮшка-перчатка, далеко собралась?

— Да вот, на историческую родину, пятнадцать лет все никак, а сейчас вот на недельку — дома побуду чуток, да на пару дней в Челябинск, с одногруппниками встретиться должны.

— Чего ты по автобусам будешь скакать, садись, довезу. Поезд когда?

— Да через два с половиной часа.

— Тем более, время есть, посидим в кафешке, пообщаемся. Я так рад тебя видеть!

— Взаимно, Николаич!

Варвара работала на одном предприятии с Николаичем Ищенко не так долго, но бывает так у людей — вспыхивает взаимная человеческая симпатия, без какого-либо сексуального подтекста. У них сразу получился контакт, оба искренне уважали друг друга, а жена Ищенко только посмеивалась, когда видела их вместе:

— Ребята, у вас симпатия где-то на уровне подсознания, Варь, не мечись попусту! Я знаю, что мой толстый Ищенко тебя как мужик… э-э-э… для интима не привлекает, тебе ж все стройненьких подавай.

Видела она несколько раз Вариного «подруга», не впечатлилась, пояснив, что её аппетитный и мягкий Серега лучше.

Неспешно поехали за автобусом, улица была однополосная, обогнать не представлялось возможности. Как-то резко потемнело, Ищенко чертыхнулся:

— Видимость совсем никакая, зад автобуса еле видно, а едем-то в пяти метрах, сейчас ещё и поворот дурацкий. О, что я говорил!

На повороте раскорячилась большая фура, автобус замер на остановке, пережидая, а из-за Ищенко резво выскочил крутой «Мицубиси» и рванул по обочине, объезжая застрявшую машину.

— Вот, и мы за крутыми поедем, — Ищенко потихоньку тронулся за ними. — Да что ж так темно-то?

Внезапно стало совсем-совсем темно, вокруг был только темный, какой-то вязкий туман.

— Придется подождать! — Николаич выключил двигатель, а на них с Варей навалилась громадная тяжесть. Николаич как-то шумно вздохнул и отключился, а Варвара слабеющим сознанием отметила, что становится легче дышать, и тоже отключилась.

Сколько она была в таком состоянии, может, несколько минут или часов, так и не поняла. Очнувшись, увидела — рядом свесив голову на грудь как-то рывками дышал Ищенко.

— Блин, мы же на перекрестке застря… ли. Ни фига себе, прикол???

Их машина стояла на небольшой полянке в лесу!!! Варя зажмурилась и потрясла головой, опять посмотрела — нет, лес никуда не делся, явно весенний, на деревьях едва-едва проклюнулись листочки. Она решила выйти, открыла дверь и еле вылезла из машины. Огляделась и присвистнула, на поляне, правее их девятки неподвижно застыла обогнавшая их крутая иномарка, ещё правее была, та ещё картина… Кем-то обрезанная половина фуры с товаром, державшаяся на задних колесах, а в месте разреза лежавшая на земле, и съехавшие как по горке товары валялись беспорядочной грудой.

— Ох, как болит голова! — она распахнула все дверцы в машине, заметив, что Николаич перестал рвано вдыхать.

На дрожащих ногах пошла к крутой машине, решив тоже распахнуть дверцы, похоже, в машины воздух какой-то ядовитый попал. Порадовалась, что дверцы были не на блокировке, открыла их, услышала какой-то шум и обернулась-за половинкой фуры оказалась ещё одна машина, старенький жигуленок, из которой молодой парнишка вытаскивал мужика постарше.

Варя побрела к ним.

— Уфф! — парнишка наконец-то вытащил мужика и, прислонив того к березке, посмотрел на Варю:

— Да, знатно нас закрутило, где это мы интересно оказались? Фу, как мутит, о, вон водичка вывалилась, я ща.

Парнишка принес две бутылки воды, одну протянул Варе:

— Пейте, может, полегчает!

Вода и впрямь помогла — стало намного легче, тошнота проходила. У березы зашевелился, застонав, мужик. — Ща, дядь Вань, помогу!

Напоили дядь Ваню, пошли к машинам, в Мицубиси охал и пытался выбраться водитель. Молодой мужик оказался здоровенным и могутным, и силенок Вари и парнишки, Костика, явно не хватало, Варя подсунула к губам мужчины бутылку с водой:

— Пей, станет легче, мы вот немного отошли!

Тот, не открывая глаз, сначала едва-едва, а потом с жадностью стал пить воду. Посидел минут пять, а открыв глаза, ошеломленно огляделся… И полилась из него славная, русская, всеми от мала до велика знаемая, матерная речь. Костик заслушался, а Варя тронула мужика за руку:

— Ты угомонись, у нас вон ещё сколько мужиков без сознания, давай, тормоши хозяина своего. Варя пошла к Ищенко, он тоже начинал шевелиться — напоила и его. Очухавшийся дядь Ваня занялся пассажиром, сидевшим на заднем сиденье «Мицубиси», а водила тормошил босса.

Часа через полтора все пришли в себя — бледные, охающие, с дикой головной болью, собрались возле полуфуры и пытались понять, где они и кто так лихо, по ниточке сумел разрезать фургон.

Здоровенный водитель-Игорь вдруг захохотал:

— Во, сейчас водила там мечется. Пол фуры кто-то свистнул.

Его босс — немногословный мужчина лет сорока, Сергей Алексеевич, сказал:

— Время к вечеру, надо определиться с ночлегом, ночи пока не жаркие. Посмотрим, что там еще есть, может, какие-то тряпки, на наше счастье имеются. Давайте, хоть немного разберем, чтобы знать, от чего плясать.

— Да, плакали мои новые джинсы и коры, вот, блин, невезуха! — в сердцах воскликнул Игорь.

— Дядь Вань, ты бы сходил, огляделся. Может, что и поймешь?

Костик пояснил всем:

— Дядь Ваня командиром разведроты был в Чечне.

— Ну тогда ему и карты в руки!

Мужики дружно взялись за разборку товаров, Варя аккуратно складывала их под разлапистой елкой: отдельно — еду, химию всякую, моющие — отдельно, благо, все было уложено на палеты — деревянные поддоны. Тщательно заматывала продукты пленкой, муравьи-то никуда не делись. Разборка подходила к концу — под елкой становилось тесновато, мука, сахарный песок, соль, крупы, макароны, всякие чипсы сухарики, фасоль в банках, какие-то рыбные консервы, три мешка картошки и морковь в пакете, почему-то отдельно от всего упакованного товара, под второй елкой салфетки, моющие средства, гели, кремы, шампунь, всякие средства от тараканов и прочие так нужные в повседневной жизни предметы, а в лесу как бы и ни к чему.

Народ не унывал, Игорь выразил общее мнение:

— Завтра по утру разберемся, поедем домой, куда нас бы не забросило, доедем. Во будет ржака, Сергей Алексеич, у нас экстрим получился. — И вдруг заорал: — О, вот она, зараза, йес!!

На последнем замотанном пленкой палете в больших коробках оказались мужские куртки и простенькие спортивные штаны, но как обрадовались все! Мужики, смеясь, перемерили все, выбирая каждый по себе куртки и штаны:

— Нашим братьям меньшим, китаезам спасибо, хоть кривенько сшито, но тепло! — Игорю с трудом нашлась куртка на его богатырские плечи, он не стал её застегивать, — все равно, теплее, чем в рубашке.

Мужики дружно оборжали Варю, которая, пыхтя, подворачивала длинные рукава.

— Смейтесь, смейтесь, а у меня пальтишко получилось, вот. — Она полезла в карман своей сумки и, вытащив тонкий ремешок, подпоясалась, показала всем язык: — Беее!

— Варвара, не обижайтесь, что мы смеемся, это, скорее всего, отходняк от потрясения.

— Да я все понимаю, и, ребятки, раз уж мы оказались здесь, и неизвестно, что впереди, может, нам пару дней придется из этого леса выбираться, давайте на «ты» перейдем.

Игорь тут же поддержал:

— А так намного лучше, легче и проще!! Алексеич, Вы… ты как, не против?

— Здесь-да!

— О вот и Иван, с разведки вернулся. Чё скажешь?.

Иван как-то грустно улыбнулся:

— Ничего конкретного, везде лес. И ни одного следа присутствия человека. Одно точно — это средняя полоса, но леса — или Мещера, которые далеко тянутся, или знаменитые Брянские. Может, я и ошибаюсь, может Подмосковье, только вот сомнения у меня, уж больно девственно чистый лес — нигде ни единого пакета от чипсов, ни пачек от сигарет, ни пластиковых бутылок.

Мужики приуныли, потом заспорили, а Иван полез в багажник «Жигуленка», повозился там среди каких-то железяк и вытащил помятый, закопченный котелок.

— Варя, если честно, жрать хочется — нестерпимо, может, что-то сваришь?

— Да, только на вас, проглотов, два раза придется варить.

— А откуда ты знаешь, что мы проглоты? Я вон на салатах сижу, худею, — хитренько посмеиваясь, спросил Ищенко.

Варя мысленно отметила, что её друган порозовел — у мужика частенько скакало давление, к тому же среди всех остальных мужчин, он оказался самым старшим, и она естественно переживала за него, тяжко он приходил в себя, ох, тяжко.

— Николаич, а то у меня своих мужиков нет, чай, аж три было. Сыны, особенно перед армией, это ваще страсть была — каждые три часа у плиты стояла.

— У меня вот, рыбка есть, карасики, я на озерке посидел с утра… хотел дома ущицу заварганить, да вот, не свезло, как говорит, младшенький.

И все удрученно притихли, подумав, как сейчас сходят с ума их близкие, наверняка ищут и плачут. Телефоны, бывшие у всех без исключения, не ловили связь, позвонить или СМС отправить не было возможности.

Тяжело вздохнув, Варя начала готовить, Иван — вот, что значит, бывалый человек, нашел неподалеку былинки дикого чеснока, какую-то травку-приправку, и поплыл на вечерней поляной запах рыбный.

Поев, мужики опять начали спорить, прикидывать, куда их занесло и как побыстрее выбраться и рвануть домой. Попили травяного чаю, и начали укладываться, как сказал Сергей — решили, чтобы не путаться Ищенко звать Николаичем, а Мошкова просто — Сергей.

— Надо переспать с этой проблемой, да и утро вечера всегда мудренее!!

Игорь, Ищенко и Иван, и Толя — молчаливый такой товарищ, нарубили маленьким топориком, (у Ивана в багажнике был — хозяйственный, однако, мужик) еловых лап, наложили их повыше и улеглись, Сергей и Костик, и Варя соответственно — в машинах.

А в Березовке, как немного обдуло и начали подсыхать дороги, собрались Гриня с Василем к своему любимому Волчку и деду Лешу. Особенно волновался Василь, с неделю как потеплело, он написал на маленьком кусочке картона:

— Волчок? Леш? — и каждый день показывал её Ефимовне и Стеше.

Ефимовна пошла до коменданта, взяла у него давно заготовленную стараниями Лешего и подписанную Фридрихом Краузе и шефом местного гестапо, Кляйнмихелем бумагу, разрешающую братьям беспрепятственно проходить через все посты.

Кляйнмихель ещё и посмеялся:

— Эти киндеры, что, твои протеже?

— Нет, помнишь охоту на кабана?

— Как такое забудешь, азарт, адреналин — чисто мужское занятие, а какой там егерь, богатырь.

— Так эти киндеры его крестники.

— Ну, тогда конечно.

И брели неспешно по дороге два худеньких, замурзанных пацаненка. На каждом посту их останавливали, Гриня доставал заветную бумагу, проверяющие относились по-разному: кто-то смеялся, говоря, что они важные птицы, раз сам шеф гестапо им выдал такое разрешение, кто-то начинал звонить, уточняя, правда ли, а на последнем посту пожилой немец как-то жалостливо долго глядел на них. Пробормотал что-то себе под нос, отправил молодого, настырного солдата, бывшего вместе с ним в будку — как раз резко зазвенел телефон, а сам, отойдя к шлагбауму и встав так, чтобы его не видно было из окна, сунул Грине завернутую в промасленную бумагу какую-то еду. «Ферфлюхт криг!! Шнеллер, киндер!»

Гринька, уже прилично понимавший немецкий язык — сказалось общение с Гансом, который все также приходил до Стьеша, автоматически перевел:

— Проклятье, война… а-а-а, проклятая война. Спасибо, дяденька.

Еда мгновенно исчезла у него за пазухой. Все ближе подступал лес, а Василь начал подкашливать, пришлось отскочить в глубокую лужу, когда из-за поворота выехала большая колонна машин, и отойти было совсем некуда, топкое место — вот и подпростыл ребенок в худых чоботах.

Уже к вечеру Гринька почуял неладное — Василь еле шел, спотыкался, на щеках появились яркие красные пятна. Дотронувшись до него Гринька сообразил, что младшой простудился и заболел.

— Василь, мы шчас это, — он посадил братика на сухой пенек, а сам захлопотал.

Под большой раскидистой елкой, на прошлогодней опавшей хвое устроил лежку, затащил туда братика и крепко-крепко обняв его, шепнул в ухо:

— Спи, младшой. Выздоравливай! Всю ночь Грине было жарко от Василя, а ранним утром, когда Гриня попытался его растормошить, он не реагировал. Гриня обнимал его, пытался кричать ему в ухо — бесполезно, и стало понятно, что до Леша они не дойдут, сил нести Василя у Грини не хватит, заплакал неунывающий Крутов, Никодимов по уличному. А потом он уже просто скулил, как потерявшийся щенок.

Иван рано утром, едва рассвело, опять пошел по лесу, надеясь по росе увидеть чьи-то следы. Ничего, только распевались, радуясь появившемуся солнышку, птицы, да резко выскочил из под ног и рванул вперед зайчишка. Иван по привычке сделал круг и внезапно ему почудился скулеж. Он прислушался… нет, не показалось, где-то скулил щенок? Волчонок?

Иван осторожно пошел на звук, не по наслышке зная, что может сделать мать-волчица, если тронуть её детеныша. И подходя ближе понял — плачет, а вернее, скулит ребенок.

Осторожно подойдя к елке, увидел двух пацанят, замурзанных, одетых в какое-то рваное тряпье. — Ох, ты! Один явно больной, не напугать бы! Варя? Точно! — Иван рванул бегом, по прямой тут было совсем недалеко.

Влетев на поляну, увидел Варю хлопочущую у небольшого костерка разведенного ранней пташкой — Толиком.

— Варя, — едва переводя дыхание, сказал Иван, — давай бегом, я найденышей нашел, маленьких, оборванных, один явно температурит, а второй уже даже не ревет, скулит! Я побоялся его испугать, а ты женщина!

Варя вскинулась:

— Толь, доваривай! Пошли скорее!!

Гриня уже охрип скулить, из горла вырывались лишь хрипящие звуки, и внезапно, нижнюю ветку их убежища кто-то приподнял, и послышался женский голос:

— Это кто здесь так жалобно плачет? Ой, мальчики, а я думала волчонок. Что ты, маленький, плачешь так горько? Давай-ка вылазь ко мне, а я твоего… братика, да? Братика возьму.

Тетенька, одетая как-то не местному, в какую-то странную одежду, ловко залезла под елку, взяла на руки Василя и охнув:

— Маленький, да ты весь горишь! — шумнула кому-то.

— Иван, принимай малыша, осторожнее, он без сознания!

Гриня, всхлипывая, вылез из под елки и, на миг ослепнув от яркого солнца, проморгавшись, опять удивился. Мужик, хороший такой на вид, осторожно держал Василя, а тетка, вылезшая из под елки, опять удивила: на ней были темно-синие штаны с карманами на заду и чудная куртка. Гриня насторожился — в штанах он до этого видел только немку, которая работала в Радневе в комендатуре и тоже носила штаны, только другие, галихфешные. Мужик же был одет в какую-то пятнистую одёжу, стоял возле куста, и виделось только его лицо.

— А вы хто? Немцы?

— С чего ты взял? — удивился мужик.

Его перебила тетка:

— Вань, у ребенка явно за сорок, давай бегом на поляну!

Ваня рванул трусцой, а тетка, взяв Гриньку за руку, потащила его следом:

— Давай, малыш, постарайся дойти, тут недалеко — братика надо спасать!

Гринька едва поспевал за ней — ослаб от слез и не ел со вчерашнего дня.

Тетка сбавила шаг, видя, что мальчишка еле плетется, потом присела на корточки:

— Давай на спину, держись крепче!

Гринька совсем удивился — немка явно бы его не понесла. Уцепился за её шею, и тетка быстро-быстро пошла вперед.

Навстречу ей широкими шагами торопился… такой огромный мужик, Гриня таких только у кино и видал.

Тетка остановилась, шумно дыша, а этот здоровый, в секунду снял Гриньку с её спины и держа на руках как маленького, пошагал на какую-то поляну. Поляна была небольшая, но чем-то заставленная, Гриня пока не разглядел, он увидел, что его Василя раздевают, и начал вырываться из рук здорового:

— Вы чаго? Ён же болявый!

— Тихо, шпендель, тихо, не видишь, его уксусом обтирают, чтобы температуру сбить? Давай-ка лучше умойся, а то ты на чертенка похож.

— Сам ты, чертяка! — буркнул Гриня.

Тетка меж тем укутала его Василя в какую-то громадную куртку, братика взял на руки этот Иван, а она полезла у сумку и бормоча себе под нос странные слова, «антибиотик точно есть», начала рыться в каких-то коробочках, че-то нашла, радостно потерла руки, достала какую-то круглую пуговку. Тут же начала её мять, налила в чудную кружку воды и кое как раскрыв Василю рот, приговаривая:

— Давай, маленький, глотай! — осторожно вливала ему в рот воду с чем-то.

— А вы яго не отравитя?

— Ня бойсь! — засмеялся здоровый, — чего у тебя такой чудной говор, где так говорят-то?

— У нас завсягда усе так кажуть.

— Где это у вас?

— У Бярезовке, у Радневе, да и у Бряньске тожа.

Здоровый присвистнул:

— Слышь, Алексеич? У Бряньске? Знаменитый «суровый Брянский лес», ты Вань угадал. Пошли, малой умываться, а потом кормить тебя будем!

Он налил на руки Гриньке какой-то дюжеть вкусно пахнущей жидкости, плеснул воды из чудной, никогда до этого не виденной пацаном бутылки — у него на руках оказалось как бы мыло.

— Во-во, отмывай свои грязнючие лапки, а то цыпки так и будут! Теперь мосю мой, смотри, чтоб в глаза не попало!

Дал вытереться какой-то диковинной мягкой тряпочкой… «фибр» чего-то, и потащил его к остальным мужикам, сидящим возля… и вот тут Гриня разинул рот.

Мужики сидели возля… машины??? Черная, сверкающая, непонятная…

Гриня попятился:

— Ты чё, мелочь? Никогда машину не видел?

— Такую-не… а вы точно не хрицы?

— Какие на… хрицы? Ты чё, такой лох, из какой-то глухой деревни чтоль, как Агафья Лыкова? — возмутился этот здоровый.

— Подожди, Игорь, не оглушай пацана! — Сказал тот, которого назвали Алексеич.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Гриня, а малого — Василь.

— А нас… — он назвал всех по имени, чудно, имена у всех были русские, а одеты все равно не по нашему.

— А скажи-ка, Гриня, где ты живешь, и какое сегодня число?

— Так эта, у Бярезовке живем, Орловской области, а число… — ребенок прикинул, — так, мы пошли чатвертага… ага, — он загнул пальцы. — А число седня сядьмое мая.

— Так, а год какой? — как-то уж очень напряженно спросил мужик Алексееич.

— Як якой? — удивился Гринька. — Тыща девятьсот сорок втарый!

— Как… ка… какой? — поперхнулся здоровый этот Игорь.

— Сорок втарый! — опять повторил Гринька.

Казалось, все онемели… смотрели на Гриньку и молчали.

Первым заговорил, самый полный мужик:

— Вот это да! Сорок второй, самый хреновый год!

Мужики как-то разом загомонили, самый молчаливый, Толик, растерянно сказал:

— А послезавтра — День Победы.

Гринька ничего не понял, когда все разом стали вспоминать победу какую-то…

— Попааали! Ни х… чего себе, заявка! — ошарашенно проговорил Игорь. — А ты ничего не попутал, Гринь?

— Игорь, ты что, не видишь, как одеты ребятишки, какие они худющие?

— Гриня, давай-ка поедим, а потом уже поговорим.

— Варюш, ты как?

— Я при малыше, пока нельзя его одного оставлять!! — тетка Варя так и сидела прислонившись спиной к другой машине, серого цвета, и держала на руках закутанного в какую-то одежду Василя.

— Раз сорок второй, наш антибиотик будет для него ударной дозой, думаю, к вечеру ребенок очнется и температура спадет!

А Гринька ел, нет, не так, он жрал!

Дяденька толстый, Николаич, жалостливо гладил его по отросшим волосам и тяжело вздыхал.

— Гринь, мы тебе немного погодя ещё дадим поесть, сейчас много нельзя — живот сильно болеть начнет.

— Дяденьки, а Василь мой… — его голос дрогнул, — точно у живых останется? — делая ударение на Е, спросил ребенок.

— Не боись! Иди сюда. — Игорь похлопал по коленке. — Садись, будем разговоры вести. Эх, в баньку бы тебя, да отмыть как следует.

— Ага, а хрицы будуть цепляться, шчас як ты грязный, оне и не глядять на нас, вшей боятся. Энтого, как яго… а, — тифу.

Гриня рассказывал их нехитрую жизнь этим странным русским, которые простому удивлялись, вон как Ванька Лисов, ну тому пять годов и есть, а энти узрослые жа… Кагда сказал про мамку, притихли, долго молчали, а потом опять спрашивали: про отступление наших, про полицаев, про старого Краузе — который ничё мужик, а вот его засохший Фридрих — гад противный, про деда Ефима, про Бунчука, которого дед Леший по мордасам лупил за них с Василем…

И вот тут-то не выдержал Игорь, как он матерился!! Гринька в жисть такого не слыхал, он в восторге повернувшись всем корпусом к Игорю, взирал на него, опять открыв рот!

— Игорь, угомонись!

Гриня ешче чаго-сь им говорил, чувствуя, что засыпает.

— Разморило пацана, ты его вон на сиденье положи! — услышал он сквозь сон.

Гриня спал на чем-то мягком, было ему тепло и снился батька, который говорил:

— Сынок, як вы там без мяне?

А Гриня по-взрослому докладывал яму:

— Усе ничаго, бать, только за тябе боимся!

А мужики сидели, задумавшись, ошарашенные случившимся.

— Николаич, ты еще не родился тогда?

— Нет, у меня батя только в июне сорок второго на фронт ушел, восемнадцать исполнилось, а я родился через двенадцать лет — последышек у родителей. Пока только мать в невестах числится.

.

— А моего только в конце сорок третьего призовут, по отцу у меня — надо же так совпасть — брянские корни. — задумчиво сказала Варя.

— Моя бабуля у немцев до прихода наших работала. В этом вот, сорок втором и угнали. Мамку мою оттуда привезла, я фактически наполовину немец, мамку ещё там соседский парнишка, что был с бабулей вместе был угнан, на себя записал — немцы-то с недочеловеками как бы не должны были связываться. А тут хозяйский сын на неё запал, вот и подсуетился хозяин. Бабуля не любила вспоминать, морщилась всегда, только перед смертью матери рассказала, что фактически она никакая не Бутова, а Мирау — Мария Иогановна, блин. Так что я сейчас, здесь — фольксдойче, мать русская, отец — немчура, — вступил в разговор Толик.

— А у меня бабулин брат неженатый, уже без вести пропал. Вот в две третьем прислали бумагу, подняли его возле знаменитого Мясного Бора. Ездили мы с ней туда, на Девятое мая как раз. Зрелище, я вам скажу не для слабонервных, сам войны хлебанул, но там… сорок пять гробов и только три с именами, у одного медальон, у другого котелок, у нашего на ложке алюминиевой фамилия выцарапана была и с инициалами, дата рождения и город, вот и нашли. Я думал, бабуля не переживет, а она, наоборот, аж просветлела вся, поисковиков всех перецеловала, за брата нашедшегося благодарила. Дома добавили к родителям на кладбище его портрет — она земли немного взяла оттуда и всем сказала, что вернулся наш Ванька домой. Да, лихое и тяжкое время было, — это уже Иван.

— Мужики, завтра с утра надо машины маскировать, самолетики-то только фашистские летают здесь, наши ой как далеко. А не ровен час — одна бомба и нам каюк, — ещё добавил самый, как оказалось, опытный из них — Иван.

— Вань, ты в каком звании-то дембельнулся? — влез Игорь.

— Капитан!

— Ну, значит, и тут быть тебе капитаном.

— Игорь, я точно знаю, что короткая стрижка была у солдат Красной армии, немцы по стрижке определяли и арестовывали, сразу, рус зольдатен. — Вспомнила Варя прочитанное из книг.

— Пусть сначала найдут, а если что, мы себе стрижку подпортим, выстрижешь, вон, своими маникюрными ножничками мне клоками, и получится, как после тифа.

— Ага, только личико у тебя и хфигура, как раз тифозные, — сказал Сергей.

— У меня дед пока ещё воюет, а батя в ремесленном на станочника учится, четырнадцать всего исполнится. А дед, уже в сорок пятом в Германии…

— Да, на самом деле, наверное по всему СССРу бывшему не найдешь ни одной семьи, где бы не было погибших, раненых, пропавших, — очень серьезно сказал Игорь, — у меня вот бабуленция — медсестрой с сорок третьего, мужиков на себе таскала, надорвалась вся, как батю сумела родить, до сих пор удивляется. А была деваха крупная, я, похоже, в неё уродился, родаки-то у меня оба среднего роста.

— Так, — подвел итог воспоминаниям Николаич, — с утра маскируем все, что можно, а потом будем думать, как и где искать или партизан, или местных нормальных.

Варя, когда уже совсем стемнело, позвала Ивана:

— Вань, помоги мне малыша переодеть, пропотел весь, и теперь не горячий.

В этих же китайских куртках затесался тючок с какими-то детскими костюмами, там, в 2013 на них бы и не глянули, а сейчас Варя безумно радовалась, что есть во что переодеть ребятенка.

Когда его переодевали, ребенок открыл глаза, и в свете фонарика его огромные голубые глаза поразили Варю:

— Какой же ты Василь, ты же маленький василек.

Ночь прошла спокойно, только Иван спал, что называется, в пол уха, в пол глаза.

Утром, вставшие пораньше мужики, негромко переговариваясь, прикинули, как и куда лучше спрятать машины — на их счастье поблизости росли несколько разлапистых елей, вот туда и загнали машины, стараясь потщательнее замести следы. Колея в недавно вылезшей траве обещала быстро зарасти, а вот что делать с половинкой фуры?..

Варя приготовила легкий супчик для Василька, а для мужиков запекла картошку и попросила Игоря ножом открыть консервы — котелок был занят.

Проснувшийся Гринька суетился возле мужиков, подсказывая им и частенько очень дельно.

— И откуда ты, шпендель, только все знаешь? — ворчал Игорь.

— У нас дед Никодим усе умееть, от я и приглядывался. Батька як уходил, вялел быть за старшого. Я и ня думал, што и деда ня будеть, от и осталось мяне быть за старшого, пока батька воюеть. Вон, Ефимовна усех трех сынов потяряла, два на ахвицеров выучились, а Пашка добровольцем. Эх…!!

Варя увидела, что маленький Василек проснулся и недоуменно смотрит вокруг:

— Гриня, иди, Василек проснулся, тебя не увидит — испугается, незнакомые кругом.

Братец тут же рванул к младшому, на ходу засовывая в карман какие-то болтики-гайки.

— Василь, як ты мяне напугал, я весь обревелся, хорошо, добрые люди попалися. Они хорошие, наши, ня бойсь, а тетька Варя тябе спасала. Якиесь ликарства давала. Айда знакомиться!

— Здравствуй, Василек! Ох, какие у тебя глаза красивые, чисто цветочек василек в поле, знаешь такой? — Василь кивнул. — Вот и хорошо, малыш, мы сейчас с тобой немого поедим, много пока нельзя.

— Гриня, давай, знакомь нас с братиком! — прогромыхал Игорь.

Василь сначала испуганно дернулся, потом как-то светло улыбнулся, а у взрослых защемило в груди. — Да… кино смотреть и вживую такое увидеть… — негромко сказал Николаич.

Гриня важно и торжественно знакомил Василя с мужиками, малыш подавал свою худенькую ручку каждому и мужики осторожно пожимали её.

Варя посадила его к себе на колени и начала кормить ребенка с ложки, приговаривая:

— А мы потихоньку, помаленьку и весь супчик съедим, Грине не оставим.

Василек замотал головой.

— Оставить?

Тот кивнул.

— Значит, оставим.

Приговаривая, Варя совсем не обратила внимания, что мужики как-то враз замерли, а Гриня шебуршался в недалеких кустах.

— Варя, замри! — негромко сказал Иван.

Варя вскинула голову и ложка выпала у неё из рук, прямо передней сидел и скалился громадный… нет, не пес, точно, волчищще. Она испуганно вздоргнула и покрепче обняла ребенка.

А Василек заворочался и ужом вывернувшись из её захвата, шагнул к волку. Варя зажала рукой рот… Василек же в три шага добрался до волка, крепко обнял его и начал целовать волчью морду.

— Боже! Что сейчас будет???

А волк, вдруг привстав, повалил мальчика на землю и стал тщательно вылизывать, как-то по доброму порыкивая.

Мужики и Варя, все так же не шевелились, а от кустов завопил Гриня:

— Волчок!! Волчинька!

Волчок, перестав облизывать Василька, молнией метнулся к Гриньке, и процедура облизывания повторилась, только в этот раз Гринька вопил во все горло и старался обхватить волчью шею.

— Вы чаго, мужики, испугалися? Эт же наш Волчок, он, знаетя, який? Дюжеть добрый!

— Да уж, такую «собачку» и назвать доброй! — буркнул Игорь, хотел подойти к Варе, когда от кустов раздался какой-то гудящий голос:

— Стоять! — и щелкнул взведенный курок.

А Гриня, вывернувшись из под волка и отпихнув его:

— Иди к Василю!! — закричал: — Дед Леш, это наши, настоящия!! Не вздумай стрелять, они Василя спасли!! Деда, выходи, они хорошия!!

!! — Ты уверен, Гринь? — загудело из леса.

— Деда Леш, они Василя вылечили, ён вчора совсем умирал!

Мужики стояли, кто где, не двигаясь, Варя держала Василька на коленях, а из-за дерева как-то внезапно нарисовался… чистый леший.

Могутный мужичище, немного ниже Игоря, но весь такой кряжистый, заросший по самые глаза какой-то сивой бородищей с винтовкой наизготове, он неспешно вышел на поляну.

— Сразу говорю, вся поляна под прицелом. Убежать не получится.

— А никто и не собирался бежать, — негромко сказал Иван.

— А ты кто таков, шустрый?

— Капитан Российской армии в отставке — Иван Шелестов!

— Ишь ты, капитан, а чего не в армии? Погоди… ты сказал, Российской, а не Красной?

— Именно — Российской!

— Странно… а ты? — он кивнул на Игоря.

— Водитель в фирме «Олимп».

— Как водитель? Такой здоровяк, война идет, а он — водитель… — Ну так это у вас здесь война. А у нас, почитай, сколько уже… — он подсчитал в уме, — шестьдесят восемь лет, как закончилась.

— Это где это — у вас?

— В России.

— Какая Россия? У нас тут СССР!

— СССР почил уже… сколько, Алексеич?

— Двадцать два года, — ответил тот.

— Вы что белены объелись? Странные какие-то все, одеты черт-те во что, вы не шпионы ли?

Николаич вздохнул:

— Похоже, нам очень долгий и трудный разговор предстоит, давайте-ка присядем.

— Хмм, ладно, но учтите, вы все…

— Да вижу я вашего стрелка, плохо маскируется — за версту видать, — ухмыльнулся Иван.

— Ишь ты, прыткий какой, капитан, опыт имеешь??

— Да, боевые действия в Чечне.

Леший пробормотал:

— Вы меня совсем запутали! — сел возле Вари, протянул руки Васильку и бережно обнял его:

— Ты чего Василь, болел?

Тот кивнул, доверчиво прижавшись к нему.

— А во что это ты одет? — Леший уставился на красующуюся на груди у ребенка аппликацию человека-паука. Василь указал на Варю.

— Она тебя так одела? Чудно, — он пощупал материю, — как-то странно…

Василь развел его руки и полез к волку, тот покорно лег, подождал когда ребенок уляжется на спине и потихоньку пошел по поляне.

— Ну, поясняйте, кто вы и откуда?

— Как к Вам обращаться?

— Леший меня все зовут, — прогудел он. — А нас… — все назвались, — скажите своим, пусть не дергаются. Мы в машинах документы возьмем, вон у тех елок они.

Леший не поленился, пошел с мужиками, а увидев «Мицубиси», удивленно замер.

— Это что за чудо? — Он ошарашенно потрогал её. — Я такого и не видывал??

— Еще не скоро такая и появится, — пояснил Сергей Алексееич, — в начале двухтысячных только и начнется производство.

— Таак, ещё непонятнее!! — Посмотрел на две другие машины, покачал головой. — Пошли, поясните, что все это значит??

Ему подали паспорта, он открыл первый — оказался Варин — и попросту завис. Неверяще прочитал, задумался, долго-долго молчал. Опять посмотрел в паспорт и удивленно уставился на неё:

— Здесь написано, что Вы родились в одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году?

— Да, все так.

— Но, сейчас же сорок второй — ещё шестнадцать лет… — Он начал смотреть остальные паспорта, бормоча при этом, — пятьдесят четвертый, шестьдесят девятый, семьдесят второй, семьдесят четвертый и восемьдесят пятый… Вы? Да нет, не может быть!!

Народ из будущего, имевший представление по фильмам, в которых чего только не случалось и переживший уже первый шок, наблюдал неподдельное изумление и неверие у этого только что сурового, ничему, казалось, не умевшему удивляться, мужичины.

— Ничего не понимаю, ничегошеньки… Панас, хади сюды! — гаркнул он на весь лес. Минуты через две на поляну вышел высокий, худощавый молодой человек, тоже с бородой и какими-то встопорщенными волосами. Настороженно глядя на всех, подошел к Лешему, тот молчком протянул ему паспорта:

— Смотри-ка, я ничего не понял, вернее, понял, но поверить никак не могу!!

Теперь уже этот Панас завис надолго. На поляне все молчали, только заливисто смеялся Гринька и порыкивал Волчок.

— Делаа… получается вы из, как яго…

— Будущего, мы из 2013 года, а завтра у нас великий праздник — День Победы!! — дополнил Иван.

— Да ты што? — встрепенулся Леший. — Значит, сломали гаду хребет? Когда же?

— Не скоро ещё, в сорок пятом, но сломали, да!! До Берлина дошли, всю Европу почти освободили, там союзнички в сорок четвертом зашевелились, а то бы и до ла-Манша дошли.

Леший истово перекрестился:

— Жива, жива Рассея-матушка.

— А чё ей сделается? — хмыкнул Игорь, — нас как говорится, трахают, а мы крепчаем! Непредсказуемая нация — пьем по-черному, материмся, а попробуй, тронь, — он вытянул кулачище, — зубы выбьем!!

— Мужики, вы не врете? — как-то жалобно спросил Панас. — Не могу поверить!!

— Поверь, мил человек! — Николаич посмотрел на них и спросил, — небось голодные, давайте, мы вас накормим и за встречу, по чуть-чуть, коньяка бутылка завалялась вот в машине.

Леший крякнул:

— Похоже, и впрямь наши!! Немец, он гад — кредитный, никогда от широты души выпить просто так не предложит!

&nbs Выпили понемногу, поели пищу будущего, и мужики дружно стали думать, что делать с половинкой от фуры, тем более, Леший сказал, что над лесом частенько кружит «рама». -Эх, сейчас бы сюда гранатомет с подствольником, низколетящие самолеты и вертушки только так подбить можно, — вздохнул Иван.

Леший прогудел:

— Надеюсь, армия у нас что надо?

— Сейчас дельный мужик стал министром обороны, перемены уже видны, а было… разлюли-малина. Долгий это разговор, за почти семьдесят лет ох и много изменилось, после войны разруха была — в девяностых не лучше, зато на барабане лихо президент наш умел. — Сплюнул всегда уравновешенный Алексееич.

Походив вокруг половинки, Леший подумал, постучал по железу и сказал:

— Надо разобрать бы, да вот стучать топором на весь лес…

— Зачем стучать, у нас есть инструменты с собой — раскрутим, разрежем, ты только скажи, куда все это спрятать.

Мужики облепили половинку как муравьи, и, негромко переговариваясь, начали раскручивать, распиливать ножовками по металлу, которых оказалось аж две, быстро оттаскивали распиленные части, пока под те же елки.

Вскоре Леший собирался перевезти на лошади все в недальний овраг, где имелись подмытые выемки и болотистое дно:

— Ни одна собака туда не полезет, кроме разве Волчка! Что я хочу сказать? Вам сказочно повезло, вы попали в хорошее, скажем, место. Километрах в трех-четырех начинается болото, считается непроходимым, и на этой стороне, кроме меня, да вон деда ихнего, никто и не бывал.

— Не, дед Леш, меня дед сюда водил, перед тем как потеряться, я почему сюда и пошел с Василем, хотел быстрея. А Василь, вишь, заболел, от я испугался, думал, усё, каюк яму.

— Волчок бы вас нашел, только вот Василя долго выхаживать бы пришлось. Ты думаешь, чего я здесь оказался? Волчок со вчерашнего дня с ума сходил, волновался, а вечером меня за штанину тащить начал, ну куда по-темному то, утром и двинулись с Панасом за Волчком, он, вишь, как вас чует. — Ага, ешчё и Пашку Ефимовны, увсягда находил, куды б ён не схоронился.

Гриня, посчитав разговор законченным, убег к Василю и Волчку, а Леший сказал:

— Ну что, мужики, будем перебираться ко мне, на дальнюю заимку? Там у меня два служивых живут, одного бы точно не довезли до своих отступающие, а второго, младшего лейтенанта, командира батареи, деды наши сначала за убитого посчитали. А он вот выжил, правда, слаб ещё, но живой. Вот им точно не надо знать, что вы оттуда — мало ли, диверсионный какой отряд заблукал у лясу, — на местном наречии выразился Леший. — Не, они ребятки надежные, но время лихое, не ровен час… С их ли слабым пока здоровьем попадать в лапы к Кляйнмихелю, жуткие ведь дела там творятся. Да и война закончится, а особисты-то останутся, так ли? Великий вождь народов-то сколько ещё проживет?

— До пятьдесят третьего.

— Тем более, человек слаб, поделятся вот так с кем, а кто и донесет, ведь в психушку всех упекут или под 58-ю, КаэР подведут. А там разговор один: Ершиссен!

— Что такое КаэР? — спросил Игорь.

— Историю надо было читать, а не боевики-ужастики смотреть, по этой статье лихо расстреливали, особенно в тридцать седьмом. В шестьдесят первом только признали перегибы. А сколько ни за понюх отсидели? Не знаю, правда или байка народная, но вот подотрешься ты в коммуналке газеткой с портретом товарища Сталина, а ушлый соседушка донесет, и вперед… лет на десять, если повезет. А то ещё каким-нибудь шпиёном для солидности объявят и все… — это уже Варя добавила.

— А ты, Варь, похоже, много читала?

— Почему читала? Я и сейчас книжный алкоголик, только вот про войну мало кто теперь пишет. В старых-то книгах всегда «ведущая роль партии» выпячена, нельзя было без этого.

— А что? — изумился Леший. — Сейчас и коммунистов нет?

— Есть, да только они на третьих-четвертых ролях, не гегемон уже, ща Единороссы у руля, партий всяких много.

— И что, Генсек позволяет?

— У нас сейчас Президент, нет Генсеков и Политбюро тоже.

— Ух, ты, не доживу я до этих времен, а жаль.

— Больше скажу, — добавила Варя, — в двухтысячном году, точно, были канонизированы и объявлены святыми Николай Второй с семьей.

— Да ты что? Царя-батюшку оболганного — и в святые? — ахнул Леший. — Не врешь?

— Нет, сейчас они… как это? А, страстотерпцы, и Николай считается не Кровавым, а Кротким.

— Истинно так, — широко перекрестился Леший, — подтверждаю, истинно кротким был наш царь-батюшка, что его и погубило.

— А ты, дед, откуда знаешь? — вылез Игорь.

— Служивым я был до конца семнадцатого года, Лейб-Гвардии Гренадерского полка штабс-капитан! — говоря это, Леший как-то враз подтянулся и стал выше, куда только делась его старость.

— Ух ты! Вот и наши деды на Девятое мая такими орлами идут, залюбуешься. — Николаич кивнул сам себе. — А в войну ведь опять стали гвардейские дивизии? Варь, ну-ка, скажи?

— В сорок втором уже гвардия была точно, самые отличившиеся в боях дивизии, а к концу войны чуть ли не все армии были гвардейскими.

— Да, чую я, информации я узнаю… через край.

— Дед, а Панас твой, он как? Не протреплется, молодой ведь.

— Я в него верю, парнишка много чего видевший и с детства умеющий молчать, кремень.

— А мальчишки?

— Василь у нас пока молчит, наверное, до Самуила — если останется живым наш старый доктор, или какое потрясение опять, тьфу-тьфу, не случится. А Гринька — это Никодимушка, друг мой старинный, у этого никогда не поймешь, где правда, а где привирает. Вот Родя — батька ихний, тот мужик прямой, сдается мне, и Василь такой же будет в него. Гринька же… «тут ничаго путняга не добьёсси», да и кто поверит полуголодному пацану? Посчитают за его фантазии.

Нагрузившись как мулы, пошли в «вотчину» Лешего. Дойдя до болота, пошли гуськом, шаг в шаг за Лешим, тяжелее всех идти было Игорю, его приличный вес доставлял немало проблем, он постоянно сквозь зубы чертыхался и проваливался почти по колено.

— Блин, плакали мои новенькие ботинки.

— Я тебе лапоточки сплету, — прогудел Леший. — Так, тут постойте. А то ребятишки напряглись, я пойду их обрадую.

Минут через десять Леший шумнул:

— Идите сюда!

Возле непроходимых зарослей какого-то кустарника, это сейчас — а летом, тем более разрастающегося, стояли двое молодых мужчин. Один пониже, худой, в чем душа держится, бледненький, а второй совсем ещё пацан, они настороженно и внимательно смотрели на подходящую компанию.

Ситуацию разрядил Игорь:

— Чё вы такие строгие, как не родные, давай знакомиться, меня Игорь зовут! — Он протянул свою лапищу и осторожно пожал руку худому.

Тот ответно пожав представился:

— Младший лейтенант Красной Армии Серебров… Иван.

Второй же кратко сказал:

— Матвей!

Варя тут же захлопотала:

— Ох, какая у меня теперь большая семья, котел нужен для супа.

— Есть, есть, котел — с царских времен ещё имеется. Матюш, ты Варе поможешь? — Да, конечно! — тут же отозвался Матвей.

Пока готовили, разговорились. Матвей остался без матери в двенадцать лет, она просто не вернулась с работы. Мальчишка как раз в это время гостил на каникулах у стародавнего друга отца — никогда не виданного Матвеем. Вот он-то и сумел отправить пацана аж в Архангельскую дальнюю деревню, где Матвей под чужой фамилией и жил, так и в армию пошел Ивановым, хотя по матери он — Селивёрстов, а по отцу и не знает.

— Если суждено живым остаться, то после войны, опять же, если жив тот стародавний друг отца, постараюсь все таки узнать все про свои корни.

— «И вот как сказать этому мальчику, что правду он если и узнает, то только в ох как далекие семи-восьмидесятые, а то и позже? Господи, сколько ещё таких вот Матвеюшек лягут в землю, пока до этого проклятого Берлина дойдут?» — Варя тяжело вздохнула.

— Варвара, извините, а Вы что, недавно болели?

— С чего ты взял?

— Да прическа у Вас… как бы это сказать… непривычная. Женщины до войны все больше с кудрями ходили, всякими валиками волосы закалывали, а у Вас, как у мальчишки.

— «Н-даа, вот так и прокалываются наши агенты в Европах-Америках на мелочах: то ложку в чашке оставят, то спички ломают… Слава Всевышнему, что я не из шпиёнов!» — подумала Варя, а вслух сказала:

— Да понимаешь, длинные волосы у женщины — это всегда проблема, особенно сейчас. Мыть, сушить, кудри завивать — тем более, да и скитаясь, можно и вшей приобрести, опять же за волосы никто ухватить не сможет, если что. Вот и упросила парикмахера перед этой… хмм… командировкой подстричь покороче.

— «Видел бы ты, мальчик, современные прически… когда девчонки стригутся ассиметрично, одна половина выбрита, а на другой волосы глаз закрывают, а ребята ходят чуть ли не с косами.»

— О, супец наш уварился, давай-ка на стол накрывать!

Матвей засмеялся:

— Вы прямо как в дворянском доме жили.

— Чего нет, того нет, не довелось! — посмеялась вместе с ним Варя.

Матвей и вездесущий Гринька шустро достали «люминиевые миски и ложки» накромсали чудного московского хлеба, Иван и Василек нарвали дикого чеснока и, усевшись, все дружно заработали ложками.

После такого сытного обеда Василек уснул прямо за столом, уткнувшись в теплый мех сидящего рядом Волчка. Мальчика перенесли на невысокий топчан, к нему тут же залез Волчок, а с другой стороны привалился Гринька:

— Ох, як я по тябе скучал, Волчинька! — бомотнул он, обнимая волка со своей стороны. Мальчишки посапывали, Леший отправил отдохнуть и своих мальчишек — слабы ещё после ранений-то.

А с остальными и Панасом сели думать думу, как быть и что делать.

— Значит так, мужики… и Варя, — начал говорить Панас, — Игоря в люди пускать нельзя — слишком уж заметный и его стрижка, сразу же привлечет внимание, тут же арестуют. Толик… вот с ним можно что-то придумать, фольксдойч… можно и например, в торговлю сунуться, ну не самому торговать, а, допустим, кой чего из вашего товара предлагать, правда, предварительно придется все почти пересыпать, нет пока таких красивых упаковок даже у фрицев.

Толик пробормотал:

— Я и торговля? Из проектировщика — в торгаши? Но выбирать не приходится…

— Николаича тоже в Радневе можно пристроить, ремонт какой производить — возраст-то не служивый, а что толстый, так может, у него водянка.

Николаич улыбнулся:

— Я, если суждено, вернусь стройным на здешних-то харчах, моя «водянка» быстро сойдет и без диет, жена не признает!

— Иван… не, Иван, тебе тоже нельзя, от тебя за версту несет военным.

— Погоди, Панас, — прогудел Леший, — а если к Краузе в имение, типа завхоза, он мужик мастеровой, скажем, списали из армии по здоровью, ведь не соврем?

— А проверят?

— Запрос пошлют? В Московскую область? Это здесь они ещё что-то могут, а туда им ходу нет, да и не в Берлине же мы. Немного подержим на своем подножном корме, волос вон седой у него проглядывает и бороду такую же пегую отпустит, годков пять и накинет.

— Сергей? Тут надо крепко думать, его трудно замаскировать под крестьянина, уж больно замашки у него… барские, что ли.

— Ну, раз барские — будем думать. А Варя?

— Про Варю, — опять прогудел Леший, — есть у меня одна задумка. Ты меня не труси, я помозгую.

— Костик… ну тебе тут с пацанами и быть, пока. А там посмотрим, может, в охрану на дорогу удастся пристроить, а так только на работу в рейх мгновенно «завербуют», это у них так называется. Ты кто будешь по профессии?

— Студент, второй курс, а специальность — дизайнер.

— Что такое дизайнер?

— Проектировщик, у меня вот ландшафтный дизайн, это проектирование парков, усадеб, высадка деревьев кустарников расчет планировки, чтобы усадьба выглядела без шероховатостей, ну, чтобы углы или какие-то некрасивые постройки замаскировывать деревьями, всякими лианами, много чего.

— Так, интересно, я подумаю, как Карлу такое преподнести… Ох, сколько проблем с вами, но зато интересно-то как, а то я тут в своем медвежьем углу зарос мохом. Карл-то мужик нормальный, вот Фридрих, тот, да, зануда и гаденыш редкий, чистая маман. Ну да я тоже не лыком шит, он зубы об меня обломает.

Костик и солдатики Лешего мгновенно нашли общий язык, только Костику приходилось придерживать язык, вот как объяснить ровеснику из сороковых про мобильники, компьютеры и прочие достижения науки и техники?

Гриня же безоговорочно и сразу отдал свое сердце Игорю, он хвостиком ходил за ним и чуть что, старался ткнуть его в бедро костлявым пальцем. — Шпендель! — перехватывал его мосластую руку Игорь, — ведь дождешься.

А когда уж очень доставал хватал его, поднимал над собой и слегка тряс. Гринька счастливо заливался, а из карманОв постоянно высыпались какие-то Гринины «богатства». Чего там только не было, Игорь как-то раз попробовал рассортировать, но быстро махнул рукой:

— На фига, скажи, тебе всякие обрывки веревочек, гвоздики, пробки?

— Пригодятся!

Иван же с первых дней дотошно расспрашивал Сереброва про первые дни войны, про всякие мелкие нюансы. Иван, который Серебров, его с легкой руки Игоря стали звать Иван-маленький, хмурился и нехотя отвечал. Больше всего угнетало всех отступающих отсутствие прикрытия с воздуха.

— Знаешь, к такому не привыкнешь, обидно, нет наших красных соколов… Вон, перед войной как парад, так наши самолеты, соколы-орлы… как пели-то: «От тайги до Британских морей Красная армия всех сильней!» Оказалось же… Так жутко, когда ты лежишь кверху воронкой, прикрыв голову руками и понимаешь, что ты полностью беззащитен, а эти суки… кто-нибудь из молодых не выдерживает вскакивает, бежит очумелый, а по нему очередями… Эх!! А страшнее всего в глаза женщин, детей и стариков смотреть, как вот объяснить, почему мы отступаем? Кто виноват, что ни патронов, ни горючего… Мне вот двадцать два, а внутри наверное семьдесят за этот почти год сравнялось. Ты не думай, я немного оклемаюсь и буду пробираться к нашим.

— Знаешь, Вань, — помолчав, проговорил Иван, — лучше ты партизан ищи, наши все равно вернутся. А с особистами проблем меньше будет, партизанил ты, и все вокруг подтвердят, а из окружения когда выходишь, сколько проверок, да и какой особист будет. Попадется скотина, и штрафбат, а там почти так же, голый энтузиазм-мат — ранили, значит снимается судимость, убили, тоже неплохо, домой напишут — пал смертью храбрых.

— Ты откуда знаешь?

Иван чуть не ляпнул, что в книгах и фильмах об этом много чего пишут и показывают, но вовремя прикусил язык.

— Да, встречался недавно вот с одним таким окруженцем, в госпитале.

А вечером тихонько спросил Варю про штрафбаты.

— Точно не помню, но летом сорок второго они были, в сорок первом точно нет.

— Значит, я поперек батьки в пекло полез, да ладно, будем надеяться, Ванюшка позабудет про даты. Вот ведь ситуация, вроде все свои, а постоянно себя окорачивать приходится, как бы лишнего не сказануть.

&nbs Варя с Николаичем отвели Лешего в сторонку:

— Извините, извини, Леший, но вот нам неприятно тебя так называть, кличка какая-то, может, человеческое имя скажешь?

Тот помолчал, что-то прикидывая, а потом махнул рукой:

— Да кому вы, пришлые, можете меня заложить, да и нет пока здесь ушлых ГПУ-НКВДешников, не наблюдается… Лавр Ефимович Лаврицкий я.

— Ух ты — круто Лавр Лаврицкий! — восхитилась Варя.

— У нас в семье испокон веков у мужчин два имени — Лавр и Ефим. Мне вот выпало Лавром уродиться. А сынок, видишь ли, Матвеем назван, не знал я того, что сын у меня в восемнадцатом народился! Помыслить не мог, а то б непременно Ефимушко был, ну да теперь поздно что-то менять.

— Значит так, завтра отметим Победу, — Леший опять истово перекрестился, — а десятого дойду я с мальцами в райцентр и до Березовки, посмотрю, что и как, да словечко нужное кой где оброню.

— Лавр, я вот подумала, у меня с собой прилично таблеток-мазей набрано, кой чего свои лекарства, кой чего купила для родственников — просили. У ребят в машинах есть обязательные медаптечки, лекарства более сильного действия, имей в виду, мало ли чего. А Ване Сереброву антибиотик немного надо попить, чтобы кашель его дикий прошел, ты уж как-то поясни, типа новая разработка медиков, пока засекреченная и только диверсионным отрядам и выдается.

Ох, Ефимыч, врать приходится как сивым меринам, и все пользы для, не запутаться бы, — вздохнул Ищенко.

— Варюш, а мазь у тебя какая-то заживляющая имеется? У Матвеюшки-то рана плохо затягивается, я все примочки делаю из трав, да как-то не очень…

— Да есть!

— Значит, я его в баньку, вчера протопленную отправлю, а потом ты его посмотри, а?

— В баньку мы, наверное, все не против, после вашего болота-то, да и пацанят погреть не мешает.

— Хорошо, малость подтопим.

— Леший! Хорош Варвару охмурять! — заорал Игорь. — Ты мне лапти обещал, в ботинках хлюпает!

— Матюш, там в дальнем ларе, достань-ка!

Матюша кивнул и с любопытствующим и сующим во все нос Гринькой мгновенно скрылся из виду, как пропал.

— Э, а где ребятишки?

— Да у меня тут землянок понаделано, чтобы чужой глаз не зацепился.

Ребята вынесли несколько пар настоящих, виденных только в книгах, фильмах и музеях, лаптей.

— Во, разбирайте. Кому какие подойдут, с вашими обувками, да по лесу… за месяц развалятся!

Пока подбирали лапоточки, Николаич вспомнил песню:

— Эх лапти, да лапти, да лапти мои! Лапти лыковые, вы не бойтесь — пляшитё. Тятька новые сплятеть!

Посмеялись, нагрелась банька, по-быстрому помылись, почаевничали.

Варя обработала гноящуюся рану Матвея, привязав ему мазь «Левомеколь», приговаривая при этом:

— У фр… у фашиста клятого боли, у союзничков поганых боли, а у Матвеюшки — заживи! — тот застенчиво улыбался, а у Вари сжималось сердце от его ран и худобы. Сунула Ване Сереброву желтую капсулу, велела проглотить и вскоре все разбрелись по лежанкам-землянкам.

Едва рассвело, Иван, который старший, разбудил Варю, спавшую с детишками:

— Варюш, ты просила разбудить!!

— Да-да, встаю!

Варя вышла на утреннюю зорьку, кругом стояла нереальная тишина, солнышко ещё только просыпалось и нехотя, как-то лениво, начинало подъем. На бледно-голубом небе чуть начинали розоветь темные, ночные облака, и в лесу робко пробовала голос первая пичужка. По траве и низам стволов деревьев стелился туман, все казалось замершим, но воздух был…

— Господи, и сейчас, в это время идет жуткая бойня! Эх, люди-человеки! — негромко сказала Варя.

— Варь, а сколько, так называемых, конфликтов, было после Великой Отечественной и будет ещё?

— Да уж!

Ваврвара пошла проверить тесто — ещё с вечера Леший показал ей свои запасы, и Варя сильно так удивилась, увидев какой-то глиняный горшок с закваской.

Леший пояснил, что он много лет делает закваску-дрожжи на шишках хмеля, ребятишкам ржаные лепешки выпекает. Варя подивилась, она где-то что-то слышала про хмель, но не думала, что такие дрожжи есть реально.

— Бабы наши в деревнях только ими и пользуются, — прогудел Леший.

И замесила она тесто на пирожки, не сильно-то и надеясь, что получится что-то путное, завернула квашню в какие-то тряпицы и оставила в теплой бане, наказав Ивану разбудить её пораньше. А сейчас удивленно смотрела на выпирающее из большого таза, хорошо подошедшее тесто.

— Надо же!!

Все еще сомневаясь, разделала тесто, и когда из небольшой избы, где была русская печка, пополз ароматный дух выпечки, мужики, потягиваясь и щурясь на вставшее уже солнышко, потянулись на запах. — Умываться, марафетиться и за стол. Гриня, не таскай пирожки, хватит всем. Лавр, твои дрожжи — это что-то, не ожидала!

А я, голубушка-Варварушка, ими ух сколь давно пользуюсь, сначала плохо получались, а потом, живучи в лесу-то, наловчился.

Мужики не заставили себя долго ждать, и вскоре все собрались за столом. Матвей и Ваня удивленно разглядывали богатый для них стол, а мужики из 2013 с грустью думали о том, как сегодня празднует и гуляет Россия.

И было по утру три тоста: ЗА ПОБЕДУ! За РОДИНУ! Третий же — за погибших.

А потом негромко, не сговариваясь, запели. Сначала: «Вставай, страна огромная!», потом «Катюшу», «Три танкиста», «Землянку», «Смуглянку» и под конец не выдержали — спели «День Победы».

Как слушали их местные… казалось, они не дышат. А на последней песне встали все. Гринька, мгновенно запомнивший припев, громче всех восторженно голосил:

— Этот День победы порохом пропах!!

Беззвучно пел и Василек, повторяли слова — День Победы! — Матвей и Ваня, а Лавр не скрывал слез.

— Ох и уважили, мужики! Одно скажу: силен русский дух!

И весь день мужики были задумчивыми, все в глубине души находились там, дома, со своими родными и близкими, и как никогда понимали, что вот этот День Победы дома у всех был не радостным. Наверняка сходили с ума от неизвестности родные, а они пока все живые-здоровые не могли послать весточку из сорок второго.

Леший неспешно собирал свой сидор, укладывал какие-то сушеные травки, завязанные в чистые тряпицы, семена, положил мешочек мелкой картошки Ефимовне на посадку. Гринька с Василем, Костик и Матвей притащили много дикого чеснока, промыли в бегущем неподалеку ручье, и Леший принялся заворачивать его в мятую оберточную бумагу.

— Че дурью маешься. Вон в пакет клади и все! — удивился Игорь.

Ты чего, умник? — возмутился Иван, — а как он там объяснит, что это такое и откуда, в лесу нашел? Это у нас все ближние леса загажены, можно все что угодно найти, а здесь если только оружие и то где-то неподалеку от шоссе, нет, скорее проселочных дорог.

— Ох, как тяжело за базаром следить! — пробурчал недовольный Игорь. — Трудно к такому привыкнуть, это мы ещё на самом деле удачно попали, а представь — вывалились бы где-то в городе или селе, кругом фашисты, и мы в отключке…

— И очнулись бы в гестапо. Это да! — вздохнул Николаич. — Мы с Варварой с нашим-то давлением уже бы там были, — он указал пальцем на небо. И удивленно произнес: — Э, а я третий день свои обязательные, «будь они неладны-наркомовские» таблетки от давления не пил, и вроде ничаго, как Гриня скажет.

— Точно, Николаич! Если суждено вернуться нам, жена тебя не узнает, скажет, вали отсюда, аферист. А у меня мамка-паникерша. Небось вся уже изрыдалась… Да и жениться вот собрался, — задумчиво произнес Игорь, — эх, невезуха. Что такое не везет?

— Не везет, это когда руки или ноги оторвало снарядом, или в плен, суки, раненого, — буркнул сидевший тут же Серебров, — остальное все, наоборот, хорошо, живой — значит, ещё этих гадов покрошу!

И увидев, как вскинулись Иван и Сергей, махнул рукой:

— Да не суетитесь вы! Понял я, что вы не отсюда — много чего в вас настораживает, вон одежда, вид у вас непривычный, вы такие… как бы это сказать… видно, что не хлебанули вы войны — не видели бомбежек и отступления. Слов много непонятных: мобила, комп, интернет, — с трудом произнес он незнакомое слово, — но вот после песен понял я, что вы наши, что ни на есть — русские, а откуда вы — не столь важно, лишь бы этих сук побольше уничтожить.

— А и верно, — прогудел Леший, — раз ты такой внимательный, чего уж скрывать, пока мы все в одной каше будем вариться. Матвейка тоже такой догадливый?

— Да, мы ещё вчера обратили с ним внимание на… — он задумался, подбирая подходящее слово, — необычность ихнюю. Но трудно представить вот, например, Игоря, засланным фашистами.

— Но, но, но, ты это не очень, я ведь не посмотрю, что ты худой и кашляешь, за такие слова и схлопотать можно! Моя бабуля Орденом Славы третьей степени награждена и медалью «За боевые заслуги», не считая там всяких юбилейных, за спасение раненых.

— А какие ещё награды давали нашим? — заинтересовался подошедший Матвей.

— Много чего, солдатам самые почетные — Ордена Славы трех степеней, ну, это как в царской армии был Георгиевский крест, медали: За Отвагу, За Боевые Заслуги, звездочка конечно, самая высшая — Герой Советского Союза, то есть. А у военачальников — там «Орден Победы» с брильянтами, ещё ордена Суврова, Кутузова, Нахимова, медали всякие: за оборону Москвы, Ленинграда, Киева — ещё города, потом за освобождение Праги, Будапешта, за взятие Берлина, за победу над Германией, а уже осенью сорок пятого японцы нарвались. Там совсем быстро их уделали, — добавил Иван-большой, — кстати, георгиевская ленточка сейчас у нас повсеместно, на день Победы — все стараются приколоть или прицепить на грудь.

— А мелких пацанов и девчушек в военную форму родаки одевают, прикольно, идет такой карапуз в гимнастерке, галифе и пилотке и цветочки дедам дарит.

— Что такое прикольно?

— Ну, смешно, любопытно.

— Вот, таких словечках и засыплешься ты, Игорек, — проворчал Сергей.

— А меня туда не пустють, рожей не вышел, блин. Эх, а я бы поглядел на этих вояк.

— Эти вояки пока что, на коне, пол Европы под ними, а у нас ещё Сталинград впереди, — проговорила Варя.

— А что Царицын-Сталинград? — заинтересовался Леший.

— Если совсем коротко, то все лето наши будут отступать, допятятся до Сталинграда, а там упрутся, город разрушен будет до основания, Волга будет гореть от горючего, но к концу года начнут гады получать по зубам, итальяшек под орех разделают наши, к новому году вся шестая армия под командованием Паулюса, вроде, фельдмаршал он? Да, точно, — попадет в окружение, в январе сорок третьего сдастся в плен, и в Германии будет трехдневный траур. И станет эта Сталинградская битва началом конца фашистов, потихоньку-помаленьку начнут наши зубы им выбивать, летом, в июле будет Курская битва, вот там окончательно станет ясно, что будет им… — Варя замялась, подбирая слова. — Большой трындец! — дополнил Игорь.

Леший, Ваня-младший, Матвей и пацанята слушали их, затаив дыхание, как какую-то чудесную сказку…

— Господи, дожить бы до сорок пятого, до Победы! — Как-то торжественно сказал Леший. — Вот я-кадровый офицер царской армии, много чего видевший в эту дурацкую революцию, волею судьбы оставшийся здесь, не уехавший в эмиграцию, хотя была возможность, живущий здесь под неусыпным надзором гпу-шников, сильно не любящий коммуняк, и как нормальный русский человек, мечтающий сейчас только об одном, чтобы как можно больше уничтожить этих завоевателей, третий рейх или как там ещё! Сидели бы в своем Дойчлянде, сколько горя и крови на их совести… Слушаю вас, и душа распрямляется, опять повторюсь — велик русский народ! Неважно, кто ты по национальности: грек, татарин, калмык, казах, самоед, осетин — все мы Русские, и нет такой силы, способной сломать нас! Ещё Федор Тютчев больше семидесяти лет назад сказал: «Умом Россию не понять! Аршином общим не измерить! У ней особенная стать, в Россию можно только верить!»

Утром ушел Леший с ребятишками, а оставшиеся мужики сноровисто стали обустраиваться: рубили отмеченные ещё с осени хозяйственным Лешим погибшие деревья, аккуратно обрубали сучки, укладывали в штабеля стволы и стволики-работа кипела. Ивана-маленького, как слабого, определили Варе в помощь, а он и рад был помочь женщине, которая дала ему одну чудную таблетку — капсулой называется, и мучивший его всю зиму жуткий кашель заметно ослаб. Варя улыбнулась радостно, сказав, что пара-тройка этих капсул поставит его на ноги.

А Леший с ребятишками, надевшими сверху на необычные костюмчики свое рванье, неспешно шагали в Раднево. Леший переносил через большие лужи своих пострелят, частенько присаживался отдохнуть, видя как упрямый Василь идет из последних сил, но на руки к нему категорически отказывается. На постах их долго не задерживали. Почти все немцы знали, что этот громогласный Берг-манн (Человек — гора) люччий фройнд герра Краузе и его сына, а страшный Кляйнмихель его уважительно величает — Гроссёгер.

Вот и добрались до Раднево часам к пяти. Оставив ребятишек возле пустынного в этот час базара, мальчишки присели на пустой прилавок и нахохлились, как два воробья, а Леший пообещав, что он быстро, пошел доложить Кляйнмихелю, что для охоты все готово, «„чтоб Вы, гады утопли в болоте!“» А из стоящего неподалеку дома районного полицая и стародавнего знакомца вывалился пьяный и злой Бунчук.

Ему сегодня сделали серьезное внушение и предупреждение за бардак в его деревне — два дня назад заявился к отцу Фридрих Краузе и кто знает, что ему понадобилось у полицаев, но зайдя туда, он увидел, как сказал бы Игорь — «картину маслом». Из пяти полицаев находившихся там, включая и Бунчука, три не могли даже головы поднять, а Викешка все же сумел встать, качаясь. Правда, сразу же улетел в угол от кулака Фридриха. Тот не стал орать, брезгливо вытер свою перчатку о занавеску, серую от грязи, впрочем. И указав на самого трезвого полицая, трусливо вжавшего голову в плечи, произнес: — Через день — этого в управу.

И вломили Бунчуку знатно, а поскольку ему сказать было нечего, он молчал, зверея про себя, что его такого услужливого не ценят совсем, а он сколько уже сделал для новой власти: список коммуняк и комсомольцев ещё до их прихода заранее написал — не его вина, что многие из этого списка успели смыться. Выследил и доложил лично Кляйнмихелю про жену Решты — зам главы коммуняк. Хотя выслеживать и нечего было, донес сосед, что она осталась у друзей. И что с того, что бабенка лежала не вставая? Муж-враг, вот и отвечай. Были на его совести две семьи местных полуевреев, мстил Бунчук всем, кто хоть как-то был виноват в том, что когда-то он из успешного непмана превратился в бандита-бродягу-уголовника. Жалел, ох как жалел он, что не сумел насладиться местью своему заклятому врагу — Никодиму Крутову. Жила в глубине его души мыслишка, что жив гад-Никодимушка, уж больно изворотлив был мужичонка. Вот и нажрался с горя мутной вонючей самогонки у знакомого ещё по тем временам, теперь тоже полицая, Перхова Мотьки. Злоба кипела в нем и рвалась наружу… а тут такое везенье — сидит паршивец этот, чистый Никодимка, на базаре, а вокруг никого, и взыграло ретивое…

Широким щагами, пошатываясь, он попер к ребятишкам.

Гринька, увидев его сжался:

— Василь, беги до комендатуры, может, Леш выйдеть уже.

Василь бочком соскочил и побежал к комендатуре. Там у входа жестами стал показывать, чтобы вызвали большого человека, но часовой не понимая его, только отмахивался и отгонял. И тут открылась дверь и на крыльцо вышли два немца — одного Василь запомнил хорошо — он не стал толкать его в большую лужу, а жестом велел Гриньке забрать и подождал, пока они уйдут с дороги.

Василь умоляюще сложил руки на груди и стал смотреть на этого немца. Немец равнодушно глянул на него, потом как-то замер на секунду и внимательно всмотрелся в умоляющие глаза ребенка.

— Вас ист лос? — спросил он.

Василь дрожащей рукой показал на рынок, где Бунчук, взяв Гриньку за шкирку, громко орал и уже замахнулся. — Руди, шнеллер!

Герберт фон Виллов узнал мальчишку, вернее, его необычные глаза. А когда тот указал в сторону пустынного рынка, где какой-то полицай начал лупить худенького киндера…

— Руди, шенллер!

Фон Виллов быстро зашагал туда. Одно дело, когда мужики разбираются, а тут мелкий киндер и здоровый менш.

Герберт дотронулся до плеча мужика, обычно, едва завидев офицера, эти унтерменши вытягивались в струнку и подобострастно кланялись. А этот… резко сбросив его руку, опять замахнулся на киндера, говоря какие-то странные слова:

— Никодимово отродье!!

Фон Виллов, теперь уже со всей силы рванул этого полицая на себя и, развернув, с удовольствием впечатал в его красную, жирную, воняющую перегаром рожу кулак. Тот, выпустив пацана, отлетел к прилавку, и заревев быком, вскочил:

— Хальт!! — возле его ног прогремела автоматная очередь. Тот остановился и только тут увидев на кого он пытался броситься, упал на колени, прямо в лужу.

От комендатуры на звуки автоматной очереди бежали патрульные и семимильными шагами несся какой-то огромный мужик. Опередив патрульных, он в секунду, взглянув на сжавшегося, плачущего Гриньку, все понял и, не останавливаясь, с разбегу пнул ногой полицаю в лицо… Тот, взыв, упал рожей в лужу.

— Утоплю, сволочь, в этой луже!

— Найн! — раздался за его спиной голос Кляйнмихеля, который, перед этим разговаривая о предстоящей охоте, дошел с Лешим почти до выхода, и теперь тоже подошел сюда. — Найн! Дизе… — он проговорил по-немецки длинную фразу.

