Лариса Исарова

ЗАПИСКИ СТАРШЕКЛАССНИЦЫ

ПОВЕСТЬ

ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ!

Эта повесть о твоей современнице, о ее жизни, ее отношениях со школьными учителями, с товарищами, с родителями.

Надеемся, что эта книга найдет у тебя отклик.

Напиши нам по адресу: Москва, А-47, ул. Горького, 43. Дом детской книги.

Рисунки А. Солдатова

У нас появилась новая учительница по литературе — Марина Владимировна; кажется, воображала. Она заявила, что не признает ответов по учебнику, ей, видите ли, обязательно нужно знание текстов. А когда в классе начали галдеть, она так иронически усмехнулась, слегка приподняв брови, что самые нахальные мальчишки унялись. Хотя ей не больше двадцати пяти, ходит она неторопливо, обожает выразительные паузы. Задаст такие вопросы, что человек теряется, а она чуть улыбается краешком губ, точно перед ней законченный дурень, и вообще строит из себя опытную, пожилую учительницу.

Меня, правда, она не трогала, пока я не сдала ей сочинение о Чацком, содранное из разных критических статей. Мама считает, что мне необходима «эрудиция», и притаскивает мне из своей библиотеки уйму книг о всех писателях, которых мы зубрим по программе. И даже закладки делает для меня в нужных местах, даже цитаты отмечает галочками — могу сдувать все готовенькое. И сходило, пока не появилась эта Марина. Короче, вернула она мне сочинение и сказала, что для восьмого класса работа, в которой нет ни одного своего слова, кажется ей «дебильной».

Я не сразу поняла и не обиделась, а дома посмотрела в словаре и взвилась. На другой день вызвала ее из учительской и говорю: «Я теперь знаю, что такое «дебильная» работа».

А она не смутилась:

— Лучше поздно, чем никогда, услышать правду и вовремя изменить отношение к литературе, — и засмеялась.

И тогда я решила ее проверить. Я написала в сочинении о Молчалине, что мне больше он понравился, чем Чацкий, хотя многие считают Молчалина подлецом, а Чацкого героем и правдолюбцем. Но ведь у Молчалина были обстоятельства, заставлявшие его подхалимничать, он же в «бедности рожден», он живет в чуланчике у Фамусова.

Я показала маме черновик сочинения. И тут началось! Мама возмутилась, что я восторгаюсь лицемером, начала переживать, волноваться, точно со мной первый день знакома и не знает, что я иногда ради красного словца… А я подлила еще масла в огонь и добавила, что Молчалина сделало плохим фамусовское общество, ведь дворяне считали, что можно «согнуться в перегиб» ради карьеры. Молчалин это наблюдал с рождения, вот он и брал пример. Да и потом он молчит временно, а стоит ему «выйти в люди», он выскажется не хуже Чацкого, ведь он людей знает и понимает лучше.

Мама заявила, что просто неприлично сравнивать борца с обществом Чацкого и подхалима Молчалина. А что тут героичного — рассыпать бисер перед свиньями? Неужели Чацкий всерьез думает речами перевоспитать фамусовых? Тогда он глупее их. И потом, Чацкому всегда есть, где найти «оскорбленному чувству уголок», он ведь богат, в отличие от Молчалина.

Тогда мама вдруг пожалела Софью, она заявила, что с ней Молчалив поступил подло. А ведь Софья сама к нему приставала! Он не зря говорил: «Любила Чацкого когда-то, меня разлюбит, как его…» Другой бы воспользовался случаем, оставаясь ночью с дочерью хозяина, а о Молчалине Софья сама говорит Лизе: «враг дерзости», «ни слова вольного — и так вся ночь проходит…».

Конечно, я не полностью оправдываю Молчалина, но в то время нельзя было стать Личностью иным путем, если ты беден. Даже Сперанский угодничал перед царем, а потом был одним из судей декабристов…

В общем, мама сказала, что двойка мне обеспечена, что за такое «оригинальничание» вызовут родителей, что я совсем обнаглела, считая себя умнее всех. Она припомнила мне столько грехов, что я совершенно раскисла. И какой же было неожиданностью, когда Мар-Влада в классе сегодня прочла мое сочинение и поставила за него «пять» дробь «три»! Первая оценка за литературу, вторая — за русский язык.

Она заявила, что ей нравится мой самостоятельный подход к теме, но что я еще не умею быть логичной, что стилистически у меня много «ляпов», но что она рада, если в нашем классе есть такие ученики, как я. Вот!!!

Значит, я не дебильна, и, значит, с ней можно иметь дело, ведь другая учительница литературы меня живьем съела бы за такое сочинение…

Оказывается, мы живем рядом с Мар-Владой. Мы уже несколько раз шли утром вместе в школу. Я начала с ней говорить о книгах, мне все хотелось ей окончательно доказать, что я не «дебильна». Даже о классных делах в мини-дозах беседовали, и вот вчера она меня пригласила домой.

Я прямо ужаснулась, когда вошла. По всем стенам у нее в комнате книги. Там и полный Шекспир, и Стендаль, и Чехов… Я прямо в уныние впала — сколько мне надо будет одолеть всякой всячины! Я спросила, как лучше читать классиков — вразбивку или собраниями сочинений?

— Дело вкуса, — сказала Мар-Влада, — главное — читать…

А мама называет меня «перечитанной». Она считает, что у