— Ну если так, то ладно, а то я его сам, голыми руками удавлю.

— Найн! — подоспевший переводчик перевел для Бунчука:

— За нападение на офицера Германской армии, неповиновение властям будет смертная казнь.

Так и стоявший на четвереньках в луже Бунчук, пополз было к Герберту:

— Я не хотел, не узнал… — пытаясь поцеловать сапог, но кто ж ему позволит. Патрульный брезгливо повел автоматом:

— Штейн ауф! Шнеллер!

А через два дня, на площади, возле комендатуры, согнанные под дулами автоматов, местные жители наблюдали радостную для многих картину.

Избитый, с лицом, превращенным кем-то в кровавую лепешку, на помосте стоял… Бунчук-кровопийца, предатель и гад. Переводчик четко выделяя слова произнес:

— За нападение на офицера Германской армии бывший полицейский Бунчук приговаривается к смертной казни через повешение.

Как рыдал упавший на колени Бунчук, как он полз по помосту к немцам, умоляя помиловать его.

Кляйнмихель, поморщившись, махнул рукой, и Бунчука, извивающего и орущего, все-таки вздернули.

— Странно, — заметил Кляйнмихель, — эти коммунисты, партизанен-фанатики, умирают, я бы сказал, достойно, а вот такие… отбросы, мерзость!

Угрюмая толпа начала расходиться. И похоже, не было в ней ни одного человека, кроме притихших полицаев, кто бы пожалел Бунчука. Собаке — собачья смерть!

А Леший в первые же минуты, когда Бунчука повели в гестапо, низко поклонился фон Виллову и произнес на хорошем немецком:

— Искренне благодарю, герр майор! Вы спасли моего, пусть неродного, но моего внука. Премного благодарен, буду рад видеть Вас с герром майором Кляйнмихелем на охоте! Я теперь Ваш покорный слуга!

— Слуг мне не надо, а про охоту, я подумаю! — как всегда сухо, ответил Герберт.

— А скажи-ка мне, Фридрих, с чего бы это сухарь фон Виллов полез за грязных киндеров заступаться? — в тот же вечер за рюмкой шнапса поинтересовался недоверяющий, наверное, самому себе, шеф гестапо.

— О, это родом из нашего детства, — вертя в руках опустевшую рюмку, задумчиво ответил Фридрих. — Мы же из России приехали, когда Паулю было только восемь, а он, не имея рядом немецких сверстников, очень смешно говорил на дойч. Вот местные мальчишки уже там, в Дойчлянде, его постоянно дразнили, а Пауль не терпел издевательств и лез в драку. Я уже в гимназию ходил и не всегда был дома. Так вот, Паулю доставалось, и частенько он приходил с синяками, разбитым носом, но не отступал, примерно как сейчас в своих исследованиях, никогда не отступает. Ну а тогда неподалеку, в пустующем по соседству доме, поселились небогатые, да почти совсем бедные дядя с племянником, дядя хватался за любую работу, а племянник… худой, жилистый мальчишка, сразу же дал отпор всем местным, что попытались было его отлупить. Драться, надо сказать, он умел, даже мне, помнится, прилетело. Так не знаю уж почему он взял Пауля под свою защиту, пару раз крепко отлупил зачинщиков, и отведавшие его костлявых кулаков — отстали. Это и был, как ты понимаешь, Герби. Меня он тоже отлупил из-за Пауля. К слову сказать, именно из-за Герби мы с Паулем и стали заниматься боксом и всякими видами борьбы. Пауль, чтобы уметь сдавать сдачи, а я… — Фрицци засмеялся, — я горел желанием… как-нибудь отлупить Герби..

— И как?

— А никак. Этот худой, кажется, засушенный мужчина, очень редко когда получал в драках, больше от него, и никогда, с детства не терпит, когда мелких обижают более сильные. Уверен, если бы киндеры меж собой разбирались, он бы равнодушно прошел мимо, а здесь здоровый мужик и полудохлый киндер, вот Герби и вмешался.

— Ты знаешь, я даже рад, что так вышло, уж очень много жалоб было на этого Бун… тчу… ка было. Вот и твой фатер обмолвился, что у него пропало уже пять овечек. Местные, сам знаешь, на такое не пойдут, а мне тут нашептала одна птичка на ушко, что следы идут к этому… Пришлось бы долго и муторно разбираться, искать спрятанные или уничтоженные улики, а так, раз — и готово. Так что эти пьянчуги теперь будут всего бояться, да и орднунг обеспечен. Прозит!

А Герберт вертел в руках записку дяди Конрада, что лежала в посылке, переданной с надежным человеком: пара бутылок коньяка, две коробки отличных сигар, три банки кофе, большая плитка шоколада и небольшая записка. Дядя писал, что все в порядке, сообщал немудреные новости из имения: Мири полностью оправилась от болезни, насажала столько, что боится не справиться с большим урожаем, делает заготовки, и она и дядя очень скучают по нему и переживают, пусть он бережется от заразных русских болезней, что они его ждут. Лошадки принесли приплод, только вот у собаки, ощенившейся совсем недавно остался только один щенок, но злой и кусачий, вырастет в хорошего пса, уже заметно, про наконец-то пришедшую в Фатерлянд настоящую весну. Передавал поклон от Пауля, виделись недавно.

А Герберт переводил — был у них с дядей освоен иносказательный язык, понятный только им двоим. Мири оправилась от болезни — расследование по поводу гибели невесты полностью завершено, все в порядке. Богатый урожай — много раненых и убитых на восточном фронте, беречься от русских болезней — завязли и надолго в России, один щенок — это взяли нового конюха, которому можно доверять. Поклон от Пауля — остерегаться его старшего братца и дружка Кляйнмихеля. Полицаи в Березовке притихли, никому не хотелось повторить судьбу Бунчука, тот по пьянке всегда хвалился, что у него связи большие, и чихал он на всяких Краузе.

Еремец, постоянно пытавшийся подгадить Бунчуку, теперь назначенный старшим у Бярезовке, всерьез задумался — а не поспешил ли он тогда, осенью? В сентябре, глядя на бесконечный поток беженцев и отступающей армии казалось, что вот еще немного и сгинут ненавистные Советы. А Советы не только не сгинули, а ещё и отогнали немцев от Москвы. И никому не признаваясь в этом, Еремец тысячу раз перекрестился, что их лес знаменитый был далековато, и эти партизаны, объявившиеся сразу же после прихода немцев, у них не появляются.

Сколько уже случаев было — и взрывали, и расстреливали попавшихся полицаев, вон совсем недавно, сожгли живьем старосту в Михнево, вместе с полицаями, отмечавшими день рождения старосты у него на дому, никто и не выскочил.

Хитрый, изворотливый, никогда не выпячивающийся при Советах, Еремец начал бояться и всеми силами пытался как-то извернуться, но, похоже, сейчас было только два выхода: или продолжать верно и преданно служить, или будет ершиссен. Да и жена, поначалу ходившая по деревне, задрав нос, понемногу начала забывать про гонор, все больше сидела дома, общаясь только с женами других полицаев и сплетницей Агашкой.

Еремец зашел было на огонек к деду Ефиму, поговорить за жизнь, но дед охал и кряхтел на печке, ныл, что «усе кости болять, не иначе, як помрёть ускоре». Гущев в зиму замерз спьяну, а Шлепень только огрызался и бурчал себе под нос.

— Иди ты, Еремец, самому тошнее тошного, ты у своёй хате живеш, а у мяне батькова хата уся в разоре.

Шлепень, недавно будучи в Радневе, встретил свою стародавнюю подружку-Милку. Она, жеманничая и хихикая, шла по центральной улице уцепившись за руку якогось приезжего фрица и на Шлепеня, довоенную свою любовь, даже не взглянула — «як яго и нету навовсе. От и верь бабам, посля всяго,» — сплюнул тогда Шлепень и пошел, чертыхаясь про себя.

Хотел было, по старой памяти, приударить за Стешкой, куда там… Стешка, не стесняясь в выражениях напомнила, где она яго видала, да ешчё и фриц этот-повар Зоммеровский, постоянно показывал ему кулак, говоря:

— Стьеша ист майн швистер, нихт, не трогат!

И чё перся через всю страну сюда, жил бы да жил в Красноярском крае, и бабенка ласковая имелась, нет, захотелось посчитаться с обидчиками, а где они те обидчики??

Кто удрал, кто на фронте, дотянись вот до них, а вымещать, как Бунчук, злобу на заморенных Родькиных пацанах… противно, да ещё и Ефимовна, которая в бытность его учеником, всегда Шлепеня отличала — хвалила за хорошую память и соображение.

И мрачнел все больше Шлепень-Слепень, понимая, что сам себя загнал в такую… А когда дошла до них весть, что скоро начнут менять их, какую-то часть, у кого нет женок, отправят куда-то на Украину, ближе к Польше, а тех головорезов — сюда (наслышан был Шлепень о массовых расстрелах, проболтался по пьяной лавочке вечно молчавший Шкуро — и фамилия-то подходящая какая! — который и начинал служить у полицаях, как раз у тех мястах), совсем стал неразговорчивым Шлепень. В пьянках участвовал, но мало пил и говорил, больше слушал, мотая, так сказать, себе на ус. И решился про себя, на разговор с Лешим, ждал, ой как ждал он его появления.

Карл Краузе тоже ждал Лавра и поговорить, и решить некоторые проблемы.

Леший же не спеша сходил в церквушку, истово перекрестился и помолился у иконы Заступницы земли Русской — Казанской Божией Матери, послушал пение батюшки и, шикнув на мельтешащую у него перед глазами Агашку, пошел на выход.

Теперь уже Агашка крестилась ему вослед.

— От ума отставил, Лешай! — испуганно пробормотала она.

— А нечаго под ноги людям кидаться и усе унюхивать! Защитник твой у Радневе на пятле висить, угомонилася бы тожа! — шумнул дед Ефим.

— А я чаго? — отскочила от него Агашка.

— От и иди у хату! Люди молитвы возносють, а ёна мешаеть усем. Скажи, батюшка, что с Господом надоть у тишине гаворить?

— Истинно так!

Агашка попятилась и незаметно выскочила из церкви.

— От, воздух сразу посвяжее стал!

Леший пошел к Крутовым, Ефимовна уже усадила мальчишек за уроки, а сама суетилась у печки.

— Проходи, гость дорогой и желанный, картоплю вот только запекла, малость осталОся на еду-то. Гриня гаворить — Василь сильно болел?

— Да, ноги промочил, в луже долго стоял, пока эти проезжали, колонная целая, но Господь милостив — вылечили. У меня перед самой войной-то высокие гости охотились, один горлом маялся, кашлял сильно ну и порошки какие-то пару штук принял — все прошло, а пяток мне оставил, вот и пригодились. Я-то лечусь всегда по старинке — баня и стакан настойки — утром встаю как новенький, дитю этого не дашь.

— Знаешь, Леш, а ведь мальчонка-то, если наши придуть и мы живы останемся, ох и далеко пойдеть по ученой части, головастый! Только вот сейчас-то молчать, може и лучшее-да и всяго годов-то восемь, а потом…

— Ну наши придут — подлечим, может, и жив старый наш курилка — Самуил, а у него опыт-то огромнейший, найдет способ.

— Да, если жив!

— А вот верю я, что жив он сейчас и штопает солдатиков, таланту-то врачебного — великого. В России матушке при царях-императорах земские врачи-то все умели, а Самуил старой закваски.

— Дожить бы только до наших-то, посмотреть на них, родимых, вздохнуть свободно вот, не оглядываясь и по улице пройтись не пригибая головы.

— А ты верь, Марья, верь, придут наши, ох и наподдадут они фрицам. Сама знаешь, мы долго запрягаем, но уж если запрягли… За нами ещё Урал и Сибирь, севера — жилы небось из себя тянут кто там, получат они свое, кто с мечом к нам — тот и… не умеем по другому-то!

— Леш, я чаго хочу сказать-то, помнишь Ядзю Казимировну?

— Ну, кто ж такую женщину не помнит — это ж на усю округу первая красавица, а при НЭПе сколько богатеев её добивалися, а так ведь никто и не знает чей Казик сын у неё, умеет секреты хранить красавица-полька.

Марья улыбнулась:

— Знаю я чей ён сынок, да не об этом речь — еле ходить Ядзя-то, боится, что совсем свалится. Просила помочь найтить ей женшчину, чтобы приглядывала за нею. Стеша бы подошла, да разве Краузе отпустить? Можа у тябе есть кто на примете? Ядзя-то мало кому доверяет, а и правильно!

Леший сделал вид, что задумался, а сам в душе ликовал — Варю пристроить получится к хорошей женщине, надежной. С аусвайсом он уже надумал как быть, «ай да Марья, сама того не подозревая, здорово помогла Лешу».

— Навещу-ка я сам Ядзю, думаю, смогу ей помочь.

— А и славно будеть.

— Стешку ждать тогда не буду, скажи — вскоре опять появлюсь!

Леший потопал в Раднево, сходя с дороги через канаву на край опушки, при звуке едущих машин. Так грязь не долетала до него. Иной водитель, увидев идущего человека, нарочно прибавлял скорости, обрызгать посильнее и вдоволь посмеяться над русским…

— Уроды! — мрачно думал Леш, глядя на этих лихачей.

Вынырнувшая из-за поворота легковая машина с танкеткой в сопровождении резко притормозила. Выглянувший шеф гестапо пролаял:

— Господин егер, битте!

Леший, не раздумывая, полез в машину.

— Данке, герр майор!

Немного поговорили — Кляйнмихель наслаждался разговором с этим, таким дремучим на вид, но весьма умным русским, который не заискивал, а держался с достоинством. Вот что значит настоящий русский, — он знал, что у Леша имеется вполне приличное звание офицера царской армии и высшее военное образование. Вот и сейчас, он хитро прищурившись спросил:

— Варум, герр офицер царской армии не идет служить новой власти??

— Увольте, герр майор, одичал я в лесах-то своих за столько лет-то, да и не интересны мне людишки, вот лес — другое дело. Он и поит, и кормит, зверушки, они намного благодарнее и благороднее людей. Я уж с лесом-то сросся, такой же вон дуб, корнями на большую глубину ушедший, — он кивнул на несколько больших дубов, росших в небольшом отдалении от березняка. — Я уже в силу возраста и подзабыл многое, так что не обессудьте — нет.

— Я так и знал, гут. Что с охотой??

— Да надо малость подождать, зверь после зимы-то исхудалый, пусть немного поднаберет в весе. С месяц-полтора, а там все и устрою.

Гут! — немец поинтересовался, где его высадить в Раднево.

— Так возле комендатуры и выйду, мне там недалече, навещу свою старую подругу. Заболела, сказывают, сильно.

И видя, что фашистина хочет поинтересоваться, кто же эта подруга — сам сказал:

— Полячка тут у нас живет — Ядзя, ох и красотка была в свое время, но разборчивая.

— Ах, зо? Эта женщин — актрис местный?

— Ну, я бы сказал, по-другому, руководитель местного драмкружка. Какие постановки они ставили, в наш местный Дом культуры аж из самого Орла приезжали на спектакли, да… звали её в область, а она ни в какую.

— Гут!

Немец, казалось, потерял к нему всякий интерес. У комендатуры Леш вышел, поблагодарил Кляйнмихеля и не спеша и не оглядываясь, пошел к Ядзе.

Как обрадовалась ему Ядвига Казимировна Сталецкая.

— Лавруша! Ты пришел меня специально навестить? — мягко произнося букву «Л» спросила Ядзя.

— Да, моя стародавняя боевая подруга, я вот тебе немного ягод сушеных, медку каплю принес, давай-ка, как в старые добрые времена, почаевничаем?

И долго сидели Леш с Ядзей, наслаждаясь и чаем, и разговором.

— Что ж ты вздумала болеть-то, ведь Казика надо дождаться?

— Ох, дождусь ли, они, вон, пол-Европы на колени поставили…

— Сравнила, гнилая Европа и мы, азиаты, немытая Россия. Как славнейший наш полководец, Александр свет Васильевич, Суворов говаривал-то, напомнить?

Ядзя улыбнулась:

— Помню, помню…

— Я тебе больше скажу, Ядзинька, — Леш понизил голос, — был у меня незадолго перед войной беглый один человек, медиум ли, предсказатель, не столь важно, он уже почти и не дышал, Волчок его учуял, ну я и подобрал, Божья ведь душа.

— Ох, Лавр, мало тебе было науки с Бунчуком?

— Не по-Божески это, проходить мимо сильно нуждающегося, беспомощного… Так вот, выходил я его, а он перед тем, как уйти, и предсказал тогда… Как сейчас помню: глаза какие-то странные стали и голос изменился:

— Вижу, — говорит, — горе и слезы, много крови прольется на нашей многострадальной земле, но все превозмогнет народ наш и победит красный петух! Война грядет страшная, но соберется с силами народ, и получат вороги, что заслужили, и закончится война в логове ихнем.

Я тогда и не поверил сильно-то, мало ли, блаженненьким каким стал, после всего пережитого, год-то был тридцать девятый… А ещё сказал, он так: первые два года будет очень трудно, а потом повернется вспять все, и пойдут доблестные воины вперед, на чужие земли, гнать супостата.

Леший смешал в кучу все: на самом деле он выходил чудом сумевшего сбежать молодого мужика, на самом деле он предсказывал скорую войну, много горя, что победа будет наша. А вот конкретных сроков не говорил, это Леший уже от своих необычных гостей узнал.

А Ядвига была проверенная-перепроверенная, любовь всей жизни его друга ещё по тем давним, дореволюционным временам, бесследно сгинувшего в гражданскую войну, так и не узнавшего, что у него родился сын, Казик — вылитый он.

Ядзя внимательно выслушала Леша, не сказала ни слова, но у неё внутри, как бы включили свет — она просто засветилась вся.

— Лавричек, ради этого стоит жить! Да и не такая уж я и немощная. Просто не могу я этим… спектакли ставить, пся крев!

Леший ещё долго и обстоятельно обговаривал с Ядзей все детали предстоящего появления в жизни Ядзи приживалки. И остался ночевать — надо же было подтвердить слова, сказанные Кляйнмихелю, что Ядзя его стародавняя подруга.

В лесу между тем кипела работа, а Ищенко после обеда вдруг как-то ни с чего захохотал, минут пять не мог успокоиться. Потом, вытирая слезы, сказал:

— Иван, у тебя все веревки собраны, найди, какая покрепче, для меня.

— Ты чего? — Вылупилась на него Варя.

— Николаич, ты вешаться что-ли надумал, — съехидничал Игорек.

— Не, Игорь, у нас впереди ещё много дел, надо тут немного нашим помочь, раз уж здесь оказались, а веревка мне нужна, — он опять загоготал, поднял свитер, и все увидели его джинсы стянутые между петельками для ремня кусочком проволочки. — Я сегодня в пылу работы их чуть не потерял, прикрутил вот проволокой. А к вечеру дошло — схуднул я. Это теперь я как в Галькиных штанах буду ходить.

— Каких галькиных? — не понял никто.

А Ищенко опять заржал и пояснил:

— Был у нас на работе водила один, Женька Синюков — Синяк звали проще, шебутной такой, юморист. Так вот, приходит на работу, а джинсы как-то сильно на заднице обвисли.

— Женьк, ты что-то так сильно похудел, глянь, штаны сваливаются.

— Да, бля, Галькины-жены, одел!

— Вот и я теперь в Галькиных штанах.

Тут Варвара молчком подняла свою тунику и опять ржали все — у этой джинсы были на веревочке.

— А я между прочим, стал себя бодрее чувствовать, — проговорил Толик. — Наверное, от того, что вот уже неделю на природе живу. Почти как в многодневном походе.

— Да, ещё бы фашистов в нем не было — совсем клёво бы было.

Все помрачнели, прекрасно осознавая, что попали знатно: вернутся или нет домой, назад, в свое время, об этом вслух никто не говорил, да и суждено ли им выжить — война-то настоящая, не киношная.

— Нас ждет огонь смертельный, но все ж бессилен он, — негромко пропела Варя.

И как-то дружно все подхватили:

— Сомненья прочь — уходит в ночь отдельный, десятый наш десантный батальон.

А уж последние строчки пели, неосознанно встав, как бы печатая слова:

— Когда-нибудь мы вспомним это, и не поверится самим… А нынче нам нужна Победа! Одна на всех, мы за ценой не постоим.

Помолчали…

— Мы конечно, не десантура, но тоже не пальцем деланные, у каждого есть или фронтовики или труженики тыла, они смогли дойти до Берлина, а мы, их продолжение, тоже как бы не должны быть гнилыми. — Серега, ещё неделю назад бывший крутым бизнесменом, привыкшим свысока смотреть на многих, заметно изменился и стал для них, попавших в сорок второй — просто Серегой — какие тут понты, когда попали в такой крутой замес. — И быть нам, ребятки — ДивО.

Эт чё за диво? — тут же спросил Игорь.

— Диверсионный отряд, это здесь у Лешего ребята знают про нас, а случись встреча с партизанами? Рассказать что из двухтысячных — тут же сумасшедшими объявят и к стенке, во избежание… А так — заброшенный в глубокий пока ещё тыл диверсионный отряд. Цель — разведка в глубоком тылу, ну, там, настроения населения, этих фрицев, выискивание, скажем, слабых мест в их орднунге. Это для партизанского начальства. А для простых людей — разведчики и всё. Давайте, раз пошел такой разговор, сразу и определимся, что и как говорить не своим. Свои пока у нас вот они трое, да ребятишки, с остальными только ни о чем, ну да мы все взрослые, понимаем, что к чему. Тем более мы-то знаем, что было дальше. Шагать нашим ещё до сорок пятого, не перешагать, пока вот задом пятиться будем до осени…

Раздался какой-то зудящий звук, типа как далеко-далеко что-то пилили.

— Летит, гад! Ховаемся! — тут же сориентировался Иван-маленький. — Он, сволочуга, раз в неделю, а то и чаще над лесом кружится. Выискивает.

И все замерло в лесу. Мужики сидели у открытой двери легендарной землянки — сейчас-то попривыкли, а в первый день все воспринимали землянку как классно выполненную копию, экспозицию в музее.

— Слышь, Вань, а это мы хорошо попали, спутников нету, а то бы хана нам сразу пришла, и веревки не понадобились, — негромко проговорил Игорь.

Матвей и Ванюшка тут же заинтересовались, что такое спутники. И слушали как заманчивую сказку, про спутник, про космос — привычный для попаданцев и такой нереальный для вот этих двух бойцов Красной армии. А узнав, что первым полетел в космос именно их, советский человек, летчик Юрий Гагарин, чуть постарше их — возбужденно заговорили:

— От это да! Всем нос утерли!

И долго еще пытали мужиков о том, что будет дальше. Игорек помалкивал, а Иван-большой и Серега долго поясняли и рисовали на земле всякие спутники и ракеты.

— Чудно все равно, вот навроде все понимаю, видно же по вам, что вы другие, но не воспринимает мой мозг всю эту историю, кажется, что фантазируете вы… — задумчиво протянул Ваня. — Жив буду, если не загину, и доживу до Гагарина, тогда, может, и поверю.

Явившийся через три дня Леш как-то долго и напряженно вглядывался во всех, особенно долго смотрел на Варю, потом кивнул сам себе и улыбнулся:

— Так даже лучше.

— Ты нас пугаешь, Леш, что случилось? — Иван настороженно смотрел на Лешего.

— Хочу сказать вам, други мои, вы начали молодеть.

— Это как?

— Время вспять, особенно это заметно по Варе и Николаичу, вы-то все помоложе, а вот они лет по пять скинули…

— И чё? — вылупился на него Игорь, — мы тут вторую неделю, если по пять лет зараз, то я через полтора месяца младенцем стану? Во попали!

— Да ты-то как раз не изменился, а с этой щетиной отросшей старше кажешься, да и Костик в своих годах остался. Может, это только на самых старших действует, омоложение-то?

— Я чё-то в школе читал, там из уродца карлика красивый мужик получился, дальше ни фига не помню, вроде потом назад опять страшилкой стал? Варь?

— Ты знаешь, не помню, классе в пятом читала и забыла, помню, что звали мужичка Тони Престо.

— Во, если так ща помолодеешь, а дома бац и опять старушка.

— Обрадовал, не хочу ни молодеть, ни стареть, какая есть — мои года-моё богатство!

— Ладно, Варюш, нам с тобой пошептаться надо немножко, пойдем вон там, на пенечках посидим. Матюш, разбери сидор пока, да там поаккуратнее, в кулечке семена Ефимовна дала. Огородик вот свой посодим, я ж каждый год лук, чеснок, морковку, свеклу, всякие травки-приправки сажаю.

Пенечки были любовно выпилены типа деревянных креслиц, сидеть в тени высоких кустов было очень приятно. Леший помолчал, потом вздохнул:

— Варюш, я тебя в приживалки договорился, в Раднево, но только прежде чем ты туда пойдешь, надо много чего запомнить. Ты же в оккупации не была, а проколоться в один момент можно, стукачей развелось видимо-невидимо. Вот смотри! — он достал из внутреннего кармана своего лапсердака какую-то серую книжицу, протянул Варе.

Она взяла: на безобразной бумаге, невзрачная, на обложке красовался орел держащий в лапах свастику в круге и ниже надпись PERSONALAUSWEIS, внутри фотография женщины, очень похожей на Варю, только вот прическа… Гладко прилизанные, темные волосы, а так да, похожа и имя такое же — Варвара Матвеевна Язвицкая, сбоку от фотографии два отпечатка пальца, а на правой части документа на немецком перечислялись приметы, даже цвет глаз не забыли.

— Варюш, это просто чудо, у тебя и цвет глаз и рост подходящий. Этот аусвайс мне достался от погибшей женщины, так что тут бояться нечего, она из беженцев, пробиралась в Брянск — там какая-то стародавняя подруга проживала, но вот заболела и сгорела за неделю. Я её подобрал совсем больную, она одинокая — сродственников не осталось — бомба в дом попала сразу всех… вот она и подалась, как говорится, куда глаза глядят. Подпись её поучись, потренируешься — можешь как и она писать.

— Сколько дней буду учиться?

— Неделю, потом в Березовке пару дней у Гринькиных женщин, там Стеша тебе много чего подскажет и в Раднево. Приживешься, Бог даст, а там и попробуем тебя к делу пристроить, но об этом — потом, главное — суметь там адаптироваться. Очень надо, Варя, там своего человека заиметь.

Ох, как нелегко пришлось Варе, она чертыхалась и злилась, бесило все — особенно эти дурацкие одежки, что принес Леший: длинная, темная, бесформенная юбка, какие-то жуткие кофты, застиранные до неопределенного цвета, чоботы и куфайка, не фуфайка, а именно куфайка. Когда мужики первый раз увидели Варю в этом одеянии, они ржали, нет, не смеялись, именно ржали до слез.

Леший рыкнул на них:

— Вот что значит, не видели вы горя людского!

— Извини, Леш, мы на самом деле это до конца не воспринимаем, все кажется — кино какое-то.

— Кино им… одна оплошность и все, как вон Игорек любит говорить, «Кина не будет!»

Одно у Вари получилось сразу — почерк этой бедняги Язвицкой.

Леший, умелец на все руки, слегка подмочил аусвайс в том месте, где стояли отпечатки, они стали немного смазанными, попробуй теперь определи, настоящие они или нет.

— Скажешь, под ливень попала, вот и промокло усё.

И ещё порадовало, что у Вари стрижка — он мастерски выстриг ей немного отросшие волосы клоками, «вроде как был тиф, а волосы плохо растут после него». Мужикам стрижка даже понравилась.

— А что, очень даже неплохо, против наших продвинутых, что на эстраде скачут, ты прям эксклюзив! — задумчиво заметил Сергей.

Варя училась завязывать серенький, старенький платок — вот, не было печали, никогда их не носила, все выходило криво. — Ну и ладно, может, я растрепа какая.

Настал день ухода, все нервничали, мужики по очереди крепко обняли её, перекрестили.

— Удачи, Варь! — за всех высказался Ищенко. — Если все пройдет гладко, через пару недель и я лудить- паять появлюсь.

Леший довел её какими-то тайными тропками до опушки леса. Постоял, чего-то выжидая и, заметив вдалеке три движущиеся точки, кивнул:

— Ну все, иди Варя потихоньку. Не забудь, что я тебе говорил. С Богом!

Вот и шла Варя по полевой дороге, периодически поправляя сбивавшийся на голове непривычный платок, точки росли, и вскоре стало заметно, что идут две бабенки и мелкая замурзанная, худенькая девчушка.

Варя, приостановилась, дождалась их, поздоровкалась и спросила, далеко ли до Раднево.

— Так сёдня до яго точно не дОйдешь, шчас пока проверють докУменты, пока пропустють, время-то к вечору, ай у Бярезовке только и останешься, — ответила с любопытством глядя на Варю, более шустрая из бабенок.

— А ты, бабонька, откуль будешь-та? — Спросила другая, более молчаливая. — Иду я уже полгода, в дороге вот свалилась с тифом, потом, пока в себя пришла, а так ох и издалече, от самой границы топаю.

— Я и гляжу, не наша ты, гаворишь не як мы.

Варя, как бы совсем по простому, а про себя взвешивая каждое слово, рассказала свою нехитрую историю, что она учителка, идет аж из под Могилева… как после бомбежки вместо дома с родителями и двумя тетками нашла воронку от бомбы, так и подалась вместе с другими, убегающими от немцев, что муж помёр ещё до войны — болел чахоткой, что сын учился в Минске, а где сейчас и жив ли…

Дошли до поста. Бабенки привычно полезли за пазухи, доставая завернутые в тряпицы аусвайсы, Варя тоже все делала в точности как они. Один бегло просматривал аусвайсы, другой копался в узелках, недовольно бормоча что-то про яйки. Немцам, похоже, за день надоело копаться в барахле, да и что могут пронести в тощих узелках такие же тощие бабенки.

— Шнеллер! — прикрикнул на них тот что смотрел бумаги. — Бистро!

Бабенки, чуть ли не бегом рванули вперед, Варя за ними, путаясь в этой дурацкой юбке и матерясь про себя, немцы гоготали вслед.

Послышался шум мотора, и бабенки порскнули через канаву на обочину… там замерли, опустив головы: мимо проскочила военная машина, затем легковушка, а за ней танкетка — мужики рисовали эти танкетки, чтобы Варя имела представление.

— Самый главный хвашист поехал, Кляйнмихель, чтоб яго черти у преисподней зажарили! — шепнула та, что побоявей — Авдотья.

Ну ничаго, ешче один заворот, и от она, Бярезовка, а тама попросишься ночавать, я б тябе узяла, да у самой семяро, новую хату мой Иван перед войной тольки и заложить успел, так и стоить!

— Ежли живой возвернеться — достроить! — проворчала более неразговорчивая, Фекла. — А ты, Варя, вон у ту хату просися. Там учительша живеть, ена женшчина умная, с ей и поговорить есть о чем, а ты, видать, тоже из грамотных.

— Спасибо вам, бабоньки! — поклонилась им Варя, и потихоньку пошла в сторону дома, указанного бабами.

— Стой! Хто такая? — Перед ней нарисовался полицай.

— Из беженцев я, иду вот в Раднево, да ночь уже скоро, вон женщины посоветовали попроситься переночевать у Марии Ефимовны.

— Откуль ты, бабонька, разговор-то у тебя больно приметный?

Варя достала аусвайс:

— Из под Могилева я, а разговор приметный? Так я, закончив учительский техникум в небольшом городке под Рязанью, Зарайске, получила назначение в Могилевскую область, городок такой, Кричев, там вот и жила и работала, да вот война…

— И куда же ты идешь, интяресно знать?

— А в Раднево — должна там жить закадычная подруга моей свекрови, не знаю жива ли, Ядвига Казимировна Сталецкая.

— «И чего, козел, привязался?» — злилась она про себя.

— А, драматурша, знаю, знаю, вона, гляди, хата такая, крыша немного скособочилась — там Ехвимовна живеть, хади скорея, скоро комендантский час.

Поблагодарив его, Варя двинулась к указанной избе, спиной ощущая взгляд полицая. Толкнув калитку, Варя зашла во двор, и услышала шепот Гриньки:

— Иди прямо, поднимайсь на ступеньки и стукни у дверь, погромче.

Варя так и сделала, постучала, подождала, и ей, спросив сперва — Хто? — открыла дверь невысокая, седая женщина.

— Извините меня, но женщины, шедшие со мной вместе, посоветовали попроситься к вам переночевать, а утром я дальше пойду.

— Ну, заходь! — посторонилась женщина.

Добрый вечер в хату! — поздоровалась Варя, входя в хату вслед за Ефимовной.

— И Вам таго жа! — ответила рослая молодая женщина, про которую Варя знала очень много — Стеша.

А с печки, свесив головы, смотрели её старые знакомые — Гриня и Василек, который счастливо улыбался.

— Проходи, странница, вечерять вот будем, от, нямнога грибов осталося.

— Да у меня, — завозилась Варя, запустив руку за пазуху, — вот тут, немного, добрые люди поделились, — она вытащила тряпочный мешочек и протянула Ефимовне.

Та взяла с любопытством развернула и охнула:

— Это же… я такие тольки один раз и видела у Москве, кагда у тридцать восьмом…

— Чаго там, Ефимовна? — шустро слетел с печки Гринька, а за ним скатился Василек, успевший незаметно подмигнуть Варе.

А в кульке были обычные рожки, которые в наше время продавались в любой палатке и не имели совсем никакой ценности. Шустрая Стеша быстренько закинула их в чугунок, Варя сказала, что они быстро варятся, и вскоре все с большим аппетитом уписывали неведомые рожки с тушеными грибами.

Варе же кусок в горло не лез, если ребятишек она уже видела, то вот таких умученных женщин… было невыносимо жаль.

— А ведь и мои: отец будущий, дед, дядьки — все сейчас такие же замученные-полуголодные. Да, никакой фильм или книга не могут передать всего, что я сейчас вижу. А мы там зажрались… Муж бросил, денег не хватает, с работы уволили, из-за более молодой и сговорчивой? Три ха-ха, как говорится, а вот здесь и сейчас… жутко становится, что пришлось вынести вот таким бабенкам и ребятишкам. А в сорок четвертом, поди, на себе пахать будут, после освобождения-то? Эх, и почему никто не может догадаться там, в нашем времени, придумать и поставить на той же Поклонной горе памятник обыкновенным русским бабам. Воистину: РОССИЯ ДЕРЖИТСЯ НА БАБАХ! Не будет баб — именно, что — баб, которые всю жизнь тянут неподъемные ноши, выживет ли страна??

Василек, незаметно подобравшийся под бочок, доверчиво прижался к ней, а Ефимова и Стеша выпучили глаза.

— Чаго это деется — наш Василь… ён ни к кому не подходя даже, а здесь гляди-кась?? — изумленно глядя на улыбавшегося Василя, воскликнула Стеша. — Наш дитёнок тябе признал — значит, хорошая ты тетка, а ён не ошибается, вот как гаворить перястал, так у людях ни разу не ошибся.

Варя, радуясь этому, тут же посадила своего крестника на колени и крепко обняла.

— Такой славный мальчонка разве может не понравиться. За одни глаза-васильки, да, Василёк?

Тот радостно кивнул и покрепче прижался к Варе. Вот так и уснул у Вари на коленях, а Ефимовна прослезилась:

— Вот ведь война проклятая. Без мамки детей оставила, батька гдесь воюёть, жив если, дед пропал перед уходом наших… Сколько сейчас по всей стране такого горя… Хвашисты проклятые, не жилося им там у Европе.

— Ничего, — аккуратно подбирая слова, сказала Варя, — русский медведь… он ведь, пока его сильно не разозлишь, а потом во гневе-то, ух, и пойдут клочки по закоулочкам.

— Точно! — обрадованно поддержал Варю Гринька. — У любой сказке так и бываеть, а как ты гаворишь Ефимовна: сказка — ложь, да в ней намек… От дождуся батька, як прийдеть он у медалях…

— А тут Гринька — всякую гадость курит, — дополнила Ефимовна. — И батька тагда спрося — отчаго ж, ты, Гринь, ня вырос совсем, вон Василь який большой стал, а ты…

— Я, бать, у Никодима-деда пошел, а Василь — чистый ты, — тут же вывернулся Гринька.

— Что верно, то верно, чистый Никодимушка. Тот усю жизнь верткий як уж, никагда ня виноват, от порода, Крутовская.

Варя осторожно переложила спящего Василька, улегся Гринька, уснула Ефимовна, а Варя слушала негромко говорящую Стешку — ужасалась и любовалась одновременно ею и в её лице остальными женщинами, выживающими вот в невыносимом, казалось бы, времени — оккупации.

Стешка то печалилась, то посмеивалась, то откровенно плевалась — это когда речь зашла о этих гадах-полицаях. Варя порадовалась, что у них есть такой вот защитник — немец Ганс, который недвусмысленно говорил всем полицаям — «Стьеша ест — майн швистер». Зоммер считал это чудачеством и смотрел сквозь пальцы — Ганс был честнейший малый, продукты этим оборванцам не таскал. А то что бабенка нравится, так это даже хорошо.

Агашка было понесла по деревне сплетни, что Стеша путается с немцем, но даже самые падкие на сплетни бабы высмеяли её.

— Стешка до ночи у Краузе в имении, постоянно у людях, а вечером еле ноги тащить, и никто ня видел, штобы она куда-сь мимо хаты шла, у городе можеть и ня видно, а у Бярезовке усе як на ладони. Не бряши, — осекла её тут-же свекровь Стешина, — а то я ня погляжу, в момент вальком перетягну.

Стеша рассказывала про пленных…

— Фридрих хотел было заменить их, гаворя, что разожралися они — это на баланде-то такой? — горько усмехнулась Стеша. — Да Карл Иваныч не позволил, ругался с ним, вот к этим уже пригляделися, а новых пригонить, хто знае, что ёни сотворять, энти-то уже изученные. Они у нас, и правда, уже не совсем дохлые, понямногу стали побойчей, да и пользы от них много — студенты, ешче один постаршей их да пячник, постоянно чтось Карлу Иванычу предлагають, спорють с ним, доказывають чагось, вона насос придумали, трубы тянуть у дом, кажут — воду таскать не надо будеть. У нас-то у Бярезовке тихо, а у Радневе, там да, страшно. Ну да Ядзя Казимировна сама расскажеть больше, чай, там живёть. А мы до войны-то увсягда на неё глядели, красивая ена, як картинка и такая… ну как из благородных, что ли.

Наутро у Вари ни с чего поднялась температура, и пришлось ей пару дней отлежаться у хате. Тот давешний полицай, что проверял документы, не поленился прийти проверить чужачку, а та заходилась в кашле: — Чаго ты, Ярема, припёрси? — заворчала на него Ефимовна. — Можно подумать, мы чужачку у сябе оставим? Вот ноги замочила, и кашель лютай. Травки пьет, день-два, и уйдеть, не ходи, нечаго тябе здесь делать.

— Ох, Марь Ехвимовна, не будь ты учителкой… я бы!!

— Иди-иди, вон Шлепень руками машеть!

Шлепень изо всей мочи влепил Яреме подзатыльник:

— Ежли из-за тебя опоздаем, рожу вмиг начистю!

Ярема, недавно пошедший ув полицаи старался как-то да выслужиться, повсюду ему мерещились враги, чуть ли не партизаны. Даже Еремец его уже одергивал, пресекал излишнее рвение. Если вначале, Ярема пояснял всем свое желание пойти в полицаи лишь тем, чтобы не угнали у Гэрманию, то, получив повязку и винтовку, этот восемнадцатилетний хлопец вмиг преобразился — откуда взялась заносчивость, старался выслужиться перед немцами, по-тихому стучал на всех остальных, особенно, когда у полицаев была пьянка, а она бывала часто… Его в силу сопливого возраста на свои пьянки старались не брать, взяли один раз, а потом полночи приводили в чувство — непривычный пацан сначала орал, потом пытался устроить разборки, от него отмахивались, как от дурной мухи, потом, выпив целый стакан самогону — сомлел. Пришлось посреди ночи будить Стешку, которая до войны частенько помогала их Самуилу, и полицаи точно знали, имелся у неё бережно хранимый пузырек нашатыря. Было дело, помогал он им и не раз очухаться по-быстрому… Ох и костерила наутро Стешка «этага сопляка».

Варя пробыла у Крутовых аж три дня. Чувствуя легкое недомогание, все же пошла в Раднево, с нею увязались мальчишки, проводить приболевшую, забрать отданную у рямонт, старую керосинку — имелся у Стешки небольшой запас керосину и редко-редко, но пользовались они ею, особенно в жаркие дни.

Вот и шли неспешно — уставшая женщина с синяками под глазами и два худеньких ребятенка, и мало кто обращал на них внимание, сколько их, таких бедолаг, еле передвигающих ноги, было в те тяжкие годины. Перед самым Раднево остановились на посту, Варю проверили тщательно, вытряхнули её котомку, велели вывернуть карманы.

: — Сволочи, ещё бы под юбку залезли! — злилась Варя, покраснев.

Немец, уже знавший этих двух киндеров, спросил у Гриньки.

— Варум фрау красный?

— Фрау ист кранк.

Немцы мгновенно закончили осмотр и чуть ли не взашей вытолкали их.

— Боятся болезнь якую подцепить, — пояснил Гринька.

Ядзя жила неподалеку от Дома Культуры, превращенного немцами в «веселый дом», там был и ресторан для господ офицеров, и отдельные нумера — с вечера и до самого утра оттуда слышались звуки музыки и веселья.

Варя шла, незаметно приглядываясь к поведению простых людей, настораживалась, завидев серую, мышиную форму, но немцы проходили мимо, не обращая на них никакого внимания, раза четыре навстречу шли полицаи, Варя поразилась их возрасту — молодые здоровые жеребцы — им бы сейчас на фронте надо быть, а они со стариками да бабами воюют.

Ребятишки, привыкшие за восемь месяцев к оккупации, шустро жались к заборам, уступая место идущим «господам», Варя тоже старалась делать все как и они.

А неподалеку от дома Ядвиги пришлось остановиться и ждать, пока высокий сухощавый немец в майорских погонах, стоя посреди улицы, что-то выговаривал двум полицаям, те раскорячились по всему проулку и две бабенки с той стороны, а Варя с мальчишками с этой, терпеливо ждали, когда эти разойдутся.

Немец пару раз ткнул пальцем в полноватого полицая, тот чуть ли не в пояс поклонился:

— Яволь, герр майор! Все исполним!

— Лизоблюды, пакостные! — подумала Варя.

Наконец-то разошлись, полицаи пошли вперед, а немец шел навстречу, за ним шагал пожилой с нашивками унтер-офицер (Леший дотошно рассказывал и рисовал Варе их звания и обозначения)и ещё один с автоматом, помоложе. Гринька и Василь поклонились майору и поздоровкались.

Немец дернул уголком губ, что по-видимому означало улыбку, и прошел дальше.

С высоты своего роста, а было в этом сухостое под метр девяносто, едва взглянул на Варю, она спокойно встретила его взгляд — разошлись.

— Варь, это тот самый, што из Берлину, я слыхав, як Еремец гаворил, што якаясь темная лошадка. Ён, Пауля Краузе, нашего барина Карла Иваныча младшаго сынка большой друг, — шепотом поделился Гринька. — Ён меня тагда и спас от Бунчука-то.

Наконец-то пришли к Ядзе, Варя в изнеможении опустилась на сундук в небольшой прихожке:

— Фуу, устала.

Ну ведь не скажешь же этой, очень красивой и сейчас женщине, что устала она больше не от ходьбы, а от напряжения, от постоянного контроля, сложно ведь им, непривыкшим держать глаза долу и напрягаться от каждого жеста этих завоевателей.

— Ничего, Варя, сейчас и отдохнешь, вот у меня, ещё довоенные тапки сохранились, снимай чоботы-то, небось ног не чуешь?

Фон Виллов выйдя из комендатуры наконец-то порадовался — потеплело, и улицы этого захудалого городишки стали подсыхать, идти до его временного жилья стало намного проще, но желая срезать часть пути, он со своим верным Руди и сопровождающим их автоматчиком, свернул в проулок, что было значительно короче. И пройдя большую часть его, чертыхнулся — посередине была огромная лужа… Навстречу шлепали, не разбирая дороги, два полицая, вдалеке шли два киндера и еле передвигала ноги какая-то бабенка. Герберт подозвал полицаев и в приказном порядке велел срочно засыпать эту лужу.

— Иначе…

— Яволь, герр майор! — подобострастно поклонился тот что постарше.

Фон Виллов махнул им рукой, и они спешно заторопились выполнить его приказ. Герберт пошел вперед, мальчишки дружно поклонились, он узнал их: одного он спас от пьяного мерзавца, а второго, он уже знал, что ребенок немой, он узнал по его необычным глазам, опять забыл, как у этих варваров называется цветок похожий на глаза этого киндера.

Едва мазнул взглядом по шедшей рядом с забором бабенке… И весь день не мог отделаться от ощущения… что что-то не так было в этой бабенке. Даже не в ней… а вот в чем? Привыкший обстоятельно и четко анализировать — профессия обязывала, он задумчиво и сам на себя злясь, опять вернулся мыслями к этой бабенке. И уже засыпая понял, что было не так в ней… взгляд!!

Точно!! — дремота в момент слетела с него, — взгляд у неё был… какой-то не такой, а вот какой??Ладно, Герби, надо шлаффен, увидим ещё эту фрау и тогда поймем, что в её взгляде не так.

Ведь ненависти там не было, это он знал точно.

Варя понемногу привыкала, нет, она пыталась привыкнуть к этой, такой уродливой ситуации. Полностью отстранив Ядзю Казимировну от дел, Варя отмыла и выдраила всю квартиру до блеска, старалась быть нужной во всем Ядзе. Мальчишки частенько прибредали у Раднево, навястить, а потом и по делу. Варя приучалась ходить, низко опустив голову, но кто бы знал, как это противно и унизительно для человека, объездившего почти всю Европу и побывавшего на разных морях-океанах…

Появился на базаре новый мастеровой, лудильщик, паял бабам прохудившиеся кастрюли, чайники, чинил примусы, менял черенки у лопат и ухватов, склеил каким-то «собственноручно сваренным клеем» (клей Момент называется) рассохшуюся прялку известной всему Радневу горластой Явдохи, и понесли жёнки ему всякую всячину. Как матерился про себя Ищенко, ведь эту рухлядь, что несли бабенки, только в музее дореволюционного быта надо выставлять.

Варя почти никогда не подходила к нему, только издали посматривала на своего стародавнего приятеля, который на самом деле резко похудев, стал выглядеть моложе — для неё. А так, обросший какой-то сивой бородой и лохматый, но с лысиной на макушке, он выглядел мужчиной глубоко за шестьдесят. Гринька же стал у яго постоянным клиентом, он наладился забирать у женок в Березовке, которым некогда было в Раднево идти — Краузе не особо отпускал их с работы, — всякую всячину и таскать у Раднево, у рямонт.

Полицаи привыкли, что эти два пацаненка мотались туда-сюда, и не особо обращали на них внимание, тем более пацанята вели себя вежливо, издали, завидев немцев ли, полицаев ли, сходили с дороги, снимали видавшие виды кепки и смиренно стояли в сторонке, пока те проходили мимо.

Открылась через полтора месяца в Радневе какая-то коммерция, её на паях со старшим Краузе открыл малоразговорчивый и угрюмый тип из фольксдойч. Как-то сумел Толик довести до сознания Краузе, что чем больше оборот недорогих товаров, тем больше прибыль, вот и нанял он двух грамотных бабенок из учителок, одной из которых была Варя, резать на маленькие кусочки всякое мыло, расфасовывать в небольшие кульки редкую сейчас, в это время, перловку и пшенку — для обычных покупателей, а приглядевшись к ним, иногда дозволял расфасовку совсем другого товара для господ офицеров, их фройляйн и всяких бургомистров и других прихлебателей.

Иногда отправлял своих женщин отнести заказ на дом, когда твердо уверился в их честности. Варе же, оставшись наедине, тоскливо говорил:

— Ох, Варюха, ведь не выдержу — сорвусь, какие они все мерзкие, даже не немцы, те, понятно, сволочи-завоеватели, а вот эти… накипь, гадостные.

Толик «подружился» с Фридрихом, поставляя ему водку на разлив — пояснив что водка в бочке, в надежном месте, всю сразу привезти невозможно, ибо сразу же украдут, а он рисковать своим капиталом не приучен.

Не скажешь ведь Фрицци, что молодежь несколько дней переливала всякую водку из бутылок, что вместе с ними попали сюда, в крепкую деревянную бочку. Леший же посоветовал настоять на разных травах, чтобы были различные настойки, на выбор.

Встал вопрос — во что разливать. Подумали-подумали и решили не мудрствовать, какие нашлись бутылки этого времени, в те и наливали при покупателях, или просили возвращать их, или покупали у населения.

Фрицци и Кляйнмихелю спиртное шло в полцены, а то и бесплатно.

Если Карл начинал ругаться, то Фридрих нехотя отдавал деньги за выпивку.

Фон Виллов же старался отговориться работой, да и в их компании односложно отвечал, был скучным и неразговорчивым, и как-то не очень его приглашали на дружеские посиделки, а он только рад был такому и постоянно отговаривался работой. Ему из Берлина постоянно шли директивы, он мотался по всей Орловщине, собирал всякие данные, подолгу допоздна сидел в кабинете, обобщая все сведения и, несколько раз перепроверив каждую букву и цифру, отправлял данные в Берлин.

Оттуда шли одобрительные отзывы, но забирать его обратно в Берлин пока не торопились.

Герберт, получая очередное задание, ворчал негромко, чтобы слышал сидящий здесь же шифровальщик, о том, что ему осточертела эта варварская страна и эти дикари. Надо было поддерживать дядюшкину хитрую игру — убитый горем племянник работает на износ на оккупированной территории, где водятся партизанен и всякие другие бандитен, стараясь забыться от такой нелепой смерти невесты.

И не забывал Герберт странный взгляд этой фрау, искать её он не торопился, поручать кому-то, даже Руди, узнать, где она живет — тоже. В таком деле спешить нельзя, вдруг ему показалось, и ни в чем не повинная фрау попадет под пристальное внимание, а то в ведомство Клянмихеля.

Герби никогда не понимал, как может жестокость приносить радость, и про себя называл эсэсовцев — «грязные мясники». И столкнула их судьба… Герби сделал заказ по телефону в коммерцию господина Краузе и попросил доставить заказанные им мыло и какой-то Кёльнишвассер-одеколон ему на дом. Толик и отправил Варю с заказом, благо, после доставки можно было идти домой, время было уже к девяти вечера.

Варя торопливо шла с заказом к неведомому герр майору фон Виллову — до комендантского часа оставалось полчаса, надо было торопиться. Стоящий у калитки часовой остановил её, она показала упакованный пакет и сказала на ломаном немецком:

— Бестеллен ин коммерц герр майор фон Виллов.

Немец гаркнул кому-то, и на крыльце появился пожилой немец, унтер.

— Битте фрау! — пригласил он её в дом.

Зайдя туда, Варя удивилсь — в хате было довольно-таки чисто, не смотря на то, что хозяев выселили. Варя повторила, что сказала часовому.

— Герр майор! — позвал унтер.

— Я, я!

И через минуту вышел этот герр, тот самый сухостойный, надменный немец. Только сейчас он был немного другой: в расстегнутой рубашке, с закатанными рукавами, он уже не казался сухостойной жердиной, видно было, что мужик спортивный, явно дружит со спортом — жилистый такой весь. Варя, не поднимая глаз выше его груди, отдала пакет.

Немец взял и на ломаном русском спросил:

— Фрау ест боятся? Ихь, не ест кусатся.

— Я не боюсь, битте, расчет, берехнунг, комендантский час.

Он поправил Варино произношение и что-то сказал своему унтеру, назвав его Руди, тот шустро вышел в другую комнату.

— Фрау, битте, зеен в мой глаза.

Варя подняла на него удивленные глаза. Этот жердяй внимательно-внимательно посмотрел на неё, кивнул чему-то, взял у вышедшего из комнаты пожилого Руди рейхсмарки, отсчитал точную сумму и протянул их Варе. Варя взяла эти деньги, нечаянно коснувшись ладони, и поразилась, что шершавая она у него, как у какого работяги, потом взглянув на ходики, торопливо попрощалась и пошла на выход.

— Фрау, хальт!

Варя с недоумением обернулась, а немец с пятое на десятое пояснил, что «Руди ест проводит фрау нах хауз.»

— Данке, герр майор! — А про себя подумала: — «Чтоб ты провалился!»

А Герберт радовался в душе — Руди проводит фрау, и он точно будет знать где она живет. Зачем ему это, он и сам не понимал, но интуитивно знал, что надо. И ещё ему понравилось её прикосновение, но об этом он подумает потом, пока арбайтен.

Надо было еще раз проанализировать и завтра с утра отправить анализ сложившейся ситуации, которая пока была полностью подконтрольна оккупационному командованию, тем более германские войска нанесли сокрушительное поражение Красной армии под Харьковом, вот-вот полностью очистят от Советов Крым, а там впереди Кавказ с нефтью, об этом мог догадываться любой здравомыслящий аналитик.

Но Герби был бы не Герби, если бы каким-то шестым чувством не ощущал какую-то неточность во всем. Но об этом он мог сказать только одному единственному человеку в мире — своему дяде Конраду, а пока держал свои крамольные выводы при себе, ну не с Кляйнмихелем же вести такие разговоры.

А уже ночью, лежа на такой неудобной кровати, он поразмышлял об этой фрау…

Явно старше его, лет сорока с хвостиком, одетая в какие-то затрапезные тряпки — в фатерланде их бы уже выбросили на свалку, тем не менее, она имела какую-то тайну, и Герби с удивлением констатировал-она заинтересовала его. Опять этот взгляд… да, удивленный, но какой-то не такой как у всех — что-то в нем было непонятное… А Герби с детства полюбил решать всякие головоломки, может быть, только поэтому из него и получился блестящий аналитик. Не будь любвеобильной невесты, он сейчас спал бы на своем любимом диване и не ломал голову над загадкой русской фрау. Он сам пока ещё не понял, чем, но зацепила она его, даже не как женщина — что там можно было увидеть, под этими потерявшими цвет тряпками? А вот как предмет для исследования…

И не подозревал герр майор, что под облезлыми тряпками было надето на Варе оччень даже красивое белье, такое, что герр майор и не видел даже в будучи в столице моды-Париже. Ну не было ещё в те годы таких бюстгальтеров и трусиков…

Варя тоже как-то инстинктивно стала опасаться этого жердяя, нет, он не принимал участие в казнях, зверствах, ежевечерних кутежах в их веселом доме — так осточертевшем живущим неподалеку жителям, постоянно куда-то ездил в сопровождении двух машин с охраной. Все это ей рассказал Панас, которого очень интересовал этот загадочный немец.

— Варь, я тебе всего сказать не могу — сама видишь — без конца кого-то ловят, арестовывают, а ты человек совсем другой эпохи, да даже века другого, нельзя тебя под монастырь подводить, я вот почему-то думаю, что вернетесь вы туда, назад.

— Но, Панас, тебя сюда ведь тоже не просто так отправили, — попыталась возразить Варя.

— Варюш, я честно тебе скажу — меня как бы наблюдателем отправили, замечать все их настроения, какие-то нюансы поведения… а какие нюансы, когда каждый день по радио: «Доблестные германские войска»… А наши все отступают… Понимаешь, я не разведчик, меня и не готовили для этого, просто так совпало-я из местных, давно тут не был, изменился сильно, в разговоре умею голос изменять, вот и отправили… Я про этого фрица сообщил, а они им сильно интересуются — откуда-то известно, что важная птица он в Берлине был. А он видишь какой нелюдимый, Фридрих-то пить стал сильно, постоянно вместе с эссэсовцем надираются и по этим… фрау. Карл Иваныч ругается, да без толку, а этот, как ты скажешь, жердяй или в разъездах, или допоздна в кабинете сидит. Странно, молодой ведь мужик, а по бабам ни-ни.

Варя посмеялась:

— Может, голубой или импотент?

— Голубой — это чего?

Узнав, долго плевался…

— Ты что, Варюха? У него бы тогда одна дорога была… не, он какой-то весь засушенный. Вот бы размочить его… да куда мне, я могу только исподтишка наблюдать за ним.

А в лесу, у Лешего в схороне шла напряженная работа. Молодежь с утра до вечера разбирала оружие, чистила, смазывала, что-то ремонтировала… собранное, как оказалось хитрющим дедом Гриньки-Никодимом. Он при отступлении наших не только грибы собирал — грибы были так, для отвода глаз. Как истинный и истовый грибник, кошелку грибов набирал за полчаса, а остальное время посвящал поиску и схорону оружия. Естественно, прятал надежно и основательно, знал обо всем этом, нет, даже не Леший — в те дни при всеобщей неразберихе «надо было спяшить, пока хрицы не припёрлися», — а… его неугомонный и совсем мелкий внук — Гриня… Когда Игорь услышал об этом, у него пропали все слова, он только открывал и закрывал рот.

Даже Леший проникся:

— Ох, Гриня, ты истинный внук своего непредсказуемого деда. Вот теперь я совсем не удивлюсь, если пропавший Никодимка, где-то или партизанит, или даже воюет, с него станется. А скажи-ка мне, Григорий Родионович, отчего ты столько времени молчал?

— Дед Никодим вялел, ён враз гаворя: «Гринь, будеть як нужда у оружье тогда и покажешь, но самым надежным, ну, як Леший. А так никому ня верь!» От я и молчал. А тяперь нужда появилася, от я и сказал.

— Ох, Гринька, придет твой батька когда — скажу, чтобы выпорол ремнем.

— Не, батька если жив, мяне похвалить!!

А батька пятился к Волге, сейчас не признал бы родной сынок Гриня в этом седом, обожженном палящим солнцем и порохом, выглядевшим намного старше мужчине — своего горячо любимого батька. От его взвода разведчиков осталось три человека, но каких! Родион, теряя каждого из своих, таких ставших за этот год родными, разведчиков, все равно на одной Крутовской-Никодимовской упёртости, выживал. И оставшиеся трое из его ребят это знали, их командир всегда лез вперед, не жалея себя, и может, поэтому, или молитвами близких — хранила его судьба. Ранения были, вот уже третий раз, но касательные, вот и сейчас на его плече была неглубокая рана, идти с ней было терпимо, для него.

— Ох, Никодимыч, — наспех перевязывая его, сказала единственная оставшаяся в живых от разбомбленного медсанбата, медсестра Уля, — за тебя точно кто-то истово молится, мамка, наверное.

— Мамка, если и молится, то оттуда, с небес. Её уже ой как давно нет на белом свете, батя, жена и два сына, если только. Но батя у меня… хитрован, или партизанит, или, может, уже и в живых нету… слишком уж он заметный…

И не догадывался Родион, что истово и больше всего остального просит Боженьку, чтобы выжил их батька и вярнулся — самый младший Крутов, вылитая его копия, только с Глафириными глазами — Василь. Василь полюбил ходить в церковь, подолгу стоял у одной старенькой иконы, с которой на него всегда ласково смотрела Божья Матерь, и верил Василек, что жив его батька и бьёть ненавистных хвашистов.

Вот и привел Гринька Лешего и Ивана-младшага к дедову схорону.

— Да! Только друг мой Никодимушка, хозяйственная его душенька, мог до такого додуматься в те дни — тут на целый отряд хватит!! — Леший повернулся к Гриньке:

— Да, Гриня, ты чистый Никодимушка, у вас с ним пока правду узнаешь… Сильны, вы, Крутовы.

И проверяли все найденное в тайнике тщательно оставшиеся в лесу Иван, Матвей и Игорь, который только теперь заценил Гринькину хозяйственность и его вечно оттопыренные карманы со всяким барахлом.

Его карманы как-то заинтересовали пожилого немца, стоящего на посту на въезде в Раднево. Жестом показав вывернуть карманы пацану, долго смотрел на его «богатства»: какие-то обрывки веревки, моток шпагата, болтики, гвозди, кусочки резины, тряпицы, окурки, малость махры у полотняном мешочке, — покачал головой:

— Раухен ферботен! — Не курьит!

Гриня почесал лохматую челку под кепкой.

— Привык!

— Мутти загте нихт! (Мать говорит нет курить!)

— Мутти ист тотен айн бомб мит флюгцойг, — ответил Гринька.

— Ах, зо! — Немец покачал головой. — Криг! Ест шлехт, плёхо!

Оглянулся по сторонам и вытащил из пачки три сигаретки — отдал их Гриньке.

— Майн наме ист Курт!

— Майн наме ист Гриня.

— Гринья! — повторил немец, — майн кляйне фройнд Гринья! — пожал Гриньке руку и отпустил с миром.

И с той поры Курт и Гринья жали друг другу руки и вели короткие разговоры, Курт иногда совал Гриньке небольшие презенты, стараясь, чтобы было незаметно.

Чаще всего это были небольшие пакетики сахарина, Гринька честно отдавал их Ефимовне, а вечерами у них было торжественное чаепитие, сахарин насыпали тоненьким слоем на серый клейкий кусок хлеба и начинали чаевничать — аккуратно откусывая маленькие кусочки, чтобы продлить удовольствие как можно дольше, запивали настоянным в чугунке «чаем». Чай был, конечно же, травяной — из листьев смородины, малины, мелко порезанных веточек вишни, пары листочков мяты… удовольствие получали все.

И все бы так и тянулось, но вмешался Его Величество Случай…

В августе, когда в небе постоянно гудело от шедших в сторону Волги громадных самолетов, и домики, казалось, съеживались от их гула, в хате, где квартировали Герберт с Руди, как-то враз и неожиданно обвалилась труба у русской печки. Хорошо Герберта не было дома, а Руди, чертыхаясь и кашляя от дыма, повалившего в хату, выскочил на улицу и долго не мог прийти в себя — слезились глаза и бил непрестанный кашель. Часовой притащил несколько ведер воды, залил дрова, горевшие в печке, и картина предстала удручающая, закопченные стены, вонь… Руди с часовым стали вытаскивать вещи герра майора, которые уже успели напитаться запахом гари.

Естественно, ждать, когда отремонтируют и разберут завалившуюся трубу никто не стал. К Ядвиге Казимировне ввалился бургомистр собственной персоной и два немца, одним из которых был Рудольф.

Руди, хитрая натура, давно присмотрел этот небольшой чистенький домик, где жили две фрау. Одна, несмотря на преклонные года — из тех женщин, что к старости становятся только наоборот более красивыми, красивыми возрастом. Руди уже приметил, что такие вот женщины встречаются среди полячек и, как ни странно, русских. А в Дойчлянде ему как-то такие не попадались, или он не замечал? Вот и сейчас он с удовольствием смотрел на пожилую фрау, она была у них какая-то заслуженная, и пришлось не по привычке вваливаться в хату, чуть ли не в пинки выгоняя хозяев, а цивильно, приводить с собой эту шваль — продажного русского лизоблюда. Руди прекрасно понимал, что без вот таких вот… не обойтись в этой дикой стране, но и уважать их было не за что, как говорится, «предавший однажды…» Вежливо и культурно поговорили с фрау с труднопроизносимой для немца фамилией — Сталецкая… язык сломаешь — заверив её, что будут мирно сосуществовать. Герр майор и Руди в одной комнате, а пани Ядвига и её подруга-помощница в другой, пересекаясь только в небольшом помещении, где стояла печь.

Руди с солдатами шустро перетащил и разложил вещи Герби по местам, часть тут же вытащив и развесив на веревке, чтобы совсем перестали пахнуть гарью. Порядок в этой хате был идеальный, все старенькое, но чистенькое и, что немаловажно, до комендатуры Герби ходить станет намного меньше. Ещё была у Руди тайная мысль, но наученный горьким опытом своего питомца с Элоизой, он даже про себя недодумывал эту мысль, как даст Бог!!

Пришедшая вечером с работы Варя с изумлением увидела у своей хаты часового… она резко затормозила и испуганно уставилась на немца. Тот вежливо качнул автоматом в сторону хаты:

— Битте, фрау.

Фрау на подгибающихся ногах пошла в дом, перебирая в мыслях, что и как могло случиться за день, и почему у калитки часовой?

Зайдя туда, увидела живую и здоровую Ядвигу.

— «Слава тебе Боже, жива!» — промелькнула у неё мысль.

— Варюш, не волнуйся. Все относительно нормально, просто нас с тобой потеснили, мы теперь обе в твоей маленькой комнатушке живем, у нас встал на постой герр майор фон Виллов.

— С чего это?

— В хате, где они жили с Руди, обвалилась труба, и естественно, не будет же герр майор ждать, пока найдут печника и пока отремонтируют, а мой домик им приглянулся.

— Но, Ядвига Казимировна, Вам же клятвенно обещали никого не подселять…

— Как ты, Варюш, скажешь: «Я дал слово, я и взял…» — грустно улыбнулась пани Ядзя, — ничего, ты целыми днями работаешь, я где на лавочке посижу, где отдохну. Надеюсь, мы друг другу в тягость не будем, зо, Руди? — спросила она появившегося из залы пожилого немца.

— Зо, пани Яда! — немцу трудно было выговорить Ядзя. — Ихь ист фридлибендер манн.

— Он говорит, миролюбивые — они.

— Я, я! — закивал немец и представился: — ихь ест Рудолф, Руди, унд фрау?

— Фрау — Варвара.

— Барбара, гут!

— Не было печали, черти накачали!! — буркнула Варя. Она привыкла в хате ходить по домашнему, в спортивных штанах и футболке, с огромным облегчением скидывая с себя этот улётный прикид, а сейчас так и ходи, не снимая, гады!!

Этот сухостой был где-то в разъездах. А Руди всю неделю усиленно старался быть полезным цвай руссиш фрау. Привезли, шустро аккуратно уложили в поленницу две машины уже наколотых дров, Руди отремонтировал крылечко и перевесил калитку, подколотил дверь в сарае, поменял ручку входной двери, снял совсем дверь, ведущую из сеней в хату и, негромко насвистывая, занялся её обивкой, пояснив, что «винтер ист кальт».

Постоянно спрашивал Яду, как сказать то или иное слово по-русски. Ядзя с ним как-то быстро поладила, а Варя все так же настороженно хмурилась и старалась пореже выходить из комнатушки, если только в туалет или быстро поесть, пока никого не видно. Руди деликатно покашливал, перед тем как выйти из комнаты в кухонный закуток, и Варя была ему благодарна за это.

— Надо же, вежливый какой!

А Руди, приглядевшись за неделю к этим фрау, похвалил себя за такой удачный выбор, обе оказались воспитанными, и, что самое главное, совсем не любопытными, особенно Барбара. Если пожилая фрау с большой охотой общалась с ним, Руди, то Барбара старалась отвечать «Я» или «найн».

Герберт за эту долгую десятидневную поездку, ездили они аж до Воронежа, умотался как никогда. В Воронеже едва унесли ноги из под обстрела, потом, когда ехали назад, водитель успел резко затормозить, а Герби, дремавший на заднем сиденье, лихо приложился лбом о переднее… Хотел было рявкнуть, да взглянул вперед, и слова застряли в горле… Впереди на недальнем расстоянии взлетала от взрыва вверх и разваливалась на глазах легковушка, не так давно обогнавшая их.

— Извините, герр майор! — повинился растерянный водитель. — Но я инстинктивно нажал на тормоз.

Герберт потирая ушибленный лоб, только и сказал:

— Хорошо, что успел среагировать, а то бы все осколки в тебя и полетели.

И не было у Герби большего желания, как наконец-то уснуть в своей, такой неудобной, но привычной кровати. А в Радневе верный Руди, встречая у комендатуры, торопливо объяснил, что квартируют они в другом месте, но там намного чище и уютнее, и фрау — милые.

Варя доставала из печки чугунок, когда сзади открылась дверь — она знала что Руди нет в хате и не обернулась.

Вежливый, глубокий такой, голос произнес:

— Гутен абенд, фрау!

Варя отложила ухват — не хватало ещё пролить их немудрящий супец и обернулась:

— Добрый ве… чер!

Оба изумленно уставились друг на друга. Варя сразу приметила уставшее лицо жердяя, а он наоборот, впервые увидев её, простоволосую, удивился про себя до изумления. Но аккуратно сняв сапоги у входа — чистота была в хате, прошел к себе в комнату. Верный Руди, как-то залихватски подмигнув Варе, поспешил за ним.

На другой день Варя выбрав момент сказала Толику:

— В нашем доме поселился замечательный сосед.

— А у нас сосед играет на кларнете иль трубе? — Строчками из известной песенки ответил Толик. — Это кто же?

— Фон Виллов, передай там, не быстро, но постараюсь пойти на контакт, сама лезть не буду.

— Ни в коем случае, выждем лучше.

Толь, пошли меня с чем-нибудь к Николаичу. Так соскучилась по нормальному общению, и есть-то ты да Ядзя. Когда Серега объявится?

Толик не успел ответить, ввалился посыльный от Кляйнмихеля, который увидел обычную картину — фрау режет мыло, а хозяин, пока нет покупателей — надзирает. Хозяин пошел наливать полюбившуюся русснастойку с корой дуба — почти коньяк, а Варя ещё ниже наклонилась над столом. Вышел хозяин с двумя бутылками настойки и сломанным черпаком.

— Варвара сходи на рынок. Пусть лудильщик срочно припаяет, да шнеллер!!

А возле Николаича стояли два полицая, покуривая и посматривая по сторонам.

— День добрый! — не обращаясь конкретно ни к кому, слегка поклонилась Варя.

— Чего у тебя, бабонька? — спросил Николаич.

— Да вот, черпак сломался. Хозяин велел срочно припаять.

— А-а-а, так ты из коммерции? Давай, посмотрю. Так-так, давай-ка часа через два подходи, я пока поищу, у меня где-то завалялся кусочек нужного припоя, вот этим, — он приподнял какую-то плошку с чем-то непонятным, — не схватится. И скажи хозяину, работа будет стоить подороже, десять марок, или же продуктом каким отдаст. Так что часа через два, не раньше, да не опаздывай, я в четыре уже закрываюсь.

Варя быстро пошла назад, Ищенко вел себя безукоризненно, ну, пришла бабенка — он взял заказ, а то, что полицаи возле него битый час торчат, так мало ли, вон эрзацсигаретой угостили, знать, кого-то высматривают. А возле него стоят — типа маскировки, вроде тоже чего в ремонт принесли. Ищенко сравнил их маскировку со страусом, спрятавшим голову в песок, но ни единым движением не выдал себя-опасно. К нему подходили бабенки, кто-то радостно забирал починенное барахло, кто-то робко протягивал видавшие виды кастрюли или миски, и смиренно ждал приговора мастера. Тот вздыхал, матерился негромко, сплевывал, и тяжко вздохнув, обещал подумать, может, чего и выйдет.

Полицаи посмеивались:

— Да, вот из этой кастрюли решето проще сделать.

— Да попробую, может, ещё немного подюжит.

Покрутившись ещё с час, полицаи дружно рванули на выход, бормоча:

— Время вышло, пусть теперь завтра эти Михневские дежурят.

Варя подошла минут за десять до закрытия будочки-мастерской Николаича. Громко сказала:

— Хозяин велел зайти, он товаром расплатится.

— Пойдем, милая!! — Шумно обрадовался Ищенко — мало где какие уши торчат. — Я хоть кулешу сварю.

Шли, негромко и осторожно перебрасываясь словами.

— Трудно так! — вздохнул Ищенко, — вот знаю, что батя жив останется, а все равно так сердце болит за всех. В Сталинграде такая мясорубка сейчас, ох как тяжко нашим пока!

Пришли в коммерцию, Толян отпускал фрау Милку, что внезапно стала постоянной спутницей Кляйнмихеля.

Ищенко стянул затрапезную кепку:

— Доброго вечера вам!

Толик кивнул, а Милка, даже и глазом не повела.

— Здороваться с какими-то ободранцами, ей, любовнице шефа гестапо, вот ещё!!

Толик упаковал купленный товар, проводил фрау Эмму — на новый лад теперь звалась мадам, до дверей, открыл ей дверь, отдал пакеты сопровождавшему её немцу и пожелал доброго пути и прекрасного вечера.

Распрощались довольные друг другом, а Толик, зайдя в свою ненавистную коммерцию, скривился:

— Ох, видеть таких профур не могу. Здорово, Николаич. Я буду тебе товар взвешивать по чуть-чуть, вон, бургомистр ползет с полицаями, ты повыпрашивай пожалобнее, чтоб их, сук продажных!

И выпрашивал Николаич, добавить хоть немного крупицы, а Толик истово, как настоящий жлоб, жадничал, немного правда прибавил.

Но бургомистр, это вам не баран чихнул, и хозяин быстро, чуть ли не в шею вытолкал Ищенко, заодно отправив и Варю, и вернувшуюся после вручения заказа вторую работницу — Меланью по домам.

На следующий день прибрели из Березовки братики Крутовы. У Гриньки на плече в сидоре, бултыхался и позвякивал бабский хозяйственный инвентарь, он выложил его и забрал отремонтированный. Полицаи опять для чего-то торчавшие поблизости, абсолютно не обращали на пацанов внимания, и Ищенко, принимая все это барахло, тихонько сказал Гриньке про фон Виллова.

Гринька забежал до Ядвиги, передал ей насушенной травки пастушьей сумки — кашель у неё был сильный, и вялел подумать, «штоб у Бярезовку до бабки Мани и деда Евхима прихОдила, ён маненько прополису припас, да и бабка Маня як-то по свояму ряцепту кашель вон лечить у бане с травами, помогая усем.» — Хорошо, Гриня. Я, может, соберусь, только ведь устану идти-то.

— А мы потишае пойдем, до тямна и добрядем.

Слушавший это Руди поинтересовался, о чем фрау Яда договаривается с этим киндер? Ядзя пояснила.

— О, гут, гут. Руссиш банья — ист вундербар!!

И в вечеру уже знал Панас о том, что фон Виллов квартирует у Ядзи, и очень волновался за Варю, как бы не прокололась она со своими непривычными замашками, немец-то непростой! Ну, да он очень надеялся, что все будет нормально.

А Герби незаметно приглядывался к этой Варье. Он заметил, что она в доме всегда держится прямо, с каким-то, он бы сказал, достоинством, впрочем, как и пожилая фрау-пани. Они обе ему начали нравиться — если даже они были в хате, готовили себе немудрящую еду, никогда ничего не падало, не гремело, все было прилично. Ещё — поражала чистота, не было ни закопченой посуды, ни каких-то худых ведер и корзин непонятно с чем, все старенькое, посуда с трещинками, но чистая, и приятно было брать в руки. В кухне, на стене возле окна висели пучки каких-то сушеных трав — и запах в хате от них был весьма приятный. Фон Виллов спросил у Руди, что за травы, тот сказал, что большая часть для лечения, а в дальнем углу — те для банья, для пар. А в сенях, не захламленных и не заставленных ничем — висели веники, исправно притаскиваемые уже знакомыми пацанятами.

Варя и Ядзя привыкли к своему постояльцу, он оказался нелюбопытным, малоразговорчивым и, что удивляло, вежливым. И где-то через месяц, Герби стал замечать, что Варья — очень даже приличная фрау. Все что надо в плане женственности — у неё имеется.

А Лавр — Леший озаботился переводом своих мальчишек в дальний лес.

У Кляйнмихеля и Фридриха горело — им приспичило на охоту, а шеф гестапо загорелся идеей высмотреть зверя с самолета… рама-разведчик сделает фото попутные, мало ли где кабаны пробегут или ещё какая крупная живность, а они потом вместе с Лешим устроят знатную облаву.

Вот и прибирали ребятишки за собой на дальнем схороне Лешего, а то что грядки самолет сфотографирует, так Леш и не скрывал, что у него имеется огородик для своих нужд. А то что далековато от его хаты, так оно по принципу: «подальше положишь — поближе возьмешь, людишек негодных развелось..»

И опять пригодились Никодимовы заначки. Гринька, этот мелкий шпендель и Василь как-то незаметно стали связными между лесом и райцентром — они с Василем исправно приносили инвентарь для рямонту, забирали, запоминали усе, что им кажеть дядька Николаич, забегали проведать Варю с Ядзей, Гринька ешче и перекуривал с Карлом, когда тот был на посту.

Варя потихоньку говорила, что нужно доставить для коммерциии, и Сергей Алексеевич (владелец нескольких торговых центров — сдавал их помещения в аренду), окольными путями привозил небольшие партии товара. И кто бы сейчас признал в нем успешного бизнесмена, так, мужик неопределенного возраста.

Матвей, Иван-младший и Игорь с Панасом поздно вечером уходили в дальний лес, нагруженные под завязку всем нужным, они ждали Лешего, что с утра пошел в Бярёзовку — Гринька сказал, что дед Никодим опять же «у крайнем случАе, оставил для свояго друга якусь непонятную записку, вялел отдать, як нужда припреть.»

Ну и приперла нужда, сейчас Леший держал в руках четвертушку серой оберточной бумаги и поражался дальновидности Никодима, — «вот ведь не голова, а Дом Советов.»

— Лешай, — корявым, каким-то прыгающим почерком писал Никодим, — от ув двадцатом годе славная была охота. Як вспомнишь усе там было… дальше шли какие-то корявые кружки и черточки.

Гриня признался, что много раз пытался угадать, чаго тут дед рисовал, но не понЯл ничаго.

А Леший понял сразу, была у них в двадцатом году «славная охота» — развелось тогда в дальнем лесу много всякой нечисти: дезертиры, бандюги, шваль, стали шалить на дорогах, грабить, а кого и вбили. Вот и помогли тогда Никодим с Лешим чекистам — неделю выслеживали их лагерь, который оказался в непролазной чаще. Ободранные, искусанные комарьем, обросшие они потом ещё с неделю приходили в себя. Родька, тогда совсем малой, увидев их, пришедших из леса, испуганно заорал и спрятался за Ульяну.

И проверяли Леший с Никодимом периодически то место года до тридцатого — мало ли… Леший обосновался в ближнем лесу, а Никодим частенько ездил на лисапете у дальний, у грибы… Вот и оставил писульку, понятную только Лешему…

Лавр аккуратно сложил бумажку в несколько раз, как на самокрутки, засунул в кисет с табаком и поспешил к Краузе-старшему.

Если он сейчас рванет напрямки домой, то мало ли кому покажется подозрительным его приход, а так все как всегда — навестил Ефимовну, выкурил самокрутку с дедом Ефимом и пошел к Карлу Ивановичу.

Краузе-старший, весьма сдержанный в похвалах мужик, просто гордился своим молодым садовником Костей и мастеровым Иваном. Благодаря им местность возле усадьбы преобразилась.

Карл, когда-то бывавший в селе Архангельском, что принадлежало князьям Юсуповым, восхищавшийся бесподобным парковым ансамблем, задумал хоть и не так, но хотя бы частично украсить территорию вокруг усадьбы.

А Костя и Иван, как никто схватывали и старались воспроизвести его придумки. Так был выкопан небольшой прудик, посажены вдоль его бережка плакучие ивы, полощущие свои ветви в воде. Пленные сажали кусты и копали канавки для труб, по которым должна будет подаваться вода в два небольших бассейна с фонтанчиками, бабенки разбивали цветники, сажали и пропалывали прижившиеся цветы.

Карл в этих заботах непрестанно суетился и не вылазил с улицы — посвежел, загорел, похудел и чувствовал себя намного бодрее.

— Вот, Лавр, что значит воздух родины! Никому там не говорил, если только Пауль догадывался, что дико скучаю по Родине, снилась она мне часто. Сколько поколений предков тут жили… эх, проклятые большевики, все порушили!

Никто, кроме Лавра и не знал, что Пауль — Пашка наполовину русский, матерью его была умершая в родах, горячо любимая Карлом гувернантка Фрицци — Серафима Егорова. Карл тогда, в тринадцатом году, увез свою семью на воды, оттуда отправил Фрицци с его матерью в Фатерлянд, а сам безумно влюбленный в Серафиму, якобы совершая вояж по Европе, безвылазно жил с ней в Чехии.

Эльза его, мать Фрицци, отличалась завидной скупостью, экономила на всем, вот и застудилась, выйдя пару раз в город одетая не по сезону. Карл забрал их с Фрицци в Чехию, не жалел денег на лечение, но случилась у Эльзы скоротечная чахотка, и приехал Карл Иванович на родину уже с двумя сыновьями, но без жены. Многие пытались обратить на себя внимание местного богача, а он был безутешен, два года носил траур по жене, фактически женой ему была Серафима. Так и остался Карл вдовцом, не показывая своей любви к младшему сыну, который уродился в покойную матушку.

Поговорив, кой чего присоветовав Карлу, пошел Леший не спеша к себе, а как стемнело, незаметно повел своих ребятишек дальними лугами на новое место. Гринька сказал, где искать в том лесу ещё одну ухоронку с оружием.

Игорь только головой крутил:

— Леший, да этим двум Никодимовским уже можно медаль вручать, глянь, сколько пользы от них.

— Ну это к Панасу, он у нас по этим делам. А я — лесной житель, ежели уцелеют те два НКВДешника, что мне инструкции давали, и объявятся после освобождения, то да, обскажу как есть, не промолчу.

На новом месте обустроились быстро, Панас с Иваном-младшим в первый же день пошел разведать — присмотреться, что и как, может, попадется укромное глухое место для запасной базы. Наслышаны все были о карательных операциях и о засылаемых к партизанам предателях. Панас столько раз благодарил своих друзей из того далекого, что на шестьдесят с лишним лет, впереди, за подсказки. Они воспитанные на книгах и фильмах, честно рассказывающих и о победах, и поражениях, знающие печальные уроки войны, многое видели совсем с другой позиции, другого ракурса, и это помогало избежать таких иногда нелепых ошибок. Да и не планировал он начинать боевые действия поблизости от Раднева, а тем более родной Бярезовки, опять же с подачи Вари, которая смолоду много читала именно про войну, он знал, что даже за одного убитого в селе немца, те могли полностью спалить деревню, хорошо, если только хаты, а то и людей — живьем. По имеющейся у него карте он примерно знал, что километрах в семидесяти есть такой хитрый поворот железнодорожного пути, и вот там-то, тщательно все разведав он и хотел устроить «Гросс алярм» для фашистов. Пустить под откос эшелон, да желательно с техникой и живой силой — все хоть мизерная, да помощь нашим.

Видел же Панас, бывая в Раднево, сколько воинских эшелонов движутся лишь в одном направлении — Nach Stalingrad!! Из пролетающих по станции все лето эшелонов из вагонов с солдатами слышались звуки губных гармошек и веселые возгласы, как же, завоеватели готовились к ещё одной победе — утопить русских в Вольга, а дальше Кавказ, Каспий, Иран. И мало кто в сорок втором мог предположить, что в январе-феврале 43-го будет трехдневный траур в Фатерлянде, а на полях останутся лежать сотни тысяч немцев и их союзников — венгров, хорватов, итальянцев, румын… Рус медведь собирался с силами.

А хитрющий Руди раньше своего обожаемого Герби каким-то внутренним чутьем угадал его заинтересованность в этой руссфрау, которая может быть тем и зацепила Герби, что нисколько не интересовалась им. Сухарь и молчун Герби стал спрашивать у обеих фрау значение того или иного слова, старшая — полячка довольно-таки бегло говорила по-немецки, они вели нейтральные житейские разговоры… помогал Руди, постоянно влезая в разговор и направляя его в нужную сторону. Приходившая перед самым комендантским часом Барбра, заставала их, сидящих за столом в кухоньке и «гоняюштших тчаи». Тчай заваривала пани Яда, а Руди приносил сахарин или иногда какие-то ледентсы — ох и сложный этот язык — руссиш.

Пани Яда погожим осенним днем собралась в Березовку, её замучил кашель, и она хотела хоть недельку полечиться у известной всей округе травницы Марии. Так получилось, что Герби поехал с Фрицци на охоту — его она совсем не привлекала, но надо было поприсутствовать. Кляйнмихель — идиот, подозревал всех и вся в чем-то, вот и подвезли медленно бредущую по дороге пани до деревни. Пани Ядвига долго благодарила герра майора, как-то странно посматривая на него, Герби посчитал, что это ему почудилось.

Охота захватила всех, кроме Герби. Ну, не было у него азарта от убийства ни людей, ни зверей, он умудрился попасть в какую-то ямину, промочить ноги и после полудня почувствовал, что начинает заболевать. Леший предложил было свою баньку, но Герби, ненавидевший болеть и показывать свою слабость кому-либо кроме Руди, вежливо отказался, и Кляйнмихель, всучив ему чудо-порошок от простуды, приказал своему водителю и одному из автоматчиков, доставить герра майора домой и самим как можно быстрее быть здесь.

Герби уже дома, выпив порошок, завалился в кровать. А Руди видя его такое состояние, развил бурную деятельность — пошел в коммерцию, с удовольствием пообщался с фольксдойч герром Шефером, объяснил что его герр майор нуждается в руссиш банья, и Барбра должна пойти с ним истопить и приготовить все для герра майора. Толик, конечно же, отпустил.

Варя и сама уже пару дней шмыгавшая носом, планировала назавтра баньку, тем более у Ядзи она была выстроена скорее по-белому, чем по черному. Небольшая, мыться в ней одновременно могли только двое, с приспособленной и переделанной в давние уже тридцатые, рукастым Никодимом — буржуйкой, с чистыми, не закопчеными потолком и стенами, мыться в ней было в удовольствие, не боясь вымазаться в копоти.

Немец спал, кашляя и постанывая во сне, банька была готова, травки запаривались в маленьком тазу… Варя решила помыться, пока есть возможность. Собрав свое чистое белье, завернула в старенькое, видавшее виды полотенце и пошла в баньку, прихватив с собой чугунок с заваренными вместо чая, травками. Первым делом проверила как запарились травы в небольшом ведерке — мята, хмель и полынь. Осторожно поставила чугунок с запаренной отдельно хвоей и хреном — болеть-то не некогда, да и кто знает, как к такому отнеслись бы квартиранты. А то чихнешь вот на герра, и выгонят на улицу, чтобы инфекция не попала — были такие прецеденты уже в Радневе, наслышаны.

Щедро плеснув на горяченные камни настоянной воды, напустив побольше пару, взяла дубовый веник и потихоньку начала париться.

Герби проснулся от грохота упавшего ведра, с тяжелой головой и болью в горле — не помогли хваленые порошки Кляйнмихеля, покряхтывая встал и поплелся на кухню, а там возился Руди, у него упало ведро, он собирал воду с пола, неловко задевая то табуретку, то дребезжащее ведро.

— Руди! Я тебя прошу — прекрати брякать, голова разламывается!

— Герби, у тебя нездоровый вид, иди в баню, там Барбра её уже приготовила.

Герби пошел, а хитрющий Руди, радуясь и потирая вслед ему руки, велел часовому сторожить у калитки, а сам, взяв автомат, сел неподалеку от бани, проворчав, что он своего герра майора лучше всех сумеет посторожить.

А Герби и представить не мог, что затеял Руди. В предбаннике, в полутьме Герби разглядел лавочку и утомленно присев на неё прислушался — за дверью в бане кто-то хлестался веником. Герби уже знал, что русские выгоняют все хвори, да и просто любят мыться в бане, почему-то обязательно с этими вениками. Пахло какими-то ароматными травами, Герби узнал только мяту. Он посидел, прикидывая, что делать — ждать ли Барбру, или прокричать ей, чтобы выходила.

Оперся рукой на что-то мягкое, постарался отодвинуть, и зацепился пальцем за какую-то веревочку, вытащил из завернутого в какую-то застиранную тряпку эту лямочку, и обалдел. Держал он в руках никогда не виденный им раньше предмет женского туалета, довелось ему в Париже быть в роскошном… гмм доме увеселений, где их принимали самые элитные, роскошно одетые, ну только в нижнее белье — фройляйн, но такого на них точно не было.

Герби уже заинтересованно полез в сверток и вытащил трусики… он просто подвис… У этой Барбры, как звал её Руди, а Герби «Варья»… у этой Варьи оказалось такое необычное и весьма шикарное белье. Невесомые штучки, из какого-то интересного материала, с красивыми кружевами и такой формы… в которой все женские достоинства, наоборот, кажутся ещё привлекательнее… Герби просто любовался ими как произведениями искусства.

— Интересно, откуда у этой фрау из небольшого городка и такое белье?

Герби был бы не Герби, если бы не стал докапываться до истины. Ещё подумав, он вдруг решился и стал скидывать с себя мундир.

А Варя получала огромное наслаждение от бани, она, нахлеставшись, окатилась теплой водичкой, расслабленно посидела на нижнем полке и опять начала поддавать парку, баньку заволокло паром а по ногам почему-то пошла волна холодного воздуха…

Варя удивленно повернулась, в дверь согнувшись заходил… фон Виллов, естественно, в чем мать родила. Немного согнувшись, не позволял ему рост разогнуться, он внимательно смотрел на замершую с шайкой Варю.

— Ах ты, немецкая морда! — разозлилась вдруг Варя. — Ишь ты, тихоня! Лааадно… ща я тебе устрою баньку.!!

А Герби во все глаза рассматривал прикрывшуюся небольшим тазом Варью, что говорить — увиденное его и удивило, и заинтересовало, под этими бесформенными одежками пряталась очень даже привлекательная фрау: красивые ноги, ладная фигура… Минут пять они в упор пялились друг на друга. Варя же отметила, что без этих дурацких галифе, которые уродовали мужиков, фон Виллов оказался весьма привлекательным, фигура у мужика была очень даже спортивная — весь такой жилистый, ни грамма жира, с хорошо развитыми мускулами и широкими плечами.

Потом Варя, плюнув на все, решила, что она ничего не теряет, ведь не лезет фон насиловать, значит, повернем к своей выгоде. Она шустро ополоснула верхний полок и показала на него Герби:

— Битте, герр майор!

— Найн, герр майор! — удивил её немец. — Ихь ест Герберт.

— Битте, Герберт, — опять пригласила его Варя, знаками показывая, что надо лечь на живот. Герби удивляясь, послушно растянулся на полке, свесив длинные ноги.

— Ну, держись, немец-перец, сарделька гамбургская!

И Варя устроила ему банный мастер-класс, как сказали бы сейчас, а тогда — показательную порку. Поддав на камни так, что сквозь пар едва просвечивала спина Герби, Варя приступила… Она сначала потихоньку прошлась по нему веником, затем посильнее, а потом лупила его изо всей мочи, приговаривая негромко:

— А не хрен было припираться сюда, жил бы в своем фатерланде!

Герби уткнув голову в ладони уже с трудом дышал. А Варя все лупила его, знаками показала перевернуться на живот, прошлась по грудине, долго хлестала по ногам, потом утомившись выдохнула:

— Иди, остынь чуток!

Герби еле выполз в предбанник:

— Ну и баня, это ж самая настоящая пытка.

Он сидел, отдуваясь и попивая какой-то травяной напиток, который всучила ему на минутку высунувшаяся Варя. Пот лил с него градом, а он вдруг с удивлением заметил, что ломота прошла, и дышать стало легче.

— Зо, нах айнмаль! — Отдышавшись, он опять полез в баньку.

— Варья, нох айнмаль, битте!

— Аа, понял, что банька лечит? — Варя сама себе удивлялась, но ей было абсолютно все равно, что вот она сейчас в бане голышом с немцем, какое-то чувство доверия что ли возникло у неё, а может и у них… Опять она хлестала его от души, Герберт только крякал и охал.

— Алес! Ду ист роте. — Ты весь красный. Кожа лопнет! — сказала Варя. — Устала я тебя хлестать, иди в предбанник.

Немец опять еле выполз, а Варя не желая искушать судьбу решила шустро помыть голову и сваливать, попарила и хорош.

Отросшие волосы так бесили, ну не привыкла она к длинным волосам. Смолоду стриглась коротко, а тут, пока промоешь голову, пока высохнуть эти волосы, которые, несмотря ни на что, стали густыми и длинными. Она с тоской вспомнила своего постоянного парикмахера, молодого человека — Жорика, который начинал свою деятельность бегая по знакомым, а сейчас у него уже был собственный салон, а Варя, как его первая клиентка, имела много всяческих скидок. Ох сколько он на ней экспериментировал, но она была довольна и первое время, как ходячая реклама, рекомендовала его всем интересующимся.

— Да, Жорик, если нам суждено вернуться, ох какой сюрприз тебя ждет, замучаешься с моими теперешними волосами.

Тщательно натеревшись мыльной мочалкой, Варя намылила голову и вздрогнула — её аккуратно-осторожно обняли мужские руки…

— Вот гад!

Но гад не спешил заваливать её, наоборот, очень осторожно и как-то бережно гладил её мыльное тело, потом начал смывать мыло с волос.

Проморгавшись Варя увидела какой-то совсем не такой взгляд Герберта, куда делась его надменность и холодность, он заинтересованно и как-то просяще смотрел на неё, не переставая прикасаться к ней.

Варя поймала себя на мысли, что ей тоже очень хочется потрогать-погладить его, потом подумала:

— Немец не болтлив, вряд ли станет афишировать, что у него что-то было с русской, почему бы и нет?

И сама потянулась к нему, отмечая, как удивился и обрадовался этот сухарь…

И опять Герби млел и растекался по полку, как совсем недавно от веника — эта фрау, Варья, она как настроенный рояль, отзывалась на каждое его прикосновение, не было никакой стыдливости и зажатости, не было немца-завоевателя и оккупированной русской. Были мужчина и женщина, соединившиеся в извечном танце, и растворялась застарелая боль в душе Герби, и старались вот эти, волею судеб встретившиеся по непонятно чьей прихоти мужчина и женщина и понять, и отдать друг другу что-то такое идущее изнутри…

Пока Герби, закрыв глаза — плавали в них разноцветные круги, обессиленно полулежал на полке, Варя, пришедшая в себя первой, быстренько метнулась в предбанник, одеться.

Но куда там, Герби выполз тут же, присел на лавочку и с огромным вниманием смотрел как она торпливо застегивает лифчик.

— Вундершен, отшен красиви! — он своими длинными и сильными руками привлек её к себе и уткнулся мокрой головой ей в грудь.

— Данке, я ест глюклих. Я шчаст!

— Понятно, одевайся, и геен нах хауз, а я тут приберусь.

Варя накинула свои одежки, и Герби разочарованно вздохнул — такую красоту спрятала. Кое-как натянул свою почему-то враз опостылевшую форму и, пошатываясь, побрел к дому. Там, едва раздевшись, рухнул на постель и заснул.

Варя тщательно прибрала в баньке, задула каганец, прикрыла дверь, разложила все по местам в предбаннике, собрала мокрые листья, и где-то через полчаса вышла из баньки. Неподалеку сидел Руди с автоматом.

— Гут, Барбра, я ест много блягодарен за Герби!

Герберт проснулся посреди ночи от какого-то хорошего сна, что ему снилось — он не помнил, но ощущение радости и спокойствия, появившееся в этом сне, почти позабытое им за последние годы, оно никуда не делось…

— Странно, — потягиваясь всем телом, подумал Герберт, — отчего мне так радостно? — А потом вспомнил:-Варья!! — И сразу же тело откликнулось…

— Мда… Герби, надо же… встретить в этой варварской стране Варвару… — скаламбурил он.

А потом, по привычке, крепко задумался, анализируя все мелочи. То, что женщина его не боится он твердо осознал там, в бане, когда, решившись, зашел раздетым. Он ожидал всего: визга, страха, слез, истерики, попытки убежать куда подальше… но Варья, только слегка прикрывшись, в упор разглядывала его и ничего не говорила, а это так понравилось ему — достойная фрау.

А потом был кромешный ад: как он пережил это избиение, как не задохнулся во влажном паре… А в предбаннике, куда еле выполз после парилки, как-то враз пришло ясное осознание — эта фрау, Варья, должна быть его. Зачем, для чего, он и сам не понял, но твердо знал — надо. Опять зайдя в баню и увидев всю такую мыльную Варью, не сдержался… да и как сдержишься, когда такая женщина, вот в шаге от него, и пропал Герби — она в ответ на его осторожные поглаживания потянулась к нему.

Это было… как оглушительный взрыв. Герби просто подхватила огромная волна и потащила куда-то, он там барахтался, пытался не захлебнуться, куда-то падал, потом его подкинуло высоко вверх и грянул взрыв… и он ослеп и онемел, не ощущая своего тела.

Когда вернулись звуки и запахи, он услышал, как закрывается дверь из бани в предбанник. Собрав все силы, на подгибающихся ногах он вытащился в предбанник и просто обнял эту, такую непонятную, такую непохожую ни на кого в своем поведении, женщину и благодарно уткнулся в её грудь, обтянутую красивым бюстгальтером, твердо пообещав себе, что он детально и тщательно все это рассмотрит на Варье, а пока — дойти бы до кровати.

Вот сейчас, разложив все по полочкам, порадовавшись, что «банелечение» эффективно избавило его от простуды, он как-то враз решил для себя, что эту фрау он точно никому не отдаст, но попытается разобраться, кто же она такая? И пришло ему на ум сравнение, что вот эта фрау, такая обычная на вид, но в то же время как из другого мира, зачем-то послана ему, он никогда и не с кем не попадал вот в такую взрывную, но бесконечно приятную волну.

— «Только, Герби, воршихт унд воршихт. Острожност и нох айнмаль острожност!»

Послышались тихие шаги, шорохи, это встала Варья, он в размышлениях и не заметил, что наступило утро, и Варья собирается на работу. Не определившись ещё со своим дальнейшим поведением, он не стал вставать и смущать женщину, а вдруг она очень сильно переживает и жалеет об этом, знает же он, как она его обзывает: «Сухарь и жердяй». Ему долго объясняли, что значит второе слово, а этот шустрый Гринья, показав на длинный и тонкий стволик очищенной от бересты березки, поднял его в верх, и понял Герби конкретно, сначала даже обиделся, а потом долго смеялся.

Варья ушла, что-то негромко наказав Руди, только тогда Герби встал.

Руди, поглядев на него, счастливо улыбнулся всеми морщинками и сказал необычные слова:

— Я так рад за тебя, мальчик! Но будь в сто раз осмотрительнее и осторожнее, думаю, Конрад бы тоже порадовался. Барбра, она необычная, и её надо оберечь.

Герби удивился — Руди перестал его звать мальчиком лет четырнадцать назад, когда он, Герби, принес первый кубок, завоеванный на соревнованиях по боксу.

На работе у Герби все спорилось с первого раза, но он, сам себя притормаживая, иногда подолгу бессмысленно замирая, занудно и тщательно перечитывал и пересматривал данные для отправки в Берлин.

После обеда ввалились толком не отошедшие от пьянки-охоты Краузе и Кляйнмихель:

— Герберт, как Ваше здоровье?

— Терпимо, вчера долго сидел в банья, прогрелся, пропотел, сегодня почти здоров!

Даже Кляйнмихель подтвердил, что самое лучшее у этих унетерменшей — банья. И тут же загорелся:

— Фриции, звони фатеру. Поедем к тебе в банью! Герр майор, Вы с нами?

— Я бы с удовольствием, но надо закончить рапорт для начальства.

А про себя порадовался, хорошо, что ещё не отправил ничего, и не придется придумывать причину отказа. А дома, вечером, он наконец-то поговорит с Варьей, по-настоящему…

Варя, привычно заходя в этот теперь её дом, в тысячекакой-то раз взмолилась:

— Господи, неужели мы так и останемся в сорок втором? Как я хочу домой! — увидела сидящих в кухоньке Руди и Герберта.

— Добрый вечер, фрау Варья! — одновременно сказали оба немца.

Руди засуетился, он под чутким руководством Вари уже умел пользоваться чугунком и «укватом», вытащил чугунок с настоянным витаминным напитком, налил Варье большую кружку.

— Битте!!

На столе лежали галеты и пакетики сахарина, Варя устало присела:

— Уфф, устала! Спасибо за чай!

С утра через Раднево проходила большая колонна грузовиков с итальянскими вояками, остановившиеся на небольшой отдых зольдатен покупали всякую мелочь в коммерции, а Варя и Меланья фасовали и заворачивали товар, не разгибая спины. С удовольствием отхлебнула чаю, аж зажмурилась от удовольствия:

— Руди! Зер гут!

Руди расцвел, подвинул Варе галеты и сахарин:

— Битте!

А немец-жердяй, который Герберт, просто сидел и молча смотрел на неё. Руди, увидев этот взгляд мальчика, как-то быстро собрался покурить и поговорить с давним приятелем часовым, порадовавшись, что сегодня в охране именно Вилли, с ним можно было поговорить за фатерлянд, про житейские дела.

Руди ушел, Варя прихлебывала чай. Герби молча подвинул ей галету, погладив мимолетно по руке, Варя кивнула и взяла галету, откусив, запила чаем и поперхнулась от резкого вопроса Герби:

— Так кто Ви такая все-таки, Варья? — и произнес он это на приличном русском языке.

ГЛАВА 10

Варя кашляла до слез, а Герби, пользуясь моментом, мгновенно оказался рядом, похлопал по спине, да так и осталась его рука на Вариных плечах.

— Пожалел? — едва отдышавшись, спросила она.

— Вас? — не понял Герби.

— Вас, вас — ананас!

— Что? Варум ананас?

— Да для рифмы это я. Пожалел своих долбанных галет, вот я и подавилась, у нас такая примета есть, когда человеку жалко, другой обязательно подавится!

— Найн, нет, я не есть жалел.

— А скажи-ка мне, мил друг, зачем ты придурялся, что совсем не понимаешь русского языка?

Варья, я вперед спросил, — как маленький ответил Герби, а рука так невзначай сползла к Варе на талию уже.

— Что ты хочешь узнать?

— Алес!

— Ну, алес не получится, жизнь моя не маленькая, рассказывать долго, да и зачем? Сегодня мы вот рядом сидим, и чья-то нахальная ручка меня упорно наглаживает, а завтра… — она тяжело вздохнула, — завтра может быть всякое. Завтра ты, может, меня в гестапо, — она передернулась, — потащишь секреты мои выпытывать.

Найн, не потащиш, найн.

— Хотелось бы поверить. Одно могу твердо сказать — я не шпионка, не разведчица, меня абсолютно не интересуют ваши дебильные секреты, да и шпионов что у вас, что у нас хватает и без меня. Я не коммунистка, да и нету сейчас уже их, но не в том суть. А твое знание языка откуда?

— Ты мне совсем ничего не сказат.

— Герби, я как могу тебе доказать недоказуемое?

— Гут! Язык знаю от моего фройнда — Пауля Краузе, по вашему — Пашьки.

— А-а-а, это который младшенький?

— Мы с ним много фройнд давно, он учил меня русски, я его дойч, никто, даже Руди и мой дядя, который мне за фатер, не знают про мой знание, только Пауль.

— Значицца, знаешь, как я тебя… навеличиваю.

— Я, я — сукостой, сухар, жердяй, гамбургский сарделька, варум сарделька, не понять?

— Ну, вы же любите сосиски-сардельки с кислой капустой и пиво, вон даже Октоберфест… проводите, — Варя озадачилась:

— Блин, а может этот Октобер только после войны случился?

— О, Варья, ты знаешь Октоберфест? Удивлен!

— Наслышана, говорили знающие люди.

Сосед Влад, побывав там, с месяц делился впечатлениями о фестивале.

— Варюха, обожрался ихних колбасок и пивка попил… офигенно!

— Пузо твое, смотрю, тоже офигенно прибавилось.

— Молчи, соседка, буду теперь худеть. Бегать не могу, может, в качалку похожу.

— «Эх, соседушка, знал бы ты, в какой Октобер я попала…» — вздохнула про себя Варя.

А потом подумав, решилась, ведь даже если не поверит, все равно, вывод только один — у меня крыша уехала.

— Герби, я не из дурдома, а то, что скажу — истинная правда.

— Вас есть дурдом?

— Сумасшедшие там живут.

Варя поднялась, сходила в свою комнату, покопалась там и положила перед немцем малиновую книжечку. Герби взял её в руки и удивленно уставился на вытисненные золотой краской слова и герб. — Вас ист дас?

— Ананас! Смотри сам!

Герби прочитал:

— Российская Федератион, а герб… Варум герб не сьерп и молот, а?

— Потому! Смотри дальше!

Он открыл и замер, медленно-медленно, по буквам прочитал раз, другой, пролистал, поизучал все записи, чуть ли не обнюхал каждую страницу.

— Их ферштее нихт, — растерянно произнес он.

— Ты же аналитик, вот и делай выводы.

— Дас канн нихт зайн! — опять по-немецки сказал Герби.

— Ну, нихт, значит, нихт!! — Варя потянулась за паспортом.

Он осторожно отвел её руку.

— Мне надо време понят. Тебя пока нет, и ты есть? — Да, именно так, я через шестнадцать лет появлюсь на свет, мамке моей всего четырнадцать, и с отцом моим они ещё не скоро встретятся, через восемь лет.

— Дас ист фантастиш!! И тебе сейчас лет??

— Пятьдесят четыре, у меня сыну чуть меньше, чем тебе двадцать пять лет, Пугачева, блин, с Галкиным, я теперь.

— Майн Готт!

— Вот и я про то же! Я тебя, сынок, в два раза почти старше, тебе двадцать восемь, Руди сказал. Имеем двадцать шесть лет разницы. Так что старуха я для тебя, можешь успокоиться, совращать не буду.

А фон Виллов удивил, произнеся с Гринькиной интонацией:

— Вот уж хвигушки! Не отпущу!! В аусвайс один год рождений. А я видеть другой лицо, фюнфунддрайсих!

— Хороший возраст, тридцать пять… был когда-то! — вздохнула Варя.

— Варья, я много думать потом, пока, нет терпений, — и Герби полез обниматься.

— Это как понимать?

— Я есть любопитни манн!! — Герби как-то очень ловко справился с Вариной «кохтой», как она называла эту рвань, и замер, увидев кружевной лифчик: — Вундершён!

— Герби, ты что творишь, а Руди войдет?

— Найн, Руди есть охранять! — он просто вытащил её из-за стола, мгновенно подхватив на руки, пошел в комнату, бормоча при этом:

— Так долго день тянутся, много ждать!

— Ох, ребенок-жеребенок, ну зачем тебе это? Будет ещё у тебя и молодая фрау, и любовь, может не надо размениваться? — пыталась остановить его бешеный напор Варя.

— Найн любов, найн другой фрау — Варья майне анзиге.

— Это что значит?

— Айн Варья и никто болше! Я ест серезный манн, вери мне, Варья!

— Когда мозги к нижней голове убегают, мы все у вас — единственные!! — ещё успела буркнуть Варя, но фон Виллов, этот ледяной и высокомерный немец куда-то испарился, вместо него остался изумленный, какой-то оголодавший мужик, искренне восхищавшийся Варей и старающийся изо всей мочи ей понравиться. Как он смотрел на неё, как на какую-то редчайшую вещь, как нежно и бережно дотрагивался до неё, как трогательно благодарил после того, как отдышались оба. И поняла Варя каким-то обострившимся чутьем, что вот этот сухарь видел в жизни мало тепла и ласки, что и подтвердил вскоре его верный Руди.

Едва Варя ушла к себе в комнату, в сенях громко затопали и, коротко стукнув дверь, вошли Руди и какой-то немец ещё. Уже застегнутый на все пуговицы и крючки, фон Виллов коротко спросил о чем-то немца, тот прооорал что-то про депешу, и фон Виллов, одевшись, ушел.

А Руди тихонько постучал в дверь комнатки:

— Варья, я ест загте болшой данке за Герби.

Он с пятого на десятое пояснил Варе, что «малтшик рос совсем один, фатер унд мутти ист тодт», коротко сказал про фройляйн Элоизу, что она шлампе, а когда Варя переспросила, сказал по русски «проститутен», и что он, Руди, просто счастлив, что Герби встретил и разглядел Варю.

А Кляйнмихель, глядя на раскрасневшегося Герби, поинтересовался:

— Что это Вы, герр майор, раскраснелись?

— Температура поднялась, а сейчас, после Вашего порошка, спадает.

А про себя подумал:

— Врешь ты, Герби, как сивый мерин. Кстати, надо спросить, сивый — это какой?

Панас с ребятками, все прикинув и послушав советов опытного Ивана-старшего, сделали все как по нотам. Как же радовались все, когда примерно на середине шедшего на большой скорости эшелона, вдруг вздыбилась земля, и вагоны, подпрыгнув, полезли друг на друга. А потом был такой небольшой ад для фашистов, взрывались боеприпасы, бегали, кричали и палили вслепую по лесу очумелые немцы. Повсюду был огонь, одна платформа с танками на большой скорости вылетела под откос, и они завалились набок. Потом рванули боеприпасы у самого крайнего танка, который упал близко от горящего вагона, фейерверк случился славный.

— Это вам, суки, за мою бабулю, за всех погибших!! — посильнее зарываясь в опавшие листья, шептал Игорь.

Матвей молча глотал слезы, вспомнив, какими бессильными они были тогда, в сорок первом, при отступлении. Иван-маленький сжимал кулаки, а Панас радовался, что все получилось удачно, никого не зацепило, никого не потеряли, все живы.

Скомандовал по-тихому отползать, пятились как раки прилично, как говорил Игорек, лучше перебдеть…

На базу свою вернулись окрыленные, долго возбужденно обсуждали первую диверсию. Игорь, отслуживший два года в ракетных стратегических тужил:

— Эх, сюда бы один Тополь-М, хотя не, там термоядерная боеголовка. Но от одного вида пересрали бы точно.

Игорь долго рассказывал ребятам про современную технику, про ракетные установки, бабушкой которых стала знаменитая «Катюша». Вот, казалось бы, рама, установленная на грузовике, а после такого залпа ничего не оставалось.

— В сорок первом, вроде только несколько раз они стреляли, знаю, что фрицы ох как охотились за ними, а наши, дав пару залпов, тут же сваливали, потому что начиналась бешеная орудийная стрельба, а ищи ветра в поле, наши уже тю-тю. А снаряды когда вылетают с огромной скоростью, такой скрежет и визг от них, первый раз услышишь такое — жутковато. Вот придут наши, увидите и услышите… Варюхи нет, она точнее знает про «Катюши», но в сорок втором они точно были.

У Панаса с Лешим была какая-то хитромудрая связь, командир никого в эти дела не посвящал, а иногда исчезал вечером, возвращаясь утром с новостями.

На этот раз удивил — явился не один, а с крупной такой, статной девахой. Игорь, бывший на посту, заметил их первым. Обменявшись с Панасом условным посвистом, вышел из ухоронки, доложил, что все в норме, а сам во все глаза рассматривал деваху.

Крупная, рослая, с толстой косой почти до попы…

— Хороша деваха, а ростом мне под стать! — подумалось Игорю.

— Игорь, проводи Стешу в мою землянку, я к вам перейду, надо ещё пару землянок вырыть в ближайшее время, пока снег не выпал.

— Сделаем, командир!

— Девушка, давайте хоть познакомимся, меня Игорь зовут.

— Стеша. Степанида я! — протянула ему руку девушка.

Игорек осторожно пожал ей руку и присвистнул:

— Ничё себе, у тебя руки как наждачная бумага.

— Так я на кухне работала, а не в графьях обиталась.

Стеша, едва коснувшись головой подушки, отрубилась мертвым сном, и не слышала ничего, а ребятишки шустро начали копать землю, тщательно заметая следы, утаскивали землю в заросший буреломом овраг, присыпая все опавшими листьями и всякими сучьями.

Панас коротко рассказал, что Стеша работала в имении у Краузе, да вот достал её приставаниями охранник у пленных. Старых охранников сменили — «нечего им жиреть» — выразился Фридрих, а новые сначала были ничего, а потом один из них стал постоянно приматываться к Стеше. Она в последнее время домой идти боялась, было уже — этот Матеус подловил её у околицы, хорошо, припозднившаяся Марфа увидела, а то бы снасильничал, гад. А вчера, уже под вечер, когда Стеша осталась, чтобы накормить поздним ужином пленных, которых гоняли за десять километров вырубать камень в каменоломне, этот гад опять полез, ну Стеша и вылила на него кипяток.

Пока никто не увидел, а этот гад только глухо стонал — кричать не мог, выскочила и, хоронясь за кустами, рванула в противоположную сторону от деревни. — Сказала мне, что шла в сторону дальнего леса специально, если своих не встретит, то пусть лучше волки задяруть, чем… А я с ней учился у школе, за одной партою сидели, вот наткнулся на неё зареванную и умученную. Леший пообещал следы замести, вроде как она утопилась в Судости, может, прокатит, как Игорь говорит.

Вот и стала их команда на одного человека больше, а через неделю добавился Сергей Алексеевич. Он каким-то обострившимся звериным чутьем учуял, что «дело пахнет керосином», и просто исчез в неизвестном направлении, пережидая в каком-то заброшенном сарае весь день, до поздней ночи, молясь только, чтобы не пошел снег — следы по первому снегу будут далеко видны. Потом, оставив машину, пешком добрался к утру уже в вотчину Лешего.

— Видимо, не пришел ещё срок мне на небушко отправляться, — стуча зубами о кружку с водкой, говорил он Лешему. — Леш, ты меня к ребятам отправляй, а с Толиком крепко подумайте… может, организовать ему какую-то командировку за товаром, допустим, и там он потеряется. Леш, только не тяните. Я исчезну, наверняка Толиком заинтересуются.

Леший отправил его париться, а сам крепко задумался…

И через день озабоченный Толик взволнованно просил Фридриха, чтобы тот посодействовал ему в поиске машины с товаром, привезти который агент должен был ещё вчера к вечеру, но до сих пор так и не объявился.

— Не знаю, что и думать — то ли обворовал меня, то ли что-то более страшное случилось, машина-то на ладан дышала…

Фридрих дал команду проверить по постам, последним видел эту машину пост километрах в шестидесяти от Раднево, и все… больше нигде она не проезжала.

Послали мотопатруль, и нашли немцы на глухом повороте в кювете сожженный остов машины, стреляные гильзы, обожженный, изуродованный труп и все.

Приехавший вместе с Фридрихом и замом Кляйнмихеля — мрачным детиной — Гроссом, Толик побледнел, увидев все это, его долго рвало в кустах, потом позеленевший и убитый, он горестно вздохнув, сказал:

— Это он, вон, кольцо на пальце осталось! Сергей сколько разговорил, что не снимается, так вот и осталось оно. Извините, — Толик опять побежал в кусты.

— Что можно сказать — партизанен перехватили весь товар, — резюмировал Гросс. Убитый убытками Толик плакался Фридриху, что он разорен и пойдет по миру с протянутой рукой, и как теперь быть? Мрачный и опечаленный Толик с полдня закрыл коммерцию — не мог он торговать после такого потрясения..

— Варь, я завтра доторгую, что осталось, и поеду в Фатерлянд, оттуда точно не вернусь, где-то затеряюсь. Какое счастье, что меня по настоящему полоскало возле этого бедолаги, ты ничего не знаешь, кроме как, «герр Шефер отбыл за товаром, обещал быть недели через две-три. Ключи никакие не оставлял». — Торопливо сказал он Варе, пока Меланья относила заказ.

Уже к концу дня предупредил своих работниц, что завтра им приходить не надо. Герр Шефер торгует тем, что осталось, и уезжает за товаром. Как приедет, вызовет их арбайтен.

Варя с Герби сидели, не зажигая света — ну, шлаффен герр майор!

А герр майор слушал тихий Варин шепоток.

— Герби, ты в самом деле хочешь знать, что будет впереди? Не взбесишься от узнанного? Меня вот не прибьешь во гневе?

— Найн, Варья, тебья — найн.

— Ну, что тебя интересирен?

— Алес!

— Ты лучше спрашивай, что знаю — отвечу.

— Когда закончится эта криг? Кто есть победит?

. -9 мая сорок пятого, капитуляцию подпишет Кейтель.

— Варум Кейтель?

— Потому что… ваш хваленый фюрер застрелится 30, вроде, апреля, а Ева отравится с ним за компанию. Геббельс всю семью отравит, Гиммлер захочет скрыться, не получится — ампулу с ядом во рту раздавит. Геринга, Риббентропа, Кальтенбруннера, ещё кого-то повесят после суда в Нюрнберге, кого-то американцы спрячут, кто-то лет пятнадцать, десять получит. Бормана с партийной кассой так и не найдут.

— Варум американцы?

— В сорок четвертом, где-то летом, когда наши уже пошли по Европе, открыли второй фронт, побоялись что наши до Ла-Манша дойдут.

— Майн Готт! Не поместить в голова. Варум?

— Варум — у нас теперь певица такая есть. Почему, ты спрашиваешь? А не ваш ли Отто фон Бисмарк говорил, чтобы никогда не трогали русских? А наш Суворов тоже: «русские прусских всегда бивали.» Сейчас в Сталинграде гигантская мясорубка, а конце января ваш Паулюс со всей своей шестой армией сдастся в плен. И пройдете вы в сорок четвертом по улицам Москвы, только пленными, летом, тысяч пятьдесят, что ли.

— Майн Готт!

— Да, летом сорок третьего под Курском будет страшенная битва, получите по зубам, и уже наши начнут наступать, и так до Берлина. Его возьмут 2 мая сорок пятого, а мой отец в этот день будет ранен.

— Варья, как трудно в такое верьить.

— Дальше, Германии будет две: Восточная — Германская Демократическая Республика с коммунистами, и Западная — Федеративная Республика Германии. В Берлине возведут бетонную стену, а в ФРГ столицей будет Бонн. И только в восемьдесят девятом году стену разрушат, и Германия станет одной страной.

— Генуг, Варья! Доволно! Ихь надо преваривать информацион! Майн Готт! — Герби уткнулся в Варину грудь.

— Вот, сынок, многия знания рождают многия печали, когда ещё самый мудрый царь Соломон сказал.

— Найн, я не есть зонн, я есть твой манн, мушшина.

— Мушшина, это да! Иди уже спать!

— Найн, без Варья — никак. — Он как-то неожиданно вскинулся, забормотав. — Мало времья, ихь хабе…

— Что ты хочешь?

— Либен!

— Герби, ну не говори таких слов, они тебе ещё для молодой фрау пригодятся.

— Плёхо ты менья знайт, ихь загте — намертво! Майне либе фрау — ист Варья.

— Герушка, ну нет у нас с тобой будущего, как бы мы этого не хотели. Ты — славный, ты такой замечательный, но и сейчас мы с тобой по разные стороны, а в будущем… Сам подумай, если и встретимся, ну, можно допустить такой вариант, тебе сорок четыре, а я только появлюсь на свет.

— Ихь дизе знайт, не надо потерять време!

— Ох, мальчик, мальчик, какому из Богов захотелось так пошутить над нами? Ведь трудно, скорее всего невозможно поверить в такое, вернуться на шестьдесят восемь лет назад…

А Герби спешил, он торопился надышаться, насмотреться на свое такое нечаянное, с неба свалившееся, нежданное, но безумно дорогое счастье. Он — блестящий аналитик, всегда тщательно и скрупулезно проверяющий все и вся, никому и никогда с первого раза не верящий, и так быстро и четко понял, что она, эта фрау, его и только его. Варья, старше его вполовину, такая необычная в суждениях, такая… Он молился как мог про себя, чтобы Бог дал ему подольше возможность видеть, трогать, любоваться его либен фрау.

Случилась у него «либер ауф ден ерстен блик» — любовь с первого взгляда.

Будь мирное время, он бы может и не обратил на неё внимания, а вот сейчас, в такое сумасшедшее время, когда каждый шаг надо просчитывать и тщательно контролировать, он как-то сразу четко осознал- это и есть настоящая, единственная любовь.

Ночью это был восторженный, просто боготворящий свою Варью, не выпускающий её из объятий даже крепко спящим, а днем… днем ему было невыносимо тяжело. Зная, что предстоит впереди его Фатерлянду, он с огромной брезгливостью стал относиться к таким вот «Кляйнмихелям», упивающимся возможностью творить зло безнаказанно.

Ядзя передала с Гринькой, что скоро не придет в Раднево, кашель немного приутих, но пока она добредет, по-новому застудится, и пусть Варя будет на хозяйстве.

А Василь… он сильно удивил Варю, которая, как всегда по их приходу, расцеловала своих детишек. Он взял четвертушку бумаги и написал всего одно слово: Мамушка!

— Василек, но я же не твоя мама? — мальчик замотал головой, и опять написал: — Мамушка! Потом крепко-крепко обнял её.

— Ох, маленький!! — Она обняла его и позвала Гриньку, притянула к себе и второго воробья, помолчав, задумчиво сказала:

— Ладно, мамушка, значит, мамушка, а вы мои сыночки. Но ведь и ругаться буду, особенно на Гриню, за его мерзкие цигарки.

Василек засмеялся…

— Что, бесполезно? — Он кивнул головой и написал — Никодим.

— Ох, увидеть бы этого вашего знаменитого, но и ужасного деда и отругать его, да только вижу, толку не будет.

Василек опять согласно кивнул.

— Как вы там, зайчики мои?

— Да ничаго, Ефимовна с Казимировной у школе преподають, да и поп ешче. Казимировна много чаго знаеть, стихи усякие, книги. Немцы у первое время проверяли, чаго ёна гаворить, шчас не приходють, а ёна так интересно рассказываеть, заслушаесся. Василь вон усе-усе запоминаеть, чаго она гаворить, усе стихи наизусть помнить, не то что я. У мяне у одно ухо влетаеть, а из другога вылетаеть.

— Это потому, что ты не стараешься прислушаться, сидишь, ворон считаешь. Вот батька придет, а ты совсем неуч!

— Ежли батька прийдеть, учиться стану на пятерки.

— Ага, взрослый, с усами и с первоклашками, будешь по слогам читать.

Василь смеялся, Гринька сначала надулся, а потом просиял:

— Эгеж, ты специально так гаворишь, понЯл!

Гринька легко сошелся и с Руди, они подолгу сидели, разговаривая на житейские темы, ещё и умудрялись спорить.

Герби посмеивался, тихонько говоря Варе:

— Как это на русски? Альт унд кляйн.

— Да, что старый, что малый!

Герби стал вдвое осторожнее, предупредил Варю, что в случае появления кого бы-то ни было из немцев, чтобы сидела и не высовывалась, а если он, Герби станет резко и грубо ей приказывать, ни в коем случае не обижалась, лучше так, чем заподозрить его, Герби, в мягкотелости.

— Яволь, мон женераль!

У них с Варей были такие короткие ночи, Герби интересовало все, он долго не мог поверить, что уже в шестидесятых начнутся полеты в космос, и будут такие отчаянные люди-космонавты. Что на луне приземлится луноход, что в небе будут летать всякие спутники, что американцы сбросят на японские города атомные бомбы, что мир может рухнуть от одного единственного нажатия кнопки…

— Криг ничему не научил?

Герушка, пока живы люди, так и будут находиться желающие завоевать-повоевать, политики — это наипервейшие проститутки во все века.

Ещё Герби очень любил слушать песни, всякие, Варя потихоньку напевала ему, а он, замирая, слушал. Он как-то невзначай, иногда начал говорить такие, казалось бы, ни к селу ни к городу, новости…

Вот и сейчас обмолвился:

— Кляйнмихель готовит гроссоблав, ждет карательный отряд, найн, не здес в район, сто километр другой сторона, — он как бы просто махнул рукой в сторону. А Варя, уже знающая, что у него ни одно слово не бывает лишним, накрепко запоминала, и потихоньку шептала Васильку. Как передавал Василек все, что нужно, Лешему или Панасу, скорее всего писал, но сведения доходили до нужных людей, какими-то окольными путями, но доходили.

Так карательный отряд прочесывал лес впустую, а когда собаки вывели их на покинутую партизанен стоянку, то напоролись на хитро спрятанные мины. И несколько человек привезли сильно посеченными осколками, а с десяток отправились на небо.

Консультации Ивана-старшего были очень ценными, он тоже подумывал уйти в лес вместе с пленными, ждали хорошего снегопада, чтобы снег замел все следы.

Панас очень осторожно и тщательно проверял появляющихся в лесу людишек. Нет, расположение их базы не знал никто, кроме Лешего и Гриньки, но его боевые ДИВОвцы натыкались иногда, бывая на разведке или задании, на людишек. Поскольку умели хорошо маскироваться, то те даже и не догадывались, что за ними тщательно присматривают. Так из случайной болтовни проходящих мимо двух молодых парней уцепили название партизанского отряда, расположившегося километрах в ста от них, которым потом и помогли, предупредив о карательной операции.

Панас не стремился к тому, чтобы отряд разрастался, он пояснил командиру-соседу, что у них диверсионный отряд с особым заданием, и много людей не предусмотрено. выловили пять человек то ли дезертиров, то ли мародеров, с теми разговор был короткий… Панас ждал капитана Ивана, очень не хватало его мудрых и таких действенных советов и решений. И после Ноябрьских праздников повалил снег, как раз после отъезда из усадьбы Фрицци и Кляйнмихеля — приезжали постоянно, раз в неделю точно, уже приладились в баню и вкусно поесть.

Краузе-старший все больше мрачнел, он совсем разочаровался в своем старшем сыне, гнилая кровь мутти взяла верх в сыне, одна надежда у него и отрада осталась — Пауль, Пашенька.

Карл все чаще стал подумывать об отъезде обратно в Берлин, какой-то нюх подсказывал ему, что Сталинград как-то повлияет на ход всей войны. Не понаслышке зная русский характер и учитывая, что в хвалебной трескотне дикторов перестали появляться новые названия, сумев сложить два и два, как-то враз понял, хваленое немецкое «вот-вот и гроссвиктория-зайнес» не удастся.

Герби пришел вечером какой-то очень задумчивый, странно поглядывая на Варю, он еле дождался, когда Руди, полюбивший печку, утихомирится и начнет похрапывать.

— Варья, я говорить с майн онкел-дядья, Конрад. Новы год ихь должен быт аус Берлин. Вас можно сделат за тебья?

— Да что тут можно сделать… — Варя долго молчала, а потом вдруг выдала, — вот если бы ты смог помочь мне… в Дятьковский район попасть, там у меня отец и его семья живут. Отца не особо хочу видеть, не очень приятные детские воспоминания остались, а вот его братика — дядечку своего, никогда нами не увиденного, погибнет в сорок четвертом в Польше, вот его-то…

Герби задумался:

— Варья я ест хорошо подумать. Как ты сказать — катц на душа…

— Кошки скребут, согласна, Герушка. Ты многое теперь знаешь из будущего, прошу тебя — уцелей в этой каше!! Где ваша усадьба-имение находится? Надо бы, чтобы вы в западной части остались, так спокойнее. В ГДР будет такая разведка «Штази», типа вашей теперешней, и жизнь посложнее, опять же железный занавес. Капстраны, там полегче с визами, а у соцлагеря много проверок, бюрократии и всяких ненужных бумажек. Ни в коем случае не соглашайся работать на американцев — поганая нация, может, где-то рядовым инженером сможешь. Ведь ты не участвовал в казнях и расстрелах, значит, сможешь пройти все эти проверки и жить нормально. Женись обязательно, ты молодой — тебе дети нужны, я понимаю, любовь, она штука такая… но ведь есть ещё и физиология. Не думаю, что ты будешь по веселым домам шастать, или любовниц менять — не тот характер, а женщина рядом должна быть.

Герби хотел возразить.

— Солнышко мое немецкое, не перебивай. Послушай старую сову — никуда я с тобой не поеду, вам, насколько я знаю, запрещено с унтерменшами отношения заводить, мой немецкий… мой аусвайс на первом же пограничном посту в Германии не выдержит проверки, а попадать к какому-нибудь Кляйнмихелю… брр, было бы из-за чего…

И запела тихонько ему на ухо:

— «Лился сумрак голубой в паруса фрегата,

Провожала на разбой бабушка пирата.

Пистолеты уложила и для золота мешок,

А ещё конечно мыло и зубной порошок.»

Герби, прослушав, сильно смеялся. Особенно на словах:

— «Но на этом месте внук перебил старшуку: слушай, это все так тебе знакомо, ты давай, сама езжай, а я останусь дома!»

— Умешшь ты меня засмешить!

— Ну не плакать же, оба знаем, что будущего у нас нет, такая вот жестокая шутка. Чья-то. Я где-то в журнале читала, что ваши из Люфтваффе во время воздушного боя провалились во временную дыру и попали в Америку двухтысячных, но так и не смогли понять и принять, у одного крыша… э-э, сошел с ума. А второй как малое дите стал, наивный, уверял всех, что такой вот сон у него, и жалобно просился обратно, там же бой идет! А ты у меня умничка, все понял и принял как надо, горжусь тобой.

— Ох, Варья, не представлять как я оне тебья…

— Я тоже. Но Герби, нам с тобой хоть и недолго, но отпущено полной мерой. Да, мы не можем днем даже улыбнуться друг другу, но ночи пока все наши. Мальчик, сколько мне ещё отпущено, я каждый день буду тебя вспоминать, поверь, ты мне очень дорог, такие как ты — они редкость!!

А Панас опять привел девушку, вернее, даже девчушку — замурзанную, худющую, зашуганную какую-то.

Стеша, вполне освоившаяся в лагере, увидев её, ахнула:

— Пелагеюшка!! Откуль ты взялася? Тебя ж, вроде как, у Германию??

— Сбегла я, Стеш, со Степаном, доску у вагоне на полу оторвали и самые худые убягли, хто куды. Вот и Степан у одну сторону подался, я у другую, и шла побирушкою. Немцы меня за тетку у годах принимали, дошла вот… домой никак нельзя, дед Леш встретился на радость, а потом вот и Панас, я ж один курс училишча медицинского успела закончить, а на хронт не узяли, мала, сейчас вот пригожуся.

Игорь, крепко подружившийся со Стешей, да и она отвечала ему взаимностью, поразился:

— Как же ты дошла-то, ведь даже слабый ветер тебя снесет?

— Дошла, вот.

Отмытая, худенькая до прозрачности, Пелагеюшка что-то задела в душе Сергея, который, дожив до сорока лет, глубоко и сильно разочаровался в женщинах-девушках: по молодости его, наивного и увлекающегося пацана с небогатыми родителями, «любовь всей жизни» предпочла заменить на жирноватого, хамоватого, но сына директора домостроительного комбината.

Разочарование было наисильнейшим, Серега возненавидел весь женский пол, начал усиленно учиться, совмещая учебу с подработками. Как-то удачно сложилась компания таких же жадных до достижения высокой планки ребят, и потихоньку, набивая синяки и шишки, Сергей Алексеевич стал многоуважаемым бизнесменом и очень котирующимся у длинноногих красоток, выгодной партией — неженатым мужчиной. А Серега просто их перебирал, не испытывая ничего, кроме спортивного интереса.

Мамуля уже и не вздыхала, и не спрашивала, когда же он женится, одно только сказала, как отрезала:

— Ко мне в дом ты приведешь только ту девушку или женщину, которая станет для тебя всем.

— Мам, да разве есть они такие?

— А ты, сынок, не туда глядишь.

А сейчас Сергею до судорог в пальцах захотелось эту девчушечку спрятать у себя на груди, завернуть в свою телогрейку, отогреть и не отпускать!!

Пелагеюшка и не подозревала, какие сильные чувства она вызвала у этого мужчины. У девчушки с огромными печальными глазами и необыкновенной косой было что-то такое, что, наверное, уже и не встречается теперь в их шумном и разболтанном двадцать первом веке — истинная чистота души. И стал Серега с первого дня ангелом-хранителем этой Пелагеюшки-Полюшки — мужики приняли этот интерес с пониманием, только сильно удивился Игорь:

— Алексееич?? У тебя такие всегда красотки были, а тут девчушка, как птичка-синичка.

Но увидев взгляд начальника — памятный такой, по той жизни — заткнулся и пробормотал, — Извини… те!

А сам Игорь оглушительно влюбился в Стешку. Он старался не думать, каково это — расстаться с нею, а в то что они вернутся, он ни минуточки не сомневался, гусарил, ерничал, цеплял Стешку по делу и без. И понимая, что время работает против них, просто и незамысловато озвучил ей:

— Стеш, я это, не знаю как тебе четко объяснить… в общем, могу в любой момент исчезнуть, не-не, не по своей воле. Так вот может произойти, что я просто растворюсь в воздухе. Не спрашивай, почему — не смогу тебе пояснить, сам не знаю, но вот он весь перед тобой, я влюбился в тебя с треском, если ты… если я тебе хоть чуточку нравлюсь… это будет счастье. Ты подумай!

— Чагож тут думать — люб ты мне, тожа!

Игорь пошел к Панасу с просьбой отдать молодым пустующую, запасную землянку, на пока, а вот придут ребята пленные с Иваном, они тогда освободят её.

— Панас, ты знаешь про нас все, вот исчезну я, а она останется, может, хоть с ребенком моим, а? Пиши бумагу, что мы с ней муж и жена, ЗАГСов-то сейчас нету. Стеша будет мужняя жена, чтобы ни одна падла не могла язык вытянуть.

И сделал пришедший с неделю назад Толик Свидетельство о Браке для Игоря. Нарисовал красивые виньетки, написал положенные слова шрифтом — черчение у него всегда было одним из любимейших предметов, получилось, як у типограхвии. Заполнили как положено, поставили подписи и печать нашлась, и стала Стеша — Мироновой.

Метель упала внезапно, а в лагере началась суета. Готовились и ждали пленных от Краузе. А метель набирала силу, ветер пригоршнями швырял колючий снег в лицо, идти против такого ветра было невыносимо, все тревожились — смогут ли полураздетые пленные дойти, не заметет ли их, не потеряются ли они в такой круговерти.

Иван, Костик и десять человек пленных, обвязавшись веревками, чтобы не растеряться в этом буране, упорно, преодолевая сугробы и заносы, ползли вперед по еле угадывающейся дороге. Одно радовало — в такой буранище немцы носа не высовывали. Когда доползли до леса — уже день вступил в свои права, стало только светлее, а так все равно ничего не было видно, только смутно угадывались занесенные снегом деревья, и ветер, запутавшись в елках, стволах оголенных деревьев и кустарниках, не так свирепо набрасывался на умученных, но упрямо ползущих вперед людей. Каждый понимал, что надо доползти, иначе…

И когда их окликнули неизвестно откуда появившиеся Игорек и Панас, полузамерзшим беглецам показалось, что их послал Всевышний, и умученные люди упорно побрели вслед за Панасом, а Игорь пошел сзади всех, поддерживая совсем выбившегося из сил студента Женьку.

Доползли, едва живых встречали всем отрядом. Стеша и Поля осмотрели всех пришедших, смазали жиром обмороженные места, накормили, и бедолаги тут же, прямо за столом, начали засыпать. Ребята перенесли их в землянки, и отсыпались измученные люди почти сутки.

Иван и Костик легче всех перенесшие этот, как выразился Игорь:

— «Переход через Альпы», кто написал такую картину, не помню, но вот запомнилась мне со школы, — это Варюха знает, но точно также вы прошли свои Альпы!! — сидели и негромко разговаривали. Панас откровенно радовался — Иван рядом, а у него опыт ого-го какой, плюс современное, учитывающее опыт этой войны, военное училище…

— Мы теперь повоюем!!

Александр, который печник, оказался начштаба полка, почти полностью полегшего в окружении под Киевом. Сам, раненый и контуженый, в бессознательном состоянии, попал в плен, бывшие до последнего рядом с ним бойцы успели переодеть его в красноармейскую форму — расстреливали немцы командиров сразу, и пошел Александр Осипов как рядовой.

Слишком сложно было узнать в этом худом и седом красноармейце блестящего, подтянутого начштаба, к тому же из-за сильной контузии заикающегося и много чего не помнящего поначалу из своей прежней жизни. Память, как и здоровье, восстанавливалась с трудом, спасло то, что родом Осипов был из Тамбовской деревни Апушка, где все его родственники по отцовской линии были печниками. Умел класть печи и Александр, вот и вышел из строя в лагере полуживой доходяга на вопрос дородного немца:

— Печники есть?

Их отбирали специально для восстановления имения Краузе — были среди них и водопроводчик, и кузнец, и слесарь, затесались пара стукачей, которых нечаянно помогла нейтрализовать Марфа Лисова, за что все остальные были ей очень благодарны, не осталось в их коровнике подлецов, и стало намного легче дышать.

Александр как-то незаметно для себя стал старшим среди пленных, ребята прислушивались к его немногословным советам и старались вести себя так, чтобы старший Краузе не захотел их поменять на другую партию пленных. Более-менее оправившиеся от жуткого содержания в лагере, пленные тщательно и скрытно готовились к побегу. Тем более, что их старший как-то враз повеселел и обронил, что им есть куда бежать.

Ждали пургу и дождались… с большим удовольствием расправились с мерзким охранником Матеусом, второго — флегматичного, пожилого Карла слегка оглушили и связали — он никогда не придирался и не старался выслужиться перед Фридрихом, постоянно наезжавшим в имение.

Всю дорогу, задыхаясь от ветра, полуослепшие, продуваемые ледяным ветром насквозь, они упорно переставляли ноги, чертыхаясь, но и молясь, чтобы буран ещё с денек позаметал все их следы.

Осипов проснулся первым. Вышел из землянки и, оглядевшись вокруг, вздохнул полной грудью: — Свободен!

Увидел двух молодых мужчин с интересом поглядывающих на него, подошел, поздоровался, спросил где можно найти командира. Заросший, с какими-то торчащими во все стороны лохмами на непокрытой голове, мужчина сказал, что он и есть командир.

— Надо поговорить! — произнес Осипов!

— Да, пойдем, мы вот ждем, когда вы в себя придете.

В командирской землянке над расстеленной на сколоченном их досок столе склонились двое — одного, Ивана Осипов знал по имению. Долго удивлялся, что этот вольный, рукастый, толковый, очень ценимый Краузе, мужчина, захотел и помог им выбраться из плена — ему-то жилось неплохо. Второй, серьезный такой мужчина, был незнаком.

— Начальник штаба… полка, 5-й армии Юго-Западного фронта майор Осипов! — представился Александр.

— Командир диверсионного отряда Панас, можно, «Батька» — произнес лохматый.

— О, начштаба! Совсем хорошо, не по душе мне бумажная работа! — обрадовался Иван. — Я уж по своей стезе — разведке буду, а ты, майор, давай, принимай штабные дела. Веди всякую документацию, чтоб вы перед нашими отчитаться могли, когда придут!

Осипов печально улыбнулся:

— Дождаться бы и дожить!!

. -Какое сегодня число? — спросил не к месту Иван.

— Одиннадцатое ноября.

— О, так через восемь дней наши начнут наступление у В..Сталинграда, и будет фашистюгам «ГРОСС АЛЯРМ!!»

— Ты то откуда можешь знать такое? — поразился Осипов.

— Ну, считай, что я ясновидящий, типа Мессинга! — получив под столом пинок от Сергея, слегка скривился Иван.

— Ну что, товарищи партизаны, — сказал молчавший командир, — начнем прикидывать, что и как будем делать. Так, предупреждаю сразу, никаких самовольных инициатив, только после утверждения и согласования. Никаких военных действий поблизости от деревень. Вон в Дятьковском районе полицаи выследили як малой, в партизаны ушедший, до мамки забег… спалили усех у хате, ветер как раз был сильнейший. Пять хат ешчё погорело, так что не будем гадить, как говорится, там, где едим. Да и задача у нашего «Диво» более серьезная, не полицаев по одному ловить, а конкретные диверсии — нанести как можно больший урон хрицам в живой силе и технике, а значит — взрывы на железке. Мы уже неплохо помогли нашим, три эшелона за месяц с техникой и хрицами не доехали во время, подзадержали мы их, проредили и в технике, и в вояках, так что все усилия на железку. По окрестностям ходить не позволю. Как, Саш, твои пленные, они надежные?

— Женька вот слаб совсем здоровьем, легкие застудил, его бы куда в тепло, мальчишка умный, на конструктора учился. Если жив останется, большую пользу стране принести может. Гоги — очень горяч, грузинская кровь, она кипит, этого на виду надо держать.

Потом поколебавшись сказал:

— Ляхов. Непонятный человек, вроде, и свой в доску, но есть что-то в нем… какое-то склизкое, никак не могу понять, что.

— Хорошо, покажешь его, будем тщательно смотреть за ним. А студента, надеюсь, вылечим, есть у нас небольшой запас чудо-таблеток. Иван-младший тоже грудью маялся, а сейчас полностью здоров, скажу Стеше с Полей, они его подлечат ещё и травками.

— Матюш! — позвал Панас Матвея. — Тебе задание будет — приглядись к новеньким, ты пацан, любопытство тебе простительно, особенно нас интересует Ляхов. Просто, если заметишь что-то, что режет глаз, ну вот, как в случае с нашими — обратили же вы с Ваней-младшим внимание на их какую-то непривычную речь. Вот и сейчас… мало ли что выплывет…

Иван-большой замыслил широкомасштабную диверсию, долго сидел над картой, выбирал места, потом на пару дней исчез с Игорем и неразговорчивым пленным, мужиком лет под сорок — Ерофеевым. Где были, что делали — не распространялись.

В лагере стало заметно оживленнее, народу-то прибавилось, пленные по большей части хватались за любую работу, старались сразу стать полезными и нужными.

Поля пропадала в лазарете — у неё появился первый больной, студент-москвич Женя, весь какой-то желтый, худющий и страшно кашляюший в первые дни. Они со Стешей пропарили мальчишку в бане с травами, дважды в день давали порошки, которые Панас принес откуда-то — ну не будет же Панас говорить, что эти антибиотики из будущего, когда даже пенициллин был ещё в стадии разработки, — трофейный порошок и все.

И Женя потихоньку стал выправляться, жуткий, раздирающий все внутренности кашель начал затухать. Студент выползал на улицу, в первые дни укутанный, как матрешка, сделав несколько шагов, присаживался на какой-нибудь пенек, или кучу веток. Пленные радовались его выздоровлению, особенно его друг-товарищ Сева, он сиял как солнышко, видя что Женька выкарабкивается.

Ляхов как-то в разговоре с Женьком поинтересовался, какие порошки ему дают.

На что Женя, слабо улыбнувшись, сказал:

— Горькие такие, полчаса горечь во рту стоит, сколько не запивай, а название, кто ж знает, просто порошок в бумажке.

— Интересно, — протянул Ляхов, — где командир такой взял?

— Какая разница? Самое главное помогает, вот уже кашлять совсем мало стал и хожу не задыхаясь.

— Так-то оно так… — задумчиво протянул Ляхов, — но все-таки, интересно.

— А ты поди и спроси у Батьки, может, просветит, — резко сказал подошедший Сева.

А вечером буркнул в разговоре с Матвеем, неприязненно глядя на крутящегося у лазарета Ляхова: — Вот чего пристал… «что за порошок?». Чего вынюхивает? Сам-то по сравнению с Женькой — бугаина.

Матюша насторожился, он тоже приметил, что тот как бы незаметно, а чем-то да интересуется, в отличие от всех остальных пленных ему почему-то надо было много чего знать, типа: откуда берут продукты, откуда оружие — все это как бы мимоходом, ненавязчиво, но это настораживало, не всех, освободившимся людям было не до этого, но Матвей, предупрежденный Панасом — замечал.

И ещё Ляхов очень неприязненно поглядывал на Осипова, с какой-то долей зависти и неудовольствия. В разговоре с Иваном Шелестовым — Панас, как всегда, никому не сообщая, что и как, исчез на пару дней — за старшого оставался Иван — сказал, что как-то непонятно ведет себя Ляхов.

— Выясним! — коротко сказал Иван, — постараюсь держать этого субчика на контроле!

— Герби, — поинтересовалась Варя, — скажи, твой Пашка… Он в какой области исследованиями занимается?

Герберт насторожился, а Варя возмущенно взмахнула руками, попав ему по носу:

— Ужас, что вы все такие зашуганые? Во всем подвох ищете, что ваши, что наши — тотальная слежка, доносы, анонимки — стукачи, блин. Я тебя спросила не с целью шпионажа, вот доведешь своей подозрительностью — будешь спать один, или с девочками в веселом доме.

— Найн, Варья, прости, привыкать подозрително, много яре.

— Ужас, сам себе-то хоть веришь?

— Я, я — тебье тоже верить!

— Я спросила про Пашку вот почему, — как маленькому начала говорить Варя, — после войны, особенно к концу двадцатого века — началу следующего, фармакология — лекарства, то бишь, будет очень прибыльной отраслью, одной из самых — многомиллионные прибыли… Ты Пашке своему намекни как-нибудь, чтобы переходил на разработку лекарств, тот же пенициллин — за ним после войны будущее. Этот пенициллин уже есть, пока самый лучший препарат, это антимикробное средство — америкашки начнут массово производить лекарства, а уж после войны… — мази, таблетки, уколы, дальше — больше. Я тебе дам несколько таблеток антибиотиков — так они станут называться, пусть твой Пашка поэкспериментирует, что-то да выявит, что-то да собразит. Если живы останетесь — начинайте производить лекарства. Пашка как ученый-разработчик, а ты как аналитик. Изучай рынок сбыта, спрос и все такое прочее, там долго рассказывать, но не прогадаете, точно!

Герби обнял Варью:

— Я подумать — потом. Я не знайт как, но как это… слух геен — идти, на две неделя в Раднево прибудет истребителни баталён, за партизанен. Много острожност — Гринья унд Васильёк не приходит!

— Ох, Герби, спасибо, я за мальчишек очень каждый раз волнуюсь!

ГЛАВА 12

Гринька сидел дома не высовывая носа по нескольким причинам. Сначала три дня жутко завывал ветер и сильно мело, казалось, что во всем мире только они трое и остались у живых и у своёй хате… Темнело, наверное, с полудня, за окном не было видно ничего, они сидели, не зажигая каганец, ребятишки тесно прижавшись к такой уже родной-привычной Евхимовне, Ядзя — рядышком, и вели бесконечные разговоры, благо Гринька, перенявший от Никодима много чаго полезного, за несколько дней до бурана натаскал у сенцы много сучьев, коряг и всяких обрезков-обрубков, топить печь было чем. Говорили обо всем: о погоде, об учебе, горевали, что нет с ними Стеши, и конечно же, львиная доля разговоров начиналась с Гринькиной фразы:

— От, як прийдуть наши…

— Гриня, все равно будет сначала трудно, война-то ведь не закончится после освобождения Березовки и даже Брянска.

— Як так?

— Ну, Гриня, смотри, там, за нами: Орел, Курск, Белгород, Харьков, Запорожье, Крым, Украина вся, Белоруссия — нашим до их гадского Берлина ещё через пол-Европы шагать и шагать, надо гадов выморить, вон как тараканов, а то опять полезут.

— Эх, — сокрушался Гринька, — а я уж думал…

— Географию надо знать, ты совсем на уроках ничего не слухаешь.

— Слухаю я, да чаго-то вылетаеть усё, это вон Василь усё зная, от и вправду прохвессором станеть, если говорить зачнеть. Ну, да дядька Самуил прийдеть — поможеть.

— Ох, Гринь, только бы живы были наши, только бы живы!

Пани Ядзя рассказывала истории, усякие пьесы, як по радиво читала — мальчишки слушали, замерев. Когда утихло за окном, Ефимовна утром ужаснулась:

— Гляньте-ка, замело нас по самые окна, не вылезем теперь на улицу.

Дверь входная и впрямь не поддавалась под напором двух пожилых женщин и малосильных пацанят, упарились и стали ждать, надеясь на то, что в школе хватятся Ефимовны и отгребут снег от дверей. Так и вышло, после обеда их откопали дед Ефим и дядь Егорша. Уставшие, взмокшие они посидели, попили витаминного чаю, и поведали про новости.

— В имении Краузе лютует Фридрих: пленные, прибив одного конвоира, того самого, что Стешку хотел ссильничать, второго — постарше, огрели по голове и связали, а механика и молодого садовника, над которым так тресся старший Краузе, увели с собой.

— Наверняка порешили где-нито, на Ивана-то многие косились — и не из пленных хто, нашенские завидовали, что ён у Краузе на особом положении был! — подвел итог дед Ефим.

— Жизнь человеческая одной копейки теперь не стоит! — вздохнула Ефимовна.

Стукнула дверь в сенях — ввалились Шлепень с Яремой.

— Чаго расселися, давайтя вона Лисовых откапывайтя! — с порога заорал Ярема.

Деды не шелохнулись.

— Я чаго вялел!

— От, молокосос, я ж яго два года як, крапивою уваживал, кагда он у сад залез, а шчас ореть… Ты на кого, паршивец, глотку рвешь, а? Ты за что позоришь свою матку и бабу, а? Узял винтовку и думаешь, усё могёшь? От я до Фридриха дойду, расскажу, як ты службу нясёшь у Агашкиной Кланьки!

— Хто поверить?

— Поверють, я завсягда правду гаворю, Карл Иваныч зная!

Шлепень подтолкнул Ярему к выходу:

— Хади уже, хозяин хренов. Нет бы як нормальные люди сказал, допрыгаесси ты!

— Чаго мне бояться? Партизанов нету, а свои мяне усе боятся!!

— Дурррак! Пошли!

— Деды, вы этта… як у себя прийдите, Марью спомогните откопать — ей до Краузе надо, тама ничаго не осталося, подъели усё за три дня.

— От, учись, шшанок, як надо с людьми гаворить!

Шлепень вытолкнул Ярему, а сам на минутку задержавшись, спросил:

— Стешка не появилась?

— Ежли б появилась, куды бы мы яё спрятали, под лавку не войдеть, — ответил Гринька.

Три дня откапывали занесенную Березовку, потом на кое-как расчищенном небольшом пятачке перед комендатурой всех жителей Березовки долго и нудно пугали и стращали Фридрих и «рыбий глаз»- Зоммер.

Все стояли повесив головы. Одно радовало, пленные не контактировали с местными, и для Березовки это было просто счастьем. Обошлось без расстрелов и арестов, но Фридрих остервенело пролаял, что все работники имения теперь будут под особым контролем, «за малейший нарушений орднунг — ершиссен!»

Вот и сидел Гриня дома как приклеенный — в Раднево идти в их худой обувке было невозможно, по едва расчищенной дороге почти непрерывно ползли немецкие машины. На обочине пережидать их движение не было возможности — едва сделав шаг в сторону от дороги, можно было провалиться в снег по пояс.

Местные полицаи и приехавшие откуда-то из Бряньска или, может, Орла, какие-то немцы с собаками, попытались определить, куда могли уйти пленные, но снег надежно укрыл их следы.

Кляйнмихель, радостный от того, что фон Виллов уехал на четыре дня — тот дотошно и скрупулезно отправлял все данные в Берлин, недолго думая, сообразил, как выпутаться, чтобы от вышестоящего начальства не было выговоров-замечаний…

Доехал до ближайшего лагеря с пленными, договорился с давним знакомым — комендантом, и глубокой ночью все провернули как надо. А через день нашли в дальнем овраге заледеневшие трупы всех пленных, вот только механика и садовника с ними не было — похоже, где-то по дороге удавили их, а сами заблудились и замерзли — официально это звучало так. На самом же деле вывезли из лагеря двенадцать умерших пленных и инсценировали их смерть от непогоды.

Варя что-то сильно волнуясь, ждала Герби из поездки, и вроде поехал недалеко — в сторону Орла, а тревога не отпускала. Варя изредка заходила на базар, перекинуться хоть парой слов с Ищенко, Толик был, можно было хоть пообщаться, сейчас же единственные, с кем Варя могла не опасаясь разговаривать, были Николаич и Гринька. Но Гринька пацан, а так не хватало живого нормального общения. Это там, в далеких теперь двухтысячных, Варя уставала за день от общения, а здесь было тошно. Перекинувшись несколькими словами с совсем стройным Николаичем — тот быстро пробормотал, что все живы, все нормально, Варя задумчиво, не оглядываясь по сторонам, пошла к дому, не видя, как за ней нагло прется здоровый рыжий немец, среднего возраста.

Едва зашла в калитку, как этот верзила, мгновенно забежав во двор, ухватил её, зажал лапищей рот и потащил к дому. Варя мычала, пыталась брыкаться, но какой-то озверевший немец тащил её в хату. Она умудрилась зацепить ногой оставленное утром ведро, оно, загромыхав, покатилось по сенцам. Как молила Бога Варя, чтобы Руди оказался дома, этот здоровый, чем-то воняющий мерзавец вызывал рвотные позывы.

И Руди, на счастье, оказался дома…

Резко распахнулась дверь в хату, и в проеме возник Руди с автоматом:

— Хальт! — заорал он, — Хенде хох!

Рыжий остановился, не отпуская, впрочем, Варю от себя. Руди вгляделся и, наставив на рыжего автомат, громко и возмущенно заорал, Варя с пятое на десятое разобрала, что Руди орет на этого приблудного, что эта фрау его, и никто не смеет тронуть своими немытыми лапами, что если этот пакостник сейчас же не отпустит его фрау, он Рудольф, идет к шефу гестапо, а через день приедет его герр майор, и этому мерзавцу будет зер-зер шлехт.

Этот гад выпустил Варю, толкнув её при этом, Варя, шатаясь, едва успела выскочить на улицу, и за углом дома её долго рвало. Руди облаяв и выгнав взашей этого гада, суетился возле неё, а Варе было так плохо, она позеленела. Руди торопливо наливал ей воду, а она вспомнив этого поганца, опять содрогалась — рвало уже одной водой.

Руди бормотал проклятья на голову рыжего, грозился, что Герби разорвет этого лаусигера на куски, а Варю трясло, к вечеру поднялась температура. Руди явно матерился по-немецки, трогательно менял на лбу у Вари мокрые компрессы и ждал своего Герби так, как никогда в жизни до этого. Его подмывало взять автомат и расстрелять этого гада, посмевшего протянуть лапы к фрау его обожаемого Герби. Тем более Руди ведь не слепой — видел, что Герби очень сильно изменился за эти три месяца, стал мягче, повеселел, мальчик пошел на поправку — это был уже тот Герби, каким его знал и любил Руди. И благодарность за этого Герби к Варе у Руди зашкаливала.

Варя металась всю ночь, звала какого-то Данилу, порывалась бежать, молила кого-то не оставлять Данилу, ещё чего-то… Руди умучился — он ждал рассвет и от отчаяния собирался бежать к их немецкому фельдшеру… только к утру, когда уже за окнами начало понемногу сереть, Варя перестала метаться и уснула. Руди вздохнул свободнее, затопил печь, поставил чугунок с травками. К обеду, подумав, побежал в баню, решил истопить, может, уже и Герби явится, а Варью он согласен и на руках в баню дотащить, лишь бы не болела. Руди понял, что Варя заболела от нервного потрясения, и температура не от простуды.

Как обрадовался Руди приехавшему часам к четырем Герби, он только что не скакал, как радостный пес вокруг своего Герберта. А тот сразу просек — что-то не так.

— Вас ист лос?

— Кляйне проблем! — ответил обтекаемо Руди, не распространяясь при водителе.

Едва зашли в хату, Руди горячо, повторяя постоянно абшаум(сволочь), рассказал про Варю. Герби в два шага оказался в маленькой комнатке, где беспокойно спала его Варья, он с жалостью смотрел на резко похудевшее лицо, на огромные синяки под глазами, на бледную, какого-то зеленоватого цвета, его любимую женщину и понимал, что вот за эту женщину он готов один встать против всего мира. Осторожно прикрыл Варью одеялом и на цыпочках вышел из комнаты.

— Покажешь мне этого…

Руди кивнул и сказал, что он истопил баню, только вот не знает, когда «надо закрывайт заслонка».

Пошел в соседнюю хату, там с пятого на десятое пояснил зашуганной женщине, что ему надо. Она, озираясь, прошмыгнула в баню, проверила угли в печке, сказала, что придет ещё, через минут пятнадцать, пока закрывать рано, можно угореть. Руди собрал белье для мальчика, ворчал, что Герби опять лазил по окопам и вымазал шинель. Герби собрался покурить, а потом в баню, накинул шинель Руди и вышел во двор. У прохаживающегося вдоль улицы часового что-то пытался выспросить здоровенный рыжий унтер-фельдфебель. Часовой, при исполнении, только отмахивался:

— Вайтер гебен!

Герби позвал:

— Геен фюр михь! Подойди ко мне!

Рыжий, увидев погоны унтера, не спешил, а как-то злобно сплюнул:

— Я старше тебя по званию, тебе надо — подходи, стану я к каждому…

Герби заледенел, быстро подойдя к калитке, скинул шинель с одного плеча — блеснул майорский погон. Рыжий сбледнул, а фон Виллов крикнул Руди, чтобы тот немедленно шел в комендатуру и пригласил патруль для арестованного им, грубо отвечавшего и хамившего старшему по званию… унтер-фельдфебеля, наме?

— Курт Лейбер, — буркнул рыжий, бледнея ещё больше.

Руди обернулся быстро, часовой полностью подтвердил слова герра майора, и арестованный рыжий вместо теплого местечка, которого он усиленно добивался последние полгода, разжалованный, рядовым загремел на фронт. Кто бы стал слушать рыжего, когда оскорбления даже более младших чинов карались жестоко.

Варя с трудом приходила в себя, её шатало из стороны в сторону, когда она потихоньку, держась за стенку или печку, начала ходить по хате. Как бережно ухаживал за ней Герби, он старался предугадать любое её желание, подать ли водички, проводить до дверей на улицу, до которых доносил её на руках, сокрушаясь, что его либе фрау стала очень легкой и худой.

Только через неделю Варя пришла в себя. Теперь, если она куда-то и выходила, то постоянно пугливо озиралась и просто замирала при виде немцев, хоть отдаленно похожих на рыжего. Она даже не боялась, у неё просто сразу начинались рвотные позывы. Герби сказал, что тот уже на передовой, он — фон Виллов, своих врагов прощать не намерен и лично проверил, что Лейбер именно там, где и следует быть — на передовой уже.

Герби спешил, он понимал, что время у них уплывает сквозь пальцы — в любой момент могла исчезнуть Варья, кто знает, насколько их сюда закинули, или он, Герби уедет аус Берлин. Вот и спрашивал Варью обо всем, ему очень понравилось выражение — «Предупрежден, значит вооружен!» Он жадно впитывал любую информацию. Варя, конечно, не была спецом, но кой чего знала, кой чего читала, иной раз ругалась на Герби:

— Всего не запомнишь ведь, сам все увидишь, после войны!

А про себя добавляла — если жив будешь!

Приехавшие каратели не успели даже заселиться — их срочно перебросили километров за сто пятьдесят, там случился массовый подрыв аж двух эшелонов. Шедшая впереди первого эшелона дрезина ничего не обнаружила, эшелон благополучно проследовал дальше, а вышедший через пару часов за ним, второй эшелон и шедший ему навстречу эшелон с побитой техникой и ранеными, одновременно взлетели при встрече на воздух. Картина после взрыва была жуткая, больше недели разбирали последствия взрыва здесь. А ушедший на два часа раньше эшелон в это же время взлетел на воздух много южнее. И в обоих местах собаки довели карателей до большого щита с крупно выведенными на нем красными буквами: ДИВО. Дальше собаки, покрутившись, след взять не смогли.

А у Панасова отряда был праздник, вернувшиеся из долгого и тяжелейшего похода, партизаны радостно делились впечатлениями, а Батька радовался, что обошлось без потерь.

— Иван, ты гений, не устану повторять об этом!

Осипов только головой качал и восхищенно ахал, он до последнего был уверен, что задуманная диверсия не удастся.

— Ваня! — схватил он в охапку Шмелева, — ты стратег отменный!

А Матюша случайно перехватил взгляд Ляхова, оччень нехороший такой, взгляд.

После восторгов и объятий, пришедшие с задания пошли есть и отсыпаться, а к Панасу потихоньку подошла Полюшка и попросила его поговорить наедине. Панас насторожился, кивнул Осипову, чтобы тот вышел и выслушав Полюшку, тут же позвал к себе Осипова.

— Александр Никитович, возьми Ваню-младшего, Акимченко, Каримова и арестуйте Ляхова, немедленно. Так же тщательно обыщите землянку, и арестованного ко мне!

Ляхов, сидевший в пустой землянке и торопливо что-то писавший на листке серой бумаги, не успел, как говорится, и пикнуть, как его скрутили и почти волоком потащили в командирскую землянку. Осипов и Ваня-младший остались тщательно обыскать нары и под ними.

Ляхов, со связанными за спиной руками, с порога начал орать и возмущаться, что его, патриота и верного солдата Родины, как последнюю собаку, чуть ли не за шиворот, протащили через лагерь!

— Так, расскажи-ка мне, почему ты лез к нашей медсестричке? И не зайди к ней Стеша, ты бы её ссильничал?

— Да не было такого, девка сама на меня вешалась, отчего же не уважить?

— Вешалась до синяков?

— Это не я, это кто-нибудь ещё, девка охоча до мужиков, вот кто-то и не сдержался.

— Сколько тебе лет?

— Тридцать девять, а что? — А девчушке семнадцать, в чем душа у неё держится, ведь светится вся! Ты ей в отцы годишься, а такую грязь льешь?

— Заприте его в дальней землянке, пусть немного охолонится, и выставьте пару часовых — товарищ ушлый, все может быть.

Ляхова увели, а Панас взял в руки этот листок, исписанный мелкими буковками почти полностью, и начал читать записи, сделанные Ляховым. Долго читал, потом велел разбудить Шелестова и Сергея, который Алексеич, те пришли, зевая, но когда Панас начал зачитывать выдержки, мгновенно проснулись.

— Мда… скотинка редкая. Я только по фильмам был знаком с такими… особистами… Вот ведь сука, доживи до прихода наших, и попади эта гадость, — брезгливо сказал Шелестов, — к особистам, всех бы затаскали, штрафбат — самое легкое было бы.

Оказалось, что рядовой Ляхов на этом листочке тщательно записывал все, что видел, и давал характеристики нескольким бойцам. Однозначно стало ясно, что есть еще записи, что и подтвердил Осипов, принесший самодельную, сшитую суровыми нитками тетрадку, которую едва нашли, она была спрятана в выдолбленной ножке стола. Рядовой Ляхов, вовсе не рядовой, а старший лейтенант, особист, Ляхович — тщательно и постоянно ведущий записи про всё и всех, делавший свои почему-то очень грязные выводы.

Осипов смутно припомнил, что вместе с ним в плену был ещё какой-то молоденький деревенский солдатик.

— Спрсите-ка Каримова-он мальчишка приметливый, может, что вспомнит, я-то плохой был.

Каримов рассказал, что на них с тремя рядовыми, ранеными, но уцелевшими после тяжелого боя и успевшими доползти до кустов, набрели два рядовых — Ляхов и Лядов. Лядов был какой-то деревенский, такой скромный, послушный, исполнительный, а Ляхов на него покрикивал все время.

— Мы подумали, что мужик постарше, вот и командует. Он как-то вскользь интересовался, как и почему мы оказались в лесу, не струсили ли мы, угомонился лишь, когда контуженный Иванов схватил его за грудки и заорал:

— А ты, интересно, не струсил? Мы все раненые, а ты вон какой гладкий?

— Да ты чего, я просто так, любопытствую, я, это, поваром был при кухне. — Повар, твою мать, каши сварить не умеешь, мы к тебе не лезем и ты нас не тронь. Я вот контуженный, как засвечу…

Правда, когда в плен попали, Иванова очень быстро расстреляли, кто-то стукнул, что он из командиров, а какой он командир, сержанта только и получил. И Лядов тоже исчез как-то незаметно.

А когда нас к Краузе набирали, он, Ляхов, то есть, вызвался водопроводчиком, а в бараке поплакался, что ничего такого не умеет, просто ослаб и вряд ли бы выжил в лагере. Мы его пожалели, прикрыли, так и мотался разнорабочим, и все как-то вынюхивал, кто что сказал, кто где был, мы думали, любопытный как баба, и очень он Осипова не любил, всегда так смотрел на него, тяжело. А Александр Никитович обо всех заботился, все по-честному делал.

— Хорошо, спасибо, иди досыпай!

— Ну что, дивовцы, имеем мы у себя в отряде крысу, мало того, что удачно заболел перед операцией, так ещё пытался Полюшку ссильничать.

Сергей вскочил:

— Почему сразу не сказал? Я ж ему башку назад заверну, будет задом наперед ходить.

— Да, видишь ли, Полюшка мне только вот рассказала, если б Стешка не забегла…

— Убью, суку, крысятника, — прорычал Сергей.

— Ты послушай дальше… — Панас полистал тетрадку и на последних страницах присвистнул:

— Так-так, записи свежие, ого, характеристики на каждого из нас с его выводами… Да… и носит же земля такую сволочню.

— Я не понял, какая ему польза от этого? — удивленно произнес Панас.

— Ну как же, вот придут наши, а тут готовое досье на всех вас — какие вы и что с вами делать. Где-то летом, в этом году Сталин приказ издал то ли 227, то ли 237. Там конкретно — «Ни шагу назад!» Если отступали — заградотряды из таких вот Ляховых их расстреливали. Варюхи нет — она, помнится, говорила, что после этого приказа немцам наступать стало ох как сложно, наши пятились, но уже не драпали. А ты думаешь, вот освободят Брянщину — вас всех сразу в армию, тут уже не будут смотреть на какие-то мелкие болячки, и в семнадцать лет ребята пойдут воевать. Сколько народу полегло, сколько в плену из-за рас… здяйства? Естественно, будет проверка всех вас этими вот, особистами, а мальчик наш — и не раненый, и под личиной рядового в плен попал, думаешь, за задницу не возьмут? А то и в лагерь загремит лет на десяток… А тут такой весь умненький — следил за всеми, на всех компромат накопал… заслуживает медаль, блин. Ещё и коммунистом идейным окажется…

— Но ведь… — заикнулся было Осипов.

— А про тебя вообще одна ненависть в тетрадочке, завидует он тебе ещё с лагеря. Ты и полудохлый, а людей к себе притягивал, а он такой весь положительный и никто к нему… кроме того мальчонки, Лядова. Пишет ведь сука: «Лядов не прошел проверку. Оказался слабым, пришлось пожертвовать…» Этот вот сержант контуженный и мальчонка деревенский из-за него смерть приняли, боялся, сука, что про него чего скажут.

— И что теперь, ведь не пытать же его? — растерянно проговорил Панас.

— Зачем? Мы с Игорьком с ним по-нашему, по-дружески поговорим, ну морду обязательно набьем за мою невесту, и этот слизняк все нам расскажет. Не боись, командир, такие ссыкуны боли, даже зубной, боятся, это других других мучить, ух мастаки. Физию оставим целой, а вот за все хорошее…

Игорек спросонья ничего не понял, а когда догнал…

— Ах сука! Серега, я вот по фильму «Штрафбат» их ненавижу. Твари, как клопы кровососили, ладно, пошли поговорим…

Разговор получился весьма плодотворный. Много чего вывалил боящийся физической боли Ляхов-Ляхович. Он, как говорят следаки — пел как канарейка. Серега и Игорек морщились, плевались, матерились в голос, а Иван-младший, тщательно записывающий все «песни», пару раз не выдержав, вскакивал и набрасывался с кулаками на этого тварюгу. Панас и Осипов, читая эти признания, были не просто шокированы, они смотрели на всех в полной растерянности. Шелестов же, выросший совсем в другое время, не сильно и удивлялся, зная по книгам, публикациям рассекреченных архивов много чего, что для людей сороковых считалось невозможным и неприемлемым.

Этот Ляхович ещё до войны умело настучал на своего непосредственного начальника, получив внеочередное звание — старлея.

И вот не повезло… Будучи в командировке в Белостоке, который уже через неделю был захвачен фашистами, не успел выехать и начал пробираться на восток, старательно обходя или обползая места боев. Лядов же был у него на побегушках, он втюхал ему легенду, что ему такому, нельзя попадать к немцам — якобы он имеет очень секретные данные в голове, что помогут нашим, и Красная армия вскоре начнет наступать аж до Берлина.

Наивный деревенский паренек верил всему, и начал прозревать только тогда, когда встретившись с ранеными, оборванными, еле бредущими красноармейцами, Ляхов уже никуда не рвался, а попытался начать командовать ими в свою пользу. Но контуженный Иванов послал его далеко — Ляхов же был рядовым.

В лагере пришлось, по выражению Ляхова, пожертвовать сначала Ивановым, подбросив на видное место ночью записку, что Иванов — не рядовой вовсе, а лейтенант, а потом и Лядовым… потому что парнишка начал его сторониться и о чем-то шептался с двумя другими бойцами.

А у Краузе его очень заинтересовал механик, какой-то уж очень смелый… вот и начал присматриваться ко всем остальным. После победы под Москвой допетрил, что если придут наши, надо будет очищать свою ж… знает же не понаслышке, как «проверяют» коллеги-особисты. А Осипов? Ну, тут с первого дня было видно, что он из командиров. Почему не продал? А приметил, что возле него группируются втихую самые толковые, и постарался примкнут. Будучи хамелеоном, завидовал ему страшно, ненавидел за все, чего нет у самого, и мечтал сразу же, как придут наши, настучать на Осипова. Потом уже дело дошло бы до остальных. В этой долбаной тетрадке не нашлось ни для кого ни одного доброго слова — все были врагами народа. А уж Игорь, Шелестов и Сергей…

— Кароче, эта тварь не должна жить, его не переделаешь. Панас, не начинай про совесть и про то, что он все поймет… такие не понимают. Ты готов его пожалеть, а все остальные за что должны страдать, вон взять Женьку… Еле вытащили из лап смерти, а этот пишет: «Странно, доходяга выкарабкался, какми такими порошками его лечили, разузнать.» Про Севку: «Такой противный студентишка. Лезет везде. При освобождении обратить особое внимание, часто высказывается негативно про партию.» И чего? Сидеть пацанам умным, заметь — Женька на самом деле умнейший, далеко пойдет, а этот… пока наши придут сколько дерьма ещё наберет, на «вышку» всем хватит. Мы вот предлагаем только одно — публичный расстрел, а чтобы понятно было всем, кой чего зачитать и пояснить, что записи делались для фашистов, и он собирался перебегать к ним в ближайший месяц.

Панас долго думал, прикидывал, на день ушел к Лешему. Тот, выслушав и прочитав кой чего, не стал долго размышлять:

— Таких давить надо! У тебя двадцать пять человек невиновных из-за трусливой сволочи расплачиваться станут? Ты сам сможешь спокойно жить, зная, что вот эти все твои товарищи из-за одной твари на смерть пойдут? Не сделаешь ты — сделаю я, пристрелю в ближайшее время. Я тебе не говорил, это только Самуил знает — догадался по приметным родинкам, доводилось ему меня штопать в восемнадцатом, я тогда чудом выкарабкался — Матвеюшка мой сын, единственный. Я и не знал, что у меня есть сын, раскидала нас революция с его матерью, моей любимой Нэлюшкой. Если б знал, что он родился, всю Россию бы обошел… Когда его без сознания увидел, думал, разум потеряю, потом к себе его перевезли, плох был сынок, ох я и переживал, Волчок вон знает, как мне досталась неделя беспамятства сына. Потом вот выхаживали с Волчком на пару. Ты же знаешь, Волчок мало кого привечает: Гриньку, Василя, Пашку вот Ефимовны, а как и меня Матвейку любит, истово.

— Да ты что? — ахнул Панас. — Леш, а ведь и правда… глаза-то у вас одинаковые, э, я — болван слепой.

Леший поднялся, прошел куда-то в дальнюю комнату, чем-то побрякал-пошуршал и принес небольшую книжицу, завернутую в суровую холстину.

— Смотри, это только Никодим и Самуил видели. Книжица оказалась альбомом с несколькими фотографиями, старинными, дореволюционными, на твердом картоне с виньетками и надписью фотоателье. А на фото… молодой статный, широкоплечий… Матвей в форме офицера царской армии при полном параде стоит возле сидящей на стуле хрупкой нежной девушки.

— Боже мой, Леш, вы с Матвеем одно лицо — только он худее тебя, а это..?

— Да — Нэлюшка, моя любимая женщина и мать Матвея.

— Ох, Леш. А почему ты Матвею не скажешь что…

— Да боюсь — вдруг не захочет меня признать?

— Леш, ты чего? Да у парнишки детства толком не было, мать сгинула… А тут такой отец, да он до потолка будет прыгать!!

Леший задумчиво прогудел:

— Да, скорее всего так и сделаю, войны-то ещё два с лишним года, кто знает, что может быть, а так определенность будет.

И появился на следующий день в лагере Панас с Лешим. Как обрадовались ему ребята из будущего, сначала повисла на нем счастливая Стешка, потом обнимали мужики, а Волчок, стоя на задних лапах, облизывал Матвея. Тот смеялся и отворачивался от шершавого языка волка.

Через полчаса где-то Панас позвал Матвея в землянку и вышел плотно прикрыв дверь, оставив Лешего и сына вдвоем.

— Матвейка… я вот должен тебе сказать… что я…

— Что случилось? — встревожился Матвей.

— Да вот, случилось… — Леший махнул рукой, не находя нужных слов, и пододвинул к сыну альбом.

— Смотри!

Тот недоуменно взял, открыл первую страницу, где красовался выпускник военного училища Лавр Ефимович Лаврицкий.

— Ох ты, какой ты был красавец!

А перевернув страницу, замер… долго внимательно вглядывался в фотографию, Лавр боялся дышать… сын поднял на него удивленные, неверящие глаза…

— Это же… мамочка и ты? Значит..?

— Да, Матвейка, я — твой отец. Сам видишь, мы с тобой на одно лицо.

— Но как, откуда, почему??

— Не знал я, сын, что ты зародился, раскидало нас тогда… я вот тут долго провалялся, еле выжил, рана долго не заживала, гноилась. Если б не Самуил… меня бы не было, да и тебя тоже старый ворчун спас. А чтобы ты не сомневался…

Леший заголил плечо, и повернулся спиной.

— Как у меня, такие же родинки? — удивился сын.

— Да, у нас в роду Лаврицких все мужчины гренадерского роста, крупные с таким родинками рождались. И имена были только Лавр и Ефим, чередовались. Ты вот только — Матвей. Я же и помыслить не мог, что у меня есть сын, и Нэличка здесь осталась. Думал, она с родителями эмигрировала.

Ты маму любил?

— Больше жизни, сынок, ни одна из женщин с ней не идет ни в какое сравнение. Правда, её родители- твои дед и бабушка по материнской линии, меня терпеть не могли, я же из захудалого дворянского роду. У меня за душой только небольшая усадьба в деревне имелась, а те, Вересовы, были весьма небедными, вот и ставили палки в колеса. Мы хотели пожениться ещё в пятнадцатом, когда Нэличке исполнилось восемнадцать — куда там. Потом меня на фронт… А в конце семнадцатого — начале восемнадцатого, когда все рухнуло, у нас с твоей мамой была всего неделя счастья. Я присягал на верность, отправился в армию, вот так и потерялись. Простишь ли меня, сын? Позволишь ли так тебя называть?

И столько боли и ожидания было в таких одинаковых глазах, что Матвей не выдержал, сорвался с места и изо всех сил стиснул своего могутного отца. Леший обнимал своего сына, и по заросшему лицу катились слезы, он и не помнил, когда у него они появлялись, может, только в детстве? Даже когда увидел тяжелораненого, беспомощного, бессознательного сына и тогда слез не было.

Долго вот так стояли отец и сын, Лавр не хотел размыкать объятий, но сын всхлипнул, и он нехотя разжал руки:

— Сын, мы с тобой теперь неделимы, подожди-ка, — он открыл дверь, за которой царапался Волчок.

Тот ворвавшись в землянку, втянул воздух и, как-то радостно взвизгнув, подпрыгнул, ткнулся носом в грудь своего Лешего и опять начал вылизывать лицо Матвея.

— Видишь, как радуется волчище, все ведь он понимает, не говорит только.

Впервые за все время существования отряда было всеобщее построение. Негромко и веско говорил Панас, пояснил, зачем они собрались, зачитал кой какие выдержки из записок Ляхова-Ляховича, в ряду стоявших послышался ропот, и Сева эмоционально сказал:

— Расстрелять сволочугу!

Его поддержали всеобщим гулом. Привели Ляхова, который почему-то уверовал, что ему — особисту, ничего страшного не грозит, побоятся связываться с его ведомством. А когда Осипов зачитал приказ по отряду, что он, Ляхов, приговаривается к расстрелу… вот тут полилось…

Он обошел своим вниманием всех, каждому грозил карами, каждого обещал сгноить в северных лагерях, проклинал Осипова… эту девку, которая во всем виновата, ну дала бы по-тихому — жалко что ли, или убудет? А он, весь такой идейный борец с врагами должен страдать.

Полюшка сжалась, а Сергей молча сделал несколько шагов и с огромным удовольствием врезал Ляхову по морде.

— За базар надо отвечать, тем более, за мою невесту!

Тот взвыл, из разбитого носа потекла кровь.

— Так, — прогудел Леший, — нечего эту мразь слушать, кроме него тут людей нет! — Он передернул затвор верного карабина. — Командуй, Никитович!

И через три минуты все было кончено. Громко сказал Женька:

— Шакалом жил, шакалом и помер.

Панас хотел дать команду, чтобы люди расходились, но его удержал Сергей.

— Я хотел бы сказать перед всеми вами — Полюшка, пойдешь за меня замуж?

Смущенная, пунцовая Полюшка растерялась…

— Но я…

— Ай не люб тебе мой друган? — с озорством спросил Игорь.

— Нет, он мне очень нравится, но как-то все неожиданно.

— Война идет, милая, вот и спешит Серега, — прогудел довольный Леший. — Так как?

Все повернули к ней головы, а стоящая возле Игоря Стешка заорала:

— Да согласная она, согласная, ей Сярега с первого дня приглянулся, она стесняется просто.

— Ну вот! — Серега подхватил свою без пяти минут жену на руки.

Мужики заулыбались, окружили молодых, поздравляя, а насупленный, казавшийся старше своего возраста, боец Климушкин неожиданно для себя и, тем более, для всех, выдал целую речь: — Война, она когда-никогда закончится, а после неё ох как много надо будет нашим бабам рожать, народищу-то полегло, так что пусть у вас в жизни всегда будет совет и любовь и много детишков!

— Вот, истинно так!

Вечером был праздничный ужин, и как-то никто не вспоминал Ляхова — избавились от дерьма и хорошо. Наоборот, эти два события сплотили людей, и пришел к Ивану Климушкин с исповедью.

— Почему не к Панасу? Да ты, Иван, постарше, попонятливее будешь… Вкратце так: старший политрук Разгуляев, Западный военный округ. Осужденный в конце сорокового по статье 58–10, пропаганда и агитация против партии и правительства, на двадцать пять лет. Арестован был в Гродно, к лету должен был по этапу отбыть в Сибирь, долго раскачивались товарищи, по дороге эшелон разбомбили, ранило осколком в ногу. Провалялся пару дней в кустах, пока на меня такие же бедолаги не наткнулись-отступающие красноармейцы, растерянные, деморализованные, почти безоружные. Документов никаких, а когда побрели дальше, старшина, прибившийся с двумя пацанами дня через три, Сидоров, светлая ему память, потихоньку ото всех сунул мне красноармейскую книжку вот этого Климушкина, Ивана Иваныча. Сказал, что вместе на действительной были, что этот Иван, он безродный, детдомовский, и вряд ли будут тщательно проверять такого. На вопрос, почему мне помогает, сказал:

— Нашего комроты — светлого и умного человека, по доносу арестовали, а тот, кто донес… Ну плюгавый, поганый человечишко был… да, ему в первый день войны в спину прилетело, за командира. И ты, я вижу, из таких же, как наш командир. Живи вот за Ивана, если суждено в этой бойне не погибнуть. Получилось, что стал у них старшим, сначала шли ночами, на гул орудий, потом начали мелкие диверсии организовывать, заимели два автомата, налетел на протянутую веревку их мотоцикл, собирали все брошенное оружие, потихоньку наладили дисциплину — в открытый бой не вступали, с нашим ли вооружением, но покусывали фрицев чувствительно. Дал маху я, признаю, принимал многих, радовался, что если к нашим выйдем, почти роту приведу, да вот, сдал нас один, за самогонку… Взяли сонных. Сидоров тогда и погиб, схватил этого Иуду за горло да так и не разжал рук, даже мертвый. Вот, Иван, делайте со мной что хотите.

— А что с тобой делать? Воюй, живи, детишков вон рожай, если дойдешь до Берлина. Панасу я скажу, а Осипову и знать не надо, он хороший мужик, но партиец до мозга костей. А я… я немного по-другому смотрю на все это. Приносишь пользу своей стране, не побежал к ним в полицаи, значит, русский — Родину любишь больше, а не себя! Будь похитрее, никому больше не говори, что политрук, грамотность свою тоже не сильно выказывай, так — самородок из деревни Подмышки, Пскопской, — вспомнил Шелестов давний фильм о войне. — Живой останешься — езжай куда подальше, вон Дальний Восток, там народу мало, знакомых вряд ли встретишь, да и, наверное, мало кто тебя сейчас узнать сможет. Правильно тебе твой старшина сказал — живи за того Иван Иваныча, всяко лучше здесь зубы фрицам выбивать, чем баланду хлебать.

Герби ломал голову, как лучше обставить поездку Варьи к своим родственникам, чтобы, по выражению Вари, «комар носа не подточил». Герби, правда, не совсем понял это выражение, но раз она сказала, значит, так правильно. Помог, как ни странно, Леший, пришедший в Раднево к Фридриху, с сообщением, что к охоте все готово — нашел берлогу медведя, но в дальнем лесу. Дальний лес — это чужая территория, и он не может гарантировать безопасность, и это проблема Фридриха, если, конечно, они захотят на эту охоту. Фрицци, конечно же, загорелся — ещё бы, руссбира завалить, это дорогого стоит. Кляйнмихель, естественно — тоже, глаза горели азартом, и решено было через десять дней при усиленной охране поехать на медведя.

— Фрицци, мы с твоим фатером стали мучиться коленями, — начал разговор Леш.

— Вас? — не понял Фридрих.

— Колени, говорю, болят у нас — крутит и выворачивает, сил нет, спать невозможно. Тут неподалеку, в Дятьковском районе есть пасечник один, дед Григорий, делает мазь с пчелиным ядом, очень уж она хороша, помогает. Ядзя-то, с довоенных времен у него эту мазь приобретает, тоже мается суставами. Надо бы её приживалку к деду отправить, баба честная, все как надо сделает. Выпиши ей документ, может, за неделю-десять дней обернется. Григорий — мужик нелюдимый и мало кому верит, а вот то, что эта приживалка Ядзина подруга — поможет. А пошлешь кого незнакомого — хоть пытай его, ни за что не поверит, мазь-то долго делать надо. Да и скорее всего, сейчас и не из чего, если только где зачуток хранит.

Фридрих было заартачился, но через день, приехав к фатеру, застал того сидящим в кресле, с ногами, укутанными двумя одеялами, и едва доходившего до туалета и обратно.

— Гут! Леш, приводи эту приживальку!

Леший пошел до Вари, тщательно проинструктировал, что и как говорить Фридриху.

И пошла Варя в комендатуру… После происшедшего с ней, она на самом деле боялась… больше всего сорваться и с ненавистью посмотреть на этих завоевателей.

Все обошлось. Краузе-сын, не заморачиваясь, пролаял:

— Фрау дается разрешение унд документ на посещение и покупку мази для фатер и косподин Леший. Документ можно получить в канцелярий.

Документ был выписан на десять дней, за это время Варя должна была дойти до Клетино — так называлась деревушка, и вернуться обратно, отметившись по приходу в комендатуре.

Леший снабдил Варю небольшим запасом продуктов, вытребовав у Фридриха разрешение:

— Какой же дурак будет за марки отдавать свою последнюю мазь, продукты — другое дело!!

Фрицци поморщился, поворчал, но разрешил, опять же пришлось брать бумагу, иначе все отобрали бы на первом же посту.

А тут как раз и подвернулась оказия, как бы случайно, хотя Герби все тщательно спланировал. Фридрих, зайдя к нему в кабинет, спросил:

— Герр майор, Вы собирались с проверкой в Дятьково, когда планируете?

— Точно не скажу — готовлю отчет, но в ближайшие три дня должен поехать.

— Окажите услугу, битте. Майн фатер ист кранк… Фридрих пояснил, что нужна мазь для фатера, а эти упертые русские… тем более нелюдимый дед пасечник… мазь-то наверняка хорошо спрятана, и можно перевернуть все, а её не найти. А фатер еле встает.

Герби для виду подумал, поломался, потом с тяжелым вздохом согласился захватить с собой русфрау, предупредив, что обратно она пусть добирается на своих двоих, он не обязан возить всяких баб, это только из уважения к герру Краузе он соглашается.

— Варья, ты понимайт, я не имею возможност загте аус ди машинен.

— Да, Гер, я буду как мышка сидеть, молчать, не переживай.

Герби взял в эту однодневную поездку Руди, чтобы не он, Герби, пригласил её в машину — ну не может майор, важная птица из Берлина, какую-то бабенку в машину приглашать.

Варя по договоренности вышла рано утром из дому и шустро пошла по тракту, Герби с Руди и ещё одним автоматчиком догнали её уже за городом, когда она прошла первый пост.

— Фрау Варья! Битте! — позвал Руди, Герби же сидел каменным изваянием и морщился, шофер тоже с неодобрением косился на эту русскую, но герр Краузе приказал подобрать эту бабенку и довезти до деревни с диким названием Клеть. Там надо какое-то местное лекарство для его фатера взять… попробуй ослушайся, когда они с шефом гестапо вместе пьют.

До Клети доехали к обеду. Варю высадили, не доезжая до деревни, примерно метров пятьсот, она с вечера просила Герби сделать так, зачем видеть сельчанам, что она приехала с немцами.

Неспешно бредя, Варя внимательно вглядывалась в лица редких прохожих, а потом подошла к старушке, что с любопытством поглядывала от калитки на идущую женщину.

— День добрый! Не подскажете, где у вас живут Беликовы?

— Якие ж табе нужны? Тута их многа, вона, почитай, уся улица охфицально Беликовы. А по-уличному якой табе нужон?

Варя вспомнила, как отец когда-то говорил, что их по-уличному звали Шурупцовы. Дед отца, Варин прадед, был Шурупец, что это означает, она не знала, но сейчас рискнула сказать:

— Вроде как Шурупец. Мне нужен дед Григорий, который пасечник.

— А-а-а, это, вона, под горкою, втарая хата, за лякарствам пришла?

— Да!

— Ну хади, ён, дед нелюдимай, ежли смогёшь яго угаворить, тагда поможеть, харахтер у яго, не дай Бог!

Поблагодарив словоохотливую старушку, Варя пошла к указанной хате, а у самой внутри бешено колотилось сердце. Увидеть свои корни по отцу — молодого отца, погибшего через год дядюшку, деда молодого и прадеда… Во дворе играли два небольших пацана.

— Добрый день у хату! — поздоровалась Варя. — Мальчики, а где вашего деда Григория найти?

Оба с интересом уставились на чудно говорящую тетку, затем старший пацаненок, лет двенадцати — дядя Гриша, второй отцов брат, шмыгнув носом, сказал:

— Так эта, ён у халодной избе. Надоть подождать, ён не любя, як яму мешають.

А второй, худенький, голубоглазый, без двух передних зубов — самый младший из братьев Беликовых, и, впоследствии, самый любимый Варин дядюшка — Иван, с любопытством разглядывал её и застеснялся, когда она ему улыбнулась.

Стукнула дверь, и из хаты вышел её дедуня, Макар Григорьевич, сейчас лет на десять моложе своей унучки.

— Здравствуйте Вам! — поклонилась ему Варя.

— Здорова, коль ня шутишь, чаго тябе, батька надоть?

— Да, я вот к деду Григорию.

— Ну хади у хату, чаго на улице мерзнуть.

В скудно обставленной хате, возле печки суетилась неродная бабуля Мария. Дедова первая жена, Арина, умерла ещё в тридцатых годах, а эта вторая жинка была родной только последнему, совместному младшенькому, Ванюшке.

— Праходь, садися. Откуль будешь-то?

Дед с любопытством расспрашивал Варю, а та отвечая… ждала своего никогда не виденного дядюшку, переживая, что вдруг не увидит его, мало ли, где он может быть. Деда интересовало все, услышав непривычный для него говор, он спрашивал Варю по типу — «откуда, чаго, зачем?» Варя обстоятельно отвечала. Её слушали уже прибегшие у хату младшенькие, а Никифора все не было.

Наконец, стукнула входная дверь, и в хату вошел сухонький невысокий дедок (Беликовы все ростом не удались, кроме её отца — он как-то выше всех вырос), и с ним вместе пришел такой же невысокий, худенький, светловолосый мальчишечка, вылитый дед Макар.

— «Боже! — ахнула про себя Варя, — ему же больше тринадцати не дашь, и такой мальчишечка на войну…»

Варя поднялась с лавки, торопливо приветствуя хмурого, неразговорчивого дедуню.

— Я до Вас, Григорий Филиппович, меня прислал Леший, он сказал, Вы должны ему какую-то помощь.

Дед, вернее, прадед, уже не так угрюмо взглянул на неё.

— Пагодь нямного, поедим, тагда гаворить станем. Садися с нами.

— Я тут кой чего для вашей семьи принесла — вот, — Варя протянула прадеду торбочку. Он взял её, посмотрел, развязал узелочки и одобрительно крякнул:

— Ай да Леший. Усё продумал, а як жеж ты через немчуру прошла-то, и ёны не отобрали?

— Да у Лешего в комендатуре крестник, вот и получили разрешение.

— Это якой же такой крестник?

— Краузе, Фридрих.

— Ишь ты, и энтот гаденыш тута появился? А Карлуша где жа?

— Карл Иоганович у себя в имении, у них с Лешим спины и колени прихватило, вот и отправили меня до Вас.

— Марья, возьми продукты, понямногу добавлять, полмесяца продержимся.

Большая семья, сплошь одни мужики, дружно хлебала немудрящее варево, подобревшая враз Мария хотела налить похлебку и Варе, но та попросила только попить, мужики же стучали ложками.

А Варя еле сдерживала слезы, глядя на Никифора.

— Чаго ты женшчина, переживаешь так?

— Да, на ребятишек смотрю, эх, война, сколько горя принесла.

Никифор, сидевший лицом к окну, увидел кого-то, быстро прошедшего во дворе, помрачнел и вышел из-за стола:

— Батьк, я у дворе побуду!

Стукнула дверь, и в хату ввалился… Варин папаня. Всего она ожидала, но вот то, что её будущий отец придет с винтовкой и повязкой полицая….

— Ё…!!!

А папаня, хмуро исподлобья взглянув на неё спросил:

— Кто такая, чаго надоть?

— «Ах ты ж, сученыш!» — Разозлилась про себя Варя:

— А тебя не учили вежливости, я намного старше тебя, не находишь?

— Хведька, чаго орешь, тут тябе не ваша эта полицейская хата, и орать никто не разряшал! — тут же осадил его дед Гриша.

— Да я это, не специально, так, чаго-то вырвалось, Грищук много гадостей гаворил! — буркнул Хведя, подсаживаясь к столу.

— Удружил ты мяне бать, усе волками смотрют! — Зато у Германию не отправили! — ответил дед Макар. — Усе же знають, што ты ремонтников охраняешь, никуды больше сват родный не пошлеть.

— Как будто легче от этаго!

Варя во все глаза смотрела на своего отца:

— Вот отчего, милок, ты такой противный потом станешь, а мы-то все удивлялись, что дядьки у нас, твои братья, Гриша и Иван — мужики мировые, а ты — идиота кусок.

Варя поднялась и, сказав, что подождет деда Гришу на улице, вышла на двор. Никифор сидел под навесом сарая на узенькой лавочке. Варя подошла к нему, присела рядом и понемногу разговорила мальчика.

Мальчик, как оказалось, никак не мог смириться, что «Хведька пошел у полицаи».

— Вот прийдут наши, як у глаза им смотреть?

— Никишенька, но ведь это не ты, а братец твой будет отвечать за свой поступок.

— А я яго братка! — с горечью воскликнул Никифор.

Варя порывисто обняла своего худенького мальчика:

— Мальчик, мальчик, не переживай так — Федька старше тебя, а на долю каждого из нас в эту жуткую пору выпало очень много испытаний. Твои ещё впереди, не думай про Федьку. Тебе сейчас сколько лет, шестнадцать?

— Ну да!

— Когда придут наши, фрицев надо будет ещё ой как далеко, до Берлина гнать, ещё и ты повоевать успеешь, уж очень далеко фашисты к нам забрались.

У Вари все-таки поползли слезы.

— Теть, ты чаго плачешь? — уставился на неё дядюшка.

— Да, мальчик, я старше вас намного, вот и печалюсь за всех солдатиков, кто воюет, и кому ещё предстоит.

Ну, ведь не скажешь ему, что племянница плачет, зная его такую короткую жизнь…

Из хаты вышел дед Гриша.

— Хади со мною, Никиш, возьми у сарайке баночку и приняси…

— Мазь у мяне ешче до войны сделаная, — пояснил он Варе, — пчел-то, можа сказать, не осталося, вот и мало кому даю. Но Лешаму я обязан, да, ён у страшное время меня с Хведькою спас. Макарка у тюрьме, на Беломорканале был, кум родный поклеп возвел, малые у матки Арины, другой жены Макарки были, а мы с Хведькой побиралися, як выжили… погибали уже, а Леший нас подобрал и пристроил меня к Карлу на пасеку, а добро, дочка, увсягда надо помнить. Кагда уже наши прийдуть, да и прийдуть ли?

— Придут, дедушка, обязательно придут, вон, слух уже идет, дали наши по зубам под Вол… Сталинградом, я немного немецкий понимаю, вот и слышала, как на посту немцы проклинали руссзольдатен, которых никак не удается в Волге утопить.

— Правда ли, дочка?

— Правда, дедушка, сам знаешь, русские долго запрягают, да быстро ездят, ох и наваляем мы фашистам, вот увидишь.

— Ох, дожить бы!

— Доживем, ведь мы упертые.

— Что да, то да… от я, жисть била-колотила, а усе равно выживаю.

Варя поцеловала его в небритую щеку:

— Вот такая упертость и помогает жить внукам-правнукам!

И ведь сказала чистую правду. Вот сейчас, увидев своих родных, конкретно поняла, что именно прадедова упертость помогала им всем преодолевать всякие сложные ситуации.

Варя не удержалась — щелкнула несколько кадров на свой бережно хранимый фотик-мыльницу, который перед поездкой зарядил Герби. Если суждено вернуться домой, то у брата и сестры будут фотки дядюшки и прадеда Гриши, да и остальных Беликовых в таком юном возрасте.

Распрощавшись, расцеловав всех дядюшек, кроме своего отца — ну не смогла она себя пересилить, зная какая скотинка будет из него впоследствии — они, трое его будущих деток, росли без него. Одно утешало — в сорок третьем взяли в армию, значит не было на его душе и руках загубленных душ. Иначе вместо фронта трубил бы лет… дцать в местах не столь отдаленных.

Про себя же решила, что братику и сестре не за чем знать про эту историю — отец полтора года воевал, был ранен, были и солдатские награды, сейчас его уже десять лет как нет, пусть так и останется.

ГЛАВА 13

Варя шла домой четыре дня, ночуя в попутных деревеньках. Казалось бы — попривыкла уже к людскому горю, но увиденное по пути в Раднево цепляло с новой силой. У неё разболелось сердце, особенно тяжко было, когда видела худеньких, до прозрачности ребятишек с взглядами столетних стариков. Нищета, разруха, голод… больно смотреть в живую на такое, и в то же время, до слез и спазмов в горле брала гордость за народ, за этих вот замотанных, постаревших на много лет, но таких несгибаемых русских женщин, пожилых людей и подрастающих детей. Прекрасно зная, что ещё им предстоит, она мысленно низко кланялась им и действительно понимала — лучше Тютчева не скажешь:

— «У ней особенная стать! В Россию можно только верить!»

Руди с утра высматривал Варю, суетился, приготовил в чугунке немудрящую еду — нарезал крупными кусками картофель, посолил, украдкой, чтобы никто не увидел, залил молоком, поставил в печь, «томиттса» — как говорит Варья. Во втором чугунке заварил травы для банья. После обеда затопил банья — уже справлялся без помощи фрау-сосьедка, и приготовился ждать.

Варя уставшая, умученная, грязная прибрела уже ближе к комендантскому часу, еле переставляя ноги вошла в хату… Как обрадовался Руди! Он суетливо захлопотал вокруг неё, а она благодарно улыбаясь, отказалась от еды и, взяв чистое белье, пошла в баню.

Она долго намывалась и, казалось, вместе с водой уходит усталость, и становится легче на душе, не зря с древности считалось, что вода уносит все печали, и предки очень уважительно относились к воде — она очищает, уносит отрицательную энергию и всегда, глядя на текущую воду, в душе наступает равновесие.

Отмытая до скрипа вышла в предбанник и попала в такие уже родные и бережные объятья своего немца, который только что вошел.

— Варья! Варьюша, скучал, много! — жадно целуя её, бормотал этот ещё три месяца назад засушенный немец.

— Герушка, иди, мойся! Я так устала, подожду тебя в хате. Извини, ноги не держат.

— Я есть бистро!

Варя уснула прямо за столом, с ложкой в руке. Пришедший распаренный Герби бережно поднял свою, ставшую совсем худенькой, Варьюшу и осторожно донес до кровати. Отдав шепотом Руди приказание, осторожно лег рядом с ней, крепко обнял, уткнулся носом в её макушку и счастливо вздохнул, ему эти четыре ночи без неё показались годом.

В лагере же скакал и делал перевороты Игорь — Стешка краснея, призналась ему, что понесла она.

— Чё ты понесла и куда? — не врубился Игорь.

— От дурень, дитё у нас будеть!

— Ё… правда? Степушка, маленькая моя, правда?

Степушка, ниже его сантиметров на десять, засмеялась:

— От же, дурной, якая ж я малая? А Пелагеюшка тады якая?

— Там совсем кнопка, — отмахнулся Игорь, — это же невероятно, я — и отцом буду!

— Отчаго ж невероятно?

— Да это я от неожиданности брякнул! — нашелся Игорь, ну как вот ей объяснить, что если они домой вернутся, то его ребенок, рожденный в сорок третьем, будет ему в дветринадцатом году дедом почти.

— А то ты не знаешь, откуль дети бярутся! — разобиделась Стешка.

— Ну, сморозил я не то, это же так здорово — война идет, а тут человек зародился. Сын точно будет, я уверен!

— Ишь ты, бабка-угадка. Хто будеть, тот и будеть! — проворчала все ещё обиженная Стеша. Игорек, не долго думая, подхватил её на руки и закружил по полянке, потом бережно поставил у елки, а сам прошелся колесом, из карманов посыпались всякие мелкие предметы.

Стешка, любуясь своим таким сильным и ловким мужем, счастливо засмеялась:

— От, с кем повядешься… Ты ж у карманах, чисто как дед Никодим и Гринька, чаго только не носишь.

— Точно, дурной пример, он заразительный! — посмеивался Игорь, собирая свое добро у карманы. — А Гринька — он же друг первейший мой. Никодима вашего не видел никогда, но примерно представляю, что за фрукт, глядя на шпенделя.

— Варюх, ты ничего не замечаешь? — негромко спросил её Ищенко, когда она забирала у него починенный керогаз.

— Нет, что, опять какой-нибудь озабоченный фриц поблизости крутится?

— Нет, Варь, не это, скорее всего, ты со своим Герби милуясь, не заметила, а я-то сплю один, — улыбнулся Николаич. — Правда, Варь, не серчай, знаешь, с неделю назад было в ночь такое ощущение, что… как бы тебе сказать, ну, вот перед тем как нас сюда затянуло — тошнота появилась, сильная…

— Да, помню.

— Вот, такое же ощущение тошноты, только не сильно, а так, слегка. Так я подумал — скорее всего-домой отправимся, если ничего не случится, непредвиденного, хотя в нашем теперешнем житье, это может случиться каждую минуту.

— Не, хозяюшка, надо марок десять или пропитанием прибавить, ты посмотри, какая филигранная работа — керосинка твоя как новая.

— Ну, если чадить будет, — включилась в торг Варя, понимая, что кто-то появился рядом.

— Ты это, бабенка, не жмися! — Пробасил из-за Вариной спины пропитой такой голос, — Николаич усё на совесть делает!

Варя, оглянувшись, увидела пропитую рожу полицая Силантия, постоянно ошивавшегося на базаре, как бы для порядку, хотя многие знали, что поднеси ему горилки немного, и он много чего может не заметить и не настучать, за такое дело его даже выделяли из всех остальных, проклятий и плевков в спину ему доставалось на порядок меньше, чем остальным.

— Да нету у меня больше денег! — воскликнула Варя, — от, картохи мелкой могу немного насыпать, согласен ли?

— Конечно, картоха — она кормилица. Пойдем-ка, хозяюшка сразу, а то обманешь ненароком.

Ищенко шустро закрыл свое «ателье» и пошел с Варей за картохами. Варя пояснила стоящему у калитки часовому, это мастер, починивший керогаз, и она ему должна отдать за работу картофель.

— Гут! Шнеллер! — кивнул немец Вилли — большой приятель Руди, и пропустил их во двор.

Герби уже был в хате, и Варя входя шумнула:

— Герр майор, это Варя с мастером.

— Руди, битте, — она отдала керогаз и полезла в подпол за картошкой.

Герби неприязненно посмотрел на Ищенко и ушел в комнату — там взволнованно заходил взад-вперед, он просто дико завидовал вот этому мужику. Варя давно сказала ему, что она не одна попала сюда. Он будет жить рядом с Варьюшей, встречаться, смеяться, пить вино на праздники, а Герби всего этого не увидит, не сможет обнять свою, так необходимую ему, Варью. На самом деле чья-то жестокая шутка… Судьбами людей так закрутить, но с другой стороны — не случись этого, он никогда бы не узнал свою либен руссишфрау. Он, всегда считавший себя уравновешенным и редко проявлявший эмоции, теперь как сопливый пацан, оглушительно, с треском влюбился в женщину, в два раза старше его, и молил Бога, или кого-то там ещё, кто закинул в его время и жизнь Варью, чтобы дали ему хоть ещё немного времени-побыть рядом с ней.

Варя незаметно сунула Николаичу банку рыбных консервов, он поблагодарил, кивнул головой на комнату и показал Варе большой палец. Увидел же он, как нежно глянул на Варюху этот надменный немец. И как яростно сверкнул глазами на него, Ищенко, явно ревнуя.

А гроссаналитик сказал вечером Варе:

— Я долго не понимайт, что есть в тебе другой, не такой, как все русски.

— Етцт, сичас знайт — ваша взгляд, вы не есть бояться смотреть, люди другой эпоха — равноправный взгляд.

— Что, так заметно? — испугалась Варя.

— Найн, это есть заметно специалист!

Герби рассказал, что Варя и зацепила-то его сначала взглядом, и он долго ломал голову, вас в дизе фрау не так, а когда понял, решил разобраться дальше.

— И что, пожалел?

— Не надо загте глюпост, их либе дих, как по русску, отшень-отшень, ты есть майн жизн.

— И ты, сухарик мой — моя жизнь, я не знаю, что впереди, но поверь, сколько мне отпущено — столько и буду тебя любить и вспоминать каждый день. Знаешь, я замуж выходила по-любви, жили с мужем неплохо, искренне горевала, когда он умер, но то, что я испытываю к тебе… даже четверти нет, что было тогда. Герушка, у нас с тобой действительно — единение душ, встреться мы в мирное время, даже если бы и потянулись друг к другу, половины бы не было, а здесь, сейчас, зная, что каждый день может быть последним, мы с тобой до донышка открылись, а такое, поверь мне, бывает не часто.

Зо, аллес зо! Так, все так! — Обнимая её, подтвердил Герби.

Фридрих мысленно сам себя поблагодарил за то, что послал эту фрау за мазью, фатеру действительно полегчало, но он его и удивил, начав какие-то разговоры об отъезде в Фатерлянд.

— Варум?

Фатер обстоятельно пояснил, что суставы одной мазью не вылечить, надо ехать лечиться как положено, с уколами, массажами и прочими процедурами. Фрицци сказал, что подумает, но если уезжать, то не раньше февраля, в марте отсюда невозможно будет вывезти все оборудование, обстановку и все прочее. После Нового года начнут собирать все. Зная своего очень вдумчивого и расчетливого фатера, сначала насторожился было, потом же подумал, что фатер явно не может без своего умника Пауля, как же — младшенький, любимый. Фрицци в душе все-так же болезненнно ревновал фатера к Паулю, он точно знал, что фатер в младшеньком, как говорят эти русские — души не чает. А то, что фатер своим нюхом чует большие неприятности, у него даже и мысли такой не возникло.

Погода установилась ясная и Фрицци с Кляйнмихелем и многочисленной охраной поехали на медведя. Этот сухарь фон Виллов, как всегда, отговорился срочной работой, поехал куда-то в сторону Харькова, да и приглашали-то его чисто из приличия — знали уже, что этот надменный, замкнутый фон ответит отказом. Кляйнмихель поморщился:

— Жду — не дождусь, когда эта надменная рожа свалит в Берлин, наверняка ведь педантично все докладывает!

И не догадывались оба, что надменный фон, вечером разительно меняется — внимательный, заботливый, частенько весело смеющийся молодой человек, тщательно прячущий грусть от неизбежного расставания с Варьюшей.

А на охоте случилась беда. В берлогу долго совали жерди, стараясь разбудить и раздразнить медведя, собаки, не приученные на такую охоту — их больше на людей натаскивали, только истошно лаяли, не приближаясь к берлоге. А у Лешего был только волк, который при появлении чужих скрывался и найти его было невозможно.

И додразнили… из берлоги раздался оглушающий рев, охотники брызнули в разные стороны, а из берлоги выпрыгнул громадный медведь и, грозно рявкнув, огромными прыжками понесся на людей. Захлопали выстрелы, медведь, не обращая внимания на хлещущую кровь, успел уцепить лапой одного и, с ревом отбросив уже неподвижное после его когтей тело, несся прямо на Кляйнмихеля. Тот лихорадочно раз за разом стрелял в медведя, и мишка упал все же, не добежав до него метра три. Охотничий азарт затмил все — Кляйнмихель выскочил на поляну и с воплями восторга подбежал в поверженному медведю.

— Назад! — не своим голосом заорал Леший. — Герр майор, цурюк!

Кляйнмихель отмахнулся от него и, крикнув фотографу, чтобы немедленно заснял его у поверженного медведя, поставил на него ногу… Мишка дернулся и уцепив лапами эсэсовца, в последнем усилии подгреб его под себя, зажав в когтях намертво, дернулся и затих.

Как орали перепуганные немцы, изрешетили всю тушу автоматными очередями, но Кляйнмихелю это мало помогло. Пока смогли перевернуть медведя, пока пытались разомкнуть когтистые лапы, которые так и не разогнулись… пришлось рубить, перемазались в крови все, и вытащили еле дышащего, изувеченного Кляйнмихеля.

— Я же сто раз повторил, нельзя подходить к только что упавшему медведю, они даже смертельно раненые опасны!! — искренне сокрушался Леший.

Кляйнмихеля с большими предосторожностями уложили на брезент и аккуратно понесли к машинам, каждый из немцев понимал, если он выживет — будет чудо, но и нормальным он уже не будет, медвежья хватка — это страшно. И винить в его беде было некого, он сам выскочил, не обращая внимания на крики егеря, вот и поплатился.

Фридрих предупредил всех, бывших здесь, о том, чтобы держали язык за зубами, иначе болтунов ждет жестокое наказание.

Врач в Радневе, осмотрев изуродованного Кляйнмихеля, ужаснулся, покачал головой:

— Скорее всего не выживет, в Орел не довезем, не транспортабельный, вызовем сюда армейского хирурга.

Как назло поднялась метель, и хирург приехал только к концу следующего дня — прогноз был неутешительным: — Если выживет, будет инвалидом, его даже в столичной клинике не смогут собрать, это как в мясорубке побывать.

В Радневе все равно узнали, что этого гада и изверга возмездие все же настигло, и какое. Неделю эсэсовец держался на обезболивании, и все-таки не выжил. Как горевал Фрицци, а почти в каждой хате говорилось однозначно:

— Собаке — собачья смерть!

Варя крестилась:

— Герушка, какой ты молодец, что с этими гадами никуда не ездишь!

Подошел Новый, сорок третий год. С какой надеждой ждали его все многочисленные народы Советской страны, как молились и надеялись матери, жены, родные-близкие всех, у кого на фронте были отцы, братья, сыновья, дочери — что минует их смерть, сберегут их молитвы близких, спасут от тяжких ран и невзгод.

В лагере у Панаса царило приподнятое настроение, все почему-то уверовали, что сорок третий точно будет переломным годом, и наваляют наши фашистам в хвост и в гриву. Мужики из будущего ненавязчиво и аккуратно внушали всем остальным, «по-другому не может быть, и что русскому здорово — то немцу смерть». Да и сводки Совинфомрмбюро, которые доставал Панас неведомо откуда, приносили радость, стало понятно, что под Сталинградом фашистам навешали… звзездюлей, по выражению Игоря. А Сергей добавил:

— То ли ещё будет, это цветочки — ягодки впереди! Разбудили медведя в берлоге, вон как эсэсовец нарвался… сфоткаться захотел на поверженной туше. Ага, как же, медведь — он даже на последнем издыхании страшен, вот так и со всеми фашистами будет. Сорок третий — это вам, суки, не сорок первый. Все эвакуированные заводы в Сибири и на Урале наверняка работают — бабы и ребятишки точно с утра до ночи пашут, жилы рвут, на Победу, как по другому может быть у нас? — Он показал неприличный жест. — Ни хрена, ещё в Берлине на их долбаном рейхстаге оставят наши солдаты свои имена.

— Дай-то Бог! — вздохнул кто-то.

— Вы, чё, мужики, моя бабуля всегда говорит, что Руси Православной Богородица во веки веков всегда будет заступница! Вот посмОтрите! За январь наши зубы выбьют Паулюсу, и потихоньку пойдут в сторону границы. Быстро не получится, много их, сук, на нашей земле, но мы ещё, кто доживет, за Победу будем пить стоя!! Сколько уже завоевателей об нас зубы обломали, ну-ка навскидку? Всякие половцы, печенеги, прочая лабуда!

Мужики оживились, загомонили:

— Татары, монголы, шведы, немцы!!

— Ещё Невский им на Чудском озере навешал, тонули рыцари за милую душу! — воскликнул Женька.

Сева добавил:

— Литовцы, поляки, лжеДмитрии, всякий сброд, Мамая потом Дмитрий Донской наказал знатно!

— Точно, ещё Сусанин поляков завел в леса, поди до сих пор бродят.

И посыпались шутки-подколки, как из мешка. — А уж французы со своим Наполеоном, мерзли суки, как вон в сорок первом эти фашистюги.

— Во, что и требовалось доказать!! — подвел итог Панас.

Сергей добавил:

— Невский сказал тогда: «Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет!»

— Точно, истинно!! — загомонили опять партизаны.

— От и мы на Новый год имя салют устроим, от всей души! — молчаливый, незаметный Кашкин решил тоже сказать.

— Ну если молчун заговорил, то точно, Победа будет наша!

Мужики, а наши придут — нас куда?

— Как куда, а фрицев гнать кто будет? Сосунки семнадцати-восемнадцатилетние? Сколько кадровых полегло, сколько в плену, кому как не нам добивать эту сволочню? Стопроцентно сразу в действующую армию шагом марш.

Панас, прежде выспросив у мужиков, что в сорок третьем будет, в начале года, веско сказал:

— Мне по секрету сообщили, у нас в Красной армии погоны вводятся, как при царе, и автоматы в армии теперь есть.

— Да ты что? — вскинулся Осипов. — Это же такая машинка, куда немецким до наших!! ППШ я держал в руках на офицерских курсах, перед самой войной, как скажет Игорек, супер! Ух, если жив буду, на четвереньках, зубами рвать буду, но доползу до их логова, если нет, то там, — он указал глазами на небо, — наверняка, скидка будет — Родину защищал до последней капли крови.

Панас к вечеру сказал своим мужикам:

— Вот как у вас получается, без трескотни и лозунгов обычными словами, а до каждого слова доходят. Вон Кашкин, ведь от него только два слова все слышат «да и нет»! Если доживу до Победы, потом изо всех сил буду скрипеть до девяноста, ждать буду Вас.

— С чего ты так решил?

— Ну кто вас сюда на испытания закинул, тот и заберет, а вы, пережив такое — побывав в настоящем сорок втором-третьем, обязательно приедете к нам, не может того быть, чтобы вы не приехали. А мы с Василем и Гринькой должны дожить до встречи с вами, всем чертям назло.

— Панас, раз уж разговор зашел, — проговорил Игорь, — будешь жив — не оставь Стешу с ребенком, я-то как бы буду внуком своему сыну или дочке.

— И мою Полюшку не забудь!

— Как можно? Они мне совсем не чужие, эх, дожить бы только!!

ГЛАВА 14

Никодим Крутов, так часто вспоминаемый и друзьями и недругами, уже второй год служил у Красной армии. Вывел-таки он окруженцев под Малоярославец, к нашим, успели как раз вовремя. Капитан Егоров за время следования по лесам, ввел строгую дисциплину, и вышли к нашим не деморализованные отступающие бойцы, а вполне себе боевая единица — правда, оружия было мизер. Их сразу же, не выясняя, кто и что — не до этого было — фашисты перли, наскоро вооружив, бросили в бой. Приказав капитану Егорову занять место между стыками двух рот, командир полка кратко обрисовал ситуацию, и попросил:

— Слышь, капитан, продержись до ночи, а?

И держались Егоровские ребятушки, Никодим вертелся юлой, помогал окапываться, делился самокрутками из своего горлодера, сыпал шутками-прибаутками, обустраивал окопчик — им с пулеметчиком Матвеем Ильиным выделили целый окоп, натаскал поболе пулеметных лент, сумел даже выпросить у суседей, сползав шустрой ящерицей туда.

Бой он не запомнил, менял ленты, поливал раскалившийся кожух припасенной водой, матерился пятиэтажными, видя, что серые фигуры пруть, падають и все одно пруть, а когда вдруг замолк пулемет, заозирался:

— Чаго эт ты, Матюш, не стряляиш?

— Да не в кого, пока, дядь Никодим, захлебнулись, суки.

— Ай правда?? А чаго ж я ня угдядел?

Заскочил капитан Егоров:

— Живы?

— Да навродя! — ответил Никодим.

— Бать, ты прости, я тебя хотел сразу во второй эшелон, а получилось — на переднем крае ты.

Никодим разозлился:

— Отчаго жа, не у тыл, глубокай, а? Я, знал ба, што ты мяне угатовишь, ни вжисть ня повел ба вас..

— Тихо, бать, тихо, живы останемся в этой мясорубке, будешь в моей роте служить, вернее воевать.

— От, давно бы так, а то ишь у во втарый эшалон, сам туды иди.

Из вышедших ста пятидесяти человек, к вечеру боеспособных осталось девяносто — многие выбыли по ранению, а оставшиеся… оставшиеся воевали, спали урывками, пятились, вгрызались в землю, мерзли, попадали в медсанбат, а то и дальше увозили касатиков, тяжелораненных, теряли друзей, упирались. А Никодим как знал какое заветное слово — пока только один раз его по касательной задел по щеке небольшой осколок. Остался на щеке шрам, «Штоба, значицца, злея был я! Да куды уж злея, от я рад, што их гадов много подстрелил!»

Он умудрился поругаться с командиром роты, когда тот отдал приказ отступать напрямую, по голому полю. Как орал Никодим на молодого капитана, но все-таки сумел убедить, свернуть немного левее, пройти по лощине, а затем, по кустарникам, обильно разросшимся вдоль дороги, рота прошла несколько километров до следующих рубежей обороны, не потеряв ни одного человека. Никодиму объявили благодарность, а он ворчал:

— Лучшее бы винтовку дали, поновее.

Когда выдавалось свободное время, постоянно что-то мастерил, то портсигары и каганцы для свечек из покореженного металла, то подшивал подошву сапога кому-то из ребятишек, то латал телогрейку, то лихо вязал из обрывков веревки масировочную сеть. Солдаты привыкли тащить ему всякую всячину, он редко что выкидывал, у него все шло в дело, а солдаты Егоровской роты радовались своему такому неугомонному батьке Никодиму. Он у роты стал чем-то типа талисмана. И никто, даже лучший друг — командир Ванька Егоров не догадывался, что Никодим убавил себе возраст на пять годков, по нему разве поймешь, что «вот-вот шесть десятков стукнеть, маленькая собачка, она, того, до старостев — шшанок! А коли узнають настояшчий возраст, тут же и прогонють, а хто жа хрицев бить будя?» — думал про себя Никодим.

Допятились до, почитай, Москвы. Потом у декабре надавали по мордасам хрицам и потихоньку стали выдавливать их, а вясной… Опять, эх, отступали до Нальчика. От где нагляделся Никодим гор Кавказских:

— Жив остануся, скольки ж усяго унукам порасскажу, чаго тольки не увидав?

— Подожди, дед, ещё и у Гэрмании побываем. — Егоров уперто верил. — Раздавим гада хвашистского, дед, непременно.

Никодим на редких привалах и перекурах травил байки, гаворил многочисленные истории, а знал он их множество, и светлели лица умученных бойцов.

Одно только угнетало Никодима:

— Родные мяста были у хрицев. Як они тама живуть-выживають, поди, голодують сильно? И отчего-то был уверен, что наверняка «объявилси тама гад-Бунчук, а Гриня — эта яго копия уменьшенная. От Иван, бяда якая!»

— Будем верить, бать, живы твои, если Гринька чистый ты, то ни фига у этого гада не выйдет.

— Ну я больше всяго на друга верного надеюся, Лешаго. Энтот ребятишков у обиду никому не дасть! Да и за Родьку душа изнылася — жив ли сынок единственнай? Ох, Ванька, скольки слез мы уже видели, ить захлебнуться в них уже должон этот Гитлер.

Деда сколько раз хотели было отправить во второй эшелон, но хитрый пронырливый Никодим сумел стать незаменимым по части обменять, выдавить из снабженцев нужные вещи и продукты. Толстый, жуликоватый начсклада с обмундированием откровенно боялся пронырливого деда и всегда отдавал ему все что надо, без каких-либо заморочек.

— У Никодима ума хватит к комполка, а то и комдиву пролезть, нажаловаться! — говорил он своему коллеге, тот только согласно кивал головой.

Егоров пошел на повышение, командовать ротой:

— Бать, ты со мной или как?

— Вань, я у роти остануся, они жа як дети малыя, да и талисманом зовут, я тебя навешчать стану, по возможности, ты там это, пониже нагибайсь, знаю я, як ты геройствуешь, а ты мяне обешчал у Бярёзовку со мною доехать, солдатика твоего судьбу узнать, да и у нас, Крутовых — первейшим гостем станешь!

У деда на тощей груди уже висел хвашистский автомат и медаль «За отвагу».

Было дело — не растерялся Никодим, когда фрицы вплотную подобрались к командирской землянке — схватил топор и, выскочив навстречу немцам, заорав что-то матерное, начал, размахивая им, наносить удары куда попало. Немцы малость оторопели, этого мгновения и хватило — оставшиеся в живых солдатики, увидев своего худенького деда одного с топором против немцев с автоматами, с дружным ревом выскочили на подмогу, и кто может победить в рукопашной русского мужика?

Вот и наградили Никодимушку такой самой уважаемой медалью, а автомат достался деду первому после того боя. Егоров, когда писал представление на награду, много чего припомнил: и что с помощью Никодима сто пятьдесят человек вышли из окружения без потерь, и его храбрые действия в каждом бою. Дед важничал и сиял:

— От будеть чем похвалиться у Бярезовке дружкам-приятелям.

И не мог тогда представить дед Крутов, что его мелкие внуки Никодимовы, тоже заимеють награды, у конце сорок третьяго года.

Варя сделала Герби небольшой подарочек на Новый год — (модный в наше время хенд-мейд, сделано своими руками) небольшого тряпочного ангелочка и самую обычную ручку. Герби долго молчал, потом покрутил ручку, Варя пояснила, что когда закончится паста в стержне, то ручки обычно выбрасывают.

— Найн, дизе памьят за алес яре — на все годы мой жизн.

И Варя, всегда такая спокойная, невозмутимая, любящая поддеть своего немца, неожиданно для себя — расплакалась.

— Господи, Герушка!! Ну за что нам так?

Герби посадил её к себе на колени, крепко обнял.

— Если я знат, вас загте. Знат, что говорьит, одно сто процент, майне либен фрау, ихь либе дихь, даже в другой жизн!

Герби ненадолго ушел в казино, надо было появиться, послушать поздравление фюрера немецкому народу, покричать приветствие, выпить за Дойчлянд, все как положено, а потом уйти. Новый шеф гестапо, только вступивший в должность, прибывший откуда-то с Украины, пока ещё был темной лошадкой и проще было появиться на немного, подтвердить свою репутацию замкнутого, неразговорчивого, но исполнительного офицера.

Фридрих же впал в прострацию после такой нелепой гибели Кляйнмихеля.

— Скажите, герр майор, почему судьба бывает такой жестокой? — встретил вот таким вопросом подвыпивший Фрицци Герберта.

— Нам не дано знать, что будет завтра. Все в руках Божьих! — отделался общеизвестными словами фон Виллов.

— Да, трудно осознавать, что вот человек — высшее, разумное существо на земле… и так нелепо заканчивается жизнь.

Герберт только руками развел. Что можно сказать, Краузе потрясла смерть Кляйнмихеля, он переживал, а о причастности своей к гибели очень многих людей как-то совсем не задумывался — парадокс.

Варя говорила, что после окончания войны, на суде все наци отвечали примерно одинаково:

— Я выполнял приказ вышестоящего начальства!

А ведь ни один сейчас не считал себя тупым исполнителем, многие уверовали в исключительность арийской нации.

Как Герби был благодарен своему мудрому и дальновидному дядюшке Конраду, ведь не будь он таким, и Герби был бы как Кляйнмихель и Краузе.

Все пошло так, как Герби и говорил Варе… особого подъема и восторгов как накануне встречи, теперь уже уходящего сорок второго, эйфории от успехов не было, у всех похоже в подсознании сидело удивление, какое-то неверие, как это русские, отступающие уже почти два года, и вдруг начали наступательную операцию, и шестая армия терпит ужасные трудности.

К двенадцати часам в казино было уже много сильно подпивших, особенно офицеров вермахта, атмосфера накалялась, и Герби в двенадцать поздравил всех с Новым годом, выпил с Фрицци и новым шефом — Вайнером за счастье и победу германского оружия, поспешил, как говорится, откланяться. Вайнер, наслышанный уже о неразговорчивости фон Виллова, благосклонно кивнул, да на кой ему закусываться с племянником фон Виллова. Он был в курсе, что майор вот-вот отправится в Берлин, а зная, что он и его дядя люди весьма непростые, решил не надоедать своим пристальным вниманием, лучше с ними не конфликтовать.

А Герби торопился к Варьюше, её слезы так потрясли его, он конкретно понял, что она, его нечаянная, но такая дорогая и желанная радость, так же как и он любит его — жердяя и сухостоя. Это, несмотря на предстоящую вечную разлуку, грело его душу. Варя задремала, ожидаючи своего Герби, Руди похрапывал на печке, когда такие родные руки осторожно подняли её с кровати.

— Герушка?

— Варьюша, майне либен фрау, девочка мой, с Новий год!

Герби аккуратно посадил её на кровать в своей комнате и протянул ей коробочку:

— Дизе майн подарка.

— Герби?

— Найн, найн, я аус Париж покупать, найн грабить!

— Герби, но я же не могу это носить, вместе с пальцем отрубят!

— Это тебе в твоем времени на памят за меня!

— Но, как же это сохранить?

— Я думаль… знат. Он поцеловал руку Вари, одел кольцо ей на палец, посмотрел, полюбовался.

И вздохнув, снял… взял кольцо и ловко засунул его в тонкий тряпочный, вытертый поясок.

Завязал кончик пояска, во второй конец сунул какой-то камушек, тоже затянул.

— Варья, ты меня помнит будеш?

— Герушка, до последнего вздоха!

Все ночи у них теперь были с привкусом горечи, оба старались не показывать своей печали, наоборот, каким-то шестым или десятым чувством, обострившимся во много раз, бережно и нежно прикасались друг к другу, растворяясь и даря себя. А Руди на печке, толстокожий Руди, не зная всей правды, догадывался, что его Герби не сможет остаться со своей Варьей, и не сможет её забыть… и так горько было за обоих, что он ощущал эту горечь у себя на губах.

Варья в один из вечеров сунула Руди в руки непривычный фотоаппарат, он сделал несколько снимков их вдвоем.

Варя ночью посокрушалась, что никак не сможет оставить фото для Герби.

Он улыбнулся:

— Ты на моя душа и сердце, не забыт тебья!

Дядя Конрад, предчувствуя гросс катастрофу, торопился вытащить племяша из этой непредсказуемой и непонятной России, пришел приказ — к пятнадцатому января майору Герберту фон Виллову прибыть к месту постоянной службы, в Берлин.

Герби помрачнел, он в глубине души молил всех богов, чтобы его Варья ушла в свое время первой, ему было бы легче. А так, как её оставить, где гарантия, что не найдется ещё какой-нибудь идиот и не захочет его Варью обидеть, а защитить её будет совсем некому! Это его просто убивало.

— Герушка, — узнав о приказе сказала Варя, — не сходи с ума, я уйду к нашим, дня за два до твоего отъезда! И видя, что он пытается что-то возразить, добавила. — Мальчик мой, немецкая твоя душа, пойми, мы появились все вместе, значит, и на возврат мы должны быть рядом. Один из наших уже почувствовал колебания такие, как было тогда при переносе сюда, только послабее, значит, это уже как бы знак. Да и среди своих мне будет легче… перенести эту… — она всхлипнула, — жуткую разлуку!

Герби крепко обнял её.

— Да, ты права! Но как ты уходит?

— Пойду в Березовку, с собой возьму Ядзины кой какие тряпки, вроде на продукты менять, она с ними назад придет. А я как бы подамся у Бряньск или ешче куда, мало ли, пропала и пропала…

— А фотоаппарат? — Нет, только флешку вытащу из него, не хватало ещё с ним влететь… Не волнуйся, я как доберусь до места, передам тебе… — она задумалась. — А вот, если, неважно, кто, женщина, ребенок, старик ли, скажет поблизости от тебя — «Солнце — на лето, зима — на мороз!» значит, я на месте. У меня все в порядке.

— Гут!

Оба за оставшиеся дни много переживали, от Вари остались одни глаза, как говорится, а Герби все больше мрачнел.

— Что с Вами, герр майор, Вы так неважно выглядите, хотя, можно сказать, уже одной ногой дома, в Берлине? — поинтересоался Вайнер.

— Да что-то болит внутри, приеду, надо будет обследоваться.

— Надеюсь, ничего серьезного не найдут эскулапы?

— Тоже надеюсь.

— Герр майор, Вы посылочку для майне Фамилие не захватите, буду Вам премного обязан.

— Гут, передайте моему Рудольфу, он будет собирать и укладывать все вещи.

Варя уходила утром, они всю ночь просто лежали тесно обнявшись, стараясь быть как можно ближе друг к другу, оба молчали, да и что можно было сказать? Утром Герберт немного подзадержался в хате, с тоской наблюдая за уходящей Варьей, облегченно вздохнул, увидев, что к ней присоединился тот лудильщик-паяльщик с базара и ещё какие-то две замухрышки-бабенки. Одну он категорически не отпустил бы, но Варья уже с неделю назад сговорилась вот с этими людьми идти вместе.

Как он прожил эти два дня без неё, он наверное и через тридцать лет не смог бы рассказать, какая тоска его сжигала, он не мог спать, осунулся.

И только на третий день, проходя мимо базара, услышал, как стоящие у входа, два древних дедка, громко разговаривая между собой, сокрушались, что ещё так долго будет зима. А тот что подряхлее четко и ясно сказал:

— Ну так это, солнце — на лето, зима — на мороз, испокон так было.

Герби даже запнулся, сначала подумал, что может просто в разговоре деды помянули, такое русс выражение, а дед опять четко сказал:

— Да, точно, солнце — на лето, зима — на мороз, но недолго, у марте…

Дальше Герби уже не слушал и не слышал, он шел на ватных ногах, едва сохраняя выдержку.

Ввалился в хату и обессиленно плюхнулся на лавку.

— Уфф!

— Что с Вами герр майор? — выглянула из комнатки фрау Ядзя. — Гутен абенд, фрау! Рад Вас увидеть!

— Я тоже, герр майор! Так вежливо поговорили немного, Руди выскочил за дровами, а Ядзя сказала:

— Все хорошо, не переживайте. Девочка на месте!

Вернулся Руди. Ядзя, пожелав спокойной ночи, ушла к себе.

На следующий день провожали фон Виллова, желали успешной дороги, продвижения по службе и прочую лабуду. И никто, даже верный Руди, не знал, что в левом кармане кителя у Герби лежит маленький тряпочный ангелочек, Варина любовь, который точно его будет оберегать.

И, в пока ещё далеком сорок четвертом, в октябре, Герби чудом успеет при бомбежке проскочить на машине через перекресток. А через три-четыре минуты там разорвется бомба. Машина от взрывной волны перевернется, в спине Герби будет много осколков стекла, а в госпитале все в один голос скажут, что он родился в рубашке.

Герби только грустно улыбнется, зная, что его просто хранит любовь его такой далекой, ещё пока и не родившейся Варьюши.

В Березовке пропали два полицая — Ярема и Шлепень. Зоммер, брызгая слюной, рвал и метал, грозя жителям всяческими карами. А после обеда по деревне прокатилась весть — нашли Ярему неподалеку от имения Краузе — валялся заколотый штыком, а в руке, намертво зажатая, виднелась повязка. Когда сумели вытащить, полицаи опознали её — повязка была Шлепеня. Он, в отличие от многих, постоянно её стирал, и Зоммер ставил его всем полицаям в пример аккуратностью. По всему выходило, что свой своего и убил. Деревня вздохнула облегченно, опять пронесло!

— Знать, чагось Ярема за Шлепенем зацапил, от ён яго и ушлепал! — глубокомысленно заявил дед Ефим своей Марье.

— А, одним поганцем меньше будя!

— Хрицы кажуть, искать Шлепеня стануть, до где жа, вон он, лес, ищитя ветра у поле. А Шлепень-то якой молодец, етого гада прикончил, ведь за всеми слядил, усе вынюхивал чаго — ой жеж, какая сволочуга выросла!

Шлепеня искали, но он как в воду канул. И не знал никто, что Шлепень все же исполнил свою задумку паоговорить с Лешим… безрезультатно, правда, но подтолкнул его это разговор на последующие действия. Подкараулил Лешего, когда тот, привычно помолившись в церкви про себя — конечно же за здравие русского народа, за победу! — вышел и так же привычно направился к Карлу. — Дед Леш, надо погаворить.

— Чаго тебе? — неласково ответил Леш.

— От ты бывалый человек, скажи — наши ляса, они докудова тянутся??

— А то ты у школе не проходил? До Украины доходют! — буркнул Леш.

— А вот ежли б ты, положим, у другую старану собрался, як бы пошел? — Никуда я не собираюсь, кто в такое время ходит, вон до Раднева и обратно, и то опасно, возьмут и стрельнут хоть немцы, хоть полицаи ваши, мало ли, не понравлюсь кому. Чего хочешь выпытать, шпионом некого объявить?

— Што ты, што ты, я ничаго такого и не думал.

— Все вы не думаете! — проворчал Леш и пошел дальше.

Шлепень подумал, подумал и пошел до учителки, той не было, только немой Василь читал какую-то книгу, Шлепень взял, посмотрел: «Евгений Онегин». Пушкин.

— А, ну этот поэт хороший, где у учителки карта якая имеется?

Василь помотал головой и написал на клочке:

— Все карты хрицы сразу же спалили.

— Так, — Шлепень повертел книгу и, наугад открыв, увидел: «Москва! Как много в этом звуке для сердца русского слилось, как много в нем отзвалось!» — И дальше: — «Нет, не пошла Москва моя к нему с повинной головою…»

Резко захлопнул книгу, сунул Василю и вышел…

Не знал Шлепень, что даже ленивый в учебе Гриня четко знал этот стих про Москву.

Так тошно было Шлепеню, он буквально задницей ощущал приближение беды, а тут ещё Ярема стал постоянно таскаться за ним, а в последние дни откровенно следить. Шлепень пошел в имение к Краузе с поручением Еремца и углядел увязавшегося за ним Ярему. Дождался на пустынной в это время дороге, пара тумаков, и тот раскололся — типа подозревають они с Еремцом, что Шлепень не тот, за кого себя выдает, агент какой-то, ну и стали следить за ним. Хотели вот уже у Раднево итить, докладать на него, може хоть у город возьмуть, или мядаль выдадуть. Ну и выдал Шлепень — мядаль, на тот свет. Сумел-таки заскочить по темноте в хату, ухватить давно собранный узел и, как настоящий волк, чутко прислушиваясь и вовремя замирая, сумел выбраться на большак, рванул не в лес, а в сторону Брянска. Попадись партизанам, кто-нибудь да найдется — его опознает. А разговор тогда один — веревку на шею и усё. Чего-чего, а маскироваться он умел, сумел же пол Росссии, а то и больше, под видом старика пройти-проехать, когда сюда рвался, дурень. Вот и брел по дорогам старик, с нечесанными патлами и суковатой палкой, с документами на имя Ивана Семенова, шестидесяти лет от роду, ох как надеялся он затеряться среди бескрайних просторов.

Леш быстро смекнул, что Шлепень, хитрая сволочь, по выражению Игоря — «сделал ноги».

— Ну да, сколько веревочке не виться… Тьфу, пакостник, хоть хватило ума не зверствовать!

Ярему же никто не жалел, особенно после того, как он вызвался помогать расстрелять двух комсомолок из Раднево, вина которых только и была в том, что они до войны были активистками.

Варя с Ищенко прибрели в Березовку вечером того же дня. Пошли, конечно же, к Крутовым. Гринька и Василь обрадовались обоим, Варя обняла своих пацанов, а Ефимовна захлопотала:

— От хоть травки попейте.

Варя вытащила из-за пазухи несколько пакетиков с сахарином, Ищенко достал из подкладки кожушка несколько кусков хлеба, вот и получился ужин. Варя была как неживая, грустная-грустная. Василь, чувствуя её печаль, молча прижался к ей боку. А Гринька сунул ей под нос «Евгения Онегина»:

— От вешчь, Казимировна оставила. Як она его увсяго наизусть шпарить, заслухався.

Варя усмехнулась и, прикрыв глаза, начала читать:

— Мой дядя самых честных правил…

— О, глянь, як по написанному тожеть! — Изумился Гринька. — Гринь, я в школе хорошисткой была. А Пушкин… Его стихи сами запоминаются.

— Нее, у мяне только чудок. Василь, етот да, наверняка увсяго Онегина знаеть!

Василь кивнул головой.

— От точно, быть тябе прхвессором!

И шепнул тихонько Варе:

— Дед Леш завтра прийдеть, обешчал!

Все давно спали, а Варя лежала без сна, она не плакала, но такая жуткая тоска заполняла все внутри. Взрослая женщина, прожившая большую половину жизни, она сейчас просто не представляла, как выживать… Одно дело, там, в таком теперь далеком — дветринадцатом, мирном году… там работа, сын, знакомые и друзья. Там было бы намного легче… А здесь, где каждый шаг может стать последним, где нет сейчас и уже никогда не будет рядом Герберта, его заботливого Руди, где до прихода наших ещё долгие почти девять месяцев….

Встал Ищенко, потихоньку пришел к ней:

— Варь, давай уже поспи, вон скоро ветром утащит незнамо куда, спи, сеструха моя названная.

И столько тепла и участия было в его голосе, что она просто враз поняла — есть же ещё мужики, попавшие вместе с ней сюда, которые точно не оставят её одну.

Варя, едва сдержав слезы, кивнула:

— Постараюсь!

Ищенко опять пошел на лавку, а с печки слез Василек, подлез к ней под бочок, прижался и засопел. Варя, уткнувшись в его беловолосую вихрастую макушку, незаметно для себя заснула.

Леший задерживался, ждали его уже третий день, Ищенко, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, ремонтировал у деда Ефима на дому ручную мельничку-крупорушку, которой пользовалась вся деревня еще с давних пор.

Николаич не спеша разобрал её, покачал головой: — Верхний круг ещё послужит, а нижний надо менять. — Да Лешай обешчал принесть, чаго-то задержалси от!

Начали с дедом искать подходящее дерево, мастер сознательно затягивал ремонт, а дед и рад был душевному человеку, он оживленно рассказывал про свою жизнь, про молодость, про революцию, про то, как женихался, про свояго лутшаго друга Никодимку.

— Я смотрю, у вас Никодим у всех — лучший друг, все его в разговоре упоминают??

— Э, не, ён усем помогал, особливо бабенкам, оставшимся без мужуков. А сам посля Ули сваёй ни-ни, сколь яму у женки набивалися, казал: «Родьке мачеху ня привяду». Отзывчивай на чужую бяду и помошчь, то да… а у друзьях — я да Лешай от и были. Лешай помоложе, у их тама свои дела были, у гражданскую. Я не вникав, а что хорошай, то да, уся деревня горюеть, што який хозяйственнай мущина пропал. Я от маракую, може, и объявится, кагда наши прийдуть, ну ня верю я, што он сгинув. Тольки мы с Егоркой никому и не гаворим за няго, время вишь якое, от как людишки у суровых моментах проявляются…

— Тот же Еремец — наши як отступали, батарея тута на бугру оставалося, усе полегли, ай как жалко было, молодые усе, жить да детишков рожать… ён же, паскуда, помогал хоронить, а через два дня хлебом-солью немцев устречал. А Егорша, наоборот — ругал втихаря усе порядки, власть не любил, а як немчура прийшла — усе, ненавидить и ждеть не дождеться наших!

Николаич слушал деда, что-то пропускал мимо ушей, что-то, наоборот, запоминал накрепко — старики, они наблюдательные и усякую мелочь быстрее углядять, а такие мелочи частенько спасали жизнь.

Пришла баб Маня с улицы, сказала, что дедов друг Лешай до Зомберга пошел. Дед облегченно перекрестился:

— От и хорошо, ён мяне ещё третьего дня обешчал принесть дубовый брус для круга, нияк ведь не подбярем подходяшчее. Леший после комендатуры сразу же зашел к Ефиму, отдал кусок дерева, уже в форме круга. Осталось хорошо зачистить шероховатости шкуркой и можно собирать крупорушку.

Николаич повеселел:

— Ну этак я быстро управлюсь, завтра утречком и приладим на место все.

Баб Маня шустро поставила на стол немудрящее угошчение — мелкая картошка в мундире и квашеная капуста с четвертушками антоновки.

— Мань, можа..? У хорошай компаньи-от?

Баба поворчала себе под нос, но покопавшись, достала бутылку темного стекла и отлила из неё в баночку, добавила туда кипяченой воды и разлила в три щербатые кружки.

— Ефим, чего это ты свой НЗ решил достать, небось, ещё довоенный?

— А чаго захотелося-то?? Намедни подслухал, як немчура меж собой гутарють — хреновые дела у их под Сталинградом, я, не как яго… а, не ахвиширую, что разбираю почти усе на их собачьем языке, не гаворють — а чисто лають ведь. Так кажуть — Айнкесселюнг, зекс армее, фон Паулюс. — Окружение, значить, случилось, а за такое не выпить — грех. Ну мужики, давайтя — За Победу!

Леший, посидев немного, пошел до Крутовых. А Ищенко еще часа три занимался с мельничкой, слушая разговорившегося деда. Довоенная настойка на чистом спирту язык хорошо развязывала, крепкая, зараза, получилась.

А у Крутовых Леший, обняв Варю, негромко гудел ей в ухо:

— Ну будя, будя, не горюй, девк, все наладится, вот увидишь!

— Ох, Лавр, может, и наладится, да только…

— Тут, Варюха, мы с тобой бессильны что-то изменить. Одежонку свою покажи-ка мне, придется долго идти, чтобы ноги не застудила в чоботах.

Посмотрел Варины «дерьмодавы»- опять липучее Игоря слово, крякнул, попыхтел, потом сказал:

— Не, девк, ты в таких далеко не уйдешь, пойду-ка я до Егорши дойду, покумекаем с ним. Василь, ты со мной?

Тот кивнул, старый и малый ушли, а в хату ввалился Гринька, «помогаюшчий посля школы Ефимовне тама прибраться», как-то враз расстроился:

— От, и никаго не остается у Радневе, а ешче столько долго ждать.

— Гринь, ты смотри, не проговорись где, что в сентябре…

— Не, я Никодимов — у мяне правды не добьесся.

— Что и нам привирал?

— Э, не, своим завсягда усе гаворю як надо.

— Ох, Гриня, как за вас всех душа болит!

— Ты мяне дай слово, честнае-причестнае.

— О чем Гринь?

— А от як у своем годе окажитеся, то до нас на Победу прийдите у слеуюшчем годе!! Не знаю, як случится усе — мяне не станеть, Василя, ешче каго, но Крутовы… хто будеть жить, все равно вас ждать стануть.

— Гринь, если живы будем и на самом деле вернемся, даже не сомневайся — обязательно приедем. Леш нашел-таки для Варюхи криво обрезанные валенки, скорее даже, боты, ребятишки дружно хихикали, когда Варя модельной походкой прошлась в них. Леш, конкретно пояснив, что и как следует сделать, пошел к себе в берлогу, Ищенко остался у деда Ефима.

А Варя и пацаны долго сидели в закутке между глухой стеной хаты и печкой. Ефимовна, умотанная за день, уже давно спала, а Варя негромко рассказывала замершим ребятишкам, о том, чаго будет дальше у жизни.

— Гринь, Василек — вы ребятишки умные, если и будете что-то кому-то рассказывать, батьке своему или ещё кому, выдавайте это за сказку, пусть считают вас сочинителями!

Василь кивнул, а Гринька ухмыльнулся:

— От, ты мяне уже почти год знаешь, а усе сомляваешься… чаго-чаго, а приврать-приукарасить я, як дед Никодим… ой, умею.

— Мальчишки мои, славные, вы на самом деле мне сыновьями стали!!

— Ну а як же, не зря Василь тябе мамушкой зовёть! Ён як не слыша, у во всех людЯх дюжеть разбираться стал… Я у яго спрасил як, например, яму Гришка с другого конца дяревни? Ён морщится — значить, дярьмо мужичишка. А в другой раз и впрямь гляжу, идёть Гришка с повязкою. Не думають они совсем что ли, як наши прийдуть… Мамушка, а я чагось удумал… Я ж Ефимовне, ей пра… сочиню сказку, што яё Пашка живой и воюеть, пусть и не поверить, а улыбнется чуток.

И не догадывался хитромудрый Никодимов унук, что яго сказка пока настояшчая быль, жив, жив младшенький Ефимовны — Пашка. Только вместо безусого восторженного пацана теперь это был суровый мужик, рано повзрослевший и совсем не выглядевший на двадцать один год, опытный боец. И ни Пашка, ни его мать, ни Гриня с Василем, никто не мог представить, что осенью этого же, сорок третьего года, пройдет Пашка мимо своих родных мест южнее на шестьдесят километров, и будет рваться его душа в родную Березовку. Но случиться солдатскому счастью — увидеть хоть одним глазком мать в то время, не суждено.

Еще через день, замотанные во всякие одежки — «як немцы под Москвой у сорок первам»- ворчал Гриня, собрались уходить. Ребятишки держались, Варя тоже из последних сил крепилась, долго нацеловывала их, шептала им всякие ласковые слова, твердо обешчала, обязательно — если будут живы — приехать у Бярозовку. Василя просила посадить у дворэ много сирени, она очень любила её. Василек кивал, крепко обнимая её за шею, а Гринька морщился и вздыхал.

— Все, мои хорошие, мы пошли!

Варя с Ищенко побрели у следуюшчую дяревню, да и затерялись где-то у дороге. Поздно ночью встретили их Матвей и Иван-младший у определенном месте. А к утру, уставшие, умотанные, полузамерзшие Варя и Николаич попали в теплую землянку, где их так долго ждали все остальные.

— ВарЮшка, ты совсем как моя Полюшка стала! — обнял её Сергей.

— Семнадцать лет точно, глянь, и попы нет, — всунулся Игорек, — а какая была женшчина… Ух!! Кровь с молоком. Но шчас и годов-то тебе мало дашь, сыну-то сколь?

— Двадцать шесть вот без меня исполнилось! — вздохнула Варя, грея руки об алюминиевую кружку с горячим чаем — местные давно заваривали заготовленную хозяйственным Лешим — чагу.

— Ребята, я так рада видеть вас всех в здравии. Костик, ты такой взрослый стал.

— Время, теть… э-э, Варь, такое — пришлось!! Дома мамка облизывала, я ж сачок, себе бутер лишний раз не делал. А жизнь вон как обломала.

— Николаич, ты просто вьюнош, жена точно не признает!

— Признает, по лысине, какая была, такая и есть! — отмахнулся Ищенко, — А что похудел, то да — чувствую себя замечательно, вот какие диеты требуются для нас, толстых, а то все каллории-каллории, месяца два в такие вот условия — все, березкой любой станет!

— А мы тут Варюх, воюем понемногу. Толяна, вон, зацепило.

— Толик? — вскинулась Варя.

— Да не переживай, Варь, можно сказать рикошетом, дурная пуля, все почти зажило, зато шрамы… они украшают..

— А про ваши действия наслышана…

— От кого жа? — Игорь постоянно копировал говорок своей жены, — а-а-а, понЯл, понЯл, не дурак!!

Видя, как враз погрустнела Варя, тут же подсел к ней, обнял за плечи и тоскливо так сказал:

— Варюха, мы с Серегой типа тебя — тоже свое сердце здесь оставляем, моя Стешка уже на пятом месяце, а у Сереги тоже жена беременная. Вот гадство, если домой попадем, оставлять здесь своих дорогих, не зная, выживут ли.

Панас, заметив, что все загрустили сказал:

— Так, Варя, иди к женшчинам, отоспись!

— Николаич, ты к мужикам, а потом будем думать, чаго и як.

Варя проснулась часа в два, в землянке никого не было, оделась и вышла на улицу — неподалеку шел молодой парнишка.

— Извините, а где у вас раненые лежат?

Парнишка внимательно посмотрел на неё:

— А, вы новенькие? Пойдемте, я вас провожу. Меня Женя зовут, я только недавно там лежал, вот вылечили меня деда Лешего порошками, чудодейственными. Думал, уже все — загнусь. Кашель был страшный и еле ноги передвигал, но вот надеюсь, ещё повоюю. А у вас, я смотрю тоже говор не местный?? Вы откуда родом будете?

— Подмосковье.

— О, а я москвич, аж десятом поколении, из фрязинов мы.

— Фрязины это же итальянцы? — спросила Варя.

Женя засиял:

— Да, все почему-то думают, что французы. Мой давний пра-пра носил фамилию-Барди, ну а мы уже Бардины стали. Вот, эта землянка, здесь у нас раненые и больные лечатся.

— Спасибо, Женя.

— Варвара, а можно я Вас подожду, провожу в столовую, Вы, я уже понял, историей интересуетесь.

— Не совсем, но кой чего, из книг знаю.

Варя зашла в землянку, где худенькая, такая вся светлая девчушка, сидела за столом и что-то писала.

Здравствуйте! — негромко сказала Варя.

Девчушка подняла на неё глаза:

— Здравствуйте, Варя, Вы к Толе пришли?

— Да, как он?

— Ничаго, потихоньку поправляться начал. А я Пелагея, Сяргея жонка.

— Очень рада за вас, — улыбнулась Варя, стараясь спрятать тоску в глазах. — «Девочка, ты тоже типа меня, разлука впереди — вечная.»

— Варя? — раздался слабый голос Толика, — Варюха, ты здесь? Варюха, дай я тебя обниму! Так переживал за вас с Николаичем! Варюха совсем дошла! — вглядывался бледный, похудевший Толик в её лицо.

— Ничего, Толик. Были бы кости… Как ты?

— Да вот зацепило, блин, случайно, малость полежать пришлось, но девчонки молодцы, такие лекарки славные.

С порога раздался громкий Стешин говорок:

— Игде тут Варя? Варь, хади, обнимемся!

— Стеша, какая ты стала красавица!! — искренне залюбовалась ею Варя.

— А чаго ж, у мяне мечта усей жизни сбылася — дитенка родить скоро буду, Игорь каже усе равно каго, а я жду мальчишечку. Як Игорь чтоб!! Як там мои Крутовы с теткой Марьей?

— Да потихоньку, Василь всего Онегина наизусть выучил, а Гринька, один стишок и знает всего. — От лодырь у учебе, но у другом усе собразить зараз. Варя тябе командир кличет, каже, як поешь, до него дойдешь.

— Хорошо, Толь, я пошла. Забегу ещё, попозже.

— Варюх, я тебя жду.

Панас сидел в землянке с каким-то седым худым мужиком.

— От, знакомьсь, мой начальник штаба — Осипов Александр.

Варя кивнула.

— Варюх, ты сама понимаешь, воявать мы тябе не пустим, а вот на кухню, очень прошу пойтить, Стешка-то у тягости, Игорь вон ругая нас.

— Да, Панас, понимаю, согласна, веди, показывай что и как.

Приняла Варя партизанскую кухню, в помощники отрядили ей того самого Женю, он пока в силу слабого здоровья не мог осилить большие переходы, вот и был в лагере на положении подсобного рабочего. Толковый мальчик на лету схватывал Варины пожелания, смастерил по мелочи: картофелечистку, выстрогал тоненькие деревянные лопатки, из куска очень знакомого железа — противни, помогал во всем, и они много говорили, обо всем. — Мальчик умненький, светлая голова, Господи, пусть бы жив остался!! Ведь сколько идей у него нужных и полезных в голове.

Ищенко бурчал, ругался, но Панас был неумолим, стоял как скала:

— Нет, ты мне здесь нужнее, вона думайте с Иваном, Женькою и Севкой, як улучшить и перехитрить этих гадов.

Иван и Николаич частенько сидели вечером с Варей, заставляя её напрягать память о том или ином событии, прочитанном в свое время в книгах про войну.

— Вань, тебе в училище наверняка много чего давали на занятиях.

— Варь, Великая Отечественная — это было давнее прошлое, все проскочило мимо ушей, помню, но ведь никого не интересовали методы подрыва, ну была рельсовая война, а конкретно…

Опять был, как они окрестили меж собой — позыв, теперь уже Варя ощутила тошноту и сгущающуюся тьму..

— Ребята, похоже нас домой пытаются вернуть, да силенок маловато. Или предупреждают, чтобы были готовы, — при этих словах Игорь и Серега помрачнели.

— Гад, когда сюда попали, никаких желаний не было, кроме одного — быстрее вернуться, — пробурчал Игорь, — а теперь, простите меня, братцы, сердце на разрыв. И домой бы хотелось, и здесь свое самое дорогое оставить…

В Берлине было пасмурно, хмуро, тягостно, Герби не приходилось делать мрачный вид по случаю трехдневного траура в фатерлянде.

У него траур на всю оставшуюся жизнь выпал.

Дядюшка Конрад пытался выяснить причины такого мрачного настроения, но племяш только печально улыбался:

— Алес гут!

Дядя смог вырваться в средине февраля на пару дней в имение, взяв с собой Герберта и верного Руди.

— Герби, давай-ка на лошадках прокатимся!!А то забыл, поди, с какой стороны к лошади подходить? — подначил он племянника.

Герби согласно кивнул, где можно спокойно поговорить, как не в поле, там-то точно прослушки нет, а в имении нет гарантии, что никто не озаботился установить какую-нибудь прослушку — времена такие, самому себе нет доверия.

Когда отъехали на приличное расстояние, остановились посредине поля, пустили лошадей попастись, сами, неспешно прогуливаясь, пошли к реке.

— Мальчик мой, что случилось в этой варварской стране с тобой? Ты не был таким мрачным даже в случае с этой… Элоизой.

Герби помолчал, потом попросил дядю просто выслушать его, не перебивая.

Чем больше говорил Герби, тем сильнее вытягивалось от удивления лицо дядюшки.

Герби же говорил только факты, про сорок третий, про заговор против фюрера в июле сорок четвертого, про окончание войны, про суд в Нюрнберге, про две страны вместо одного Дойчлянда. Дядя прервал его:

— Июль следующего года… фамилии чьи-то знаешь?

— Так, точно Штауффенберг — исполнитель, Вицлебен, Гёрделер, Бек — остальных можешь сам вычислить по окружению названных.

— Так-так, теперь понятны кое какие реверансы вокруг. Как ты скажешь: предупрежден — значит, вооружен?? Хотел бы я пообщаться с твоей фрау Варья. Знаю, знаю, что невозможно. Позволь мой мальчик, мне подумать, твоя информация, это как дубиной по голове… — Но зато есть время предпринять кой какие шаги на будущее, чтобы не попасть на виселицу, через два с лишним года!

Герберт добавил:

— Хочу с Паулем поговорить, есть у меня одна задумка, с подачи Варьюши, нет, не разведка, не кримимнал — лекарства. Варья сказала, конец двадцатого века, начало того, нового, фармация будет одной из самых богатых отраслей.

— Уверен, что Паулю можно доверять?

— Не во всем, я ему несколько порошков дам, он натура увлекающаяся, заинтересуется. И на основании этих наработает что-то новое — живы останемся, сможем на этом зарабатывать!

— Гут! А истинное положение дел можно будет в сорок пятом сказать, когда русские у ворот будут.

— У него фатер далеко не наивный, он как никто русских знает, а фатер и Пауль очень близки по духу. Карл наверняка сложил два и два… скорее всего, уже все понял. Фрицци проболтался, что Карл собрался назад в фатерлянд — здоровье пошаливает. А я уверен — человек умеет видеть и замечать нюансы.

Дядюшка весь вечер был необычайно молчалив, хмурился, ходил из угла в угол по своему кабинету. Герби же взяв лист ватмана, попытался сделать набросок своей Варьи.

Сначала ничего не получалось, да и рисовал он последний раз году этак в тридцать шестом-седьмом. Потом вспомнил её необычное белье, и как-то незаметно на листке стало появляться изученное им до малейшей складочки тело в красивом белье, а потом и самое любимое лицо, как бы проступило на бумаге.

Как обрадовался Герби, что ему удалось это сделать!

Даже чужой человек, увидев этот набросок, никак бы не связал Герби и эту незнакомку в откровенном и необычном белье, куртизанка-француженка, не иначе… мало ли, у кого какие фантазии.

Герби выбрал из папки несколько давних рисунков и пришпилил кнопками их на стену, расположив рисунок с Варьей так, чтобы он, просыпаясь, видел её и говорил:

— Гутен морген, майне либе!

Конрад нашел время попытать Руди, тот сказал, что Герби выпала огромная любовь, такая, что бывает одна на сто тысяч, а то и на миллион, и что он, Руди, просто отогревался в их нежности и любви.

У Герби появилась возможность встретиться с Пашкой, долго стояли обнявшись, Пауль внимательно вглядывался в своего какого-то не такого друга.

— Вас ист лос, Герберт?

Тот поморщился, ответил, что все нормально, просто устал в командировке, ну не будет же он в кафе рассказывать что-то, передал поклоны от отца и брата, присовокупив к поклонам небольшую посылочку. Пообедав, пошли не спеша по широкой Курфюрстендамм, свернули в небольшую тихую пустынную улочку, тут Герби негромко сказал:

— Пашка, я не могу много сказайт. Но прошу, просто не лезь на рожон.

Пауль даже остановился:

— Герберт?

— Тихо, Пашка, тихо.

Навстречу неспешно шел пожилой немец, Герби по-немецки, как бы продолжая начатый разговор, продолжил:

— Дайн фатер ист кранк.

Пошли дальше, ведя разговор о больных ногах фатера Пауля.

Пашка совсем тихонько спросил:

— Герби, ты по-русски ведь не любил говорить?

— Многое изменилось, но разговор долгий и тяжелый, дядя Конрад пригласит тебя в имение, приезжай обязательно. Надо много чего рассказать.

— Заинтриговал, буду.

Через две недели Конрад фон Виллов усторил небольшой прием по случаю своего юбилея — пятидесятипятилетия, пояснив непосредственному начальнику, что в то время, когда Дойчлянд только что был в трауре, он не может устраивать гулянку. Все было чинно-благопристойно, а господам офицерам безумно понравилось русское сало толщиной сантиметров с десять, с мясными прослойками.

А Пауль уехал с Гербертом в имение, там отдохнув и отобедав, собрались на прогулку на лошадках.

— Герби, рассказывай! — не утерпел Пашка.

И друг мешая русские и немецкие слова, волнуясь и замолкая, поведал приукрашенную историю, он не стал говорить, что его Варьюша из будущего, в такое невозможно поверить, а сказал, что его знакомая руссфрау была из ясновидящих, она-то и предсказала с конкретными фактами, например про Сталинград.

— Еще в сентябре четко сказала, что Паулюс сдастся, и будет траур в стране, а летом будет Курское сражение не в нашу пользу. А к сорок пятому году даже маленьким детям станет ясно, что война проиграна.

Пашка долго молчал, потом выдал:

— Бисмарк когда ещё предупреждал… Герби, что я тебе сейчас скажу — никогда в жизни не признаюсь больше… так вот моя русская половина души радуется, что такие, как Фрицци, получат то, что заслужили. Знаешь, как иной раз трудно не выказать свою истинную натуру, не истинный ариец я, даже тебе боялся про такое сказать.

Герби печально улыбнулся:

— Поверь, Пауль, Паш, мой мир за эту командировку перевернулся с ног на голову… А я и рад, рад, что мы с тобой не стали мясниками, как ты понимаешь, надо быть вдвойне осторожными, и вот такая идея появилась… — он пояснил про пенициллин, другие лекарства.

Пашка заинтересовался сразу, его увлекающаяся натура вмиг загорелась новыми идеями.

— Ты же знаешь, Герби, у меня все эти вооружения в голове не задерживаются. Я больше по химии — биохимии, так под эту марку и буду потихоньку разбираться.

— Будь очень осторожен, никому, даже самым проверенным полностью не доверяй, сможем выжить в это сумасшедшее время — найдем себя и в мирные дни.

И как бы услышал слова своей Варьи:

— «Герушка, я знаю, ты точно будешь жить, и долго, вот увидишь — моя любовь будет тебя хранить!»

А любовь в это время кашеварила, самые надежные ребятишки понемногу приносили продукты будущего, запасы заканчивались, Леший оптимистично говорил:

— Осталось, как вы говорите — ночь простоять и день продержаться. А там наши осенью придут. Голодно, конечно, будет, но зато без этих! Знаешь, Варь, я вот коммуняк с трудом перевариваю, но после хрицев они все же роднее кажутся. Не доживу я до светлых дней, годы мои немалые, но одно мне душу будет греть всю оставшуюся жизнь, я-то знаю, что не будет гегемона в будущем. А за такое можно и потерпеть, да и царя-батюшку в святые возведут, справедливо. А страдания… что предстоят Родине нашей? Когда в Рассее-матушке было тихо-спокойно? Планида у неё такая!

С последней операции вернулись не все — напоролись на полицаев, за каким-то шутом болтавшихся у небольшого леска, проскользнули уже было мимо, да запнулся Каримов, наделал много шуму, те и пальнули, Каримова — сразу, Климушкина в ногу и Игоря в бедро.

Варя выгнала рыдающую Стешку и вместе с Полюшкой и помогающим им Севой начала осторожно разматывать промокшие от крови тряпки на ноге у Климушкина. Тот скрипел зубами, а Варя, в той жизни бледневшая от маленькой ссадины на коленках у сына, тут абсолютно спокойно разматывала и приговаривала:

— Потерпи чуток, если совсем невмоготу — поматюгайся, помогает.

— А ничего, ты выдержишь?

— Э, милок, я вот девять месяцев назад многого про себя, оказывается, не знала…

И Климушкин, этот молчаливый, немногословный мужик, выдал… Ох, как виртуозно он матерился, похоже, ни разу не повторившись. Он замолк, когда Варя отошла, а им занялась фершалка Поля. Перевязанный, бледный Игорек, засыпая, восхитился:

— Да, могуч русский матерный! Я всегда думал, что лучше меня мало кто может, а тут, против Климушкина — я так… первоклашка!

! — Спи, первоклашка, — погладила его по щеке Варя, — набирайся сил! Все ходили мрачные. Панас, доверивший этот рейд Ивану младшему — сам подпростыл, температура держалась пару дней, и мужики просто не пустили его — переживал жутко.

— Вот, из-за неосторожности одного столько бед, сам погиб и двое ранены, эх, одно утешает — всех этих сук положили!! Воздух чище станет.

Стешка не отходила от Игорька.

— Стеш, спит он, ты про малыша подумай. Ты волнуешься, и ему там плохо, ложись вон придремни! — ругалась на неё Варя. — Не хватало ещё раньше срока родить, или совсем выкинуть!! Ты понимаешь, что недоношенный в наших условиях — не выживет?

Стешка покивала головой, соглашаясь, прилегла на свободный топчан.

А Климушкин слабым голосом позвал:

— Варя, подойди-ка!

— Да, Климушкин?

— Борис меня зовут! Ты извини, что я так ругался, это чтобы боль заглушить, так-то я редко дозволяю.

— Да не переживай, что мы, не поняли что ли? Вон, Игорь как восхищался.

— Варя, я, это, давно к тебе присматриваюсь, если выживем, война все одно закончится, наши вон как в Сталинграде дали этим… Варя, тогда давай поженимся, и увезу тебя я в Лугу. Знаешь, какой у нас красивый город? Согласна ли?

— Ох, Боря, пол-Европы пока под ними, когда ещё до Берлина дойти солдатикам удастся? Давай не будем загадывать раньше времени. Ты поправляйся скорее.

— Я все равно от тебя не отстану, — пробормотал Климушкин.

— «Ох, только вот симпатии мне и не хватало! — подумала Варя. — Вот ведь и раненого обижать нельзя, и надежду подавать — тоже… Выжил бы, уцелел бы, жених!»

А больше всего на свете Варя молила Бога, чтобы уцелел её такой неожиданный, ставший безумно дорогим и любимым, немец-перец-колбаса — Герушка!!

Игорь злился, пытался скакать на одной ноге, Варя ругалась на него, Стешка дергалась — из-за срока родов, из-за раны Игоря, и Варя пошла к Панасу, долго с ним разговаривала, доказывала, и отправили Стешку к Лешему, в дальнюю сторожку. В сопровождение отрядили Женьку, который так и подкашливал, а Варя напирала на то, что светлую голову надо сохранить, что одаренный мальчик в мирное время ой как много пользы принесет стране.

— Но, Варь, наши прийдуть, у армию жа…

— Панас, я точно говорю — с его легкими не будет он в армии, первый же врач услышит его хрипы, их же без слушалки можно услышать.

Панас подумал-подумал и согласился с её доводами. Стешка сначала повыступала, но потом, послушав Варины разумные слова, согласилась, что ей и маленькому, будет удобнее в домике с теплой печью, чем в землянке с коптящей буржуйкой. Стешка уезжала с Лешим спокойно, а Игорь… тот сходил с ума, понимая, что может так случиться, что никогда больше её не увидит и не узнает, кто у него родился. Но ведь не скажешь же такое женщине на сносях, там, правда, ещё два месяца оставалось, но все равно, срок не маленький.

— Варь, — присев рядом с ней на лавку, Игорь приобнял её за плечи, — вот сучья судьба, скажи, вот за что нам такое?

— Кто бы знал, Игорек, кто-то там наверху экспериментирует судьбами нашими… — горько усмехнулась Варя. — А с другой стороны… знаешь, я так рада, что среди нас семерых, сюда попавших, ни одного гнилого не оказалось, а ведь могло и так быть, что слабаки куда-то не туда поперли?

— Варь, даже если гнилые и были — в полицаи и всякое другое дерьмо вряд ли бы полезли, у нас все знают, чем война закончилась, но ты права — мне сейчас вас всех роднее нету. Я и там, дома, если что, любому из вас доверю все… Вот Серега… ведь такой засранец был, зажравшийся, высокомерный, хамоватый. Я, честно, его недолюбливал, а ща, смотри — шелуха, ну, как, вон, кора с такого корявого бревна счистилась, и под ней оказалась такая древесина, ну типа лиственницы… я где-то читал, что лиственница под водой много лет на плотине пролежала, стала совсем как железо. Вот и Серега такой же, уверен, он по возвращении абсолютно другим станет. Вряд ли он по тусовкам-девочкам по-новой начнет шляться, а то бутылку виски за штуку баксов на танцульках купить — плевое дело, на футбол в Италию-Англию слетать — не фиг делать… Эх, да и все мы теперь другие стали, проверку на прочность ох какую проходим. А Ищенко? Толстый, рыхлый, одышливый. Я ваще его дедком считал, никуда не годящимся, а у мужика не голова — Дом Советов. Ну что, Варвара Хвёдоровна, будем дружить там, дома??

— Спрашиваешь! Кому я ещё могу душу свою раскрыть после всего, вы же вот они, рядом, вам и говорить много не надо, по междометиям поймете! Мужики, не сговариваясь, стали все носить на шее ключи от квартир, которые были там… вдали. Первым повесил себе такой оберег на шею — Ищенко. — Прикид у нас теперь похлеще чем у бомжиков, кухвайки улетные, штаны ещё лучше, опорки вон, сапоги трохвейные только у двоих, а чё, мужики, им сносу не буде! Мне думается, в фильме старом, про беспризорников, они приличнее одеты. Это Варюха джинсы сохранила, а наши-то только на пугало цеплять, ни одна ворона не прилетит, испужается! Вот представь, попадешь ты в подъезд, а ключа от квартиры нет — сидеть на лестнице? Да первый же сосед ментов вызовет, личность-то подозрительная. А там докУментов нет — посиди, милок, до выяснения. А так, мало ли, ну появимся такие вот развеселые, дома отмоемся-отогреемся. Паспорта нет? Да сперли, то-сё, новый выдадут, а ключик, вот он на шее.

На удивленные вопросы жен Серега и Игорек отвечали одинаково «талисман-оберег.»

Подошел март, снег просел, стал рыхлым, Панас по совету Ивана-старшего перенёс планируемую операцию на железке на более поздние числа.

— Вот как лужи появятся — тагда и пойдЕм. Летает же проклятая рама, углядить следы у снягу, и жди через день, а то и раньше — налетять. Не, рисковать не буду — от, занимайтеся пока боевой и физической подготовкою, у армии усё сгодится!

Теперь, после траура у фрицев, все ждали своих, понимая, что наши уже запрягли коней, как говорится. Партизаны повеселели, ждали распутицу, чтобы поддать жару гадам, частенько собирались у командирской землянки, что была устроена под большой елкой. И покуривая адскую смесь, по выражению Игоря, негромко рассуждали, як будеть посля войны…

Мужики старались не особо разговаривать на эту тему, боясь сболтнуть чего-нибудь не то. Одно только твердили все — будут наши в Берлине, и на их поганом рейхстаге ещё напишут дошедшие много чего.

Варю что-то стало мутить, воротило даже от запахов. Она было подумала, что начал давать знать о себе гастрит, старалась есть поменьше, тошнота не проходила. А тут накрыло, хорошо, что в партизанском «ресторане», никого не было кроме Сереги. Он подождал пришедшую из-за елок побледневшую Варю, протянул кружку с водой и спросил:

— Варь, а не подарок ли от твоего Герберта у тебя?

— Да, ладно, Серенький, в мои пятьдесят восемь??

— Варюх, вы с Николаичем, думаешь, только внешне помолодели? Скорее всего, и внутри тоже.

Варя с выпученными глазами плюхнулась на лавку:

— Ты думаешь?

— Варь, я предполагаю, уж очень симптомы такие же, как у Полюшки в первые два месяца. Я не мастак в таких делах, первый раз вот за всю жизнь папкой буду, скорее всего, заочным, но ты-то была беременная, прикинь.

— Эх, тестов здесь нет! Серега, — Варя огорченно посмотрела на него, — а дома я опять старой стану и ребенка, если действительно, беременна, ведь не доношу?

— Варь, а тебе он нужен?

— Серенький, это же… это же, я не знаю, как выразиться. Это же даже не счастье, это больше — но вот сомневаюсь я, что на самом деле. Ведь не было никаких женских недомоганий.

— Варь, — озорно улыбнулся Серега. — Он у тебя вон какой лось, наверняка пробил-протаранил все. Не боись, если родишь, он будет наш общий племянник! Не скажу, не скажу никому — чесслово, поклянусь, хочешь? Вот когда живот полезет — если — тогда сама и порадуешь всех, а так, будем считать — гастрит у тебя вылез.

— Хотя, знаешь, удивительно — вот мы уже десятый месяц здесь, а ведь ни фига никто не болеет, дома то ОРЗ, то ещё какая зараза прицепится. А тут ноги постоянно мокрые, одеты в рванье, а смотри как. Да, мне один дедок говорил в свое время, где-то подо Ржевом совсем в болоте сидели почти два года в окопах, а за всю войну даже не чихнул ни разу!

— Моя бабуля рассказывала, — включился в разговор подошедший Игорек, — водитель на полуторке до того зимой доездился, что просто вывалился из кабины — ноги от холода отнялись совсем… Солдатики, разгружавшие машину, оттащили его в нетопленую избу — все не на улице. Сколько-то он там пролежал, ноги стали отходить, отпустило, опять снаряды стал возить. А после войны, лет через двадцать, ноги стали сильно болеть, поехал в санаторий, там вот с бабулей и встретились, он её по голосу узнал, она у меня голосистая, дед родной выражался: «Что твоя сирена в тумане!»

Так до последнего его времени и дружили, дед этот постарше её был, замечательный такой мужик — Иван Васильевич. Ну а врач в санатории ему сказал, что если бы он в протопленную избу, в тепло попал, то ноги бы пришлось отнять, а так только к девяноста годам стал с ходунками ходить. Светлой души был, простой деревенский мужик, а велик — мы всем большим семейством любили его, сильно переживали, когда умер.

Серега поворчал на Панаса, ругаясь, что худенькая женщина тягает неподъемные котлы, и стали выделять Варе на помощь двоих партизан.

А через две недели Варя тихонько шепнула Сереге:

— Серенький!! Ты прав оказался.

— Варюха!! — он схватил её в охапку и закружил по поляне.

— Ты пока мужикам не говори, мало ли, как пойдет все.

ГЛАВА 16

Через неделю так совпало — Варя уходила к Стешке — официально для всех помочь ей в родах. На самом деле Варя сказала Панасу про свое интересное положение и он, посоветовавшись с ребятами, однозначно решил отправить её к Лешу.

— Незачем лишние разговоры, мало ли от кого дите, будут всякие шепотки, а мы ж морду в момент разобьем, командир! — подвел итог Ищенко. — Варюха нам всем теперь настоящая сестра, и за неё, как скажет Игорь — любого порвем.

Леший велел прийти за кой чем, где-то умудрились ребяты свистнуть несколько кусков «мыла», чагось взрывали, какой-то громадный каменюку на дороге, и хто знае, як смогли схоронить, кажет, полицаи с похмелюги жуткой были, от и пока поправляли здоровье-то… израсходовали у них на глазах. Может, и заподозрили, да не нашли ничаго, а хто ж на свою жирную задницу приключения искать станеть — немцу же не скажешь за такое.

— А давай мы все и смотаемся, у Лешего в баньке попаримся хоть, сто лет ведь не мылись по-людски, Игорь жену навестит, да и сподручнее нам своим! Иван с Николаичем сразу на месте чего помаракуют, там железо с фуры может как приспособим, придумаем, как осколочно-фугасные сделать, до такого ещё не скоро время дойдет, вот и будет сюрпрайз фашистам. Мы по двое вернемся.

Вышли, когда только начинало смеркаться, шли неспеша, сторожко оглядываясь и обходя низинки, заполненные снеговой кашей. Варя и Костик шли в средине, как самые молодые. Иван по привычке быстро ушел вперед, остальные тоже не зевали, так вот и шли, параллельно дороге, по которой прогудело несколько машин, шедших на большой скорости:

— Торопятся, гады до темна успеть проскочить лес! — пробормотал Ищенко. — Вот бы сломались или забуксовали.

И накаркал-таки… где-то через полчаса ходьбы, из кустов вывернулся Иван.

— Толик, пойдем-ка, послушаешь, чего они там лаются. Подождите нас здесь!

Варя присела на упавшую березу. Мужики чутко прислушивались, до них тоже доносился гомон немцев, какие-то команды, рев отъезжающих машин, потом послышались стуки, чьи-то голоса.

— Похоже, кто-то или сломался, что удивительно, при их орднунге, или застрял! — негромко сказал Серега. — Наши придут — скажут.

Иван с Толиком вскоре пришли.

— Значит, так — на подъеме водитель налетел на какое-то препятствие, скорее всего — коряга острая, шел последним, впереди идущие размесили дорогу, а коряга, льдом покрытая, раздолбилась, вот и налетел — колесо напрочь. Менять стали, земля сырая, домкрат в неё уходит, болты никак не откручиваются. Старший вопил-вопил, оставил троих автоматчиков, два по сторонам смотрят — водила, напарник и третий с колесом возятся.

— Ух ты! А может мы их того?? Деревень поблизости нет, на машине с ветерком, бросим где-нибудь в леске. Пару гранат подвесим, рванет хорошо. Наверняка бензина хватит, а может, и поджечь успеем? — загорелся Игорь. — Часа три проедем, к утру бросим там, у Ракитянки, или под лед загоним, зато самим по каше этой почти не чапать. Что немец старший сказал?

— Дал им два часа на все, они заверили, что успеют.

— Варь, Костик, вы сидите здесь и никуда ни шагу. А мы рискнем! — принял решение Иван, подробно разъяснил, кому и что делать, и мужики ушли.

Варя дергалась, каждую минуту ожидая криков «Хальт» и автоматных очередей, но все пока было тихо. То ли время тянулось медленно, то ли на самом деле прошло много времени, но никто не объявлялся и не орал.

Неподалеку треснула ветка:

— Варь, Костик! — негромко позвал Иван. — Беритесь за руки и пошли. Хорошо, что небо пасмурное, наверное снег пойдет, скроет малость следы.

— Что, Вань, получилось?

— Как выразился Игорек, дуракам везет!! На удивление все прошло гладко, часовые расслабились, лес пустынный, партизанен отродясь не было, вот и помогали колесо менять. Мы подождали, пока они его поставят, ну и… так теперь бегом, время в обрез, час десять осталось.

Машина негромко урчала мотором, за рулем сидел Игорь:

— Варь, прости, но тебе в кузове, придется, машинка-то непривычная, я рядом с Игорем буду.

— Не проблема!

Едва уселись, машина тронулась:

— Мужики, а немецкий порядок и здесь нам на руку, все эти ящики укреплены на совесть, у нас бы по всему кузову что-то да болталось! — одобрительно проговорил Ищенко. — Да, ехать, это не идти!

Через минут сорок машина притормозила, в кузов заглянул Иван:

— Впереди огни встречной, решили рвануть напрямки, во избежание! Держитесь!

И понеслось… сначала ехали неторопливо, потом резко стартанули. Сергей крепко обнял Варю, — Держись за меня!

Послышались звуки автоматных очередей.

— Пригнитесь! — заорал Толик. — Как можно ниже все!!

Застрочил пулемет, машина, виляя из стороны в сторону, неслась к реке, там был крутой спуск и сильно заросший берег, похоже, ребята летели туда, пока темно, можно было попытаться оторваться.

Резко затормозили, машина как-то медленно накренилась на бок, у кабины закричал Иван:

— Ребята, быстрее! Варя, Костик, Николаич — быстро в кусты. Мы прикроем!

Варя, задыхаясь, рванула по месиву из снега и воды.

Сзади вскрикнул и заматерился Ищенко:

— Зацепили, суки.

Варя остановилась, повернула назад к нему, поддержать, помочь. Он держался левой рукой за правое плечо:

— Варя, уходи! Варя!!

— Нет, я со всеми.

От машины к кустам перебежками, строча из автоматов, перебегали Серега, Игорь, Толик и последним пятился Иван.

Стрельба приближалась, и как-то внезапно все стихло, как будто в уши налили воды. Варя недоуменно вскинулась, резко затошнило.

— Мама! — успела подумать она и вырубилась…

Сознание как-то упорно не хотело возвращаться. Варя слышала обрывки разговоров ребят: — Не, ни фига не получается!! Варь, Варюха, Варенька, приходи в себя! — просил Николаич.

— Варь, Варя, — тряс её Серега, — Варя!

— Чё делать, ща менты понаедут, а она без созна… — донесся бас Игоря.

— Какие менты — немцы же кругом?? — вяло подумалось Варе… а потом что-то неясное забрезжило в голове… — Менты… МЕНТЫ?? МЫ ДОМА??

Она резко дернулась и услышала дружный облегченный вздох.

— Варюш, глаза открывай. Не бойсь!

Она еле подняла тяжелые, неподъемные какие-то веки, над ней склонились все её названные братья.

— Ух, Варюха, ну и напугала ты нас!

— Ребя… та… мы где??

— Дома, Варь, дома, вон, слышишь, летят на воронке.

— Сесть помогите!

Сергей и Толик осторожно взяли её под руки, посадили на что-то… она огляделась — ранее утро, часов пять-полшестого, необычно одетые для этого времени, заросшие бородами мужики и она, сидящая на подножке угнанной оттуда, из сорок третьего машины с чем-то, вроде с патронами… Зажмурилась, опять завертела головой:

— Это ж мы на угол Ленина-Кирова попали?

Резко завывая, подлетел милицейский газик. Вышли три мента:

— Так, граждане, нарушаем. Попрошу ваши документы!

— Ты че, сержант, не видишь, что кино у нас тут про партизан снимается. Какие документы? — проговорил Игорь.

А Серега, как-то вмиг подобравшись, спросил:

— Хабиров работает?

— Ну да!

— Набери его мне! Да не переживай, не попадет тебе — наоборот.

— А кто ты такой, чтобы я так сразу начальнику стал звонить?

— Слышь, сержант, не нагребай на свою задницу, звони.

Тот внимательно вгляделся в заросшего, худого с каким-то очень пронзительным взглядом мужика, вытащив телефон, набрал номер и протянул его Сергею.

Долго не брали трубку, потом раздался сонный голос, что-то вопрошающий.

Сергей сразу же перебил:

— Миш, Мирхат, это я, мне нужна твоя помощь и желательно побыстрее.

— Кому мне?

— Не суши мне мозги, Салях!

— Что??

— Что слышал!

— Серый? — почему-то шепотом спросил Мирхат, — Серый, это ты?

— Я!

— Серый!! — теперь уже орал во все горло начальник милиции-полиции, — Серый, ты где??

— На углу Ленина — Кирова, жду тебя только побыстрее у меня два раненых.

— Разборки?

— Нет, Мирхат, все гораздо сложнее, приезжай скорее, без тебя никак.

— Жди!

Через двадцать минут на пятачке ошарашенный, наспех одетый начальник милиции на глазах удивленных ППСников, схватил этого обросшего в охапку и, крепко обнимая его, долго молчал. Мужик что-то недолго и негромко говорил ему… и завертелось — приехала «Скорая». Одного, постарше, тут же уложили на носилки, а второй, морщась и сильно припадая на ногу, категорически отказался ехать в больницу. Начальник милиции — Сайфуллин, сам лично отправился развозить этих странных, похожих на бомжей, людей по домам, предварительно велев оцепить и закрыть маскировочной сеткой странную машину, явно военной поры, поставить охрану, и никого не подпускать близко, отвечая всем, что это декорации для фильма о войне.

— Мир, мы немного придем в себя, отмоемся, чуть поспим и все явимся. Ты там по инстанции сообщи, что мы вернулись из сорок третьего года!

— Ты ох… л?

— Нет, все подробно расскажем, тебе врачи в больнице подтвердят, что рана у Игоря — огнестрел и явно не в больнице была обработана.

— Серый, — как-то запнулся Мирхат, — я бы не рекомендовал тебе ехать на квартиру, лучше к матери.

— Что?

— Да, дерьма полная задница.

— Разберемся.

Первую завезли Варю.

— Варь, в пять за тобой заедем, будь готова.

— Да, ребята, Господи, я никак не могу поверить!

— Мы — тоже. Если что — сразу же звони, приедем.

Варя, едва передвигая ногами, зашла в лифт, поозиралась — забыла, где кнопки находятся.

— Отвыкла от благ цивилизации, — усмехнулась про себя.

Открыла дверь квартиры, порадовавшись, что сын не сменил замок, прямо в прихожке ноги отказали, она опираясь спиной на косяк, съехала на пол.

В ванной шумела вода, а Варя сидела, не пытаясь подняться. Вода перестала литься, открылась дверь и из ванной вышла голая девица.

— Ай! — она испуганно шарахнулась назад. — Ты кто?

— Конь в пальто!

— Дан, Дааан, тут какая-то бомхижа позорная появилась, Даан!

Данька выскочил из спальни в одних трусах:

— Чего орешь?

— Там, там, — вопила девица, наставив палец на Варю.

А Варя молча смотрела на своего как-то сильно повзрослевшего сына.

— Не ори! — сын вгляделся в сидевшую на полу непонятно во что одетую женщину и вдруг всхлипнув, опустился на колени, обнял её и уткнулся ей в ключицу.

— Мам, мамочка!! Мамочка моя, любимая, ты жива? Мам?? Мам??

— Данька, сыночка! — Варя задыхалась от слез, а Данька, её взрослый сын, мотал головой и глухо повторял:

— Мамочка моя! Мамочка! Я не верил, что тебя нет, я так тебя ждал! Мамочка!!

Мать и сын, все так же сидя на полу, вытирали друг другу слезы и, не отрываясь, смотрели и не могли наглядеться.

— Мамка моя, самая любимая!

— Дан, что все это значит? — каким-то резким голосом произнесла девица, одетая уже в Варин любимый велюровый халат.

— Сынка, — поморщилась Варя от громкого голоса.

— Мам, прости! Сейчас!

— Диан, иди-ка ты домой! Мам, вставай.

— Ноги не держат, сын!

— Я помогу!

Сынок с легкостью поднял свою худенькую, ставшую теперь как пушинка, маму и понес в зал.

Девица что-то там говорила, истерила, а сынок совал ей в руки одежду, повторяя одно и то же:

— Иди домой, пожалуйста, не мешай, а??

Выпроводил, помчался к мамке, Варя сидела на диване, зажмурившись.

— Мам?

— Данька, сыночка, не верю никак, что дома.

— Мам, где ты была, почему такая худющая и помолодевшая лет на двадцать??

— Ох, сынка была я аж в сорок втором и сорок третьем, в оккупации.

— Чего? — вытаращил глаза сын. — Это же фантастика такая.

Варя печально улыбнулась:

— Сама бы никому никогда не поверила, но вот… — она полезла за пазуху, достала аусвайс и протянула сыну.

— Изучай, а я так хочу помыться.

— Подожди! — сын тщательно почистил ванну, налил туда воды, насыпал так любимую ею когда-то давно — соль для ванн, хвойную, притащил полотенце, халат в упаковке.

— Мам, что ты хочешь на завтрак.

— Кофе, Дань, соскучилась.

Варя долго отмокала, с наслаждением намывалась, вышла — сын суетился на кухне.

— Дань, а на работу?

— Отпросился! Садись, пей свой кофе. И тосты вон готовы.

Варя вдохнула запах кофе:

— Забыла уже, как он пахнет.

Маленькими глоточками, растягивая удовольствие, отпивала его, не притронулась к тостам, а сын сел напротив и не отрываясь смотрел на неё.

— Мам, мамочка! — у него на глазах опять показались слезы. — Не верю, что ты вот она. Какая ты у меня стала молодая, за подружку сойдешь, и волосы у тебя теперь обалденные. Только ты у меня всегда светлорусая была, а сейчас шатенка.

— Дань, нечем там было красить, да и мыла я их не шампунем, там ещё нет такого, и ой, как не скоро будет.

Варя кратко рассказала ему, что и как, и прямо за столом — уснула.

А сын бережно взял свою мамочку на руки, отнес на её кровать, осторожно укрыл одеялом и сел в кресло, стоящее неподалеку. Кому скажи, что двадцатишестилетний мужик до смерти боялся одного — что его мамка опять исчезнет.

А она спала. Что-то тревожное снилось ей, она хмурилась, пыталась что-то крикнуть, хрипела, ворочалась, стонала. А ребенок осторожно гладил её по лицу и тихонько приговаривал:

— Все хорошо, мам, я рядом, ты дома, спи, мамочка!

Пошел на кухню, надо же было что-то приготовить вкусненькое для мамы, вытащил мясо, нарезал, отбил, закинул в миску с чесноком и взбитыми яйцами, — знал, как она любит такие отбивные, а сам каждые десять минут на цыпочках входил в комнату — боялся, что приснилось ему это, и она опять исчезнет.

Повертел её рванину — бросить в стиралку побоялся, мало ли, расползется или ещё чего. По квартире уже поплыл запах жареного мяса, время подходило к трем, мамочка его все спала. Зазвонил домашний телефон, сын взял трубку, мужской голос спрашивал Варвару.

— Вы кто?

— Сергей, её побратим.

— Немного подождёте, она спит?

— Да, жду.

— Мам, мамочка, — тихонько дотронулся до неё сынок, — мам тебя Сергей какой-то спрашивает.

Варя вздрогнула, вскинулась бежать и увидела напряженные глаза самого родного человека — сына.

— Ох, Дань, прости, но я наверное ещё долго буду так вскакивать и дергаться, десять месяцев войны, они не скоро забудутся.

Данька принес трубку, Варя поговорила, встала, умылась, причесалась.

— Ох, к пяти надо в милицию-полицию — фу! — она передернулась. — Знали бы те, кто переименовывал, как ненавидят там это слово! Во что хоть одеться, все ведь как на вешалке теперь.

— Мам, а те брючки, что я сильно любил, когда маленький был, они точно тебе как раз стали. Я тут в кладовке вещи перебирал — тоска, знаешь, какая была, нашел эти брючки. — Он пошел в кладовку и принес их. — Прикинь!

Варя надела.

— И эти брючки стали свободными в талии и на попе. Где мое рванье? Там поясок такой был, старенький.

— Мам, выкинуть хотел, да подумал, что мало ли…

— Правильно, сын, подумал, этот поясок — самый что ни на есть драгоценный подарок для меня.

— Расскажешь?

— Сыночка, рассказов будет много, но прошу тебя — никому ничего не рассказывай, даже своему Лаврику и то не надо. Скорее всего, будет много шумихи, вранья, неверия и всякого разного, наверняка какие-то журналисты и всякая другая братия заинтересуются, да мало ли кто ещё. Ты ничего не знаешь, я после пережитого замкнутая и неразговорчивая стала.

— Хорошо, мам, вижу, вон, виски все белые, ты у меня как эта, из Индии, которую убили тогда.

— Индира Ганди, думаешь? Сыночка, мальчик мой, какой ты у меня повзрослевший стал без меня.

— Повзрослеешь тут, тоже вон седые волосы появились. Хорошо, номер вашей машины сзади едущий на грузовике водила запомнил, тут такой шухер был, пропали люди среди бела дня, а тебя соседка видела, что ты к знакомому садилась, вот и установили через неделю всех вас. Мы все, у кого пропали, с тех пор часто созваниваемся, знаешь, как истово верили, особенно бабуля Петровна, Игоря Миронова, она нас всех матом крыла постоянно, никому не давала скулить. Такая бабулька — я в неё влюбился просто. Мам, я мясо твое любимое — отбивнушки приготовил.

Варя поцеловала своего сыночка:

— Спасибо, мальчик, только отвыкла я от такой пищи, прости, но пока не могу, побаиваюсь.

Мамуля поклевала как птичка, а сынок никак не мог наглядеться на такую родную и в то же время совсем другую, маму. Варя начала одеваться, подвязала брючки своим стареньким пояском, выбрала из многочисленных нарядов джемпер самого маленького размера, спасибо, обувь подошла.

— Дань, вот чоботы и кухвайку надо выкинуть.

— Смешно, — улыбнулся сын, — кухвайка. Мам, тебя проводить?

— Мужики за мной заехать обещали, но мало ли, пошли.

Едва вышли, к подъезду подъехала старенькая Ауди — за рулем сидел Сергей:

— Привет, Варюха. Вот, как в том фильме — махнул, не глядя, наши-то красавицы там так и сгниют, если Леш с Панасом и Гринькой не сообразят, что с ними сделать. Если, опять же — живы останутся. Это сын? Похож на тебя!

Пожали друг другу руки, Данька, не слушая маму, подогнал свою девятку и поехали, Сергей заехал за Толиком. У ментовки уже ждали Иван с Костиком и подходил к зданию прихрамывающий Игорь, бережно поддерживая высокую бабулю.

— Так вот вы какие, друзья Игорёшкины? — бабуля уж очень пристально разглядывала всех. — Вижу, хлебнули, в самый лихой год попали. Евдокия Петровна я, бабуля вот этого охламона.

В дежурке их не задержали, сразу же провели к начальнику, бабуля пошла с ними, и как-то так получилось, что её поддержка очень помогла им. Бывшая фронтовичка постоянно кивала головой во время рассказа попаданцев, подтверждая, что так все и было.

В кабинете сидело аж пять серьезных, явно не рядовых мужиков, которые цепко и пристально рассматривали всех пришедших.

Евдокия Петровна сразу же пояснила:

— Я пришла не как бабуля внука, а как фронтовичка, знающая то время не понаслышке.

— Прежде чем начнем разговор, скажите, пожалуйста, как наш Ищенко, раненый в последние минуты пребывания там? — спросил Сергей.

— Ищенко Сергей Николаевич после небольшой операции был в реанимации, сейчас переведен в палату, состояние средней тяжести, в сознании, очень переживает, что не с вами.

— Ну с чего начнем?

— С начала… Сергей с Иваном, не вдаваясь в подробности, сжато рассказали обо всем. Начальники слушали внимательно, не перебивая, в кабинете стояла тишина, только шумно вздыхала бабуля Миронова. Когда Сергей сказал:

— Ну вот, вкратце и все! — опять была тишина, потом негромко спросил самый старший из пятерых:

— Страшно было?

— Даже не столько страшно, хотя это тоже было, сколько тяжело. Люди там все такие, как бы выразиться поправильнее? Задавленные, испуганные, от всего шугаются, глаза поднять боятся. А мы, зная, что будет дальше, вынуждены были тоже изображать покорных, а так хотелось…

— И как вам немцы?

— Немцы, они разные. Есть и твари, особенно эсэсовцы, те, похоже, родились тварями, есть и другие, вон как нашего мелкого друга Грини приятель — сигаретами угощал, предупреждал пару раз, чтобы в райцентр не приходил — облава. Но самые мерзкие и ненавистные сволочуги — это полицаи. Там давить всех надо, такая мерзость, не успели наши отступить — полезли как клопы, гады!

— А Вы, Варвара Федоровна, как выживали?

— По-всякому, был момент, когда с жизнью прощалась — схватил шедший за мной здоровый рыжий немец, потащил в хату. Хорошо дома оказался денщик квартировавшего там майора — выручил, а то… не выжила наверное.

— А майор не обижал?

— Нет, это был не эсэс, а какой-то присланный для проверки из Берлина — чин, вроде как наш теперешний аналитик, он все больше по поездкам мотался, а эти, истинные арийцы, лебезили перед ним. Нам повезло, что поблизости партизан не было, лес Брянский километрах в ста начинался, и эти, хвашисты, как говорят местные, так не лютовали, а ближе к тем местам постоянно карательные операции были. Откуда знаю? Ищенко у нас паяльщик-лудильщик был на базаре, всегда в курсе новостей. Ему полицаи свои всякие зажигалки, часы, всякие будильники, замки притаскивали в ремонт, ну и трепались, а он слушал и запоминал.

— А как же нужным людям сведения передавали?

— Ребятишки приходили из Березовки, приносили из деревни всякие примусы-кастрюли (у женщин брали — те в имении работали, когда ходить-то, не отпускали никого — арбайтен, в ремонт) — там такая рухлядь, даже в музей не годится, а Николаич ремонтировал, матерился, но хоть ненадолго запаивал. Прялки, мельнички, чего только не ремонтировал… Вот с ними и передавали сведения.

— Ребятишки какие?

— Гриня и Василек Крутовы, Грине одиннадцать, а Васильку — восемь лет.

— Сколько? И что, такие дети все запоминали?

— Василек, у него мать на глазах убило в сорок первом — летчик развлекался, пролетая над селом — перестал разговаривать, но память у него-как у прохвессора. Все запоминал мгновенно, а Гриня, тот мелкий, пронырливый, любого заговорит, но правды не добьешься, если что. Панас, командир наш, обещал на них, как наши придут — написать, чтобы наградили, вот так и было.

— Время девять вечера, давайте закругляться, — подвел итог нелегкому разговору старший, — видно, что вы устали. Значит, самые полные сведения о всех, кого знаете, будем делать запросы.

— Господи, только бы пацаны были ещё живы! — вырвалось у Вари.

— Значит, завтра к обеду ждем вас всех.

— Извините, можно попросить? — сказала Варя.

— Да, что Вы хотели?

— Перед тем, как нам сюда прийти, мы бы хотели навестить Ищенко, можно договориться, чтобы нас к нему пустили? Это нужно и нам, и ему.

— Хорошо, завтра с утра договоримся.

— Просьба ко всем вам такая — как можно меньше распространяйтесь о том, где были. Однозначно будем поднимать архивы, искать свидетелей тех лет, а для друзей-соседей… скажем так:

— Похитили Сергея Алексеевича, с целью выкупа, а все остальные попали как ненужные свидетели, убивать не стали — рабы пригодятся всегда. Типа вдохнули чего-то и очнулись уже на одном из подпольных кирпичных заводов Северного Кавказа. Были как рабы — сумели убежать, добирались почти пешком.

— Родственников тоже предупредите — утечки информации быть не должно, по возможности и им тоже так говорите, либо будет со всех взята подписка о неразглашении.

Пресса, телевидение — этого быть не должно, честно скажу — мне, генералу, много повидавшему в жизни-ваш рассказ из разряда фантастических, но будем, повторюсь, тщательно проверять.

— Товарищ генерал, разрешите обратиться! — подтянулся Иван.

— Разрешаю, капитан Шелестов! — Товарищ генерал, я выскажу общую просьбу: мы там обещали им — оставшимся, что если вернемся в свое время живыми — на первый же День Победы — приедем в Березовку, они, скорее всего, кто если в живых остался — ждут нас.

— Будем надеяться, капитан, что сможете поехать туда, это дело будет на особом контроле. Сами понимаете, доклад о вас пойдет на самый верх.

В отряде был траур и уныние — бесследно пропали их товарищи — были и исчезли. Леший потихоньку наводил справки, но даже Фрицци был озадачен, рассказывал фатеру необычное:

— В пустынном лесу, на дороге меняли проколотое колесо под охраной трех автоматчиков, и исчезла машина, странно так, кто захватил — непонятно, куда делась — тоже непонятно. Затем в километрах пятидесяти, какая-то машина, шедшая навстречу ехавшему под усиленной охраной майору фельджандармерии, резко свернула и поехала по бездорожью, явно убегая.

Охрана разделилась — одна бронемашина осталась, вторая, открыв стрельбу — погналась за машиной, прижимая её к речушке, а возле самой реки случилось невероятное — машина и отстреливающиеся из автоматов неизвестные в один миг исчезли.

— Как такое может быть?! Дас ист фантастиш!

— Остались следы, колея, место, где остановилась машина, гильзы, следы убегающих и все, дальше нетронутый снег… в один миг-ни-че-го, как кто их взял и в небо унес.

Леший, услышав это от Карла, мысленно порадовался — вернулись ребята в свое время, но и сильно опечалился — за почти год все мужики и Варюха стали ему родными.

Панас, Иван Серебров, Матвеюшка — старались как могли успокоить беременную Пелагеюшку, которая совсем поникла.

Леший взял её с собой, на дальнюю свою делянку, а там, как не удивительно, под свою опеку её взял Волчок — он не отходил от девчонок.

А через неделю у Стешки начались схватки, тут уж не до соплей стало, роды были тяжелые, хорошо, у Полюшки был кой какой опыт, да и Стешка пару раз присутствовала при родах, до войны, помогая Самуилу.

Через пять часов пискнула в первый раз — дочка Стеши и Игоря — Евдокия Игоревна Миронова. Умученная, но счастливая от того, что все закончилось, и у неё есть теперь частичка любимого мужа — мама Стеша с нежностью и любовью вглядывалась в маленькую копию Игоря. Игорек, много и часто рассказывающий про свою любимую бабулю, и не подозревал, что Стеша давно решила дочку назвать только так.

Малышка требовала внимания, Стеша спала урывками, Полюшка тоже постоянно помогала ей, обе сильно горевали, что папки не увидят своих деток, но одновременно и благодарили Господа, что мужья оставили им о себе память, да какую. А Полюшка родила в мае, девятого, — «аккурат на Победу»- сказал Леший Панасу — сыночка, Сереженьку. И тоже вылитого папку, казалось, озарился мир светом от такого — мамки тряслись над своими детками, а Леший с Волчком старались помочь во всем своим теперь внуку и внучке.

Гринька и Василек тяжело переживали разлуку с мамушкой Варей.

Гринька потихоньку шептал Василю, лежа на печке перед сном:

— От увидишь, Василь, приедуть наши, а ты у мене прохвессор, настояшчий. От мамушка у восторге станеть глаза пулить:

— Василек, ты прохвессор у самом деле?

Василек грустно улыбался, а Гринька опять шептал:

— Ты обешчал ей сирень увсюду насадить, от и займемся вясною, у дворэ посадим, а наши прийдуть — усю Бярезовку засадим, от мамушка обалдееть, як Игорек кажеть.

— Ребята, — остановил их на улице Толик, — давайте немного пройдемся, покурим, прикинем кой чего к носу…

Пошли, оглядываясь, привычка дурная за столько времени выработалась и пристала накрепко.

— Я так понимаю, нас будут тщательно и проверять и выспрашивать. Думаю, врать надо только в одном — кто отец ребенка Вари, не поймут ни хрена, а зачем нашей будущей мамочке лишние напряги, и так ей достанется, типа, возраст, то-сё.

— Согласны! — дружно откликнулись мужики. — Кого назовем?

— А давайте Климушкина и обозначим отцом, если даже после войны был жив, то стопудово сейчас нет в живых, ему тогда уже за тридцать было, вряд ли после плена до ста лет дожил, да и мало ли… если и жив в девяносто восемь или девять лет — память-то точно худая, как решето. Как Варь, годится такой вариант? — предложил Шелестов.

— Пожалуй, да. Слишком трудно про Герби кому-то чужому говорить.

— Варюх, — обнял её Игорь, — вот отвяжутся от нас, поищем у Гэрмании корни твоего Герби, фамилия-то, чай, редкая, да ещё с приставкой фон — барон он у тебя. Я хоть и не видел, но мужики вон сказали — хорош, в мирное время точно бы чемпионом по какому-то виду спорта стал.

— Боксу, — ответила Варя, — у него там какие-то медали-кубки были завоеваны до войны. Он рассказывал, как Фридрих Краузе все пытался у него реванш взять, Герби с детства, не смотри, что они с Пашкой помладше, несколько раз Фрицци навешивал.

— Да ты что? Этому мерзавцу прилетало от Герберта? — восхитился Иван. — Уважаю, такую сволочь да отлупить — дорогого стоит. С огромным удовольствием руку бы пожал!

— Так, кто чего дома наболтал? — сосредоточенный Сергей, какой-то весь мрачный, посмотрел на всех.

— У меня сын, но он точно не болтанет, не та натура. Тем более, я его уже предупредила.

— Моя бабуля в курсе — дома больше никого не было, тоже не скажет — рядом же она с нами была! — Игорь тоже не балагурил, а был растерянно-печальным. Толик кивнул:

— Мои в деревне, они по пятницам там моются-парятся. Дома никого.

Иван сказал:

— Я жене пообещал потом все рассказать, да она от радости и не врубилась, суетилась возле меня и рыдала, а потом я вырубился.

— Костик?

— Тоже самое как и у Толика — все на работе — написал записку, сейчас дома слезоразлив будет — утопят мамка и сестрички.

— Вот и замечательно, завтра Николаича предупредим обо всем. Ну что, по коням?

— Варь, вон твой дитенок за нами ползет.

— А чё, Варь, видный у тебя сынок, типа Герби, только наш пошире в кости будет, и помощнее! — впервые улыбнулся Сергей. — Все, разбежались, до завтра.

Варя весь вечер с удивлением смотрела на своего сына, он не только возмужал, он стал полностью самостоятельным, ничего не валялось как раньше из его вещей где попало, везде был порядок.

— Сынка, я смотрю, совсем самостоятельным стал.

— Станешь тут, — буркнул ребенок, — забудусь первое время: «Ма, где мой свитер?» А потом как холодным душем — нет твоей мамки, и неизвестно, что с ней! Знаешь, как лихо было?

— А эта девица… у тебя что, серьезно?

— Ма, я молодой ещё, мне, вот, как ты, такую надо, посерьезнее, поосновательнее. — Улыбнулся сын. — Нет, ма, пока не сходятся звезды правильно.

Долго сидели, прижавшись друг к другу, и негромко говорили — обо всем.

Варя, не приукрашивая, рассказывала, как трудно было выживать именно им, знающим дальнейшее, и приучаться ходить, опустив глаза, как сложно было Толику — ведущему инженеру — здесь переломить себя и стать торгашом-фольксдойче, как изменился их Гончаров.

— Гончаров, Гончаров… это который всегда пальцы веером?

— Я его не знала до того, но, похоже — он. Сейчас совсем другой человек, там, знаешь, шелуха как с лука, вмиг слетает, и видно сердцевину, я не знаю сколько раз порадовалась, что не оказалось среди нас гнилья.

— А твой толстый друг — Ищенко, он-то как со своим давлением?

— Там половина его осталась, он джинсы проволокой скручивал, чтобы не спадали. Смеялся, что жена по лысине только и признает. Данюсь, а давай поищем людей по фамилии фон Виллов?

— Немцы? — остро взглянул на неё сын, что-то понял. — Мам, расскажешь?

— Попозже, сынка.

— Ладно, понимаю, что вы все, как вон чеченцы-афганцы, долго ещё будете войну видеть во сне.

Пошли к ноуту, Данька шустро пощелкал мышью и выдал:

— Вот, смотри, что нашел!!

Варя читала и не скрывала слез, её Герушка, оказывается был жив до 2006 года. Совместно с Паулем Краузе основал после войны фармацевтическую, сначала небольшую фабричку, к девяностым годам превратившуюся в солидную фирму — «Hoffnung»- Надежда. Женился в сорокапятилетнем возрасте, есть сын — Николас, фармацевт. И было одно единственное фото Герберта, на юбилее в его восемьдесят.

Варя долго-долго смотрела на своего постаревшего, но все такого же, замкнутого, сухостойного, уже с палочкой, Герби.

— Герушка, так тебе и не довелось, похоже, больше быть таким счастливым и беззаботно смеющимся? Милый ты мой, не знала я и не могла представить, что ты мне такое счастье оставил — ребенка, а если он будет похож на тебя…

Следущая фотка — его сына. — Мда, только глаза фатера и нос, а так совсем не похож!

Невысокий полный мужчина добродушно улыбался в объектив.

— Мам, не плачь, мам, все же хорошо.

— А? Да, сынка! Просто, — и Варя решилась — все равно когда-то надо будет говорить, — этот вот немец-он для меня там был всем на свете.

— Мам, ты что ли влюбилась в фашиста?

— Не в фашиста, в немца, среди всяких наций есть и люди и нелюди!! — Варя обиделась.

— Мам, прости, пока трудно понять такое.

— А ты пойми, тем более, что в сентябре, если все сложится удачно, и я смогу выносить, рожу его ребенка.

— Мам? Ты шутишь так?

— Нет, сын, не шучу.

Варя, не вдаваясь в подробности, рассказала ему, что и как было там. Сын сидел с круглыми глазами, Варя достала флешку, тоже запрятанную в поясок:

— Вставляй и смотри, что и как. Дань, нас предупредили, чтобы утечки информации не было.

— Понял, понял уже.

Он вставил флешку, и первый же кадр оттуда поразил его — Гринька и Василек, одетые в немыслимое рванье, худющщие, замурзанные, но безмерно счастливые улыбались в объектив, посередине стоял волк. Данька завис, внимательно-внимательно разглядывал пацанов и Волчка, потом начал смотреть дальше, впечатлил Леший.

— Мам, это же настоящий Леший!!

— Его там так и зовут.

— А этот пацан — командир отряда. Партизан? Да он же совсем не тянет на командира?

— Потянул вот.

Данька подолгу рассматривал каждый кадр, увидев Ищенко в будке лудильщика аж присвистнул: — Ни фига себе!

Долго вглядывался в худые лица бывших пленных, полюбовался на Стешу, восхитился косами её и Полюшки.

Затем сначала недоуменно, а потом все внимательнее всматривался в фотографии своих родственников.

— Мам, это же… — как-то неверяще спросил он, — это же наши брянские? Кого-кого, а вот этого пацана-деда Гришу я всегда узнаю. Мы же к нему заезжали, и твой любимый дядюшка Ваня, тоже узнаваем. А это наш прадед? А этот сухонький дедок?

— Это мой прадед, твой уже пра-пра, Григорий.

— Мам, а это? Понял, это наш Никифор, погибший в Польше?

Варя кивнула, слезы опять полились.

— Мам, но ему лет четырнадцать от силы? Он же мелкий?

— Тут шестнадцать, на следующий год — погибнет. — Варя разрыдалась. — Ох, Данька. Я… там… так было горько, когда я его увидела, он такой мальчик, чистый, наивный… ты представить себе не можешь, как это все страшно. Вот там, видишь, два парнишки, спасенные Лешим, повыше — его сын, про них — потом, а который пониже… Он же со своей батареей остался прикрывать отход наших, знал, что все тут и останутся. Там же весь бугор перепахан снарядами, лупили по ним прямой наводкой, а у них уже снарядов не было… Мальчишечка нецелованный, хорошо — деды нашли и услышали, что дышить, а у нас таблетки были, я своим на Урал много чего прикупила, у мужиков в машинах аптечки. Антибиотики были, кой кого вытащили с того света почти. Фильмы, книги, но видеть воочию…

— А папаня твой где?

— А папаня мой не заслужил быть в кадре, он и тогда уже такой был, говнюк.

— О, вот твой немец-перец.

Сын замолчал, вглядывался в необычно сияющую мамку и счастливого, молодого, его примерно ровесника-немца, бережно обнимающего её.

— Ну что, ма? Хорош мужик, видный — здесь он по-человечески выглядит, а то как рыба замороженная вон в компе.

— Дань, он только со мной таким и был, вечерами и ночью, а днем — замурованный наглухо, тоже уметь надо, знать про будущее и держаться, не сорваться. Я его когда вначале увидела — звала жердяй и сухостой. Он говорил «сукостой».

— Ладно, — вздохнул сын, — родишь мне братика или сестричку — будет наполовину моим ребенком.

Ищенко, бледный, но довольный, встретил всех радостным возгласом:

— А, явились бродяги!

Сидевшая возле и державшая его за руку жена, всегда такая важная дама, порывисто вскочила и, обняв Варю, разрыдалась:

— Варь, я никак поверить не могу, что вы здесь!! Живые!

— Люда, все хорошо, видишь, мы с ним какие стройные и молодые стали?? Он у тебя про давление и диеты забыл, волновался, что не признаешь во вьюноше его.

— Ох, извините меня!

Людмила уставилась на всех пришедших:

— Какие вы все стройные, худенькие.

— Диета у нас была, экзотическая, оккупационная, — улыбнулся Иван. — Зато никаких тебе болячек.

Немного поговорили, Ищенко тоже подтвердил:

— Неча про нашего Герби кому-то ешче знать!!

В бокс заглянула медсестричка.

— Пожалуйста, закругляйтесь — шесть человек сразу — это…

— Все, Николаич, мы пошли. Поправляйся — теперь можно не дергаться — дома мы.

А в милиции — все упорно не называли МВД по-новому, их немного обрадовали:

— Первые данные для вас: Григорий и Василий Родионовичи Крутовы — оба живы. Василий Родионович — профессор, окончил в свое время матфак МГУ, преподает в Брянском госунивеситете, Григорий Родионович — пенсионер, живет в своей родной деревне — Березовке.

Варя молчком утирала побежавшие слезы.

— Более того, в прошлом году, будучи приглашенным на празднование Победы, к президенту с просьбой обратился ветеран, гвардии старшина запаса, партизанский командир и фронтовик — Михневич Панас Федорович. Просьба была, как я думаю, вы догадались уже — узнать о вас, когда-то воевавших в его отряде. Звучала эта просьба необычно, Президент запомнил и велел поднять архивы, на всякий случай, вы как раз только-только пропали.

Мужики оживились, заулыбались, общее мнение выразил Игорь:

— Хорошо-то как! Значит, есть ещё наши, живые!!

— Вам предстоят весьма напряженные дни — медобследования, встречи с учеными, настраивайтесь на серьезные разговоры, постараемся побыстрее, понятно же, что кроме Варвары Федоровны и Сергея Николаевича у остальных остро встает проблема с работой.

— Сергей Алексеевич, Вы своим не поможете?

— Помогу, только надо разобраться с… — он сморщился, — с некоторыми, бывшими собутыльниками.

Мирхат ехиденько улыбнулся:

— Друзьями же были!!

На что серьезный Сергей ответил:

— Друзья — они вот, здесь все, плюс Ищенко. Эта вот красотка, — он кивнул на Варю, — когда мы отходили к реке, отстреливаясь, а Николаича зацепило, повернула назад, к нам, и помогала Николаичу ковылять, хотя мы все орали ей, чтобы убегала.

Красотка, смущаясь, сказала:

— Чтобы не было какой-то новостью для всех — я оказалась беременна, что-то там сместилось во времени, мы с Ищенко резко помолодели, кто знает — сейчас, может, станем так же резко стареть. Скорее всего, если и дохожу, что под большим вопросом, рожать будет сложно, так что-просьба большая: меня первую занять всеми проверками и разговорами, пожалуйста, пока срок небольшой. И да, догадываюсь, что всех интересует, кто отец ребенка, не из наших ли, в смысле. Нет, это один из партизан, бывший пленный, он не знал о беременности, и я мысли такой не допускала — думала, гастрит обострился. Да и не обращала внимания на тошноту, не до того было.

— Надо же как? Вы из прошлого в будущее ребенка, а у Сергея Алексеевича и Игоря Ивановича наоборот — дети в прошлом остались. Да, не переживайте, постараемся и про ваших жен узнать!

Жены, похудевшие и недосыпающие, тряслись над малышами, обе безумно обожали своих деток — ведь и Дуняша и Сереженька уродились у своих батьков. Леший, бравший одновременно обоих на руки, бережно качал их и пел своим густым басом какие-то колыбельные. Изредка появлявшийся Панас постоянно говорил:

— От, як гляну на ребятёшек — сразу друганов своих вижу.

Им стало намного сложнее без пришлых, не хватало советов Ивана, золотых рук Ищенко, немцы стали злее, но отряд все так же, тщательно подготовившись и прорепетировав усе действия — после нелепой гибели Каримова, Шелестов настоял на этом — наносил урон врагу.

— Панас, — постоянно говорил Леший, — смотри, будьте осторожнее, немцы стали как осенние мухи, береги ребят — им ещё предстоит два года воевать, кто уцелеет. Сейчас, после Курска совсем озвереют, кому понравится получать по зубам постоянно?

Краузе-старший упаковывался. Решили с Фрицци, что фатер поедет в мае, Пауль в кои-то веки проявил мудрость, купил на имя фатера домик в небольшой деревушке Альфхаузен, что в Нижней Саксонии, и Карл уезжал прямиком туда.

Для всех было озвучено, что вследствие пошатнувшегося здоровья, Карл Иоганнович уезжает в фатерлянд. И только стародавний друг — Лавр знал истинную причину его отъезда.

— Лавр, дружище, если бы ты знал, как тяжело оставлять опять отчий край, теперь уже точно навсегда, не доживу до светлых времен. Но приложу все силы — спасти от этой бойни, что предстоит впереди — Пашку. Этот, — он поморщился, — Эльзин, так и остался злобным пацаном, а Пауль — он должен жить!

Леш сумел-таки «предсказание беглого» донести до Карла, зная, что тот трепаться не станет, задумается, постарается толково сказать своему младшенькому, а там рядом и Герби Варин, может уцелеет.

Пришел в Березовку, долго говорил в храме с батюшкой, просил быть осторожнее в речах, не дразнить этих сволочей, потом объяснял внукам Крутовым что и как. Василек кивал, а Гринька суетился и ворчал:

— От, дед Леш, як хочется им на пятки углей насыпать, штоб у своем Бярлине только и опомнились!!

— Угомонись, вояка. В деревне совсем мужиков не останется, деды Ефим с Егоршей, да вы с пацанами. Ох как трудно будет до Победы!! Ты лучше делом займись, — приглядывай, что и где можно схоронить нужное в хозяйстве. Ребята говорили — бабенки на себе пахали после освобождения — все ж порушено! Не таскай во двор, а где увидишь чего годящееся, прикрыть постарайтесь, ветками-мусором. Надо, по осени соберем. В Раднево тоже пореже мотайтесь, это давние немцы вас знают, а поменяют, привяжется какая сволочь… Василь, ты его тормози, от ведь уродился чистый Никодимушка!

Пауль встретил фатера облегченным вздохом, он очень переживал за его здоровье — и были-то у него два родных человека на всем белом свете — фатер и Герби… Свет, правда, в последнее время был не таким уж и белым, оттого и переживал Пашка Краузе, так и оставшийся в душе босоногим деревенским русским парнишкой.

Никто не знал, как охота ему, как в далеком детстве, ранним-ранним утром, когда едва разлепившее глаза солнце нехотя и недовольно начинает подниматься, а с Судости поднимается туман… так славно и радостно пробежаться босиком по росистой траве туда, к речке, зная, что вот-вот в белесом тумане появится бесформенной чудовище, которое в конце концов окажется соседской лошадью. Ну нет в чистенькой и правильной Германии того русского раздолья. Сейчас, когда Герби побывал там, он мог хоть что-то рассказать ему из того счастливого детства, жаль, Герби не довелось увидеть его босоногих друзей-приятелей, все они были на фронте и наверняка кого-то уже и не было в живых.

Фатер заехал в Берлин, неделю пожил в их берлинской квартире, разобрал все бумаги и вещи, подчистил все, оставляя квартиру Фридриху — Пашка сразу же отказался в пользу брата. Зная о предстоящих бомбежках и разрушении города, не видел он себя — если жив будет — в коммунистической Германии. Зародил Герби в нем идею о фармации, опять же в пояснив, что в соцлагере будет намного сложнее — частной собственности аж до девяностых годов не предвидится. Вот и подбирали они себе возможные варианты, опять же — если сумеют уцелеть, в той части Фатерлянда, где будет капстрана.

Пашка безумно любил своего фатера — не довелось ему увидеть свою русскую матушку, но по рассказам отца он знал, что очень много унаследовал от неё, может, поэтому они и сдружились с Герби, из-за похожести их судеб?

— Герби, если я тоже вот так оглушительно влюблюсь в русскую — значит, мы действительно братья, по духу!! — посмеялся Пашка.

Герби только печально улыбнулся:

— Варья такая — одна.

Вот и выбрали они небольшую деревушку для Карла Ивановича, чтобы сумел он уцелеть в этой предстоящей жути.

У Герби резко заболел дядюшка, сумел по своим каналам добиться поездки в швейцарскую частную клинику — там предстояло длительное лечение. Герби и так ходил мрачный, а теперь стал совсем неразговорчивым. И к нему не лезли с расспросами. Герби имел крамольную мысль, что его мудрый дядюшка, просчитав все, заранее озаботился путями отхода, тем более, что были к нему аккуратные подходы со стороны заговорщиков. Доносить, закладывать кого-то… не в дядюшкином характере, а так — заболел он, и с него взятки гладки. Вот так и жил Герби, спокойно-равнодушно, не пуская в свою жизнь никого.

Иногда позволял себе физическую разрядку с фройлян, не испытывая ничего подобного что было с Варьей, там он не помнил где был и сколько, не знал он русского выражения: «увидеть небо в алмазах» — если бы знал — сказал, что так оно и есть. Он кой чего задумал, для его далекой, ещё не родившейся Варьи, и если суждено выжить — так и сделает.

Варья же до трясучки боялась только одного — не дай Бог скажут, что ребенок имеет какие-то отклонения-патологии, она не говорила сыну, но мужики, побывшие с ней так долго, в момент просекли её тревогу, наорали на неё.

— Ты — дурища!! Мысли имеют свойство материализовываться, не смей так думать! Родишь ты своего Гербертовича, вот увидишь, и будет маленький жердяй-сухарь вылитый он!! — нисколько не сомневаясь, выдал Иаван. — А мы все вшестером будем ему крестными.

— А если девочка? — спросила Варя

. -Да ты что! У твоего Герби девочки точно не получатся, это ж ювелирная работа, не, пацан будет, точно.

Выписавшийся Ищенко пошел со своей подружкой в гинекологию, для оказания моральной поддержки. Осмотрев Варю, гинеколог со стажем почти в сорок лет сказала, что все неплохо, а потом зависла над карточкой.

— Позвольте, но Вам неправильно написали возраст, здесь написано, что Вам пятьдесят шесть, перепутали тройку и пятерку? Тридцать шесть?

Варя поулыбалась.

— Так вот я хорошо сохранилась.

— Так, так, так, Вы будете рожать, я поняла?

— Да, очень надеюсь, что ребенок здоров!

— А давайте-ка я Вас в столицу отправлю, пусть как следует обследуют. Конечно, хорошо бы поехать или в Израиль или в Германию, чтобы более тщательно обследоваться, но и в столице смогут сказать, если какая-то патология имеется. Москва — это, конечно, дорого, но ради здоровья малыша…

. -Хорошо, я посоветуюсь с домашними и через пару-тройку дней приду с ответом.

— Давайте через неделю, как раз все анализы придут, и посмотрим, но пока, я уверена — у Вас очень даже неплохо все для десяти-двенадцати недель беременности.

Николаич порадовался, что все неплохо, а вот насчет обследования задумался:

— Там, поди, ого-го сколько придется заплатить? Что-то вертится у меня в голове… никак не ухвачу, вспомню — скажу.

А Варя вспомнила про колечко Герби, как ни жаль, придется продавать, чтобы обследоваться как надо. Дома развязала один узелок, достала колечко, поревела от души — пока Данька не видит, а потом взялась развязывать другой узелок, затянутый намертво.

— Вот, немец-перец, ногти чуть не сломала! — ворчала Варя, думая, что Герби засунул туда обычную гальку. А вытащив, охнула — на ладони лежал явно драгоценный камушек, скорее всего, алмаз. Опять были слезы, и как бы поняв, что матери плохо, зазвонил телефон — сын.

— Мам, ты как?

— Нормально, сына!

— Мам, пельменев хочу!! — Ребенок упорно называл их так с детства, не признавая покупные. Свойские обожал и лепить, и есть, мог варить себе каждый день.

— Мам, почти год не ел.

— Сделаю, Дань, сделаю.

— А ты побольше — и своих зови, посидим, завтра суббота, хоть пойму, что за мужики, и с чем их едят?

Варя сразу же подумала про Гончарова — с его связями камушек можно продать по реальной цене, понятно, что денег потребуется много — беременность ещё вся впереди.

У Гончарова было отвратительное настроение. Мало того, что пришлось вышвыривать из квартиры «подружку на месяц», у которой, по причине его исчезновения, был повод считать себя чуть ли не вдовой, и начать после шести месяцев его отсутствия предъявлять права на наследство на основании свидетельских показаний, что они являются мужем и женой, только свадьбу сыграть не успели.

Нашлось даже заявление, поданное в ЗАГС, правда, подпись Гончарова и без графологической экспертизы, что называется — не внушала доверия, но Анжелу это не остановило. Она вела усиленную войну с главбухом Сергея — верной Калерией Ивановной.

Дама старой закваски и твердых понятий и убеждений, что такое честность, Калерия в первые же дни исчезновения Гончарова сумела заблокировать все карточки и основные счета.

— Сергей Алексеевич, меня трудно на кривой козе, сами знаете, объехать. А тут полезло такое… Вашей убитой горем матушке было преподнесено, что имеется беременность и заявление в ЗАГС, и естественно, «случился выкидыш», которого не было. Ваша правая и левая рука одновременно — Роман Волков вместе с нею развили бурную деятельность по вступлению в наследство, но вот до сей поры пробуксовывает их афера.

— Калерия Ивановна? — поднял взгляд на неё мрачный Гончаров. Он на третий день прибытия, утречком поехал к своей верной старушке — под семьдесят ей, но уму позавидовал бы любой банкир.

— Да, Сергей Алексеевич, я, как могла, восстанавливала справедливость, меня конечно же с позором вышвырнули, якобы подавала неправильные данные в налоговую и прочая, и прочая.

— И что, Вы теперь у моего вечного недруга Пчеловодова работаете?

— Нет, Сереженька, я на пенсии, сижу дома, а Пчеловодову было сказано — «Я порядочных работадателей не предаю!!»

— Калерия Ивановна, можно я Вас поцелую?

— Да не вопрос! Так вот, Сергей Алексеевич…

Он поморщился:

— Давайте уже без чужих перейдем на более простые отношения. Там, где я был, может быть, когда и смогу рассказать, где — больше всего ценились такие надежные отношения, там я знал, что вот на этих я могу не то, что положиться, а доверить все, что имею, особенно жизнь.

Калерия внимательно посмотрела на него:

— Вижу, Сережа, Вам досталось, и меня радует, что вся эта Ваша понтоватость и высокомерие испарились! Вы очень изменились, и почту за честь работать с Вами, если Вы меня к себе вернете.

— Завтра же и начнем, как говорится — помолясь.

Консьерж в подъезде его элитного дома, что называется, выпал в осадок — долго экал и удивлялся, что вот он, господин Гончаров собственной персоной. Оказалось, что замок на входной двери его квартиры пытались заменить.

— Анжела Викторовна сначала очень хотела, но фирма, устанавливающая его, затребовала оплатить всю рассрочку полностью и сразу, вот и оставили все как есть.

Гончаров кивнул, попросил не звонить Анжеле Викторовне.

— Сюрприз хочу сделать!! — и не дожидаясь лифта, легко побежал на свой четвертый этаж, немало удивив при этом консьержа — тот помнил Гончарова другим — важным и высокомерным.

Квартиру свою Серега не узнал. Какие-то оборочки, пуфики, подушечки, везде розово-малиновые тона, его кабинет, где он обожал работать, напоминал будуар шлюхи стареющей.

— Мммда! Игорь, — позвонил он Миронову, — давай-ка наших по цепочке ко мне, я вас встречу. Кой чего надо сделать. Варюху? Не, не надо, пусть наша мамочка сил набирается.

Мужики — Игорь, Толик, Иван с Костиком прибыли в течении получаса. Гончаров за это время только и успел прослушать кассету автоответчика, в тумбочке лежали ещё штук пять, он заботливо припрятал их подальше — уж очень много интересного узнал из разговоров друзей-приятелей и голубков.

Вся такая воздушная, утомленная Анжела, в сопровождении верного без пяти минут мужа состоятельной женщины, впорхнула в прихожку и изумленно остановилась — вся её нежно розовая уютненькая квартирка была варварски кем-то испорчена. Два мужика как раз вытаскивали её любимый розовый диванчик.

— Вы кто такие? Рома, звони в полицию, нас обокрали.

— Я сам тебе полиция! — раздался подзабытый голос, и в прихожку вышел так долго и красиво оплакиваемый Сержик.

— Сержик, это ты?

— Я!

Она как-то затравленно посмотрела на него, потом на заметно побледневшего Ромика:

— Но как… ты же??

— Живой, как видишь, — пожал ставшими ещё шире плечами какой-то другой Гончаров.

— Сержик!! — она бросилась обнять его.

— Сергей Алексеевич, Сержики только в стриптиз-барах. Пошли, голубки, поговорим немного!

Он кивнул на кухню, где тоже все было убрано и оставлено самое необходимое.

— Но почему?

— Так, мне абсолютно ни к чему слушать ваши слезливые, лживые слова — все, что надо, я уже узнал, автответчик — друг верный все запомнил.

— Но, это же, это же чисто прикол, Серж… Сергей… Алексеевич! — попыталась возразить почти жена.

— Вариантов — два, — не слушая её, сказал Гончаров. — Первый — вы возвращаете все наворованное у меня в течение, скажем, десяти дней. Второй — я выбиваю из вас все сам.

— Не много на себя берешь, сейчас не девяностые годы? — ухмыльнулся Роман.

Серега молча достал пистолет:

— Значит, прямо сейчас и замочу! Пистолетик из сорок второго года, никто, никакой суперследователь не сможет отследить, чей и откуда.

— Да ладно, блеф!

Сергей выстрелил, пуля пролетела возле головы Волкова.

— Аргумент подходит? — Криво улыбнулся Гончаров.

— Ты ненормальный?

— Не ты, а — Вы, плиз. Так что, мальчики и девочки, сладкие пупсики? Выбор у вас небольшой. Пишем расписки или??

— Но я же тебе почти жена??

— А вот это уже уголовная ответственность за подлог и подделку моей подписи.

— Я найду на тебя управу! Я в полицию пойду!! Я… я…

— Слышь, ты меня утомил, дружок первейший!!

Гончаров, всегда такой неторопливый и вальяжный, в момент оказался возле Волкова.

— Не, рожу я тебе бить не буду — ты же ссыкун, тут же побежишь побои снимать, меня там научили аккуратно бить, не оставляя следов, что я и демонстрирую.

Как искренне, от всей души, врезал ему Гончаров.

Через минут двадцать всхлипывающая почти жена и держащийся за бок сладкий мальчик, написав расписки, пошли на выход.

— Ребята, я, может, и перегнул палку, но с такими гнидами иначе не получится.

Гончаров, явившийся после плена, как было всем озвучено официально, изменился до неузнаваемости, это стал абсолютно другой человек.

На фирме тряслись те, кто еще неделю назад ходил в любимчиках и приближенных сладкой парочки, а появление на своем законном месте Калерии доконало многих, эта старая грымза никогда и никому не прощала подлости.

Первым сменился начальник охраны. Его вместе с двумя пришедшими на смену охранниками просто-напросто не пустили даже на порог.

— Вы уволены! — и все, без объяснений.

Затем прошла чистка рядов, больше половины сотрудников вылетели с теплых местечек, жаловаться было бесполезно, зная жесткую натуру Гончарова, желающих как-то не нашлось.

А Сергею позвонил давний недруг Пчеловодов.

— Хотелось бы встретиться. Надо поговорить.

— В ресторан не поеду, — ответил удивленный Серега.

— Не собирался. Давай просто прогуляемся по нашему парку, городскому. Есть о чем поговорить.

Пчеловодов кратко сказал, что давно вынашивал идею строительства завода по переработке отходов, желающие как бы находились, но все выторговывали себе какие-то привилегии, даже не приступая к делу. — Город растет, свалки эти достали, если заинтересуешься, пришлю тебе все бумаги.

— Почему я? — спросил Гончаров. — Мы же с тобой, как бы помягче выразиться…

— Да, — кивнул Пчеловодов, — так и есть, я никогда тебя не воспринимал иначе, как понтующегося мачо. Но сейчас… земля слухом полнится… Вот я и прикинул все, ты, говорят, стал совсем другим, мне батя мой всегда говорил — «за одного битого-двух небитых дают». Да и судя по тому, что ты всех этих лизоблюдов послал, дело с тобой иметь стоит.

— Я подумаю, посоветуюсь с ребятами своими.

— Одного я знаю — Ванька Шелестов. В соседних домах жили, крепкий мужик, уважаю, если все остальные такие-же, тебе просто позавидуешь.

— Именно что — все такие настоящие.

А вечером был звонок от Варюшки.

— Серенький, — она так ласково и нежно называла его, что у Гончарова всегда становилось тепло на сердце.

— Серенький, мой Данька безобразно меня эксплуатирует…

— В чем, Варюш?

— Да вот, пельменев ему и побольше сделать, ну я и размахнулась…

— Ага, — засмеялся Гончаров, — на нас всех?

— Привычка, блин, партизанская — на Маланьину свадьбу готовить. Ждем вас с Данькой через минут сорок, лады?

— Пельменев твоих я ещё ой с какой поры жду. Буду, что-то захватить?

— Да вроде все есть!

— Понял, буду!!

Мальчики Варины обожаемые приехали быстро, Николаич с женой, Иван тоже с женой, Костик с мамулей и двумя сестричками, Игорь с бабулей — славно так посидели.

Мужики натащили фруктов для Вари, она бурчала, но кто её стал слушать??

— Для Гербертовича, не тебе!!

Данька внимательно приглядывался ко всем, видел их искреннее обожание друг друга и радовался за мамулю.

Варя потихоньку позвала Серегу и Игоря на кухню.

— Мальчики, я вот тут… понимаю, что наступаю на больное, но сама такая же, я вам… вот, смотрите, — она протянула тому и другому по большому черному бумажному пакету.

Оба вытащили фото… своих любимых, оставшихся там… — Варь, Варька, это же… — у Игоря не нашлось слов, он порывисто обнял её и спрятал повлажневшие глаза. — Варь, дороже вот этих фоток для меня ничего нет.

А Серенький, присев на диванчик, молча перебирал пять фоток, рвалось у него сердце надвое от любви и тоски.

— Мальчики, вы на меня не обиделись?

— Варюха, мы все в одинаковом положении, а твой жердяй?

— Тоже есть, несколько кадров, — улыбнулась она сквозь слезы.

Мужики дружно мотнули головами, не отрывая взглядов от своих таких юных и уже таких стареньких, если живы, жен.

— Варь, через месяц, даже меньше, поедем??

— Если разрешат, пешком пойду.

— Игорек, ты где? — заглянула в дверь бабуля.

— Баб, смотри, вот моя Степушка какая!! — бабуля долго-долго вглядывалась в счастливых внука и его далекую жену.

— Игорёшка, ты молодец. Такую славную Степушку выбрал. Сереженька, а твою женушку покажешь??

Тот молча подал фотку.

— Какая нежная девочка, а коса-то, — ахнула бабуля. — Не печальтесь, вам хоть недолго, но такая настоящая любовь выпала, да и должны же быть родные у вас там. Сама с вами поеду!

ГЛАВА 17

Гринька как-то нечаянно подружился с Гущевым Колькой. Пацаны деревенские приглядели небольшой уголок на речке, где за кустами не видно было их с дороги, мало ли, сдуру кто пальнет. Вот Гриня и не рассчитал свои силы у жару.

— Чуть было не утоп, да хорошо Колька Гущев як раз у кусты прибег, ну и подмогнул доплыть-то.

Как ругала его Ефимовна, а потом, обессиленно опустившись на лавку, заплакала:

— Гринь, ты что-то понимать будешь? Ведь ни у меня, ни у вас с Василем, пока никого нема. Я Бога молю за батька вашего, войне-то ешчё конца не видать, а Василь у нас не гаворит?

Гринька потоптался на месте, почесал в лохмах и наверное, впервые в своей жизни, проникновенно сказал:

— Я, эта, ня буду больше. И впрямь, прийдуть наши, а я як малолетка, не плачь Ехвимовна. Ей Бога, ня буду!

Та только безнадежно взмахнула рукой, а Василь горько-горько посмотрел на него.

— Василь, я слово дал!

Ефимовна, поглядев по сторонам, пока не было вблизи никого, негромко хвалила Гущева у колодца при бабах, они поудивлялись:

— От ведь, у такого батька хороший ребятенок вырос. От што значит, у бабки сваёй растёть, ёна женка добрая, помирать тагда собиралася, а сейчас гаворя — унука надо хоть до ХФЗУ дотянуть. Бабоньки, а ведь наши-то, сказывают, совсем недалече. Вон, погромыхиваеть, як у сорок первом.

— А ну, пошла отседа! — заорала одна из них, увидев приближающуюся сплетницу Агашку.

— От ведь, животина клятая, чисто баба любопытная! — она хитро перевела стрелки и замахнулась на выглядывающую из подворотни собаку, которая была как выразился дед Ефим:

— Великого ума. Як немчура прийшли, она ни разу не гавкнула, знаеть, что стельнуть, не то что иные бабы!! — явно намекая на Агашку.

Бабы, шустро похватав ведра, тут же поспешили по дворам, да и показавшиеся в конце улицы два полицая тоже придавали им прыти. Агашка же зацепилась языком с ними, но полицаи это не бабы — тут же шуганули придурошную куды подальше.

В Березовке с отъездом Краузе стало намного сложнее с пропитанием — работавшие в имении худо-бедно были сыты, да и редкая из женщин съедала свой небольшой кусок серого хлеба — все старались отнести домой, сейчас же и этого не было.

Ребятишки собирали на лугу щавель, из которого, добавляя крапиву, а то и лебеду, варили супчики. Гриньку дед Никодим давно научил определять луговые грибы — вот и показывали ему малолетние ребятишки свои найденные грибы, он сначала ругался, а потом молча отбрасывал несъедобные и растаптывал их ногами — мало ли какой малец перепутает.

Ему усиленно помогал Колька Гущев, а потом как-то само собой пошло у них, собирать в недоступных для мелюзги кустах мелкую малину, дички яблонь, делили по справедливости на количество детей. Гриня попутно, зорким взглядом приглядывал, что может пригодиться у хозяйстве.

На удивленный вопрос Кольки кратко сказал:

— От прийдуть наши — усё сгодится!

А Гущев как-то испуганно сжался.

— Ты чаго?

— Як чаго, я жеж сын гада!

— Хе, сын, уся Бярезовка знает, што ты не в яго и бабу свою старую не бросил.

— Я, Гринь, як наши прийдуть, буду у хфзу проситься, на станке хочу!

— Э, не, я у дяревни батька буду ждать, и хай уже Василь пойдеть учиться дальше, ён грамотнай!

В июле, в конце стало совсем напряженно, немцы — озлобленными, а местные полицаи повели себя по-разному.

Еремец собирал потихоньку семью в дальний путь, где-то в западных областях, присоединеных у тридцать девятом годе к СССР, был у него стародавний дружок, от туда и собрался доехать, Агашка, припершаяся со свежими сплетнями и в сенях ухватившая последние слова, тут же разнесла по деревне, что Еремец убегаеть. И случилось так, что через пару дней Агашку увезли у Раднево, у тюрьму, больше в живых её никто не видел.

А в Березовку почему-то переехал жить який-то помошчник у гестапо с беременной Милкой, которая вот-вот должна была родить от яго.

Деревенские проскакивали бегом возле двора Шлепеня — немец занял самую крепкую хату, про школу уже никто не вспоминал.

— Не до школы стало падлюкам! — ругался Гринька, таская школьные принадлежности, которые добрый немец не сжег, а просто приказал выкинуть в канаву. Ребятишки шустро, как муравьи, расташчили по хатам, Гринька крепко запомнил у каго чаго на хранении.

Деревня жила ожиданием наших, ой как ждали люди, как с надеждой вслушивались в далекое, еле слышное иногда громыхание. У домах усе разговоры начинались:

— От, як наши прийдуть…

А в далеком Альфхаузене разгружали имущество Краузе-старшего. Пригнали десяток пленных, из ближайшего лагеря, на которых было страшно смотреть, скелеты в полосатых робах. Пашка, не выдержав, отошел подальше, потом, видя, что облепившие скелеты никак не могут затащить тяжелый, старый, ещё 17 века, буфет из дуба, шумнул двум солдатам, чтобы помогли. Пленные едва выползли из дома, Пашка громко скоманлдовал:

— Отдих, двадцат минутен!

А когда пошел в дом, столкнулся с последним, высоким и тощщим-тощщим стариком. Старик едва слышно сказал:

— Вот где довелось увидеться, Пашка Краузе из Березовки.

Пашка скосил на него глаза и, не останавливаясь, сказал:

— Позже.

После перерыва скомандовал пленным расставлять мебель уже в доме, под чутким руководством отца. А сам кивком подозвал того самого тощего старика:

— Наме?

— Степан… Абрамов, номер… — пленный назвал номер, а Пашка в ужасе вглядывался в друга своего далекого детства. Кивком указал ему на кастрюли и всякую другую кухонную утварь, чтобы аккуратно разобрал, а сам оглушенный пошел к фатеру, отзвал в сторону и в разговоре о том, что куда лучше поставить, добавил — умели они с фатером так разговаривать — вставляя в речь одно два слова не по теме.

— Фатер, на кухне Степан Абрамов. Мой деревенский друг.

Фатер, не меняя выражения лица, сказал только одно слово:

— Понял.

Пауль ходил по дому, покрикивал на пленных, а в голове крутились детские воспоминания — Степка был заводилой во всех шкодах и проделках. И вот увидеть его таким…

Но фатер его не был бы Карлом Краузе, если бы не нашел выход. Через пару дней у него во дворе копошились полуживые пленные, три человека, отобранные лично Карлом, среди которых был Степан. Краузе-старший сумел-таки добиться, чтобы все трое жили у него в сарайчике и не таскались каждый день в лагерь. Степан ничем не выдавал себя, хоть и были рядом вроде надежные мужики, но будучи уже два года в плену, он столького навидался… Не выдерживали иногда даже, казалось, люди, сделанные из камня. Он не питал иллюзий насчет Пашки, но вот не смог сдержаться, когда тот проходил мимо, и рядом не было никого, и как оказалось, вроде к лучшему, хотя Степан не удивился бы, что и отец, и сын Краузе стали сволочами. Через пару недель, три пленных имели уже божеский вид, Карл не издевался, кормил их, по сравнению с лагерной баландой, вполне приличным супом, работать заставлял как положено, но не лупил, не орал много, сразу сказав:

— Будете арбайтен, как положено, буду кормить, нет — назад в лагерь.

Степу определил к лошадям, помня, как ещё мальцом ему удавалось подружиться с любым конем или жеребенком. Степан первые дни не отходил от трех лошадок, не мог надышаться запахом, чистил, расчесывал гривы, гладил их по мордам, постоянно дотрагивался до лошадок, начиная робко верить, что, может, суждено ему ещё пожить?? Пашка приехал навестить фатера с каким-то высоченным немцем. После обеда велел запрячь самую резвую лошадь и поехали они втроем — Степан и Пашка с немцем, прокатиться по окрестностям. На пустынной дороге, что вела к небольшой речушке, Пашка о чем-то болтавший с немцем — Степа не прислушивался, как-то вдруг спросил:

— Стёп, как ты в плен попал.

— Молча! — обозлился Степан.

— Степ, это мой единственный друг, Герби, я ему как себе и фатеру доверяю.

Степан вздохнул:

— На границе я служил, Павел Карлович. На самой. Пять дней пятились, потом засада, бой был, ранен был сначала в плечо, не до раны было, затем — сразу взрыв и отключился… ребята, похоже, все там полегли… а я к ночи очнулся. Знать, не приняла меня старуха с косой, наверное, не все испытания прошел ещё… куда-то полз… лужу помню, из которой воду пил, пекло все внутри, а днем подобрали вот ваши. Во временном лагере военфельдшер был, сумел помочь, выжил вот, а потом по лагерям…

Молчавший все время немец произнес:

— Я бывайт аус Берьёзовка.

Степка дернулся:

— Паш, в нашей Березовке?

— Да! Знайт Гринья и Васильёк Крутов, Ядзя Сталецкий… — он называл такие родные и такие далекие имена, а у Степана по заросшему лицу катилась слеза.

— Степка, — негромко сказал Пашка, — ты поговори с фатером, у него в имении работали все наши, деревенские.

— Какие наши? — не выдержал Степан. — Мы с тобой теперь по разные линии фронта.

— Степ, а кто мешает нам оставаться людьми, а не скотами??

— Расскажи это кому другому, — горько усмехнулся Абрамов. — Знаешь, сколько раз я молил небеса, чтобы сдохнуть побыстрее, ты представить не можешь, через что проходят пленные, эх, суки, а ты говоришь — люди! Тому Пашке, с которым закапывали в ямку молочные зубы, я бы поверил, а тебе, в этой форме… — он скрипнул зубами.

Пашка тяжело вздохнул:

— Но с фатером поговори!

А Герби молча покачал головой, говорила ему Варья, что ой как долго будет аукаться война…

Варья его разговаривала с Сереньким.

— Серенький, так получилось, что Герби мне колечко задарил, сказал, что покупал в Париже, ещё в сороковом году, и чтобы никто не углядел, завязал в старенький поясок, а в другой конец засунул камушек, чтобы узлы были одинаковыми. Я туда флешку пристроила, а вчера дома развязала узелки, думала простая галька… вот, смотри!

Варя протянула ему камушек.

— Ни… чего себе? Это же брюлик? Ай да Герби, Варюх, мы с ребятами хотели скинуться тебе на исследования, а тут, похоже, хватит и останется. Может, Варь, найти Гербиного сыночка и рвануть тебе в Германию?

— Нет, Сереж, я пока дома обследуюсь — что скажут. Ох, как я надеюсь, что маленький нормальный, без патологии!

— Честно, Варь, мы с Игорем завидуем тебе по-черному — у тебя подарок от любимого человека с тобой, а наши… ведь даже не знаем, кто родился, смогли ли девочки наши родить, живы ли остались? Тяжко, одна надежда — съездить туда. Гринька наверняка в курсе всего, а Василёк твой… Надо же, на самом деле прохфессор, не зря Гринька его так называл. Уцелел ли их батька, или так и останутся сиротами при Ефимовне?

— Леший — Лавр Ефимыч, великого ума и силы душевной человечище, редкий такой мужик, истинная белая кость, я им всегда любовался. Хотелось, чтобы его Матвейка уцелел. Эх, всем бы выжить, да впереди два года войны, понятно, что столько ещё поляжет. Вот и твой маленький дядюшка ещё жив! Варь, не поверишь, слезы закипают, это у меня-то! Скажи кто, что через десять месяцев Гончаров станет абсолютно другим?? Мать вон не перестает удивляться, все не верит, что я жив-здоров. Увидела шрам, тот, маленький — рыдала весь день, сказал же, что случайно, нет, ревет. Толик тоже говорит — боится, что родители увидят, жена уже немного успокоилась. Ты по ночам как спишь?

— Да меня малыш оберегает. Когда беременная все время спать хочется, Герби пару раз снился, ничего не говорит, только смотрит грустно так. — Варя всхлипнула. — Ох, Серенький. Как это трудно, одно только радует — мы стали роднее родных!

— Молчи, Варь, я по ночам ору, проснусь, минут пять в себя прихожу — сначала Полюшку судорожно ищу на кровати, а потом очухаюсь и до утра ни в одном глазу. Никакие психотерпапевты ни фига не помогут, война это незабываемо. Ладно, Варь, я пробью по своим каналам, что и сколько может стоить камушек, а колечко носи, не вздумай продать, не хватит денег — мы есть, оно дороже всех денег!!

— Даже и не рассматривала такой вариант. Нам с Николаичем пензию за эти месяцы вернут, так что не совсем уж и бедная. Только душа трясется из-за обследования.

— Одна поедешь?

— Нет, с Ищенко. — Людмила как, не ревнует?

— Людмила плачет: «как жаль, что отец не узнает про дитя!» — Варя не стала говорить, что жена Ищенко плачет и об их детках. — Собирается с нами тоже поехать, если все срастется.

— Целый поезд будет, поди, Данька твой тоже?

Варя с Николаичем долго и нудно сидели в очередях. Варю просветили, как говорится, снизу доверху, она посдавала все мыслимые и немыслимые анализы. Велено было приехать через десять дней.

— Одно могу сказать, — утешил её пожилой, явно заслуженный врач, — визуально все в порядке, малыш развивается как положено.

Варя еще порадовалась, что денег пенсионных хватило. Неделя, последующая за обследованием выдалась сложной — их всех замучили теперь уже не милиция, а ученые. Они дотошно выспрашивали все, конечно же больше всего их интересовал этот странный туман. А что могли сказать все?

— Туман необычный, наваливался, как чугунная плита, становилось тошно, сознание резко уплывало, и выплывать из него было очень тяжело, особенно, когда туда затянуло. Обратное перемещение, мужики в горячке боя, да и сбросившие лишние килограммы, перенесли полегче. А вот Варвара из-за беременности тяжело в себя приходила.

Потом случились две радостные вести — первая, самая важная — Варин малыш пока был здоров. Все показатели в норме, но как пойдет вторая половина беременности, однозначно сказать не взялся никто. А вторая тоже порадовала всех. На запрос администрации президента из архива ЦАМО прислали копии представления к наградам партизан отряда «ДИВО» и в списке этом стояли фамилии: Шелестова Ивана, Ищенко Сергея, Миронова Игоря, Гончарова Сергея, Степанова Анатолия, Кошкина Константина, Ушковой Варвары, Крутова Григория, Крутова Василия, Мироновой Степаниды, еще какие-то фамилии. В самом низу отметка, кому не вручены медали. Не так порадовало, что их представляли к наградам, как то, что эти вот списки датированные сорок третьим годом, подтверждали, что они действительно там были.

На Победу им разрешили поехать туда, по возможности, рекомендуя, не сильно распространяться, что они из будущего, рекомендовано было представить себя потомками тех ребят.

— Кому следует — скажете. Если кроме братьев Крутовых, кто ещё жив — наверняка уже в приличном возрасте, надеемся — сумеют умолчать о многом.

Для подстраховки им выделяли двух молчаливых мужчин среднего возраста.

Как волновались все, как ждали этого дня. Весна резко началась со средины апреля — к маю, вернее, к Победе, цвели сады, отцветали первоцветы — крокусы и гиацинты, начали осыпаться тюльпаны и кое где зацветала сирень. Мужики заметно волновались, но старались не дергаться при Варе, у которой уже слегка округлился животик, понимая, что ей волнения не нужны, да и в деревне ещё предстоят и радостные, и горькие минуты.

— В Раднево стало совсем страшно, даже выходить на улицу! — рассказывала Ядзя, умудрившаяся добрести до Березовки. — Молодые ребятки не выдержали, все ведь уже знают, что наши наступать начали, хотели взорвать к такой-то матери это их проклятое казино, но один струсил, проболтался, вот всех и… Боже мой! Пацанятки, худые, мелкие, избитые, измученные, город в шоке — везде плач, эти гады лютуют, дожить бы до наших!! Как страшно, не люди кругом, а худшие из зверья, бешенством страдающие!

— Гринька, не смей никуда ходить!! Только возле дома у дворе или у хате, пОнял? — сразу же завелась Ефимовна.

— Чаго мне сделается? — По привычке проворчал Гринька и получил сразу два подзатыльника — и от Ефимовны, и от Ядзи.

— От, чаго сразу драться? Ня буду! Хай ёно усе горить!

Кто же мог предположить, что неуёмное Гринькино любопытство спасет усю дяревню через каких-то две недели??

Деревенские изнывали, наши были уже совсем недалеко, сентябрь был пока что хороший — сухой, и многие не выкапывали картоплю, чтобы хрицам не досталося. И даже предсказываемый дедом Ефимом дождь — кости старые ныли, не пугал:

— Наши прийдуть, и у дожж выкопаем, а с одной стороны ён нужон, чтоб эти гады утонули усе. Но нашим будеть хужее. Дед, хай твои кости подождуть нямнога!! — ворчала Марфа Лисова.

Через деревню потянулись машины, теперь уже в обратном направлении, а на той самой высотке, где у сорок первом полегли наши, окапывались, возводили свои укрепления хрицы.

— От будеть сложно их выкурить оттеда! — сокрушался Гринька.

— Стратег ты наш, Никодимушка, бяяда с тобою, от Родиону придется не раз тебя отлупить.

— Родион як прийдеть — самым послушным буду. Батька живога увижу и усе, успокоюся!!

— Ой, Гриня, — сокрушалась Ядзя, — ой, не зарекайся, дед твой всю жизнь с выкрутасами жил, и ты, ну, чистый Никодим, уродился же внучок!

Как-то враз забегали-засуетились полицаи, деревенские злорадствовали, говоря, что вот запекло у сволочей под задом.

Немец, который Милкин еще три эсэссовца собрали полицаев у Шлепеневском дворе, а Гриня как всегда-полюбопытничал. Что-то громко лаял Милкин хахаль, лежащие неподалеку в бурьяне Гриня и Колька вслушивались, чаго он там гаворить. Гринька за два года сильно насобачившийся понимать их, насторожился:

— … завтра… чтобы все было исполняйт. Операцион рано утр… не жалеть никого… — доносились слова с порывами ветра, натягивающего хмарь. — … Самый болшой сарай, загоняйт алес, устрашение… много фойяр, сжигайт! Секретност сохраняйт!

Гринька дернул Гущева за рукав, аккуратно, стараясь не хрустнуть сухими будыльями и сильно не шуметь, выползли из бурьяна и задали стрекача огородами, к деду Ефиму.

— Дед, дед, — едва переводя дыхание, проговорил Гринька. — Дед, этот гад, Милкин, приказ полицаям отдал, сгонять на рассвете в четыре, усех у Ганькин сарай и там нас усех сжигать стануть.

— Да ты што? Ай придумал?

— Не, я такога придумать усю жизнь не смагу. Дед, они какое-то устрашений задумали!! — ребятишки испуганно смотрели на него.

— Значится так, ребяты, — дед подумал, — сейчас потихоньку попробуйтя своих предупредить, кто понадежнее — тожа, а паникерш уже ночью, а то начнут как куры квохтать, немцы жеж тоже не дураки, поймуть и тагда усем нам крышка. Гринь, тябе народ уводить, у лес, им не до нас станеть, у лес не полезуть, наши-то рядом, громыхаеть он как, чагось сильно скрипить и воеть ай какую оружью новую придумали?? Скажитя, штобы тряпки не брали — воды и еды якой. День пересидим, а там, Бог дасть, и наши будуть у дяревне. Узлы лишния буду сам выкидать!! Ешче скажитя — шчас не до выбору, или убегать, или сожгуть усех, а и по бугру наши як звездануть, усе хаты, што рядом, порушатся…

И где ползком, где перебежками мотались Гриня с Колькой по дворам самых неболтливых. Говорил только Гриня, ему, в отличие от Кольки, верили сразу. Знали, что Никодимов Гриня врать не станеть, бабы на удивление, не переспрашивали, бледнели и испуганно крестились. К ночи половина деревни была готова к уходу.

Полицаи «случайно» нашли у Марфы Лисовой четверть мутного вонючего самогона, который она, ругаясь и рыдая, пыталась выпросить обратно, деток лечить зимой от простуды. Те гоготали и усмехались, один из них, пришлый, как-то мерзко гоготнул:

— Завтра вам ничего не понадо… — его ткнули в бок, и он заткнулся.

Марфа, тетка сметливая, тотчас же сложила два и два и порадовалась, что ушлый Никодимов унук оказался в нужном месте и услышал… Полицаи к вечеру собрались в хате Еремца, а деревенские, радуясь, что хмарное небо затянуло и нет луны, очень осторожно, задами, уходили в недальнюю посадку, где их уже ждали дед Ефим, Гринька с Василем, Ядзя, Ефимовна и баб Марья.

Где-то к половине третьего почти все жители были здесь, тревога ощущалась в каждом, ждать никого больше не стали, время почти не оставалось, и потихоньку двинулись к лесу, стараясь до четырех уйти подальше. Лес был неподалеку, и даже в кустах поутру их сложно было заметить, а когда рассветет — ишчи ветра у поле.

И все-таки немцы выпустили несколько снарядов по ближнему лесу, нашли-таки они кровавую жатву — ковыляющие сзади всех тихие старики Цвиковы, так и лежали у куста, как и шли — держась за руки. Там их и похоронили, под негромкий бабий плач. Это потом, отойдя подальше, они зарыдали погромче.

Оставив всех возле густых ещё кустов терновника, Гриня с Колькой — Василя оставил с Ефимовной — рванули к опушке…

В Березовке что-то горело, поднимался дым, а потом случилось что-то страшное… враз как-то далеко заскрипело-заскрежетало, звук послышался неприятный и каак… понеслось на деревню, вернее, на бугор, где хрицы устроили блиндаж, что-то непонятное, летели какие-то молнии. Земля тряслась, встала дыбом, вверх взлетали огромные комья, бревна, половина орудия, какие-то ящики, бочки.

Гринька орал и плакал одновременно, в скрежете и грохоте взрывов голос его не был слышен, но Колька отлично понял что кричал Гринька:

— Наши! Наши!!

Его кто-то тронул за плечо — Гринька обернулся и увидел дедов — Ефима и Егора — те тоже что-то радостно кричали. Потом скрежет стих, только угрожающе погромыхивали вдалеке орудия. Гринька поковырял пальцем в ушах:

— От это да! Дед, чагось это было?

— Якаясь новая орудия! Гриня, глянь-кась. Чаго тама двигается?

— Вроде машины, — вглядываясь, пробормотал Гринька, а потом, приглядевшись к быстро нарастающим точкам, заорал:

— Танки!! Дед Ехфим, танки, и кажись… наши!!

Колька тоже напряженно вглядывался и вдруг вскочил и заплясал как дикарь:

— Наши, наши, он звязда сбоку! — Он орал и утирал чумазой рукой слезы, а они усе бяжали и бяжали. Деды истово крестились на такие долгожданные, такие родные танки, которые, попыхивая сизым дымом, резво мчались у Бярезовку.

— Дед, мы побегли?

— Пагодь, Гринь, може хвашисты ешче не убягли?

Танки, сделав несколько выстрелов, достигли деревни, там два из них остановились, остальные помчались дальше, а Гринька, приплясывая от нетерпения, орал:

— Деда, давай хадим туды. Наши жа!

И поспешали по дороге два пацана и старый дед Ефим побег у дяревню, а Егорша, как ему ни хотелось вместе с ними, побег за остальными деревенскими, сказать, что НАШИ у дяревне.

Чумазые танкисты столпились у колодца и, передавая ведро с водой друг другу, пили, обливали головы и разгоряченные лица.

— Гляньте, ребята, первые жители, похоже! — сказал чумазый танкист.

Танкисты обернулись в сторону дороги, а по ней раскинув руки и что-то громко крича бежал худой патлатый мальчонка, за ним, немного поотстав — второй, а сзади, задыхаясь, останавливаясь на секунду и опять пытаясь бежать — поспешал дед преклонного возраста! Мальчонка меж тем добежал, взглянул на всех дикими глазами.

— Дяденьки, вы ведь наши?

— Ваши, ваши, — дружно ответили ему, и он, заорав, подпрыгнул к самому ближнему и, крепко вцепившись в него, отчаянно зарыдал.

— Ну что ты, мужик?

— Дяденьки, дяденьки, как мы вас долго ждали!

Подбежавший вторым парнишка застеснялся, молодой танкист раскинул руки.

— Чего ты, иди, я тебя обниму!!

И этот разревелся, а подбежавший дед резко остановился, поклонился до земли и дрожащим голосом сказал:

— Ой, сынки, ой, ребяты, дождалися!

Деда бережно обнял старлей, а дед, худенький, старенький тоже разревелся.

— От радости это, дожил, дождался!

А из леса как-то разом высыпало много народу. Бабы, ребятишки, старики — все бежали в деревню. Первыми, конечно же, добегли ребятишки, за ними налетели измученные, худющие, но счастливые бабы.

Все смешалось — танкистов обнимали, целовали, заливали слезами, а в деревню вступала усталая пехота.

И была у Бярезовке радость, такая же случилась потом ещё на Победу. Как враз оживились и помолодели бабы и старики.

— Наши прийшли, усе, ня будя хвашистов боле!

Уставшие солдаты располагались на ночлег, тут и там слышался стук молотков и топоров, это соскучившиеся по мирной работе руки солдатские кололи дровишки, подколачивали отскочившие доски, заменяли прогнившие на крылечках — солдаты как могли помогали бабам.

Топились все деревенские баньки, у полевой солдатской кухни толпились ребятишки, и повар от души накладывал им солдатской каши.

— Нет, малышка, так не пойдет, — гудел пожилой повар маленькой девочке, у которой не было ни миски, ни какой другой тары, и она подставила руки.

— Вась, дай-ка котелок!!

Наложил в котелок каши и сказа:

— Только принеси его обратно.

— Спасибо, дяденька, я матку накормлю и принясу, ёна не встаёть савсем.

— Ох ты, Вась, добеги до медсестрички, пусть глянет на болящую, ты, малышка, скажи, где живешь-то??

— Дядь Петя, — всунулся счастливый Колька — уже знавший как звать повара, — я провожу.

А медсестричка разговаривала с Василем:

— Мальчик, ты должен заговорить, вот увидишь, за нами пойдут другие, если будет палатка с крестом медицинским, ты, Гриня, пойди к любому доктору, он посмотрит братика, может, чего подскажет, дельного!! Ох, какие у него глаза, чисто васильки!

К вечеру пришли из леса Леший, Степанида и Пелагеюшка, опять были слезы, девушек уже и не надеялись увидеть, а они обе живые и с детушками.

Василь как-то враз прилепился к маленькой Дуняшке, а Гринька с такой тоской глядел на неё, вздыхая:

— Чистый батька, Игарек!

Разбирая угол в шлепеневской избе, солдаты нашли маленького мальчика, с месяц от роду. Когда пожилой старшина вынес едва пищащий сверток, толпящиеся вокруг деревенские сразу смолкли. Потом ахнула Стешкина бывшая свекровь:

— Батюшки, этта ж Милка сволочь сваво дитя бросила?

— Да ён же немчура клятая! — закричала бабка Савельевна. — Та яго надоть за ноги и об…

— Тихо, бабоньки! — перекрыл начавшиеся крики старшина. — Этот малыш совсем не виноват, что его родители оказались сволочугами, какой он немчура, вон еле пищит от голода. Покормить бы его!

И тут всех удивила Пелагея.

— Давайте его мне, где один там и второй вырастет, не хвашисты же мы в самом деле.

— Точно, не та мать, что родила, а та, что воспитала! Ай, девочка, какая ты молодчина! Поймите, сельчане, он в своей жизни ничего не сделал плохого, разве только меня обмочил, — засмеялся старшина, и вслед за ним засмеялись сначала робко, а потом все смелее и сельчане.

— Вот и хорошо, мы тебе, девочка, чем сможем — поможем, как назовешь-то сынка?

— А как Вас!

— Ох, ты! — подкрутил ус старшина. — Тезка, значит, будет мне, жив останусь — навещу непременно после войны. А зовут меня Андрей Никитович.

— От и будет у тебя, Пелагеюшка, Сергей и Андрей у сыновьях, бабы, неуж не поможем ростить мальцов? — воскликнула Ефимовна.

— Чаго уж тама! — Поддержала её Марфа Лисова. — Где усе, тама и энтот, приблудыш! Дитё и в самом деле — безвинное. А сироту пригреть — дело Божие!

Долго не могла уснуть взбудораженная деревня, и спали впервые за два долгих жутких года — спокойно, теперь можно было ходить с поднятой головой — наши же у деревне!!

Поутру провожали танкистов, низко кланялись им, желали уцелеть и возвращаться хоть поранетыми, но живыми, у родные хаты.

Андрей-найденыш оказался светленьким, с голубенькими глазками.

— Ну вот, Полюшка, — гудел Леший, — один внук на Сяргея помахивает, а второй на тебя, я теперь такой богатый дед — четыре внука и одна девочка.

— Як чатыри? — спросил Гринька.

— Так, ты с Василем, и два Гончаровых — Сергеевича, и Дуняша.

К обеду в деревне появились партизаны — Панас, Матвей и Иван — пришли до завтрашнего утра.

— Утром у Раднево, на призывной пункт и на хронт.

Иван пошел с Гринькой до деда Ефима, тот довольнешенек, крутился возля солдатиков, ведя любопытные и познавательные разговоры — все уже знали что скрипить и воеть новая орудия — «Катюша», которая даёть хрицам прикурить.

Гринька закричал:

— Дед, хади сюды. Тута твой крестник пришол!

— Який ешчё крестник? — пробормотал дед, повернулся и застыл, потом отмер:

— Командир, живой? Егорша, Егорша хади сюды! Ай, и впрямь крестник. Ребяты, ён жа у сорок первам не живой совсем был, ёны вон тама на бугре хрицев до последнего стреляли, мы жа их, — дед всхлипнул, — усех тута схоронили, молодыя усе. А яго, — он кивнул на смущенного Ивана, — яго по стону определили, взрывом у кусты закинуло, от, жив остался.

Дед обнял Ивана, а тот горячо благодарил его.

— Ай, сынок, знать, не суждено тебе погибнуть, вот увидишь, жив останешься. Примета есть такая — у гостях у старухи с косой побыл и вярнулся, значить, жить будешь долго!!

Ефимовна потрясенно переводила взгляд с Лешего на Матвея…

— Леш, это же..? Невероятно?? Одно лицо, только мальчик худенький!

— Да, Марья, это мой, чудом найденный и чудом же выживший — сын. Спасибо Варе с её таблетками, они не только Василя, а ещё многих поставили на ноги.

Гринька и Василь дружно вздохнули.

— Ничего, ребятки, вы-то точно доживете! — произнес непонятную фразу Леший, а Гринька, неунывающий и не лезущий в карман за словом — только огорченно покачал головой.

Как тяжело было отпускать Лешему своего сына… знает только он сам. Отец и сын, молча обнявшись, стояли долго-долго.

— Ждать буду, Матюша, всю оставшуюся мне жизнь, может, и сбережет тебя моя отцовская любовь, ты, сын, пиши мне, вон, на Крутовых.

Как смотрел Лавр на уходящих ребят, долго потом кряхтел и утирал глаза — пока никто не видел.

Жизнь сразу же завертелась колесом. В освобожденных районах начали разминировать поля — торопились по сухой погоде успеть засеять озимыми, чтобы рожь уродилась. Первыми в Березовке саперы проверили все поля усадьбы Краузе, а вот в самом доме обнаружили много чего из тех сюрпризов, что взрываются.

— От гад, змеюка, Фридрих, гаденыш, яго это работа, то-то ён усё туды и приезжа! — ворчал вездесущий, забывший про прострелы, дед Ефим, некогда стало на печке ворчать, надоть дела делать.

— Счастье, что мальчишки не залезли, — попыхивая дедовым самосадом-горлодером, говорил пожилой уже старшина, старший у саперов. — Мальчишки, они любопытные, всегда стараются нос засунуть, куда не следует.

— Да они, можеть, и наладилися, так энтот, сынок хозяйский до последнего бывал тута, а хто ж станеть лезти, зная его поганую натуру.

Саперы разминировали все и через неделю уехали, а бабенки, ребятня постарше и деды взялись за пахоту. Наезжал к ним однорукий, болезненого вида секретарь райкома — Илья Никифорович, назначенный только что, бывший у мирное время агрономом у Беларуси, што ешче под немцем была — бабы его жалели, а он, толковый мужик, присоветовал, как лучше вспахать и засеять поля. И пахали до самых поздних сумерек, две их худые, лядащие лошаденки выбивались из сил, но тянули плуг.

Стешу назначили бригадиром, а вот правой её рукой стал Гринька. Стеша убегала покормить Дуняшку, а Гринька, с неизменной цигаркой командовал бабами. И так лихо у него получалось, что как-то незаметно его стали звать Родионычем.

Особенно после того, як до них приехали хфотограф и корреспондент газеты, аж из самого Бряньску.

Панаса в армию сразу не отправили, он, что называется — сдавал дела. Долго и тщательно рассказывал про действия своего отряда, про пленных, про погибших семерых заброшенных диверсантов — горевал, что они погибли — не мог ведь он сказать всей правды. Осипов предоставил все записи их удачных подрывов и всех проведенных операций против фрицев, вклад оказался внушительным, и особист откровенно удивился, что в отряде погибло столько мало партизан, в соседнем, вон, напротив, были очень большие людские потери.

Приглашали и Лешего, тоже долго вели с ним разговоры, все — и Панас, и Осипов, и Леший в один голос говорили о погибших дивовцах и двух мальцах Крутовых только самые хвалебные слова. Панас с Осиповым долго сидели и писали представления к награждению самых отличившихся своих партизан, конечно же первыми шли ребята, которые ушли к себе, потом Гринька с Василем, Стеша, Пелагея, остальные партизаны. Мужики включили в список почти всех.

Гриньку с Василем тоже расспрашивал особист — его интересовало все.

Гриня, не мудрствуя, рассказывал, Василь кивал головой или наоборот, мотал, когда Гринька что-то не точно говорил.

— От, ён у меня як прохфессор, усё помнить, доисконально! — хвастался братом Гриня.

Василя осматривали в больнице. Врач, усталая такая тетка сказала, что мальчик заговорит, может, совсем скоро, а может, к весне.

Особист сильно смеялся, когда Гринька рассказывал про дедовы схороны и записки.

— И как ты так долго молчал, при твоей-то болтливости??

— А дед сказал, никому, от я и молчал, я чаго ж, не понимаю что ли? Мы с Василем у Радневе часто бывали, на нас уже внимания не обрашчали, ну, носют малые усякую дрянь у ремонт, а Василь, ён совсем не вызывал подозрениев, усе же знали, что ён нямой, а про яго память забыли, от мы и ходили.

— А с немцем зачем курил?

— О, уже докладали? А чаго не покурить, правда, сигареты у их дярьмовые, слабы, но иной раз от и услышишь чаго дельное в перекуре. Курт, ён старый был, сколь раз гаворил — Гринья, нихт геен. От мы с Василем и не ходили тагда.

И про то, как подслушали они с Колькой замысел хрицев — сжечь деревню, для устрашения, тоже. Особист долго с уважением пожимал им руки с Василем. Но все закончилось, и разговоры, и расспросы-допросы.

Вот тогда-то и приехали по Гринькину и Василеву душу энти корреспондент и хфотограф. Хфотограф сделал несколько снимков ребятишек, даже бабы, кто успел, попали у общий кадр, вышла газета со статьей — там на хфотограхвии сидели взволнованные Гриня и Василь, и была статья — «Юные партизаны Орловщины». Корреспондент написал про многое, и привез им секретарь две газетки. Одну Гринька тут же спрятал, сказав:

— От объявится ежли батька, до него пошлем! — а вторую читала и рассматривала уся дяревня. Секретарь, Илья Никихфорович сказал, что мальчишек, скорее всего, мядалью наградят.

Уехали Панас с Осиповым, пришло первое письмо для Леша от Матвея — писал он, что пока вместе с Иваном у одной части.

Бабы отпахались, позасеяли привезенной секретарем рожью поля, стали готовиться к весне, а батька Крутов усё не объявлялся.

Гринька никому не говорил, а так страдал, вона у Марфы Лисовой был праздник, пришло аж два треугольника от яё Сафрона, как голосила Марфа… бабы сбежались, думали, горе, а нет, это от счастья.

Гринька все больше вникал в хозяйские заботы, Стеша полностью доверяла ему, а бабы прислушивались, вот только курил, паразит, много и ругательные слова произносил часто, правда, когда была поблизости Ефимовна, ён сдерживался, а то весь авторитет подрывала, треская его по шее.

Бабы собирались у большом зале Краузевского дома и старательно готовились к весне, что-то подшивали, что-то ремонтировали деды, понатащили свои домашние семена — морквы, свеклы — тщательно перебирали кой какой лук, сушили и осторожно ссыпали в сухие лукошки-короба.

Секретарь переслал немного ржи, для колхозников, вот и распределяли по ртам. Гринька с утра тщательно проверил усе списки и потом развешивал с точностью до грамма, уморился. После усе сели попить кипяточка с сушеными яблоками, когда взглянувшая в окно Кириллиха охнула.

— Гринь, чагось случилося, глянь, Василь бяжить!

Василь, в распахнутой куфайке бежал напрямки, что-то держа в руке, и разевал рот как бы в крике. Гринька выскочил на крыльцо… Василь, его немой Василь запыхался, но упрямо бежал к нему и громко каким-то севшим голосом кричал:

— Гриня!! Гриня!!

Гриня даже и не понЯл, что ён заговорил, когда Василь закричал:

— Гринька, батька…

У Гриньки враз отказали ноги, он плюхнулся на холодные доски.

— Гриня, бать… батька наш, — задыхаясь, выпалил Василь, — батька наш, от письмы прислал, аж три!!

— Гринь, ты чаго?

А Гринька, матершинник и отчаюга, сидел и, громко всхлипывая, рыдал так, как не рыдал лет с пяти.

— Гринь, — сморщился тоже Василь, а на улицу выскочила Стешка.

— Мальцы, быстро у дом!! Гринь, Гриня, чаго ж ты плачешь, батька ваш живой!

А Гринька все никак не мог остановиться, бабы, глядя на него, тоже начали хлюпать носами, Стешка, видя, что сейчас начнется массовый рев, сказала:

— Бабы, а у Крутовых-то сегодня двойной праздник — Родя живой и Василь заговорил.

— Ой, и чаго же мы рыдаем, Василь, скажи чаго-то?

Василь медленно глуховатым голосом сказал.

— Не привык ещё!

— Василь, читай, чаго батька пишеть??

Все расселись и стали внимательно слушать Василя, а тот читал:

— Здравствуйте, дорогие мои батька Никодим, жена Глафира, сыны Гриня и Василь! С горячим фронтовым приветом к вам ваш сын, муж и батька — Родион. Во-первых строках сообшчаю, что я жив и здоров, чего и вам желаю. Пишу вам у третий раз, отчего-то вы мне не отвечаете, и душа моя сильно болит и волнуется за вас.

— Василь, это ты с последнего письма начал, давай с первого.

И слушала деревня глуховатый голос Василя в молчании, только слышались всхлипы уткнувшегося в плечо Стешки Гриньки, а бабы, деды и детишки, как бы наяву разговаривали с Родей. Гринька долго не мог успокоиться, все шмыгал носом, а Ефимовна злорадно так сказала:

— От, Гринь, я усе батьку отпишу. А уж про цигарки твои — особо!

— Пиши, Евхимовна, от батька усе вытерплю!

И писал вечером Василь, старательно выводя каждую буковку, письмо батьку, под диктовку Гринькину.

Полуторка резко затормозила на улице, взвизгнув тормозами.

— Ох, Петухов, все ты с вывертами какими! — ворчал лейтенант Крутов, осторожно вылезая из кабины. Пошел в штаб.

— Никодимыч, здорово! — начштаба Овчинников осторожно пожал ему руку. — Опять, не долечившись, сбежал?

— Да, нормально все, товарищ майор, наступаем же, отстать боюсь от своих.

— Так, идем к комполка.

Пришли, доложившись, Родион услышал:

— Не лейтенант, а старший лейтенант Крутов! — подполковник протянул ему погоны с тремя звездочками. Родион вытянулся:

— Служу Советскому Союзу!

— Так, старший лейтенант, твои орлы, пока ты там валялся, провели очень удачный поиск, двоих приволокли, отличился, как всегда, Горбунов, ох и отчаяюга. А теперь о главном — переводим мы тебя на роту, хватит нянчить своих Никодимовцев, пора тебе свои знания и умения на всех разведчиков распространять. Неделя тебе на все-про всё, и приступай к новой должности.

— Есть!

У него в землянке сидели радист и старшина Антипин, что-то по привычке подшивающий.

— Товарищ лей… старший лейтенант! — вытянулся радостный старшина. — С прибытием!

— Что тут у вас?

— Все в порядке, легко ранен Грачев, отправили в медсанбат, прибыло пополнение, аж три орла! — ухмыльнулся старшина. — Два совсем салаги, а один командир партизанского отряда где-то в ваших краях воевал, и ещё, товарищ старший лейтенант, Вам тут… — старшина что-то взял из шкафчика, — Вам тут почты много!

Родион задрожавшими руками взял аж пять писем, посмотрел, от кого, и поднял на Антипина неверящие глаза:

— Живы, Федотыч, живы мои!

— Здорово, товарищ старший лейтенант! — Я пойду, на улице прочту, а ты минут через сорок построй всех.

Родион вышел на улицу, прошел в глубь рощицы, было там уютное местечко — полюбилось всем сидеть на поваленной сосне, мужики быстро приделали спинку и получилась лавочка.

Родион читал подписи:

— Крутовы Г. и В. - сыны, значит, похоже, Василя почерк, у Гриньки-то как у батьки, ничего не поймешь. Пинич М.Е. — Марь Ефимовна, Миронова С. - это ещё кто?

Взял плотный конверт, осторожно раскрыл его:

— Какая-то газета со статьей, про сельчан, видимо?

Развернул и завис — со снимка не него напряженно смотрели его сыновья… худые, повзрослевшие и с такими взглядами… много повидавших людей.

— Ох, ребятишки мои, как вам досталось!

Прочитал статью, покачал головой.

— Надо же, партизаны мои!

Начал читать письмо:

— С огромным приветом и низким поклоном к тебе, батька наш, Родион Никодимыч, твои сыновья — Григорий и Василий. Сообщаем, что мы живы и здоровы, чаго и тебе желаем. А матки нашей, Глафиры, уже два года как нету — убил хвашист с самолета, ваккурат, кагда дед Никодим только исчез.

Родион ошарашенно перечитал это опять… заныло сердце. Его славной жены оказывается уже столько много времени нет на свете и батя пропал…

— Но мы, батьк, живы, живем с Евхимовной у нашей хате. Ейную разбомбило, она получила у сорок первом годе две похоронки, а Пашка пропал, от и живем усе, ешче Стешка с нами, у ней на Степана тоже была у самом начале войны похоронка. Василь, як матку убило, совсем онемел, не гаворил до твоего письма, а што долго не отвечали тебе, письмы усе враз принясли. Батька, я так рад, што ты живой. Я шчас за помощника бригадира, а бригадиром у нас Стешка. Мужиков нема совсем, одни бабы и деды, но мы, бать усе Краузевы поля успели распахать и засеять. Батьк, пиши нам, мы завсегда ждем твои письмы. Остаюся твой сын, Григорий Крутов.

А дальше писал Василь о том, что у них все хорошо, только вот по батьке сильно скучают и ждут яго. Посидев, покурив, открыл треугольник Ефимовны.

Та подробно написала, как жили в оккупации, как помогал Леший, как пытался мстить ребятишкам, особенно Грине, Бунчук — сволочь недобитая, как Еремец и Гущев встречали немцев с караваем, как работали у старого Краузе. Жалилась на Гриньку, что курит и сквернословит, хвалила Василя, а Родион просто слышал негромкий голос учительницы.

Вздохнув, взглянул на часы, бережно свернул треугольники и конверт — где только нашли его для того, чтобы статью прислать, и пошел на поляну, где уже выстроились его орлы.

— Здравия желаем, товарищ лей… старший лейтенант!! — заулыбались его верные орлы.

Родион мазнул глазами по двум молоденьким невысоким парнишкам, — пополнение.

— Представьтесь?

— Рядовой Курицын Иван! — проговорил первый.

— Откуда такой бравый?

— Саратовский, товарищ старший лейтенат, работал трактористом в колхозе.

Родион кивнул второму:

— Бушуев Петр, Горьковский, детдомовский, специальностей много.

— Ишь ты, шустрик какой!!

Родион превел взгляд на третьего из новеньких, высокого мужчину, тот как-то пристально-напряженно смотрел на него…

— Знакомый какой-то? — промелькнуло у Роди, а мужик сказал густым басом:

— Михневич Афанасий, бывший командир партизанского отряда «Диво».

— Ишь ты, и где это Диво партизанило?

— Орловщина, знаменитые Брянские леса.

— Это в каких же местах-то? — встрепенулся Родион. А Михневич как-то враз улыбнулся и сказал:

— Извините, не по-уставному, Родион Никодимыч, я ж Березовский.

И тут до Родиона дошло.

— Панас? Панаска?? — Он рывком преодолел два шага, и они крепко обнялись.

— О, командир земелю встретил!! — громко проговорил Горбунов. — Дело хорошее!!

А Родион, расцепив руки, разрешил всем разойтись, сам торопливо спросил:

— Моих видел?

— А как же, они же с Лешим самые лучшие разведчики у моем отряде были.

— А мне только сегодня письма отдали от них, вот и газетку прислали.

— Товарищ старший лейтенант, нам газетку-то не покажете? — поинтересовался старшина.

— Да, только поаккуратнее!! — он передал старшине газету с портретом сынов, а сам тормошил Панаса, расспрашивая обо всех и всем.

Разведчики осторожно и бережно читали газетку, вглядывались в серьезные лица пацанят и удивлялись, что такие мелкие, а уже заслужили награды.

— А младший-то чистый батя, — переговаривались они, не мешая командиру разговаривать с земляком.

Много узнал Родион о жизни сельчан в оккупации, расстраивался, хмурился, переживал, смеялся над проделками отца и полностью пошедшего в него старшего сына, но была откуда-то у него твердая уверенность, что жив его неугомонный батька.

— Знаешь, Панас, не удивлюсь, если батя ушел с нашими, отступающими, ну не такой он человек, чтобы пропасть в лесу, где он как дома. Этот же прохиндей — воюет где-нибудь при лошадях. А Глафиру я часто во сне вижу — печальную, теперь понятно, почему. — Родь, ты за пацанов не переживай, они у пригляде, там Лешай, знаешь, как Бунчука за них лупил? Краузе-старший тоже не дозволял внуков фройнда забижать, а потом вот немец спас Гриньку. Бунчук пьяный был, ну и отмахнулся от немца-то, а тот важная шишка из Берлину, ну и повесили через два дня сволочугу, недобитую тогда твоим батькой. А хлопцы твои, ох и молодцы. Василь — чистый прохфессор растеть, от будет умнейшая голова. Я не застал, як он заговорил, но видно твоё письмо сильно его встряхнуло, вишь, теперь не немой. Ох, Родя, нам обязательно дожить надоть до Победы!!

— Когда она ещё будет, эта победа, Белоруссия даже не очищена от этих сук.

— Родь, ты у нас навродя не болтливай, — понизил голос Панас, — от я тебе точно скажу, но молчи, Родя, штоб особисты не упекли куды. Будеть Победа, Родь, у самом Бярлине у мае сорок пятого. Молчи! — сказал Панас, видя, как вскинулся Родион. — Это у Лешаго пред самою войною, у тридцать девятом-сороковом беглый был (я пока два года у оккупации был, нормальную речь позабывал. Нельзя было чисто и правильно гаворить, местный же). Знаешь же нашего Лешаго, подобрал полумертвого, выходил — а тот какой-то чи предсказатель, чи ведун, так вот он ему тогда ещё сказал, что будет много горя и беды для нашего народа. Но выстоит страна, и в первых числах мая сорок пятого будет Победа. Леший, ты же знаешь, мужик недоверчивый — ну наболтал полудохлый, мало ли, а потом как случилось все, вспомнил слова того. А пришлый сказал — от города с ненавистным ему лично именем и начнется наша победа!! Вот когда у Сталинграде дали по зубам и погнали их, а потом летом у Курску вломили, от тогда Леший и сказал мне и паре людишек надежных, что вот так-то и будет.

Ну не мог Панас рассказать Роде всей правды, зачем, все равно не поверит и не поймет, это потом, если живы будут, посля войны, может, и можно, а пока надо молчать.

Родя внимательно-внимательно выслушал и долго молчал.

— Хорошо бы увидеть, как этих гадов изничтожили!!

— Доживем, Родь, точно, я вот знаю, не может Никодимовская порода пропасть…

Родион помолчал опять, что-то явно прикидывая:

— А может, так оно и есть, смотри, четырежды ранен уже, а все легко, ни разу в тыл не увозили, все в медсанбате залечивали, правда, я раньше уходил. У нас старшина Антипин, сибиряк-таежник, в травах разбирается, постоянно что-то да сушит, поит нас всякими отварами, припарки делает — чисто лесной знахарь, он меня постоянно долечивает. Мы над ним трясемся, никому о его умении не говорим — заберут ведь тогда. Сейчас вот на роту ухожу, командиром, ты пока здесь побудь. Вон, Горбунов, — он кивнул на мелкого, верткого, какого-то вихлючего мужика. — Не смотри, что такой, напоминает приблатненного, он в поиске — незаменим, вон, к Звездочке приставили, если утвердят, будет у нас свой Герой. Меня раненого на себе волок, он чисто Гринька — мелкий, а я, сам видишь — Бог ростом не обидел, уже сознание терял, а он матерится и тащит, вот и побратим теперь мне. Так Горбунов тебя и поднатаскает- азы маскировки и разведки у тебя есть, значит, получится из тебя настоящий разведчик.

Родион задел рукой карман с письмами, там зашуршало:

— Ох ты, у меня же еще одно письмо непрочитанное.

Повертел в руках треугольник:

— Лаврицкий Л.Е. Кто таков? Не знаю??

Панас широко улыбнулся.

— Читай давай, очень даже знакомый тебе товарищ.

«Добрый день Родион Никодимович! Пишет тебе Леший, он же Лаврицкий, не будешь же писать отправителя — таким именем, ещё и не пропустят. Рад, Родя, что ты жив и здоров, и бъешь за нас всех этих фашистов. Василь тебе уже написал, что друг мой первейший пропал, ещё в сорок первом, но не верь, Родя, что его нет в живых, не тот человек, чтобы пропасть. Подозреваю я, что ушел он с нашими, что последними проходили через деревню. А за пацанов не переживай, Родя, они у тебя настоящие мужики. Гринька, правда, неслух, а и хитер, ведь пока не случилась нужда в оружии, молчал, про дедовы схороны. А схоронов было аж три. При всей его любви поболтать, ни разу не проговорился. А их походы в Раднево — мало того, что приносили все сведения от нашего лудильщика, что на базаре сидел — бабам рухлядь чинил, так ещё и оба пострела хорошо научились понимать немчуру, а кто будет обращать внимание на двух мелких, едва плетущихся с узлами на спине. Поначалу их котомки тщательно проверяли, а там один хлам — у рямонт, да и не носили они ничего в них лишнего, зато уж запоминали, особенно Василь — все до мельчайших подробностей. Вот такие у тебя, Родион, сыны! Приезжал секретарь райкома, сказал, что должны прислать медали партизанам, и есть в том списке оба Крутова — Родионовичи. Я их за внуков считаю, так что не преживай, Гринька только учиться никак не хочет — сейчас вон Стешин заместитель, хозяйственный такой пацан, мелковат вот, правда, по росту и стати, одни мослы и нахальство… Да и, поганец, курит много, меня увидит — прячет цигарку, а без меня Марья ругмя ругается. Ты ему пропиши, он твердо „усей дяревне обешчал, як батька прийдет — ня буду“. Мы, Родя, теперь духом воспряли, стали опять людьми! Самое тяжелое теперь — вас дождаться. А ещё хочу тебе сказать, что все это время ходил в нашу маленькую церкву и молился за батьку — твой Василь. Я не мог без слез смотреть на него немого. По обличью и по росту он чистый ты будет, только глаза у него матери, тут его Варя — из партизан женщина, звала за глаза голубые — Васильком. Вот что я хотел тебе сказать. Добивайте гадов, уцелей, Родион Никодимыч!! Мы все тебя ждем. С низким поклоном к вам, нашим дорогим воинам — дед Леший.»

Родион поднял к небу заблестевшие глаза.

— Веришь, Панас, много чего повидал за это время, а сегодня вот на слезы пробивает, я уже боялся поверить, что кто-то жив. Пишу-пишу, а все как в пустоту — оказывается, все три письма в один день они получили.

А в Березовке теперь каждый день ждали ответа батька. И пришло им враз два письма, одно от батьки, а второе от Панаса. И сидели, не дыша, все, и слушали глуховатый голос Василя, читающего оба письма, утирали бабы слезы, а потом ахали и удивлялись, что свела судьба Панаса и Родиона, и сильно смеялись над припиской батькиной в конце письма:

— А тебе, старший мой сын, Григорий, порка будет знатная за курение. Обещаю!!

И сидел смущенный Гринька, и чесал в заросшем затылке:

— От ведь, нажалились!

— А, чаго, — встрепенулась Стеша, — моя Дунюшка тябе перерастеть скоро! Ты жа из-за цигарок и не растешь нисколь, он Василь на полголовы выше. А ты даже меньше Никодимушки ростом.

Гриня подумал:

— Батька вялел, надо… не, совсем уже не получится, но буду поменьше курить, обешчаю усем!

Зима, на удивление, проскочила быстро, может, от того, что не было больше никаких хвашистов, и все, что ни делали сельчане, они делали для себя и для фронта. Бабы вязали носки и варежки с одним пальцем, не углядели Краузе, а может, просто не захотели возиться с непряденой шерстью, что нашлась в подвале в нескольких дырявых мешках. Как обрадовались ей бабы! Они старательно пряли шерсть долгими зимними вечерами, вели бесконечные разговоры, пели грустные песни, потом стали петь более нужные — по радио слышали все новые — военные.

Запоминал и записывал их Василь, потом напевали вместе с Гринькой, им сразу же помогали ребятишки, и слышалось морозными вечерами из чьей-нибудь хаты: «Вставай страна огромная…»

Деды были заняты у лесу. Они вместе с Лешим валили небольшие деревья, которые он поздней осенью отметил зарубками — усыхали они, а на дрова самое то. Зная ответственность и дотошность Лешего, в райкоме полностью ему доверяли. Привезенные жердины тут же распиливали ребятишки постарше, и по очереди, в чью-то хату отвозили на санках ребятишки помладше.

Бабы готовили на всех немудрящую еду, жили и впрямь — коммуной.

Объявились сын и внук деда Егорши. Сын пока так и оставался в Сибири, а внук закончил школу младших лейтенантов и уже воевал — командиром орудия.

Гриньке и Василю, Стеше и Пелагее при всем скоплении народа торжественно вручили медали — «Партизану Отечественной войны второй степени».

Как важничал Гринька, носил медаль на стареньком дедовом пиджачке, Ефимовна подшила рукава, и Гринька, подпоясавшись солдатским рямнем — подарили тогда первые наши, что пришли у Бярезовку, носил её постоянно. Василь же, наоборот, так и держал её в коробочке.

А посля Нового сорок чатвертага года была у братьев Крутовых огормная радость. Батька их, Родион, прислал два фото, на одном он один, у командирских погонах, с медалями и орденом Славы 3 степени. А на другой они стояли, обнявшись, с Панасом. Как опять рыдали бабы от радости, что видят живыми земляков.

А Гринька с Василем разглядывали батькины награды.

— Якись геройские награды!! — восхищались деды Ефим и Егорша. — Батька ваш икононстас целый имееть. От мядаль так мядаль — «За отвагу». Ай да батька, ай да Родя!!

— Ешче глянь, дед, «За боевые заслуги» и «За оборону Сталинграда»!

Гриньку просветил секретарь насчет ордена Славы. Сказал — самая почетная награда, как Георгиевский крест в царской армии. И не было лучше занятия у пацанов по вечерам, как разглядывать фотограхвии батьки.

Весна выдалась ранняя, бабы радовались дружно взошедшей озими, размечали и прикидывали, где чаго садить, деды отвоевали участок под самосад.

— Вы, сороки, кисеты вона шейтя, будем воинству самосад у кисетах посылать, як вырастеть!

Леший часто наведывался в деревню, Волчок непременно был с ним, все так же истово любил Крутовых и постоянно находился возле них. Сегодня Лавр пошел в Раднево, в райком. Волчок остался с Василем, который нянчился с Дуняшкой и Полюшкиными малыми, помогали ему шустрые погодки, девчонки Лисовы, пока шла пахота и посевная занятий не было. С утра и до позднего вечера все были в поле, земля подсохла, и все спешили приготовить землю для посадки овощей. Иван Никихворович с дедами в МТС смогли наладить старенький трактор, вот он и мотался по колхозным полям, вспахивая самые сложные участки, заросшие за два года всяким чертополохом и будыльями.

Василь заскочил перекусить, Волчок лежал возле спящей у коробе Дуняши, по улице неспешно двигалась старенькая лошадь районного почтальона. Остановилась возле скособоченного дома Пиничей, с телеги кое как слез якой-то мужик в солдатской шинели, Василь, дожевывая на ходу картоху, вглядывался в незнакомого мужчину, который стоял опираясь на палку и покачивался, разглядывая нежилой дом.

— Явно из госпиталя хто? — подумал Василь.

А мужик, как-то очень тяжело опираясь на палку, дохромал до лавочки, оставшейся у двора ещё с тех довоенных пор, и опустился на неё. Василь вышел из двора, начал подходить к солдату.

— Дядь, ты кого ищешь-то, мож… — и не договорил, сзади раздалось необычное для Волчка поскуливание, такое жалостное, Василь резко обернулся и замер…

Волчок — их сильный и умный зверь, никого и ничего не боявшийся, полз на брюхе, и как какой дворовый пес жалобно скулил. У Василя открылся рот, а солдат как-то встрепенулся и, увидев ползущего к нему волка, негромко произнес:

— Узнал, друг мой волчище? Узнал?

Волчище дополз до него и, встав на лапы, принялся лизать солдата, тот крепко-крепко обнял волка и спрятал лицо у него на шее. Василь и подбежавшие малые ребятишки тоже молчали. Волчок, все так же поскуливая, мордой подтолкнул лицо солдата. Тот поднял глаза и увидел мелкую деревенскую ребятню.

— Ребята, кто-нибудь знает Марья Ефимовн… — и тут заорал на всю улицу Василь…

— Пашкаааа, Пашка… Пашенька!! — он бросился к солдату и осторожно обнял его, боясь причинить боль, видел же, что солдат совсем слабый.

— Пашка! — плакал навзрыд Василь, — Пашка! А мы тебя усей деревней… Пашкааа!!

Солдат аккуратно похлопал его по спине:

— Не плачь, вот он я!

— Глань, — позвал Василь шуструю замурзанную девчушку. — Глань, добеги до Стеши, тихонько, чтобы бабы никто не слышал, скажи, что Пашка из госпиталю приехал, пусть она Ефимовну сюда отправить, только громко не говори, а то у Ефимовны сердце не выдержить.

— Цыц, малышня, тут стойте, нельзя Ефимовну расстраивать раньше времени!

Гланька мгновенно сорвалась с места, а Василь все также осторожно присел рядом с Пашкой. Пашка обнял его:

— Совсем большой стал, а Гринька где-же?

— У поле, все пашут, даже уроки пока отменили у школе.

— Как вы тут живете-то?

— А ничаго, шчас совсем хорошо, а при хвашистах трудно было. Ты, Паш, не волнуйся, матка твоя с нами живёть с осени, як они прийшли от хата полуразвалилась, а у нас матку убило и дед пропал, от мы усе и живем. Ешче Стешка с дочкою.

Стешка, выслушав Гланьку, радостно всплеснула руками, потом побегла на дальний конец поля, где ругался с трактористом Гринька.

— Мал ешче меня учить, пацан сопливый.

Пацан распахнул кожушок.

— Может, и сопливый, а на печке не сидел!

Мужик, увидев Гринькину медаль, пробормотал:

— Извини, ну не ори, шчас запашу огрехи.

Стешка отозвала Гриньку в сторону, что-то серьезно ему пояснила, он вздохнул.

— Тоже хотелось бы к Пашке побежать, да Стеша тама нужнее будеть, ай сомлееть их Марья Ефимовна як тогда, а с няго якая помошчь? — Ладно, вечером бабам только и скажу, а то все бросют, убегуть.

Стеша хитренько позвала Ефимовну, сказав, что приехали из Роно и требуют их для разговору. Ну пошли и пошли, все продолжали работать, только Гринька постоянно посматривал в сторону деревни и вздыхал.

Стешка сдерживала шаг, хотя ноги упрямо пытались побежать бегом. На улице все было как всегда — гомонили дети, пищали Полюшкины пацаны, только острый глаз Стеши заметил худого бледного солдата, сидевшего на лавочке возле двора Пиничей.

Марья же шла, немного волнуясь, с чего бы это представитель Роно потребовал им прийти, ведь знали же в районе, что школа вся на посевной.

До лавочки оставалось пройти две хаты… Ефимовна сначала обратила внимание на Волчка, он неподвижно лежал у ног мужчины, одетого в солдатскую… форму…

Она запнулась, охнула и птицей полетела к нему, она бежала, как не бегала в молодости, солдат рванулся встать, но мать оказалась быстрее, она подлетела к нему, опустилась на колени и, обняв худые ноги своего оплаканного сыночка, неверяще уставилась в такое бледное, измученное, но такое любимое, родное лицо сына. Она ничего не говорила, просто смотрела на него, а по лицу бежали слезы, Пашка тоже шумно сглатывал, потом отмер:

— Мама, мамочка моя!!

И вот тут Ефимовна закричала:

— Сыночек, Пашенька, живооой!! Стешка хлюпала носом, а Ефимовна судорожно ощупывала, гладила своего мальчика, мальчик пытался утирать ей слезы, она, не замечая их, только и повторяла:

— Сыночек, Пашенька, живой!!

Дружно зарыдали Пелагеюшкины ребятишки, Гланька кинулась их успокаивать, а Ефимовна наконец-то пришла в себя.

— Сыночек, да что же это я? Ты, небось, голодный и уставший, пойдем, мальчик, у хату. Стеш, ты знала, что сынок вернулся?

— Да, но як тябе об этом у поле сказать, не добягла бы?

Ефимовну потрясывало, Стешка налила ей отвару с пустырником, та выпила, не глядя, а сама хлопотала возле умученного сына, старалась дотронуться до него, погладить по щеке, по стриженной голове, и все спрашивала:

— Сыночек, скажи, что я не сплю?

Сыночек, поев, быстро уснул, нелегко дался ему пятидневный путь до дому. Он спал, а Ефимовна, не отпуская его руку, сидела рядом и боялась дышать.

Осторожно вошла бабка Марья, деда Ефима жена, покачала головой:

— Сколько же ты вынес, мальчик! — Прошептала, что станет его травками выправлять. — Не горюй, Марья, самое главное — живой, выправим его к лету!!

Потом пришел Леший, крепко обнял Ефимовну, прошептав:

— Я тебе говорил, что Волчок чует?

А Пашка разоспался — впервые, наверное, после тяжелого ранения, он спал спокойно, и не снилась ему война, снилось что-то легкое и радостное.

Пришедшие вечером с поля работники шустро собрали стол, у кого что было — первый фронтовик, пусть и поранетый сильно, но живой вернулся, тем более была на него бумага, что без вести, а ён живехонек. Нашлась и бутылочка медовухи, припрятанная дедом Ефимом, вернее, бабой Марьей ещё с далекого сорокового года.

Когда заспанный, но уже не такой умученный Пашка вышел из хаты, его встретили радостными криками, бабы и деды по очереди подходили к нему, осторожно обнимали, бабы все всхлипывали, а деды наоборот, крепко пожимали руку.

Потом было скромное застолье, все старались расспросить Пашку. И каждая надеялась, а вдруг Пашке, вон, как Роде с Панасом, повезло встренуть кого-то из деревенских. Но такое везение бывает ох как нечасто.

— Ты, Паш, як птица-феникс возродился, усем бабам нашим надёжу подарил, може, и вернется ешче кто из наших сельчан? — пытал его старый Ефим.

— Все может быть, дед, по-первости много неразберихи было, когда отступали.

— Паш, а чаго ж ты не писал нам, он, Родя Крутов отписал, что живой.

— Дед, когда меня ранило, в августе, вы ещё у немцев были, а потом… — Пашка помолчал, с завистью глядя на дедову цигарку, запретила ему бабка Марья, даже нюхать, пока ёна яго лечить, — потом ничего не помнил, тяжелый был, слишком, а к концу года в память вошел, ясно стало, что комиссуют подчистую, скоро приеду, пока письмо дойдет — уже дома буду.

— А мы ж тебя, Пашка, с братьями оплакали ешчё до немца. Я от думаю, может, и Степка Абрамов где-нито живой? Вишь, как у Стешки случилося — второй мужик тоже сгинул. Ну от энтого дочка осталася. Гринька сказывал — хорош партизан был, не нашенский, из заброшенных, и Лешай тоже хвалил, от судьба, будь она неладна!

На улице показалась баба Марья.

— Паш, Паша хадим!

Пашка встал и, опираясь на палочку, побрел на лечение. Не знал он, что после перового «сеанса», баба Марья, всю жизнь лечившая народ усякими травами и настоями, много чего повидавшая, — долго сидела у хате и рыдала.

— Божечки, дед, як же ён выжить сумел? Этта ж весь правый бок у шрамах, до колена!

— Наверное, слезы матки яго вярнули?

И терпел стоически Пашка её лечение — нашлись-таки у бабули мази, настойка прополиса, ешчё чаго-то, но полегчало немного воину, стал бодрее ходить и был уже не таким бледно-зеленым. Бабы и слышать не хотели, чтобы он как-то да работал, но Пашка перехватил однорукого секретаря райкома — два фронтовика всегда поймут друг друга, вот и огорошил Пашка сельчан тем, что будет у исполкоме работать, в отделе учета.

— Нельзя мне за вашими спинами быть, не привык я так!! Мам, там работа сидячая, а жить стану у тетки Ядзи, она согласна.

— Ох, сыночек!!

— Мам, не волнуйся. Я же живой, а значит, надо шевелиться. Иначе так и буду с тоски засыхать.

Ефимовна сама лично побывала у секретаря, дотошно расспросила обо всем и, скрепя сердце, согласилась. Только постоянно стала добегать до сына.

— У нашей Евхимовны крылья выросли! — говорили бабы, а у неё разговоры были в основном о сыне. Бабы понимающе поддакивали, это ж великое счастье — из трех оплаканных один возвернулся, почитай, с того света.

Пришло в деревню настоящее письмо — в конверте то есть, адресованное Никодиму. Василь повертел толстое письмо и отложил до вечера. Вечером опять в деревне радовались — объявился всеми любимый Самуил, Василь, спотыкаясь через слово, читал-писал их доктор ещё с ятями, и читать было сложно, но ввалился Леший, прогудев:

— Неужели жив старый интриган? Василь, читай сначала…

— Да, дед Леш, ён непонятно пишет!

— А-а-а, понял, вот ведь натура упертая, сколько лет прошло, а он все по-старинке пишет!!

Начал бегло читать…

Писал их чудо-доктор, что дошли они тогда до своих, и его в силу возраста хотели завернуть назад, но прорвались немцы, и завертелась его фронтовая жизнь по медсанбатам, потом, после наступления под Москвой, отправили в тыловой госпиталь, сейчас работает в далеком Омске — режет и сшивает. Очень волнуется за сельчан, все время, что они были под немцем, болела душа. Сейчас же очень ждет ответа, что и как на родине. Передавал многочисленные поклоны всем, обещал, как отпустят — возвернуться в село, очень скучает по родным местам.

Отдельно было вложено письмо для его лучшего друга — Лешего.

— Ну вот, бабоньки, — прочитав письмо Самуила, взглянул на всех посветлевшими глазами Леший. — У нас опять большая радость: наш чудо-доктор живой!

— Скорее бы проклятая война кончалась, нет вот такой орудии, чтобы усю их хвашисткую гадину сжечь зараз! — с горечью воскликнула Ульяна Мамонова, получившая уже после освобождения похоронку на мужа.

— Одно только скажу… как дед Ефим скажет — Росссия, она из любого пекла, из любой беды возрождается! Вон, — Леший кивнул на Пелагею, держащую на коленях своих малых, — вон она наша молодая поросль, ох, бабы, ждет вас после войны самая главная работа!!

— А то у нас шчас яё немае? — спросила Марфа Лисова.

— Нет, самая главная работа впереди — мужиков рожать и помногу!!

— Это ты прав, Леш, мужиков много повыбило, будет ли от кого рожать-то?

Леший засмеялся:

— Найдется! Для мужиков эта работа и приятная, и недолгая, вам девять месяцев ходить-то.

— А и походим!

Бабы упахивались в полях, но, охая и ахая, тянули тяжкую ношу, знали же все, никого агитировать не надо было — всё для победы. Возле установленной на столбе тарелки всегда толпился народ из детей и стариков, старики смастерили пару лавочек и занимались нехитрыми делами, то подколачивали что, то латали обувки, которые ещё можно было хоть как-то да подзашить. И замирали все, слушая сообщения Совинформбюро, а сообщения были радостными — вон, у Москве салюты пускать стали. Вечером докладали вернувшимся с полей дневные новости, никто уже и не сомневался, что будет долгожданная Победа! Летом детвора все бегали босыми, а впереди осень и зима. Деды копались в притащенной из хат обувке — слезы одни, а не обувка, пытались хоть что-то да подремонтировать. Потом подоспел табак, старательно сушили листья, затем нарезали, никто не сидел без дела.

Секретарь откуда-то привез немного овец, раздал по-честному, по две пары по колхозам, и ребятишки с огромным удовольствием пасли их и заготавливали траву на зиму, старшие из детей косили, а мелочь сушила и переворачивала сено.

Бабка Марья и ещё одна старушка — Артемовна организовали подобие детского сада. Вся мелочь была под их присмотром — матерям надо было в поле работать. Гринька пошел в рост, наконец-то, голос тоже грубел, но пускал иногда «петуха». Он радовался, что растеть, а то и деда Никодима меньше был.

У друга Гущева умерла его старая баба, остался совсем один — мать во время отступления немцев потерялась, да он и не вспоминал про неё. А вот из-за бабушки искренне горевал. Пошел до Пашки, долго что-то ему говорил, а к сентябрю его как сироту отправили-таки в его, так долго желаемое им — ХФЗУ. Писал он оттуда Гриньке, только вот хвамилию нямного изменил — стал Гущин, чему рад был неимоверно.

А потом привез почтальон в деревню весть — поймали этого гада Еремца, будут судить у Раднево, перед всем народом.

Взволновалась вся деревня, бабы, недолго думая, наказали выступить от деревни дедам и Марфе Лисовой, как не хотелось им всем плюнуть у наглую рожу энтого гада, но работа. Выручил секретарь райкома — переговорил с вышестоящим руководством, перенесли выездной суд в Березовку, и был за все время у них короткий рабочий день, вся деревня и окрестные, кроме самых старых собрались у правления. Когда вывели Еремца от березовских полетели ехидные замечания:

— Чаго не гладкай-то, тяперя? А… сволочь, несладко у наручниках? — За все гад ответишь!!

И было много свидетелей, кто-то плакал, рассказывая, кто-то не выдержав набрасывался на Еремца с кулаками, кто-то плевал на него. Дед Ефим сказал:

— Стыдно и противно за няго, у одной дяревни жили, был як все. Помогал же наших что у заслоне оставались хоронить, а через три дня хлебом-солью встренул хвашистов. Ен же, пока Бунчука ихние жа не повесили, по дяревне ходил гордее Краузе и гадил с Гущевым знатно, тот гад замерз, а энтот за двоих подличал!! Потом, правда, притих, знать, понял, што наши прийдуть. Мы усей дяревней стыдимся, што якую гадинку прглядели! Ён жа свою вернейшую Агашку не пожалел, як она проболталася — што ён удирать собралси, усё — тут же у гестапу попала. Мы усей дяревней просим суд дать ему высшую меру!!

Еремец молчал, только один раз вскинулся, когда пригласили свидетеля Лешего.

— Но, ён же немцам тожеть служил, вона охоты им организовывал? Як же, ён же немецкий прихвостень?

— Немецкий прихвостень, как сказал подсудимый, был оставлен здесь по заданию обкома партии и награжден государственной наградой СССР! — осадил его прокурор.

Судили гада аж два дня, дотошно разбирая все его преступления. Как плевался дед Ефим, когда выплыли документы погибшего на том холме солдатика. Оказалось, пока они, горестно причитая, собирали убитых в одно место, Еремец обыскал и спрятал документы самого старшего из них по возрасту, на всякий случай. Случай получился в сорок третьем, но уехать, как он ни пытался, в Закарпатье не удалось, застряли на Украине, возле Харькова, и привлек внимание к себе по несоответствию в возрасте. Посля приговора — расстрел, деревенские единодушно пожелали такой же справедливости сынку Краузе — Фридриху, не предполагая, что их дружное пожелание исполнится в сорок пятом.

Бабы пластались в поле, пришел с госпиталя ешче один сильно поранетый фронтовик — сын Артемовны, едва передвигающийся на костылях. Опять баба Марья старалась подлечить его:

— Пей сынок, энто хоть горькия трава, но помогаеть, пей — раз живой до матки добрался, значить, ешче поскрипишь, эх, Самуила нема, от бы хто помог!!

Артемовна пришла до Василя, продиктовала письмо для Самуила, просила совета, як лучшее подмогнуть сынку поранетому. И их чудо-доктор откликнулся, подробно расписал для Марьи и Пелагеи все, чем можно было помочь солдату, сетовал, что он далеко. А Артемовне неожиданно повезло — Леший решил сходить проверить транспорт ребят, и в старенькой машине Ивана нашел завалявшуюся между сиденьями упаковку таблеток в коробочке — прочитал аннотацию, понял, что это тоже сильное сейчас лекарство для Семена, — «Оксициллин», называется.

Вытащил чудную упаковку — желтые, какие-то узенькие футлярчики, повертел, увидел, что их можно открыть — откуда ему знать, что эти капсулы можно просто глотать — осторожно высыпал на ладонь порошок и возликовал.

— О, совсем хорошо!!

Принес три порошка, велел пить через день — мало ли, и на самом деле, немного полегчало Семену.

А Варя и мужики собирались ехать в Березовку, как они все волновались, первым делом наделали фотографий с Вариной флешки для деревенских, накупили всякой всячины из еды Игорь и Сергей, понимая, что кто-то должен остаться после них, не зная, кто и сколько, просто голову сломали:

— Варь, как думаешь, если я вот такую шаль привезу? Не Степушке, так кому из потомков?

— Конечно, Игорь, бери.

Собрались ехать целой колонной — Варя с Данькой, Игорь с бабулей, Сергей с Толиком и его женой, Ищенко с Людмилой, Иван с Костиком, и там тоже собралась жена Ивана и мать Кости. Ищенко взял машину сына — его ласточка за семьдесят лет давным-давно сгнила там. Выехать решили рано утром, чтобы попасть в деревню часам к десяти, наверняка, митинг будет.

Сидели восьмого мая у Бярезовке, возле небольшого обелиска, установленного погибшим сельчанам ещё в те далекие пятидесятые годы, два деда. Один шустрый, невысокий, то вскакивал, то опять садился на лавочку, второй — высокий худой дед, преклонного возраста, поставив перед собой палочку, оперся руками на неё и задумчиво глядел на открывающийся с бугра вид на деревню.

— Ай молодцы вы с Василем, что тогда сирень-то насажали везде.

— А сколь уже народу предлагало переименовать Бярезровку у Сиреневку? — откликнулся Гриня. — Василь жа обешчал мамушке, што насадит яё многа. А и красиво як, кагда она цвятеть!!

Памятник сельчане тогда решили поставить на том самом бугре, где в сорок первом погибли артиллеристы, при наступлении в сорок третьем артиллерия наша хорошо перекопала этот бугор, но все равно он немного возвышался над деревней. Много воды утекло с тех пор, но помнили крепко и рассказывали сельчане, пережившие оккупацию, своим подрастаюшчим детям и внукам подробности той жизни.

Не дождался этого, наступившего — две четырнадцатого года, Леший — Лавр Ефимович, он ушел враз, — не болел, не жаловался никогда, успел порадоваться на Матвеюшкиных дочек — двух. Одну назвали Варей, и долгожданного сыночка — Лавра Матвеевича, а вот правнука своего — уже не дождался. Присел на лавочку отдохнуть и все… И было тогда Лавру девяносто два годка. Гриня, Василь и Панас очень тяжело пережили эту потерю, сроднились за столь долгое время накрепко. А у Матвеевой Варюньки родился сынок — вылитый прадед, и передумали называть Иваном — назвали Лавром. Матвейка, как пришел с войны — жил у Бряньске, работал после войны на заводе, там и оженился, но отца не забывал никогда. Леший подолгу гостил у них, а ещё чаще внуки бывали у него.

В пятьдесят лет тихо угасла Пелагея, Полюшка, так до конца жизни и не узнавшая правду о муже. Детки её выросли, в деревне уже и подзабыли, что Андрей не её сын — ну двойнята и двойнята. Мальчишки росли смышлеными, смала помогали мамке как могли, отслужили армию вместе, потом Андрей поступил учиться — оказалась у него способность к иностранным языкам, особенно легко давался ему немецкий, вот и отучился на переводчика. Братья никогда не ссорились, стояли горой друг за друга. Сергей был, правда, более хулиганистый и резкий, Андрей его наоборот уравновешивал, была в нем черточка, ненавистная маме Поле, но об этом знали только Леш, Гриня, Панас и верная подруга Стеша — уж очень педантичным был её Андрюха. Сергей остался в деревне, стала сильно прибаливать их мать, закончил заочно институт и, похоронив мать, перебрался поближе к брату в Подмосковье. И вот тут-то приехала в деревню какая-то модная бабенка, разыскивающая крошечного месячного ребенка, по случайности оставленного в деревне.

Деревенские дружно пожимали плечами — никто не помнил такога. Но нашлась «добрая душа» — проболтался за бутылку один, пришлый пьянчужка, живший одно время с Ивановной, да выгнала она его, помучившись.

Прилетела мадам к Стешке, ну а Степушка никогда за словом в карман не лезла — за пару минут осадила.

— Ты, стервь, ешче какие-то права качать уздумала? А кагда месячного ребенка у мусор кинула, отчаго ж не думала про няго? А знаешь ли ты, что полдеревни хотели его прибить?

— Ты где, сука, была, кагда ён рос, болел, кагда ты яму необходима была? — С порога добавила столетняя подружка Стешки — Марфа Лисова. — Уезжай уже по добру, по здорову! Мы жа помним, як ты у Радневе ходила с хвашистами под ручку, хочешь самосуда?

— Я… я за свое давно заплатила! — сдулась мадам, то есть Милка, — я… тогда… не знала, что Эрих его оставил умирать, сама была с температурой, плохо помню.

— Ой, не звезди, а то у нас температуры не бываеть? И мы вона скольких не бросаем? — у Марфы посля войны народилось ещё трое деток. Она только посмеивалась, когда бабы ахали, увидев её очередной живот:

— Лешай же сказал, рожать надо много, а мне, вишь, Сафрон сразу, як заявилси, сказал: — Мать, будем сынов рожать, надо!!

И действительно, все три раза она родила мальчишек, на радость мужу. Подросшие старшие нянчились и возились с ними, а мальчишки, подрастая, очень трепетно относились к своему, ставшему болеть — сказались раны, батьку.

Марфа наступала на Милку:

— Ишь ты, сыночка она ишчет? Как посмела выговорить — сыночек? Сыночек твой у тот же день и помер, як ты его бросила, нема тут никаких… Як она яго обозвала-то, Стеш?

— Эдвин!

— Пошла ты, Милка, отседа, это твое счастье — Полюшки уже нету у живых, а то гнала она тебя поганой мятлой по дяревне.

Милка, вся пунцовая, выскочила из хаты и тут же уехала с каким-то мужиком на «Волге».

— Ишь ты, заявилася, сука подлая!!

А вечером бабы, собравшись, просто вытолкали продажную шкуру из деревни:

— Не уйдешь по-хорошему, найдуть в Викешкином овраге!!

Написали письмо Сяргею, штоб упредил Андрюху — мало ли, доберется до них, штоб были готовы. Андрей даже заморачиваться не стал:

— Мать у нас одна — Полюшка наша, другой не было и не будет!! Я, Серега, отчего и не женюсь — все хочу, как наша мама, повстречать, такую же, дочку родить и назвать её, как нашу самую лучшую мамочку…

Братья тяжело пережили уход матери, трогательно заботившиеся о ней с детства, они всеми силами старались продлить ей жизнь, но, видно, сказалось на ней все: и отправка в Германию, и побег, и роды, и недоедание-недосыпание, когда они два были крошечными. Она так и оставалась худенькая, хрупкая, если Стешка после родов раздалась, стала ещё крупнее, то Пелагеюшка, как нежный цветочек, оставалась такой, и никто не сумел пробиться в её душу — звали её замуж после войны, но её Гончаров так и остался единственным мужчиной.

Приехавших на могилку матери через полгода братьев вечером позвал к себе Леший, там же были неразлучные Панас и Гриня, и только сейчас оба брата услышали правду о своем отце.

— Не думаю, что Сергей станет разделять вас, раз вы Полюшкины, то, значить, и яго сыны! — твердо сказал Панас.

— Дед Леший, расскажи про него, ты же первым их увидел?

— Не, ребяты, энта мы с Василем — первые. Знаешь, як я чухнулся, кагда увидал тетку в яких-то странных штанах, а уж мужика у камухвляже… А батька ваш — ён такой важный вначале был. Как яго?.. А, понтовался, як Игорь гаворил, а потом такой мужик стал, як с няго слятела уся этта показуха — уважали яго усе сильно, человек слова.

— За мамку вашу чуть башку не свернул одному засранцу у лагере уже когда были! — добавил Панас. — Он её старался на руках носить, как дитя малое!

— Невероятно! — подвел итог более разумный и вдумчивый Андрей, — Но будем ждать отца, в две тысячи четырнадцатом, если доживем, это нам по семьдесят годочков будет? Ничего себе!! А раньше их найти — они нам не поверят, во, сейчас отцу где-то… хмм, из пеленок только вылез, лет десять всего?

— А, Андрюх, про энту чагось слыхать?

— Да, появлялась на горизонте. — Поморщился Андрей. — Я даже слушать не стал — сказал, что бред лечится в любой психушке. Мама у меня — Пелагея, отец — Сергей, будет доставать меня — найду возможность посодействовать лечению.

— От, истинный Сяргей. Тот тожа такой жа резкий был!

Андрюха улыбнулся.

— Хотелось бы его увидеть!

— Ох, ребяты! У такое трудное время вы росли, а якие ж молодцы выросли! Андрюх, проглядел Дуняху-то Стешкину? — и все захохотали.

Дуняха — Стеша номер два, спуску не давала никому, а с Гончаровыми мальчишками дружила насмерть, заступалась за них, дралась, ходила с драными коленками и синяками, была отчаягой и заводилой.

В деревне почему-то упорно считали Дуняшку и Андрея женихом и невестой, а она, едва проводив своих закадычных Гончаровых в армию, тут же выскочила замуж и к их приходу из армии уже имела годовалую дочку.

— Вот-вот, изменила мне Дуняшка, я и не жанюсь! — посмеялся Андрей. — Не попадается вот, как мама наша! Дед Леший, может, твою Варвару дождаться?

А ещё когда мальцам было лет по десять, приезжал на денек у дяревню тот старшина, что нашел Андрея, и в честь кого сына и назвала мама Полюшка. Усохший, с палочкой, но все такой же боевой, он долго держал обоих Гончаровых на коленях и шумно радовался:

— Ай, да крестники у меня подросли, ай, да молодцы!

Мальчишки потом долго переписывались с ним, да вот, старые раны не дали ему долгой жизни.

А Гриня загрустил при разговоре про своих:

— От ребяты, ежли нас не станеть, вы, энто, як следует их встретитя, они усе такия замечательныя, эх, увидеться бы, а потом можно и помирать…

— Дядь Гринь, ты лет сто, точно, будешь суетиться, — засмеялся Сергей, — твой дедуня по случайности погиб, а ты чистый он!

— Да уж, понясло старого не туда! — вздохнул Гринька. — Это усе от любопытства неуемнага. Я поспокойнея буду!

Никодим Крутов заявился в деревню посля победы, в конце июня, когда уже пришли Сафрон Лисов, Иван Дендеберя с другого конца деревни, ждали вот-вот Родиона и Панаса.

Никто из галдящих ребятишек и не обратил внимания на невысокого старика в солдатской форме, идущего по улице — вся страна так одета.

Василь дотяпывал картошку, когда во дворе кто-то зашуршал, слышно было, как кто-то ходил по двору, чем-то брякал, потом полез в сарай.

Василь, взяв наизготовку тяпку, тихонько пошел во двор и увидел, как какой-то мелкий мужичок, бурча под нос, лезет в сарай…

— Ты хто таков? — закричал Василь громким голосом. Мужичок вздрогнул, выронил какую-то железку из рук. — А положь чаго взял!!

Мужичонка повернулся и неверяще уставился на унука, который уже перерос своего деда. Оба замерли, вглядываясь друг в друга, потом Василь рванулся к своему деду.

— Дед, дед, — обхватив Никодима, бормотал Василь, — дед, ты живой? Дед?

— Чаго мне сделается? Василь, якой ты агромный стал? Где все — Гриня, матка? Чаго у сарае непорядок??

А Василя как заклинило:

— Дед? Деда?

Шустрая Гланька Лисова уже мчалась у поле, сообшчить, что Василь обнимает якогось маленького мужичка, и приговаривает:

— Дед!

И сорвался домой Гринька — одинаковые Крутовы долго стояли обнявшись:

— От дожил я, увидал своих.

— Дед, ты воевал? — уважительно посмотрел внук на его три медали.

— А як же?

— Здорово, старый черт! — прогудело от калитки, и дед молнией метнулся туда:

— Лешай, дружищще, жив!

Могутный Леший и мелкий Никодим смотрелись потешно, но друзья безумно были рады друг другу.

— Вот, старый интриган! Я ведь так и прикидывал, что с нашими уйдешь, натура твоя не та, чтобы на печи отсиживаться. Да и Викешка вмиг заявился — старые долги тебе отдать.

— От гад, не добил я его тагда, жалко.

Дед выругался, а Леший уважительно разглядывал дедовы медали:

— А где — «За взятие Берлина»?

— Так я же у Праге был, от скажу тебе, красивый город! Да, довялось Европу тую пройтить, посмотрел.

— Гринька, — тут же шумнул дед, — чаго стоишь, стол накрывай!

— Дед, наши усе вечером будут!

— Вечером — другой коленкор, сейчас мы с Лешем посидим, погутарим. Ох и соскучился я за вами за всеми.

— А чего же писал тогда?

— Да, Лешай, ты жа знаешь, як я писать могу.

— Ну продиктовал бы кому, молодые-то были?

— Да чаго-то стеснялся просить — вроде боевой дед и такая оказия. За пацанов был спокоен, думал, при Глашке, а тут, вишь как.

— Ага и Василь до Родиного письма больше двух лет не говорил совсем, и Гриньку у Бунчука немец еле отбил.

— Да ты што? От сукин выродок! А ты чаго ж глядел?

— Я его при отце и сыне Краузе предупредил, — Леший показал свой кулак-кувалду, — а он в Радневе обожрался дурной самогонки ну и…

— И чаго ж?

— Повесили его через два дня за нападение на немецкого офицера.

— Чаго заслужил! А Слепень не объявлялся?

— Шлепень был в полицаях, но не лютовал, наоборот, старался никуда не лезть, а потом штыком заколол Яремчука-младшего, и исчез, когда только наши Сталинград им устроили.

— Яремчук, это которай сопливай, или постарше?

— Постарше — тот воевал, вот матка ждет домой, а младший… захотел отомстить всем, кто его малого лупил.

— Не, ну все же воявали? — удивился дед.

— А родственники-то были тут.

— От гнилое семя!

— А ещё скажу тебе Никодим, схороны твои пригодилися, мы тут партизанили, вон твои внуки по медали заслужили.

— Ребяты? Оба? — не поверил дед.

— Оба, оба.

Дед вытащил из своего набитого вещмешка две банки консервов:

— «Второй хронт» называются.

— Давай по нашему, без разносолов, вон, огурца хватит, — сказал Леш, — а консервы бабам вечером, хоть попробуют.

Сидели два закадычных друга и вели разговоры обо всем, ближе к вечеру пришел и третий их друг — Самуил.

А вечером налетели на мелкого деда бабы, дед только посмеивался:

— Ох, девки, чаго вы меня до войны-то не разглядели, я помоложее был. У армии правда сбавил себе пяток годков, то у тыл бы отправили — якой тыл, кагда вы под немцем были? Да и побил я их гадов немало!

— Лешай, помнишь того командира-то, ну, что раненого оставил тебе?

— Ну да!

— Сынок мой названный, ранило четвертого мая, долечится вот — приедет, у него всю родню… от и приедет до нас.

— Хорошо, мужики нам ой как нужны!! — оживились бабы.

А когда налили всем по лафитничку, дед, став серьезным, встал и проникновенно сказал:

— Ну, что сказать, рад видеть вас всех живыми, спасибо великое, за усе, што мальцов не бросили, всем, кто не дожил — светлая память!

Бабы захлюпали носами, а Стешка, тряхнув косой, собранной узлом на затылке, сказала:

— Бабоньки, мы свои слезы на Победу все выплакали!!

— То да!

Победа, хотя все ждали её со дня на день, все-таки случилась неожиданно.

В четыре утра, когда ещё только начинало бледнеть ночное небо, в Крутовскую избу постучали. Сонная Ефимовна пошла открывать, послышался какой-то быстрый говор и громкий крик Ефимовны:

— Вставайте, вставайте скорее!

— Что? — подскочила Стеша, Гринька и Василь свесили головы с печки.

А Ефимовна, плача и едва выговаривая, сказала:

— Всё! Победа! Ох сыночки мои, не дожили вы!

Гриньку смело с печки, он орал, скакал, обнимал всех, потом Стешка сказала:

— Ребятишки, пробегитесь по дяревне, пусть усе встають.

И в каждой хате, куда стучали ребята, слышалось сначала испуганное:

— Хто тама?

А потом — дикие крики.

В пять утра, когда только рассвело, вся деревня была у правления — все смешалось: обнимались, качали фронтовиков, замерев, слушали торжественный голос Левитана… и плакали, ох как плакали все — горя было неподъемно много.

Потом уже, когда появилась песня «День Победы», оставшиеся в живых слушали её и всегда говорили:

— Точно, праздник — со слезами на глазах!

Пришедшего днем к матери Пашку долго подбрасывали вверх, он вырывался, говоря, что женщины надорвутся — куда там.

Избежал этого только Леший — прогудев, что его только подъемный кран и поднимет.

Он тоже не сдержал слез, но одно грело его душу — жив, жив его сынок, значит, теперь ждать домой надо. Потерялись, правда, они с Иваном-младшим, тот выбыл по ранению, но крепко надеялись, что отыщется их Серебров.

Через десять дней после Победы прилетела первая ласточка — их всеми любимый Самуил. Смущенно улыбаясь, он стоически терпел радость сельчан, которые с такой любовью и радостью встретили его.

— Не ожидал, не ожидал!

Только и повторял их ставший совсем стареньким, чудо-доктор…

Конечно, дед не усидел, уже утром понесся в поле, поглядел своим хозяйским взглядом на все, отругал Гриньку, назвал косоглазым и криворуким, позорящим его Никодимовскую хвамилию, но внук только улыбался.

— А вот ты и будешь вместо мяне, учиться пойду с осени!

Потом, через месяц пришел долгожданный батька — Родион, а Панас отслужил и появился в деревне аж в пятьдесят втором году.

Гриня гоголем ходил по деревне, заметно изменился, курить почти перестал, а прежде, чем матюгнуться, оглядывался, батька Крутов круто поговорил с ним. А Василь, тот просто расцвел — они же с Гриней теперь не сироты, вон, дед и батька у них теперь есть.

В сорок же седьмом, аккурат под Новый год случилось чудо-чудное, всколыхнувшее всю деревню. Можно сказать, восстал из мертвых оплаканный ещё в далеком сорок первом — Степан Абрамов, отбывший после плена ещё два с половиной года лагерей.

Как кричала его мамка, когда в худом, изможденном, старом на вид мужике узнала своего сына, как она не могла поверить, что её сынок, вот он, живой!!

У всех, кто получил похоронки и извещения о без вести пропавших, всколыхнулась такая надежда, и ждали матери и жены своих ушедших на проклятую войну, многие — до конца жизни.

Был трудный разговор у Стеши со Степаном, он не обвинял, не корил её, понимая, что никто не виноват — виновата война, что завязала людские жизни таким уродливым узлом.

Стеша с болью смотрела на такого умученного и постаревшего мужа, а он, наоборот, любовался ею.

— Стеш, я там, ещё у фашистов, был уверен, что долго не протяну, не надеялся уже ни на что, еле ноги таскал… да вот Пашка Краузе подвернулся. Вытащили меня с Карлом Ивановичем, я у старого Краузе немного в себя пришел. А после освобождения… посчитали, что маловато было концлагерей… я тебя ни в чем не обвиняю — знаю, что с кем попало ты бы не стала, да и дочка твоя, она такая забавная, рожи мне корчит. В общем, Стеш, если примешь меня — буду ей настоящим батькой, своих-то у меня, скорее всего, уже никогда не будет!

— Ох, Степа, сколь же тебе досталося!! Дай мне время подумать!

На том и порешили, а через пару дней пришла к Стешке бывшая свекровь — Абрамиха, которая ни разу ни одним словом не обидела Стешу и Дуняшку — наоборот, всегда была добра к ним.

— Стеш, чаго ты тянешь, ведь ня вернется твой второй муж? А Степан, он ночи не спит, сама же видишь, что от него осталося. Как мать тебя прошу, сойдитеся, чаго ж вам делить, дочка вон растеть? А и сынок, глядишь, оживееть при вас-то. Стеш, — она взглянула на неё, — Стеш, он хоть нямного поживеть. А так… второй раз яго… — она всхлипнула. — Стеш, ежли чаго, я сама его заем.

И столько горя и муки было в глазах Степановой матери, что Стешка, вздохнув, сказала:

— Сама уже так надумала, чаго ж добивать-то яго?

Степан понемногу оживал, особенно способствовала этому шустрая Дуняшка.

— От, отцова натура!! — ругалась на неё Стеша, имея в виду Игоря, маленькая Миронова сердито заступалась за Степу.

— Батька мой — холосый! — никак не давалась дочке буква «Р», хотя рычали они со Степаном все время.

Степан понемногу оттаивал, здоровьем был слаб, мало что осталось от того, довоенного ухаря, но Самуил, уже отошедший от дел, постоянно наблюдал за ним, да плюс горячая любовь малышки — что Степан, что Дуняшка души друг в друге не чаяли.

Деток совместных так и не было, Степан утешал Стешку, которая во что бы то ни стало хотела родить ему сына — за все его муки и страдания.

Степан искренне любил их с дочкой, и многие бабы завидовали, пытались пара-тройка раскрыть было глаза ему, но он только ухмылялся и никак не отвечал на подколки и намеки. Зато мать его чихвостила недоброжелательниц на всю деревню.

И случилось таки-чудо, аж в пятьдесят пятом, когда уже и Стеша перестала верить, и народился у них мальчик, названный Пашкой. Подросшая Дуняшка ревновала именно отца к братику, привыкла, что батька был только её.

Никто не знал в деревне, даже верный Панасов адъютант в то время — Гринька Никодимов по уличному, что был у Степана с Панасом долгий разговор.

Много чего рассказал Панасу Степан, а потом достал аккуратную коробочку размером со спичечный коробок, и передал Панасу, тот прочитал написанные готическим шрифтом, аккуратные русские буковки:-«Для моя любимый Варья».

— Очень просил, Панас, чтобы ты сберег это, он как-то странно выразился:

— Я ест уверен, Гринья и Васильок, жива останут, но етцт-сичас, надо етот пакет старший отдават, надежд… надьёжно будет.

— Там, как я понял, какой-то Варе письмо. И ещё-Герберт, Пашкин друг, явно любит русскую Варю.

— Но как же ты смог сберечь вот это? — Искренне удивился Панас. — В лагере-то??

— Что ты, там бы за один только почерк, ещё десятку вкатили. Это я успел, когда нашим нас от американцев передавали, девчушке одной сунуть — договорились, жив останусь — найду её. Она из курских, вот, когда освободился, заскочил на часок к ней, она уже замуж вышла, ребеночка народила. Сказала, очень тряслась и боялась за эту коробочку, но сумела схоронить. Ты быстрее разберешься, что с этим делать — Пашка очень просил передать это вам.

Панас бережно взял коробочку.

— Если бы, Степ, знал, какие это люди! Стешка твоя, поверь, очень замечательного человека выбрала.

ГЛАВА 19

Восьмого мая возле разросшейся буйной и ранней в этом году сирени, у памятника погибшим сельчанам сидели два старых человека. Видно было, что у одного их них, худющего, высокого, годы были немалые, сидел он, положив обе руки на палочку, опустив голову, явно о чем-то глубоко задумавшись. Второй же, помоложе — невысокий, шустрый такой, то вскакивал, то опять садился, махал руками шумно и горячо что-то доказывая высокому.

Проезжавшая мимо старенькая шестерка-Жигули притормозила, из неё вышел высокий, мощный парняга:

— Здорово, деды! Пиджаки с медалями приготовили? Дед Гриня, донесешь ли, а то может помочь??

— Здоров, коль не шутишь! Игарёк, ты усё шуткуешь? От уродился же чистый прадед! Ты лучше скажи, кагда оженисси?

— Что ты, дед, я ещё только год как с армии, надо погулять сначала! Это ты в семнадцать побежал, боялся что девки не углядят такого бравого!

— Э, — безнадежно махнул рукой Гриня, — прадед ты только снаруже! Несерьезнай!

— Дед Панас, ты чего такой смурной? — вгляделся в него Игорек — Стешин безбашенный правнук. — Может, тебя домой или в больницу отвезти??

— Да не надо, задумался просто, годы-то немалые.

— Ой, завтра, как гусары-орлы пойдете, а то я вас не знаю, потом фронтовые сто грамм и песняка. Сколько себя помню — всегда так.

— Отлеталися орлы, вона, почти усе тама! — подняв палец к небу воскликнул Гриня.

— Дед, а чего ты в Москву-то не собрался, ведь присылали тебе приглашение? Опять с Президентом бы сфотографировался?

— Да неважно себя чувствую, я лучше дома, со своими, Василь вон приедет, Матвей, Лавр, Гончары оба обещались. Дома-то оно поспокойнее, разволнуешься и кровать рядом, а в Москве… побывал у прошлом годе и хватя!

— Ну я погнал, дед Гриня, звони если чаго! — передразнил Игорёк Гриню.

— От шпендель!

Гриня с самого рождения Стешиного правнука привязался к нему, уж очень мальчишка походил на того Игоря во всем. Гриня всем сердцем верил, что в четырнадцатом годе:

— Ежли уцелели наши, то будуть непременно. Панас, ведь нас четверо всего их ждуть — Лавр, Пелагея, Иван меньшой — что про наших знали — нет уже их давно.

Василь, в отличие от старшего суетливого брата, отличался немногословием, сказалась видимо та детская немота, тоже был уверен — появятся.

Будучи в прошлом году на Параде Победы, Панас набрался храбрости, попросил Президента выслушать его, четко доложил ситуацию, боясь, что его сочтут за выжившего из ума, но очень хотелось ему узнать, живы ли их ставшие такими дорогими друзья из будущего.

Президент выслушал, поудивлялся, пообещал дать команду проверить, и было через пару месяцев письмо Панасу из администрации Президента, в котором четко прописано, что такие-то такие числятся пропавшими.

— Значит, Гринь, вправду все так и было, они же из тринадцатого года к нам попали.

— Доскрипим до Победы, слышь, Панас??

Вот и доскрипели, завтра День Победы, ох, какая надежда теплилась внутри дедов, но прожившие нелегкие жизни, они четко осознавали — лучше не настраивать себя заранее, мало ли, не смогли вернуться?

Девятого Мая все было как всегда: принаряженные сельчане с букетами цветов подходили к памятнику, негромко переговариваясь и поглядывая на своих, немногочисленных уже, фронтовиков.

Приехавшие Василий Родионович, братья Андрей и Сергей Гончаровы, сын Лешего — дед Матвей, стояли возле Вечного огня, слушая короткие речи — местный глава, представитель районной администрации, директор школы, все старались не затягивать речи, понимая, что их стареньким ветеранам сложно выдерживать долгие, многословные поздравления.

Потом начал говорить Панас, а дед Гриня, как всегда не мог устоять на месте, суетился и оглядывался по сторонам. Панас говорил с передыхом, негромко, его внимательно слушали, а Игорь, правнук Стеши, обратил внимание на то, как странно начал вести себя дед Гриня. Он то смотрел на Игорька, то куда-то в сторону дороги, вертел головой, вдруг заорал диким голосом:

— Панаска!! Наши!! Дождалися!! — и резво сиганул в сторону дороги, где у обочины притормозили машины, едущие небольшой колонной, друг за другом.

Из первой, потягиваясь, вылез крупный такой мужчина, поднял руки, собираясь потянуться, а услышав дикий крик деда Грини, на мгновение замер, потом скачками понесся навстречу ему. Ухватив деда, поднял его над головой, дед, захлебываясь слезами, восторженно кричал:

— Игарек, Игарек, дождалися!! — из его карманов привычно для сельчан сыпались всякие мелкие штучки. По полю поспешал, задыхаясь, дед Панас, а к нему подбежал мужчина лет сорока, бережно обнял и осторожно-осторожно стал вытирать ему мокрые щеки. От машин торопились ещё четверо мужчин и худенькая женщина.

На Игоря налетела баба Стеша, он осторожно поставил деда Гриню и крепко-крепко обнял свою такую старенькую Степушку.

— Степушка, девочка моя, ты жива!! Как я счастлив, Степушка!

Стеша, громогласная, хулиганистая, кремень-баба, навзрыд рыдала на груди молодого мужчины, а Василь нацеловывал руки приехавшей женщины, не скрывал слез и говорил только одно слово:

— Мамушка!

Мамушка плакала, возле них стоял молодой парнишка и тоже с трудом сдерживал слезы.

Дед Матвей и ещё один мужчина из приехавших — Иван, стояли молча, крепко обнявшись, дед Гриня уже обнимался с двумя мужчинами, приговаривая:

— Толик, Костенька, ребяты!! Дождалися!

— Варя, Варенька!! — к женщине заторопился дед Панас. — Варя!

Сколько было слез, недоумевающим сельчанам двое из приехавших пояснили, что это потомки тех погибших партизан, что были заброшены сюда для проведения диверсий.

— Сяргей, хади сюды! — позвал Гриня Гончарова к двум пожилым мужчинам. — От, это твой Сяргей, а это твой Андрей — сыны, значить, Пелагеины!!

Гончаров замер, смотря на свою более пожилую копию, его сын — старше отца — тоже не мигая смотрел на него… и одновременно оба шагнули навстречу друг другу.

Стеша подозвала Евдокию.

— От Игорь, наша дочка, Евдокия, як твою бабушку назвала.

— Ба! — оглянулся Игорь. — Иди сюда, знакомься с тезкой!

Две рослых, похожих Евдокии обнялись, а Игорь удивленно уставился на другого Игоря:

— Ух ты, совсем как я в двадцать лет!

Стеша шепнула на ухо:

— Правнук ведь твой!!

Игорь завис, осмысливая, а правнук облапив его, попытался покрепче сжать.

— Ха, шпендель, не на того напал!! — ухмыльнулся прадед.

— Знакомое такое слово!! — точно так же отзеркалив ухмылку, проговорил правнук.

— Однако, уважаю! — Одинаковые Игори пришлись по душе друг другу.

Гончаров уже обнимал второго своего сына — Андрея, сожалея, что его славная девочка не дожила до встречи. Гринька вцепился в Варю, цепко углядев её небольшой животик, громко зашептал в ухо:

— Ай это тебе Виллов подарок остался?

Она кивнула.

— Ух ты, а он ведь у нас тута был… у катором годе, Панас?

— В две третьем! — не отрываясь от Шелестова, сказал тот.

Данька тоже попал в крепкие объятья Василя.

— Ты Варюшин сын, и мы воон с тем суетливым дедом её мамушкой своей считаем.

Варин ребенок потрясенно проговорил:

— У меня нет слов! Какое счастье, что вы живы!

И был в Березовке Великий День для Крутовых, Степаниды, братьев Гончаровых, Матвея — сколько было радости пополам со слезами.

Теплая погода позволила собраться на улице, у Грини во дворе, возле цветущей вовсю сирени. Первый тост был конечно — за встречу!!

У всех перехватывало горло, когда кто-то начинал говорить, Ищенко постоянно трубно сморкался.

— Николаич, ты никак простыл? — поинтересовался Василь.

— Не, Василек, я от полноты чувств, слезы душат — никогда не думал, что так могу рассиропиться.

Третий тост — встали, молча выпили и минут пять сидели не разговаривая.

— Ох, сколько тогда полегло, всех не перечесть, после войны вот поуходили, время бежит, знали бы вы, как мы вас ждали, верили и не верили, что увидимся. Леший вот всегда говорил, что вы появитесь, а я уже и сомневаться начал, — негромко говорил Панас, — лет-то прошло, целая жизнь.

Сначала говорил кто-то один, а потом как-то незаметно разделились.

Панас уцепил своего главного по диверсиям — Шелестова. Они оживленно перебирали те стародавние операции. Игорь не отпускал от себя Стешу, Гриня успевал везде, Гончаровы серьезно рассказывали Сергею про свою мам-Полю, он слушал молча, удивляясь, как его маленькая хрупкая девочка смогла вытянуть двоих детей. Мужики не скрывали, что Андрей-приемыш.

— Какая разница, приемыш или нет, вы оба Пелагеины — значит, и мои!!

Игорю и Сергею называли своих многочисленных родственников — они оба были в растерянности, оказывается, от их детей внуков и правнуков народилось прилично.

Бабуля Игоря и её правнучка — обе Евдокии оживленно беседовали, прабабка была совсем на немного старше правнучки.

Матвей и Костик посмеивались, вспоминая свое житье сначала у Лешего, а потом в партизанском отряде, а Варя… она не скрывала слез, слушая рассказ Грини и Василя о приезде Герберта с сыном и Паулем Краузе сюда.

— Варь, он все такой жа сухостой, як ты его называла, только ходил тяжело, с палочкой. Уставал быстро, а сынок совсем на няго не помахиваеть, для тебя он Василю толстое письмо оставил, тужил, что не дотянеть ешче десять лет.

Варя совсем закручинилась, выручил Данька — принес из машины большой пакет с фотографиями, и пошли они по рукам, деревенские замирали, вглядываясь в себя, таких молодых и далеких, в своих ушедших или погибших друзей.

Гончаровы сидели неподвижно, рассматривая свою совсем молоденькую маму.

Стеша опять плакала — на фотографии они с Игорем счастливые, задорные, молодые.

Матвей любовался своим батькой — Лешим.

Гринька восклицал:

— О, от то Ефимовна, дед Егорша, э-э, а это ж мы с Василем, у котомке точно Артемихины кастрюли, до тебя, Николаич, шли-то. О, и Ядзя есть? Ейный Казик посля войны заявился — Герой Советского Союза, забрал её у Москву, там и скончалася твоя, Варь, хозяюшка.

Гриня знал про всё и про всех.

Панас посмеивался:

— Это вам не довелось деда Никодима увидеть, от был, как ты Игорь скажешь — шпендель.

Зашли две женщины, примерно Вариного возраста, одна была удивительно похожа на Василя, только цвет глаз другой:

— Это наши с Василем сестры, батька посля войны оженился — мы были не против, я вот, — Гриня почесал макушку, — я вот раньше батька, это самое.

— Женился что ли? — захохотал Ищенко. — В пятнадцать, поди?

— Не, у сямнадцать!

— Ты прямо как девка-перестарка, боялся, что не возьмут, что ли? — съехидничал Игорь.

— Да видишь ли… — Гриня опять запнулся.

— Да у Агашки пузо на нос полезло, — продала его Стеша.

— Силен! — покачал головой Гончаров. — Ай да Гриня!! А ты, Василь?

— В тридцать! — кратко ответил он. — А Гринька в тридцать пять дедом стал.

Посмеялись, пошутили над Гринькой, потом всей компанией провожали Панаса, у него остались ночевать Толик и Иван Шелестов с женами.

Гончаровы забрали своего молодого батю, пошли в свою хату, что была у них летней дачей, а по дороге Сергей запнулся… ему навстречу шла… его Полюшка, только повыше ростом и покрупнее, и не было у неё косы.

— Это кто?

— Это наша учителка, Аннушка, мамы нашей внучатая племянница, мы все время ею любуемся. Она изо всей родни многочисленной одна в неё пошла.

— Замужем?

— Нет, был один, нехорошая там история случилась… Вот она и живет одна, замкнуто совсем.

— Ребята, я её увезу!! — сразу же вывалил Сергей. — Я точно знаю, она не Пелагея, но очень на неё похожа, поможете?

Братья переглянулись.

— Отчего же нет, не обидишь?

— Нет!!

— Аннушка, глядишь, оживет, бабий век, он короткий.

Полночи Гончаровы разговаривали, как-то сразу получилось у двух семидесятилетних мужчин, поверить, что вот этот, моложе их почти на тридцать лет, Сергей — их отец, вернее Серегин, но так грело душу, что он ни на минуту не усомнился и не стал разделять братьев на своего и чужого.

Варя трясущимися руками взяла у Панаса коробочку и конверт. В коробочке была небольшая, в полстранички, записка.

«Майне Либе Варья! Проклятый криг алес, я ест живой, бил раненый, твоя молитв помогайт. Зер-зер, любить тебья — Герби.»

— Мам, — страдальчески смотрел на неё сын, — может, не надо, наревешься, потом в твоем положении как бы чего не вышло?

— Сын, это я от счастья плачу, словно слышу его сейчас.

А в конверте… было несколько тетрадей, исписанных готическим почерком Герберта — к каждому листочку прикреплен перевод:

«— Майне либе Варья! Тринадцать лет, как закончилась война, сегодня твой первый день рождения, сегодня ты первый раз запищала, ты родилась, крошка маленькая, счастье мое, единственное. Все эти десять лет я ждал, ждал, когда ты родишься, а мне уже сорок унд фир, сорок четыре года. Мы с Паулем-Пашкой последовали твоему давнему совету — у нас небольшая фармфирмочка, мы не бедствуем, все неплохо, только вот тоскует твой Герби… Маленькая моя девочка, пока я жив, каждый год для тебя будет добавляться подарок — я был в Берне, сделал аренду сейфовой ячейки, на твое имя, шифр — наша с тобой дата встречи, точнее, тот вечер, когда я сошел с ума. Верю, что когда-нибудь ты откроешь её и увидишь все, что я сердцем буду подбирать для тебя, любовь моя вечная.»

И на каждый день рождения Вари было большое послание. Варя читала, казалось — сидит рядом её такое далекое счастье и, путая падежи, говорит ей о своей жизни.

Так Варя узнала, что в сорок четвертом он чудом успел проскочить перекресток, куда упала бомба, потом долго лечился — спина была изрешечена осколками. Пока лечился, война подошла к самому Берлину, аналитики уже не требовались, без них было понятно — Третий рейх уходит в небытие.

Дядя Конрад успел вытащить Герби в Швейцарию, долечиваться, там он и встретил окончание войны. Потом были проверки, затем нашел Пашку Краузе, начали совместную работу.

Пашка сумел-таки разобраться и понять состав простых таблеток, понемногу научились делать порошки. Фасовали вручную по ночам, днем — Герби, её умный сдержанный Герби работал курьером, разносил, потом развозил заказы по домам и предприятиям. Через пару лет у них была своя приличная аптека, в пятьдесят пятом Герби женился.

— Потому, Варья, что не доживу до твоего появления, нужен наследник, которому я могу доверить встречу с тобой, а она состоится обязательно, уверен.

Все послания были пронизаны такой нежностью, такой любовью, Данька прятал повлажневшие глаза, потом откашлявшись сказал:

— Мам, это невероятно, так любить!! Я очень надеюсь, что ты родишь братишку, и он будет похож на твоего удивительного Герби!

С каждым новым письмом Герби становилось понятнее, что он изучает русский язык:

«— Варья, милая моя, мы с Пашкой постоянно говорим на твоем и его языке. Я тебе забыл написать, что Фрицци погиб ещё в начале сорок пятого, поехал зачем-то на завод, где ремонтировались танки, а там дикая случайность — рухнул кран, который в цехе в тот момент стоял без крановщика, прямо на Фрицци. Он повторил судьбу своего дружка — Кляйнмихеля, изуродованный многотонным краном, промучился несколько дней, знаю, как сказали бы твои друзья — Пашка просветил: — Собаке — собачья смерть!

Карл Иоганович ненадолго пережил его, резко заболел и в сорок восьмом умер, очень сожалел только об одном — не похоронят его на Родине, в России.

Мы с Паулем твердо и однозначно решили — будем живы, после падения Берлинской стены обязательно поедем к вам. Если б ты могла предположить, как я хочу, хоть краем глаза увидеть тебя молодую! Одно только и останавливает — ну подойду я к тебе, поговоришь вежливо ни о чем, а мое сердце не выдержит. Я с годами перестал злиться, первые годы сходил с ума от безнадежности, а сейчас, будучи уже пожилым, рассудил по-другому.

— Мне выпал такой необычный, удивительный шанс узнать настоящую, огромную, непроходящую любовь. Вот чтобы я без тебя? Так и остался бы замороженным сухарем? Скажу по секрету — Пашка всю жизнь завидует мне — ему такого счастья не случилось, он женат, есть два киндера, но все скучно-обыденно, когда у меня, пусть и недолго, но на всю жизнь есть такая любовь.

Я знаю, в четырнадцатом году, пусть даже и меня уже не будет, ты — моя лучшая женщина на земле, будешь читать эти мои послания, несомненно плакать, а я там, на небесах буду смотреть на тебя и восторгаться — меня любит такая женщина!

Поверь, Варьюша, я всегда рядом с тобой — моя любовь, она никуда не денется, умирает только тело — душа нет! Моя душа, она так и будет всегда возле тебя. И ещё, знаю, скажешь — старый дурак, но верю, что мы с тобой ещё все равно встретимся. Пусть через вечность, я буду ждать!! Теперь о прозаичном: сын у меня родился совсем на меня непохожий, разве что глаза, но зонн неплохой, послушный, мы с ним с восьми его лет живем вдвоем — ушла от нас его мутти, сказала, что я очень равнодушный и холодный, и она не видит смысла жить с камнем. Мы с Николасом подумали и решили — не стоит нам искать другую фрау. Так вот и жили, етцт-сейчас он учится на фармацевта, будет продоложать наше с Паулем дело. Так вот получилось, я работал, он возле нас с Пашкой так и рос, зато досконально знает всю нашу работу.

Милая моя Варья, умоляю тебя — если ты все-таки читаешь эти мои послания, свяжись с Николасом, он предупрежден и ждет тебя. Сама понимаешь, в силу своего замкнутого характера, не смогу всё написать, что льется из души — у нас дома много чего для тебя хранится. Сейчас, в связи с тем, что годы мои стали немалые, я могу с полным основанием называть тебя „майне медхен“ — девочка моя, безумно любимая, я все эти долгие годы без тебя только и жил воспоминаниями, я так благодарен тебе за твою нежность, за твою красивую душу, за твою такую необыкновенную любовь. Ещё раз прошу — свяжись с Николасом, Колькой по-вашему. Его так Пауль зовет — Колька мой бегло говорит по-русски, и он очень ждет твоего звонка. Далее шли телефоны и адреса Николаса фон Виллова, а в конце приписка: — Варья, любил и люблю. Герби.»

Долго сидела Варя над этими письмами, точно также, как и Герби, осознавая, что выпал им необычный шанс, встретиться через время и полюбить так, как мало кому суждено. Одно только печалило — не суждено Герби узнать, что шевелится под сердцем у неё его продолжение — она тоже, как Данька и все мужики, очень надеялась, что родится сын.

Данька взял её за руку и повел спать, подоткнул одеяло, поцеловал в щеку:

— Спи, пусть тебе твой Герби приснится!

Поутру пошли на кладбище, прежде всего, навестить Лешего — великой души был человек, порадовались, что у Матвея растет внучек — вылитый Лавр, поставили ему, Никодиму, Пашке — Марии Ефимовны, Степану Абрамову, Родиону, чудо-доктору Самуилу — фронтовые сто грамм, помянули всех добрым словом, и были у них опять разговоры до вечера.

Игори, оба-пра суетились у мангала, Варя с Василем прошлась по Березовке, которую многие всерьез предлагали переименовать в Сиреневку.

Василь рассказывал, как они с Гринькой сажали первые кустики, как он до слез расстроился, когда несколько из них не прижились, как с каждым годом все березовцы стали все больше сажать у себя возле домов сирень, как он, став профессором, привозил новые сорта сирени из каждой командировки. Варя ахала, замирая от восторга, Василь же только улыбался.

— Мамушка ты наша, как же мы вас ждали — это же великое счастье, что мы дожили!! Панас вот себе установку дал давно — до четырнадцатого года дотянуть, а там, у девяносто два года и к друзьям пора уйтить!

Варя засмеялась:

— Он мне уже пошептал:- «Варюх, теперь нельзя пока помирать, надо дождаться, кого ты родишь, а то явлюся я туды, Герби твой первым делом спросить, як Варья. И как сказать, что беременная, а я не дождался, кто родится, непорядок.»

Василек засмеялся тоже:

— Серьезно всё как, но Панас прав — Герби должен узнать такую радость. Считается же, когда человек уходит, там он встречается со всеми, кого знал, а твой немец просто обязан узнать, что есть ребенок.

— Кто знает, как там, но будем надеяться — дохожу и родится нормальный малыш. Проверялась в Москве, было все в норме, сейчас вот через месяц, надо опять провериться.

— Варя, так у тебя же немецкая родня имеется, тем более фармацевт, не из простых, ты ему только заикнешься, он тебя тут же отправит на обследование. Он мужик неплохой, мы с ним долго общались, когда они здесь три дня были, тогда уже беспокоился, как-то ты его воспримешь, очень надеялся подружиться с тобой, Герби его четко воспитал!

Гончаров же пошел разговаривать с Аннушкой. Понимал он, что вот так, с бухты-барахты не делается, но ничего не мог поделать с собой — ему просто необходимо был увезти так похожую на его любимую, так мало побывшую ему женой, Полюшку. Братья — сыны его были в группе поддержки, сидели у калитки на лавочке, а Сергей Алексеевич с ходу ошарашил Аннушку, озвучив ей все свои мысли и доводы.

— Но, — удивленно смотря на него выговорила Аннушка. — Я Вас вижу в первый раз??

— Согласен, но Вы для меня та самая женщина, что нужна мне, необходима, я бы сказал. Я предлагаю так: увожу Вас с собой на недельку, посмотрите, что и как, заканчивается учебный год — переезжаете ко мне — приглядываемся, притираемся и женимся! Я одно могу твердо сказать — сделаю все, чтобы Вы ни минуточки не пожалели об этом. Мы уезжаем завтра, я надеюсь, Вы согласитесь! Аннушка, мои… — он запнулся, — ребята уже все продумали и порешали с Вашим директором, Андрей согласился заменить Вас на недельку. Знаете, вот редко, но так бывает — увидишь человека и в тот же миг понимаешь — Моё! У меня именно так случилось.

— Я должна подумать, хотя бы с дядями посоветоваться!

— Да вон они, на лавочке сидят!

ГЛАВА 20

На следующий день уезжали гости дорогие более полным составом, чем приехали. Гончаров, едва сдерживающий счастливую улыбку, аккуратно ухаживал за смущенной Аннушкой — уговорили-таки братья Гончаровы её рискнуть.

— Аннушка, ну что ты теряешь, абсолютно ничего, а скорее всего, Сергей и есть твоя судьба, сама же знаешь, и по семь лет дружат, а через полгода после свадьбы — ботинки врозь. — Говорил ей более прагматичный Андрей. — Наш ба… — он запнулся, — Сергей — мужик серьезный, ветра в голове нету. Съездишь, посмотришь сама, он же принуждать тебя не будет, а мы только порадуемся за тебя.

— Дядь Андрей, страшновато!

— А не попробуешь, всю жизнь жалеть станешь! Милая племяшка, мы все учимся на своих, и только на своих ошибках. Соглашайся. Хватит тебе сидеть в деревне, — что было, то было, гляди вперед.

Вот и решилась Аннушка. Игорек же забрал на пару недель свою старенькую шуструю Степушку, очень ему хотелось показать, где и как он живет, да и пусть через столько лет, но порадовать свою старенькую:

— Раз не довелось в то время, пусть хоть сейчас мое внимание в полной мере ощутит. Вон сколько мне потомков нарожали девки мои!

Гриня и Василь клятвенно обещали приехать, после того, как наведуть порядок в саду и огороде.

— Ребяты, я вам ешче и надоем, у каждого по неделе поживу!!

Игорь шутливо закатил глаза:

— Ты ж меня за неделю уморишь своим любопытством!

— А назвался груздём! — смеялся счастливый Гриня.

— Приезжай, шпендель, ждать будем все!

Осторожно и бережно обнимали Панаса, тот сразу сказал, что не приедет к ним — тяжело ему уже куда-то ездить, кроме Раднева, но вот звонить им и ждать их хоть по одному, хоть на пару дней — это будет постоянно.

— Варюх, жду результата по Германии, не тяни!!

Стоял их партизанский командир и печально глядел вслед уехавшим, но сейчас он твердо знал — кто-то да примчится по первому зову, нет уже той неизвестности, что грызла его столько много лет — боялся он, что не вернулись тогда его дорогие друзья в свое время, мало ли.

Но разве Гриня даст долго грустить, у того как моторчик завелся, дед просто помолодел, суетился и шумел пуще прежнего, даже привыкшая за столько лет жена отмахивалась полотенцем:

— Уйди, аспид, утомил уже!

Варя колебалась, но сын думал недолго.

— Давай, я наберу номер, скорее всего, будний день, и он работе.

Набрал номер, ответила женщина, что-то спросив по-немецки:

— Битте, герр Вилов! — сын включил громкую связь, ну, не знал он немецкого, английский немного, да.

— Мам, подсказывай! — шепнул Данька.

Секретарь поинтересовалась:

— Вас вюншен зи?

Отвечай:

— Их хайсе Даниил Ушков аус Руссланд. Их мёхте битте господин фон Виллов шпрехен.

— Айн момент!

И через минуту в трубке послышался приятный баритон, четко произнесший по русски:

— Добрый день, Даниил, слушаю Вас?

— Добрый день, господин фон Виллов, я звоню по поручению своей матушки — Варвары Федоровны Ушковой.

— И что хотела сказа… Майн Готт! Фрау Варья?? — закричал в трубку немец. — Дас ист фантастиш!! Извините, забылся, та самая фрау Варья? Где она, что с ней, Вы можете сейчас сказать??

— Она рядом, с ней все хорошо.

— Майн Готт! Майн фатер, мой папа, будет глюклих! Могу я разговаривайт с фрау Варья?

— Да, передаю трубку.

— Здравствуйте Николас!

— Варья, Варьюша, неужели это Вы? Мы столько много лет ждать с фатер!! Где вы есть, я через пять ден приеду, много надо говорить, не по телефон. Вы меня встречайт аус Москва?

— Да, конечно!

Николас, мешая русские и немецкие слова, ещё раз повторил, что ему надо филе-филе говорит за фатер, и он через пять дней прилетит, несмотря ни на что.

— Ну что, мам?? Будем готовиться немецкого родственника встречать?

— Страшновато что-то, Дань!

— Ха, там не боялась, а сейчас, в мирное время коленки задрожали? Не боись, Варвара Федоровна — мы на своей земле!

В аэропорт Варя не поехала, что-то разбушевался маленький фон Виллов в животе, и Данька категорически велел ей лежать и не дергаться. Напечатал на большом листе фамилию Николаса и уехал встречать.

Варя полежала, ребенок успокоился, она потихоньку занималась приготовлением фирменных своих блюд.

Часа через четыре с половиной стукнула дверь, и сын с порога шумнул:

— Мам, встречай гостя!

Вытерев руки, она вышла в коридор, немец во все глаза рассматривал её.

— Вот Вы какая, фрау Варья — любовь всей жизни моего фатера. Позвольте Вас обнимать? — Он осторожно приобнял Варю, а потом изумленно уставился на её уже заметный животик, сначала не врубился, посмотрел на её лицо, опять на животик, и вдруг до него дошло:

— Ва… Варья, дизе… — он не находил слов, — … это… то, что я могу думат? Майн фатер — ист фатер этот киндер??

— Да!

— Майн Готт! — немец часто заморгал глазами. — Это есть невероятно!!

— Проходите, Николас, разговор будет долгий, давайте за стол сначала!!

— Найн Николас — меня фатер и Пауль Колья звали, и для вас я — Колья.

Накормив мужиков, пошли в зал вести долгие разговоры. Николас приехал с драгоценными для Герберта рисунками — он после войны, уже не опасаясь никого, нарисовал много Вариных портретов, по памяти, все эти рисунки бережно хранились в семье.

Варя принесла фотографии из того времени, вот и сидели оба с глазами, полными слез. Варя ахала и утирала бегущие слезы, узнавая себя на каждом рисунке. Она на них выглядела неправдоподобно счастливой, на одном только рисунке она была нахмуренная и печальная.

— Фатер говорил — в день расставаний.

Николас бережно гладил рукой фотографии своего молодого и счастливо улыбающегося отца:

— Он такой редко быть, все больше закрыт! — печально вздохнул сын. — Но как я счастлив, что Вы есть и я увидеть Вас.

Долго говорили обо всем. Варя рассказывала о молодом Герби, Николас о совсем взрослом фатере. Он рос с дедом Руди, который тоже часто и тепло вспоминал Варью-Барбару, а ещё у Николаса был дед Конни — Конрад, который жил в Швейцарии, внук каждое лето жил у него, уже в восемь лет лихо умел кататься на горных лыжах. Одно время подумывал о профессиональной карьере горнолыжника, но надо было продолжать дело отца и дядь Паши. У Краузе были две дочки — ни одна не пошла по стопам отца, вот и пришлось Ники отдуваться за всех. Но лыжи он и сейчас не бросает.

— Вот приедете ко мне, будем с Даня осваивать горные лыжи, да и маленькому фон Виллову тоже предстоит научиться!!

Их фатер — Герберт даже получше многих молодых лихо скатывался с крутизны.

Николас прилетел на три дня, но узнав про ребенка, развил бешеную деятельность, повезли с Данькой сразу же делать Варе загранпаспорт. Затем Николас долго и дотошно разговаривал с гинекологом, уточнял все нюансы Вариной беременности, попросил сделать все выписки из карты для того, чтобы немецкие коллеги могли посмотреть более ранние результаты наблюдений, а вечером огорошил их с Данькой.

— Варья, тебе надо стать моя жена.

— Зачем? — недоуменно спросила Варя.

— Твой киндер-есть сын майн фатер, надо обеспечивайт его жизн, надьёжно, официально он будет фон Виллов и наследник своего отца и брудер, то есть брат. Я ест не молодой, дети у меня нет — официально он будет майн син или медхен, и имя ему будет как и фатер — Герберт. Я не стану настоять за переезд аус Дойчланд, но малиш будет фон Виллов, как то и должен быть!! Варья, надо думать, Даня, помогайт в решении. Когда я есть волновался, путаю слова, но самый лучший вариант — мой.

— Я не знаю… — растерялась Варя. — Надо подумать, созвать своих, ум хорошо, а шесть лучше.

— Гут! — кивнул Николас, не допуская мысли, что его малыш или малышка будут какие-то Ушковы — только фон Виллов, иначе фатер его не простит.

— Но, Николас, как ты объяснишь своей жене?

— У меня нет жена, была фрау, но ушла к молодой манн, я есть один.

Варя созвала своих всех на разговор. Мужики, особенно Гончаров и Николаич, дотошно выспрашивали Коляна — тут же окрестил так его Игорь, обо всем, тот и злился, и смеялся, и восторгался:

— Я много знайт русские люди, но вы есть особенны, немного не такие.

— Это потому, что мы в том времени побывали, сильно наше мировоззрение изменилось после всего увиденного и пережитого. Сам понимаешь, лихое было время.

— Да, фатер иногда загте, но не много, грустны был сразу. Теперь я понимайт! Варья есть не-на-гля-дная для фатер.

Посидели, поговорили ещё и сделали все однозначный вывод:

— Надо соглашаться на такой вариант, Варюх, для ребенка — это как подарок с небес, кто знает, как масть пойдет, сколько ты проживешь и Колян. Да и его в любой момент может какая-нибудь ушлая молодка окрутить, сама знаешь, седина в бороду, она покоя не дает, а тут все останется Гербертовичу, да и в нашей непонятной и непредсказуемой жизни у пацана будет копейка на учебу, на семью. Мы же не дадим ему вырасти мальчиком-мажором, сказали уже тебе — все в крестные пойдем. Да и родишь в браке с немцем — запишешь его Гербертом, там это имя привычное, — рассуждал Ищенко.

— А если девочка?

— Гербертиной покличем! — засмеялся Игорь. — Вот поедешь с Коляном, обследуешься еще раз, мало ли, для подстраховки. Не, вариант замечательный, твой сухостой — мужик, не зря аналитиком был!

Вот и договорились. Данька идет в конце июня в отпуск, и они сразу летят в Германию, в Ганновер, а там по ходу дела, если патологии нет, значит, Колян везет их в Швейцарию, в домик деда Конрада. Посмотрят заодно и Швейцарию, интересно же.

Николас улетел нагруженный русскими хлебосольными фройндами как езел-осел.

Варя с Данькой сделали шенген, и в конце июня полетели к немцам.

Николас развил бурную деятельность, сразу же потащил Варю регистрироваться, затем была шикарная клиника, где Варе пришлось пробыть неделю, все было в норме, ребенок развивался нормально и самое главное — это был МАЛЬЧИК!!

Вот тут Варю пробило на слезы.

— Дань, а ещё бы он на папу походил…

Данька, пока она лежала на обследовании, облазил весь город, побывал где только можно. Николас с удовольствием показывал и рассказывал о достопримечательностях города, сын надолго зависал над старинными зданиями — очень уж ему нравились здания, выстроенные в готическом стиле — Старая ратуша, Новая ратуша, рыночная площадь, шикарный Большой сад по образцу Версальского, все фотографировал и показывал Варе.

После столь приятного известия и выписки, через два дня поехали в Швейцарию, там опять было много нового и интересного, а потом Варя пошла в банк, где Герби арендовал ячейку для неё.

Набрав цифры — шифр, тот день, когда Герби «сошел с ума», Варя вытащила красивую шкатулку, тяжеленную, сделанную сундучком. Повертела её, постучала по ней, нет, не дерево, кость, похоже, слоновая, сдерживая судорожный вздох, открыла и зависла…

Аккуратно упакованные футлярчики и коробочки с вложенными в каждую небольшим листком бумаги и рукой Герби написан год, как называется, где купил… начиная с Вариного рождения и так по двешестой год.

Герби каждый год добавлял в шкатулку украшения для либен фрау.

Зная её любовь к серебру, он оставил много различных колец, цепочек, кулонов, сережек и особенно любимых ею жестких браслетов. Были так же комплекты из золота обычного и белого. Герби шутливо признавался в своих записках, что стал настоящим охотником за такими вот подарками для Варьюши — объездил весь Восток и Индию, и очень надеется, что хоть что-то да понравится ей. Варьюша сидела, осторожно перебирала все это богатство, примеряла колечки, браслетики, и горько-горько было у неё на душе. Для неё это время без Герби оказалось вечностью, от жуткой депрессии и тоски спас только ребенок, а каково было её Герби всю жизнь — шестьдесят долгих лет жить с такой тоской? Работа, заботы, сын, а вот здесь и сейчас, перебирая с такой любовью собранные для неё вещички, она пронзительно поняла, как одинок был Герби.

Сверху лежал отдельный листок, последний, написанный Герби:

«Варьюша, здесь все, что я хотел бы и желал тебе подарить, не отдаю только того ангелочка, что ты мне подарила. Он всегда со мной, частичка твоего сердца для меня. Люблю, Герби.»

Было Варе не до красот, после посещения банка она не рыдала, но так тошно было на душе.

— Дань, поехали домой, а?

— Я тебе тоже это хотел предложить, дома и стены помогают, да и твои мужики ждут не дождутся тебя с маленьким Герушкой.

Как ни старался Николас, расписывая преимущество родов в Германии или Швейцарии, Варя, успокоившись при подтверждении, что ребенок здоровый, рожать настроилась только дома, поясняя, что среди своих будет намного легче.

В аэропорту их встретили Гончаров с Игорем.

— Варюх, что-то виду тебя бледный! — высунулся Игорь.

— Ага и уши холодные! — Притягивая его за уши и целуя в щеку, ответила Варя. — Устала просто, чай не молоденькая, да и больницы-разъезды утомили.

— Не, она Швейцарию посмотрела, утомилась! Все бы так!! — осторожно приобняв Варю за спину Игорь бережно повел её к машине.

— Ну, рассказывайте, чё-почём! — едва вырулили на шоссе, попросил Сергей. — Мы специально тебе не звонили, ждали сюрприз.

— С малышом все хорошо, все показатели в норме, должен родиться здоровый… — Варя затянула паузу, — мальчик!

— А мы тебе что говорили? Значит, будет Герберт Гербертович? А фамиль?? — тут же поинтересовался Игорь.

— Фамиль тоже папкин будет, потом чтобы не было лишних заморочек у ребенка. Колян что говорит?

— Колян есть глюклих, счастлив то есть, безумно, его фатера продолжение родится.

— Мужик, хочу сказать, с понятием, вон, как сразу Варюху принял, другой бы, мало ли, жадноват оказался.

— Игорь, он старше меня, наследников прямых, кроме нашего малыша нет, есть там какие-то кузины и кузены. Но он их только понаслышке и знает. У вас что?

— Да вот Серегу через две недели пропиваем!

— Уговорил? — улыбнулась Варя.

— Старался! — кивнул Гончаров. — Смог вот доказать, что именно она для меня… после Пелагеи, именно то — самая нужная. Мамка радуется, уже пару внуков ждет, говорит, что не против и сразу на двух.

— Где будем свадьбу делать? Здесь, потом поедем в Березовку, там со своими отметим, ты как?

— Нет, ребятки. Я теперь как баржа тихоходная, ни поплясать, ни выпить чуток, вы уж без меня, чуть больше двух месяцев остается, не хочу нечаянно растрястись или ещё чего. Я с вами здесь попраздную, а в Березовке наши поймут.

Сергей, взвесив все за и против, просчитав и прикинув все, согласился работать в паре с Пчеловодовым, уж очень необходим был городу этот мусороперерабатывающий завод, да и приезжали уже заинтересованные люди из других регионов страны. Кто-то интересовался строительством, кто-то интересовался продукцией, что будет производиться из отходов, ну и плюс, конечно, большой вклад в экологию города.

— Серенький, ты умница, я в тебе и не сомневалась даже!

Серенький улыбнулся:

— Варь, эти десять месяцев, они из меня все понты и дурь выколотили, я теперь без всякого пафоса и громких слов могу сказать — знаю цену жизни. Наши в Березовке не то что подзабыли то время, просто сгладилось кой чего за давностью лет, у меня это совсем недавно было, сны все больше из того времени снятся — то поезда взрываем, то к речке пятимся, отстреливаясь. Но одно скажу — появись возможность вот так теперь — побывать в том времени — ни за что бы не отказался!! Оно того стоило!!

Довезли Ушковых до дому, договорились в выходные поехать на дачу к Ищенко, ждал старый друг Варю, очень ждал, шашлыки готовил свои фирменные. Собрались все, долго решали и прикидывали, что подарить молодым на свадьбу, потом решили — путевку куда-то на острова в океане, пусть будет сладким медовый месяц, вернее послемесячье. Путевку взяли на октябрь, когда здесь уже осень вовсю, а на Бали тепло и лето продолжается!

Аннушку взяли в оборот жена Ищенко и Костины сестры — ездили по всем салонам свадебных платьев, выбрали очень красивое. Гончаров, приехавший за невестой к Варе — все надо было соблюсти, увидев её, даже замер от восхищения, хороша была она, ой, хороша.

Свадьба получилась веселая, шухарная, отличились три бабули: Стеша, Евдокия — настоящая бабуля Игоря и Евдокия — дочь, плюс Калерия Ивановна. Эти старушки-веселушки замучили Сергея загадками с подтекстом, стребовали с него громадный выкуп, пели хулиганские частушки, лихо отплясыали, мужики, побывавшие в лихолетье, тоже не ударили в грязь лицом. Только Варя с завистью смотрела на веселые пляски, она тоже отличалась разудалым поведением, но сейчас она была в не той форме. За неё отрывался Данька, откуда что взялось в сыне — веселился и отплясывал во всю мочь, до мокрой спины их Николаич. А Гончаров просто не мог отцепить руки от своей теперь уже жены. Прилетел на свадьбу и Николас. Он удивлялся, восторгался, кричал «Браво» и, постоянно подбегая к Варе, шумел ей на ухо:

— Русская свадьба — это вундершён!!! Невероятно, восхитително!

После свадьбы он сказал:

— Варья, сейчас я понять, варум ты хочешь родить дома! Вы есть невероятный люди.

Данька посмеивался.

— Это ты мамку не видел не беременную, та ещё затейница!

Подходил сентябрь, Варя совсем погрузнела, но упорно ходила каждый день погулять, хоть немного, вокруг дома, сыночек давил на диафрагму, и Варя тяжело дышала. Она ни разу не пожаловалась на отеки, на ноющую поясницу, принимала все неудобства спокойно, ведь вот-вот должен родиться малыш.

Присмотрели с сыном коляску, кроватку — уговор был, как только родит, тогда все и купит сын, мало ли, в Варином возрасте заопасаешься. За неделю до срока Данька с Ищенко отвезли её в Москву, должна была рожать под непрерывным наблюдением.

Уже подъезжавшему к дому Даньке позвонила Варя.

— Вот, точно что-нибудь забыла! — проворчал сын. — Да, мам?? Что забыла, где лежит?

— Сынок, — каким-то слабым голосом ответила мамка, — я тебя поздравляю, с братиком!!

— Как с братиком? Тебе ведь через неделю, — ошарашенно проговорил сын, и услышал далекий детский плач. — Мам, правда? Мам?? Что, мне к тебе ехать?

— Не надо, завтра лучше!

— Мам, какой он?

— Ох, сынка, портрет своего папы, темненький, глаза отца, носик тоже, длинненький, пятьдесят пять сантиметров, вес три семьсот пятьдесят. Пищит так забавно.

— Мам, а ты?

— Да ничего, устала только! Обещают завтра сыночка принести кормить, сейчас вот лежит у меня на животе, попискивает. Николасу сообщи!

Мужики завалили Варю сообщениями, а Ники в Германии, поговорив с Данькой, собирался в Россию, надо было оформлять ребенка-братика на себя, так вот и записали в свидетельстве о рождении — Герберт Николаевич фон Виллов.

Двухдневный младенец стал единственным наследником фармацевтической фирмы. Самому Герушке-младшему до этой информации было ой, как далеко, и ой, как все равно, он жадно тянул мамкино молочко, а Варя не отрывала взгляда от маленькой копии её любимого.

Малышок даже хмурился как папа. На выписку приехали все, всем хотелось подержать малыша, зародившегося в том далеком времени, и стал этот маленький мальчик живым напоминанием всем им. Николас аж задохнулся, увидев в спящем малыше черты своего фатера, не смог сдержать слез.

— Варья, я не знай, что можно сказать, данке, филен данк!! Майн Готт, майн кляйне брудер!!

Брудер, не реагируя на восторженные охи своего ой какого старого брата, спокойно спал. У Николаса его осторожно взял второй брат — Данька.

— Мам, какой маленький!

— Данька, ты ещё меньше был! — улыбнулась Варя. — Вырастем, будем как папа.

Подрастал маленький Герушка, радовал маму, братьев, таких взрослых для него, и шестерых дядей. А Варя нет-нет да и печалилась, смотря на своего неожиданного, но такого невозможно любимого сына, частичку своего далекого Герберта.

Малыш рос крепеньким, Варя посмеивалась:

— Зачат был в экологически чистой обстановке, вот и, тьфу-тьфу, не липнут к нему всякие простуды!!

К маю собирались на денек съездить в Березовку — сильно стал сдавать Панас, очень просил привезти Гербину копию, посмотреть на мальчонку. — Дань, ты у меня что, так и будешь старой девой ходить? — не в первый раз спрашивала Варя сына. — Мамуль, я ещё вьюнош, успеется. Вот малявку лет до трех повоспитываю, тогда, может, и задумаюсь. Опыта наберусь колоссального — честно, я иной раз думаю, что он мой сын, а ты наша бабуля.

— Отец-одиночка, ага?

Ники прилетевший в марте, не отходил от малыша, потешно сюсюкал с ним, малыш заливисто смеялся и махал ручками, а Николас от восторга вытирал слезы.

— Варья, я безумно-безумно рад, есть продолжений наш фамилия, малиш совсем одно лицо с фатер! Твердо говорить — учиться Герби будет аус Дойчлянд.

— Ники, ему всего полгода, до учебы, как до Китая пешком!

— Дизе мой желаний — малиш будет, как ето? Полиглот, цвай язык — ист родной — дойч и руссиш, унд инглиш, унд франсе… — размечтался Николас.

— А может у Герушки совсем не будет способностей к языкам? Найн, малиш есть фатер, а фатер был гроссаналитик и много… много…

— Знающий, — помогла ему Варя.

— Я, зо. Так, так!

Герушка, привыкший к постоянному многолюдью, совсем никого не боялся, охотно шел ко всем на руки, но выделял из мужиков — совместных крестных Николаича и громогласного Игоря.

— Варюх, я его вот подбрасываю, а сам думаю, что вот это, вроде как, мой дитенок, оставшийся там. Умом-то понимаю, а все равно не догоняю, что семьдесят почти лет проскочило! Счастливые мы все-таки, повоевать успели и к себе вернулись, одно фигово, наши все старенькие стали! Ладно, вот Гончары ещё родят, Костька пока не хочет детей рожать, но ведь соберется, Ивана дочка месяц как беременная, внука хотят, а ему хоть кого, рад до невозможного! Так что и там, и тут успели, но тебе Варюх, больше всех подфартило — вот он, маленький шпаненок, чудо-чудное, дитя, как бы это сказать-то..?

— Межвременное?

— О, точно! Подрастет, ведь, поди, не поверит, что папка у него, аж в каком году рожденный, Варь?

— В девятьсот четырнадцатом.

— О, сто лет ровно прошло, и сумел его после того, как ушел на небо, родить!

Жизнь у вернувшихся вошла в привычное русло, только вот спали все мужики тревожно, не отпускало их пережитое, никак. Посмеиваясь сами над собой, утешали друг друга:

— Ну лет через пяток устаканится все, будет, как кино какое вспоминать! — предположил Ищенко.

— Не, мужики, — мрачнел Шелестов, — ни фига не забудется. Сгладится немного острота, да, а забыть… не, не получится!

Панас дождался-таки маленького фон Виллова, нагляделся на него и в июле, завершив свои земные дела, ушел.

Гриня, убитый и постаревший, горестно приговаривал:

— Панаска, як жеж я без тебя-то? Осиротел совсем!

А на поминках, встав, попросил правнука Панаса, Макара:

— Макарка, а включи-ка дедову любимую, и, услышав слова: — «Настанет день, и с журавлиной стаей я поплыву в такой же сизой мгле, из под небес по-птичьи окликая всех вас, кого оставил на земле…» — горестно всхлипнул:

— От, знаю, что жизню большую прожил, а все одно внутри пекёт, ох, як мне яго не хватать станеть!

Из дивовцев не приехала только Варя — у Герушки резались зубки, он температурил, и мужики категорически не желали их брать с собой. Варя тоже поплакала, но пищащий малыш не давал долго грустить.

В Германии переживал брат по существу и папа по документам, Николас. Он среди мужиков прочно заслужил прозвище «Немецкая наседка».

— Пусть будет так! — кивал головой Колян. — Но майне кляйн брудер ест мой жизн!!

Брудер крепко стоял на ножках, пытался делать шажки, держась за диван, или скакал в ходунках, загоняя кота под кровать или кресло, очень любил Даньку — у них случилась огромная взаимная любовь, старший тоже обожал с ним возиться.

Варя, у которой в глубине души имелась подленькая такая мыслишка, твердо теперь уверилась, что не станет её когда — чай, не молоденькой родила малыша — сыночек, капелька Герби, не будет брошеным. Данька однозначно заменит Герушке и её, и отца.

Грело её душу, что мальчишки, оба, не будут испытывать нужду. Из всех собранных за эти годы Гербертом украшений, она взяла совсем немного, остальные так и лежали в ячейке.

Одно только колечко, подаренное и надетое когда-то в сорок третьем на палец её самым лучшим мужчиной, она носила постоянно.

Маленький любил крутить его на пальце, пытался утащить в рот, и сердито ругался, когда мама не давала. Надо было видеть, как он хмурил бровки, смотрел исподлобья и сердито выговаривал ей на своем, на детском языке…

Четко говорил: мама, дядя, Даньку звал — Няня, Ищенко же, единственный из всех (гордо задирал нос) удостоился слова — дедя.

Мужики купили ему большую машину. И рычал сынок, крутя руль в ней постоянно, Данька хохотал:

— Объездил наш мужик уже весь мир на своей крутой тачке!!

А сам прикупил ему крутой мотоцикл, стоящий до поры до времени в коробке и вызывающий такой повышенный интерес Герушки. Он постоянно пытался своими пальчиками проделать какую-то дырочку в коробке — интересно же.

Хулиганил сынок, то стучал чем-то, то рассыпал по полу муку, — нечаянно, по давней привычке, оставила мамка её внизу на полке, а любопытный ребенок в минуту рассыпал её и, сидя посреди этого безобразия, с упоением посыпал себе голову, заливисто смеясь при этом.

— Мам, внешне он на отца похож, а по хулиганству сразу видно — русская душа растет! — посмеивался Данька. — Немцы, они с рождения к орднунгу привычные, а наш — шпанюшка.

За неделю до своего дня рождения пошел сынок, конечно же, первые шажки были к обожаемому братику. Данька потом долго крутил и подбрасывал вопящего от восторга Герушку.

— Мам, точно, летчиком будет, совсем ничего не боится!

Ребенок и на улице, на нетвердых ещё ножках, пыхтя и сердито отталкивая мамины или братовы руки, лез к горке — ему непременно надо было залезть на лестницу самому. Важно восседал на прогулочном велосипеде, который везли взрослые, и улыбался всем.

— Солнышко наше ясное! — звала его Варя.

Она не обращала внимания на нет-нет ехидные замечания соседок по подъезду, они-то знали, что Варя уже на пенсии, а мамочки, гуляющие в ближайшем скверике, считали, что ей нет и сорока.

— Дань, ты как с девушками?

— Мам, все нормально, не переживай, вот мелкого немного вырастим и женюсь, хотя меня иной раз за отца-одиночку принимают. А я и не отказываюсь.

Гончарову Аннушка родила девочку, Полинку, похожую на маму и его Пелагею, и не было счастливее отца. У Ивана Шелестова родилась, вопреки всем прогнозам и ожиданиям — дочка принципиально не делала УЗИ, внучка. Ставший дедом, наоборот, сиял и восхищался:

— У меня же фея маленькая родилась, такая нежная, я бантики умею завязывать, здорово! Варь, может, они парой станут?? — Ага, парой хулиганчиков. Одному-то не так весело шкодить, а ещё Гончарова прибавится, ох весело с ними будет!!

Николас звал Варью с сином в Дойчлянд, но она твердо сказала, что до двух лет ребенка не рискнет на самолете везти.

Зато Данька, два раз ездивший на недельку к Коляну, успел смотаться в Прагу и во второй приезд неделю покататься на горных лыжах. Он так азартно описывал эти головокружительные спуски, что на католическое Рождество с ним рванули Игорь и Костик с женой, места, где остановиться — хватало, имелся у Николаса домик дядюшки Конрада, опять же когда-нибудь становящийся собственностью мелкого фон Виллова.

Пока же мелкий пыхтя осваивал маленькую шведскую стенку. Иной раз шлепался на попу, потирал её: — Гела бо-бо! — и опять упорно лез на неё.

— Вот, это — точно немецкая черта у него! — не сомневались мужики.

На Победу, уже совсем большенький Герберт фон Виллов-второй, сидя на широких плечах своего обожаемого Дяни, старательно держал в ручках портрет молодого мальчика — Вариного дядюшки Никифора. Все дивовцы шли рядом, для них шествие в бессмертном полку было не просто пройти от Мемориального Парка до другого Парка культуры и отдыха, для них это было истинной встречей с теми трудными годами. Каждый нес портреты, на которых были их погибшие или уже ушедшие из жизни друзья из тех суровых, страшных лет.

Шли в Полку все: Лавр-Леший, Матвей и Иван-младший, молоденькая Пелагея, бородатый командир Панас, казлось им, дивовцам, что они совсем рядом и вот-вот прогудит своим густым басом Леший:

— Ребята, Варя, айдате, картошка стынет.

И они дружно усядутся за деревянный стол, сколоченный из широких дубовых досок, а после картошки пойдут у них разговоры обо всем — мужики будут рассказывать о будущем, а Лавр Лаврицкий про свою молодость, которая прошла при царе-батюшке.

Маленький Герушка в сползшей на глаза солдатской пилотке, отдав фотографию маме, махал зажатыми в ручке цветочками. А потом вместе с Дяней, держась за его надежную руку, поднес цветочки старенькому с палочкой дедушке.

— Деда, на!

А деда ласково гладил малыша по плечам и благодарил.

Первый этот праздник Победы отмечали дома, в Березовку не поехали, на этот раз Гриня и Василь приехали к ним. Сергей купил дом в пригороде. Смеясь, сказал, что планирует как минимум четверых деток, к тем своим двум старшим сыновьям, и пусть растут не в квартире, а в доме.

После шествия поехали всем большим коллективом к нему. И был день Победы — радостью со слезами на глазах. Мужики и их Варюха стали такой сплоченной командой, не на словах, а на деле.

Когда понадобилось жене Ивана дорогостоящее лечение, собрали необходимую сумму. Николас-Колян сумел договориться о внеочередном обследовании, а потом и об операции в Германии, искренне переживали все, а потом шумно радовались — все прошло успешно. Они не считались, кто и сколько дал, знали, каждый дал, сколько конкретно смог.

Как-то незаметно влилась в их коллектив бабуля Игоря, никак поначалу не осознававшая, что вот этот раздолбай хулиганистый, её внук, побывал на войне и даже был ранен.

Дивовцы теперь хорошо понимали нежелание фронтовиков рассказывать подробности, слишком тяжело было вспоминать, даже им.

— А тем, кто провел всю или не всю войну в окопах, на передовой, только за одно это надо было давать медаль — «За мужество!!» — выразил общую мысль Николаич.

Он после сороковых так и не поправился, остался стройным.

— Помогла оккупационная диета, совсем жир не завязывается. Варюх, нам с тобой больше всех повезло, пока не стареем, я честно думал, если домой вернемся — станем глубокими стариками с тобой. А ты вон с Данькой как брат и сестра смотритесь.

И все шестеро по-особому относились к общему крестнику, Геруньке, это же живое напоминание им — мальчик из другого времени.

А мальчик, заливисто смеясь, качался на карусели, покрикивая на Ищенко:

— Дед, исё. Высе!

— Ох, Варь, какой не только тебе — всем нам твой жердяй-немец умудрился подарок сгондобить, мальчонка-то всем очень дорог! От ведь чудо-чудное!! — вздохнул Гриня. — А и жаль как, что Лешай не знал об этом, от бы кто провел… як, Василь, сказать-то?

— Параллели, Гринь.

— От, их самых, от царского охвицера до, считай, космонавта, а точно, им, поди, станет, ничаго не боится ребятёнок. Варь, немец-то навроде спокойнея был??

Варя улыбнулась:

— Он без мамки рос, его так не баловали, а у нашего, два взрослых брата — оба балуют, дед Серега туда же, — кивнула она на Ищенко, — да и дядюшки рядышком. Одна мама только и ругается, да, малыш? — подхватывая своего сыночка на руки, спросила Варя. — Как мама ругается?

Мальчонка погрозил пальчиком:

— Низззя, по попе, аяяй!

Зазвонил телефон, Варя ответила, и Герушка, услышав голос, радостно закричал:

— Коя, Коя, ивет!

— Привет, кляйн брудер, привет Герби!

— Вот, так и общаемся, на смеси двух языков. Кто бы мог такое представить, когда я первый раз фон Виллова увидела?? Это же замороженный судак был, а сейчас, вот, прыгает маленькая копия!

— Да, подарил нам кто-то незабываемое, — вздохнул Иван, — мы везунчики, в сорок третьем нас назад выкинуло и через два месяца увидели своих, им-то сложнее пришлось, семьдесят лет ждали и верить почти перестали, что мы были на самом деле.

— Неправда твоя, что не верили, боялися не дожить! — сказал Гриня, — дед Леш, когда совсем старый стал, гаворил: «— Гринька, дождися наших, скажешь им, што я их очень сильно уважаю, они настоящие русские люди и горжуся, что знавал их.» Вот! Запомнил слово в слово!

— Гринь, нам по-другому было никак, мы же все знали, что сорок пятый будет победный. У всех в семьях фронтовики, как было иначе?? Игорю свою героическую бабулю позорить, Варе — дядюшку молодого совсем, Николаичу отца родного? Да и трудно представить, что среди нас гниды бы оказались, удавили б наверное по-тихому, сказав, что так и було! — задумчиво ответил Гончаров. — Знаешь, Гринь, те испытания, они нас как бы обтесали, всё лишнее свалилось. Если только у Ивана, его — лишнего-то и не было, повидал он уже войну. А мне, я могу твердо сказать — мне такой урок точно был необходим. Сами видите, что тут много говорить? Здорово заиметь сразу столько надежных, непродажных братьев и сестричку. Вы все семья моя — самое ценное, и не боюсь сказать, это самое дорогое в моей жизни. Я на самом деле счастливый, у меня столько вас много есть.

— Да и у нас точно так же! — подтвердил Игорь. — Везуны мы, ребята!

Послесловие

Самая трудная и самая моя любимая история подошла к концу, и писала я её ровно год. Каждая прода — это кусочек моей души, это мое бесконечное уважение и восхищение всеми, кто жил и выживал в те трудные, суровые времена. Обычные простые люди, такие разные в мирное время и такие сильные в трудную, лихую годину. Мои «Сороковые, Роковые..» — попытка выразить свою искреннюю благодарность всем — и погибшим, и живым!! Горжусь тем, что внучка, дочка и племянница фронтовиков!!

С НАСТУПАЮЩИМ ВЕЛИКИМ ПРАЗДНИКОМ ВСЕХ!!

С ДНЕМ ПОБЕДЫ!!

Я знаю, никакой моей вины

В том, что другие не пришли с войны,

В том, что они, кто — старше, кто — моложе

Остались там…  И не о том же речь,

Что я их мог, но не сумел сберечь.

Речь не о том, но все же, все же, все же…

Content

Михайловна Надежда
СОРОКОВЫЕ… РОКОВЫЕ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6. с элементами фэнтези…

ГЛАВА 10

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

Послесловие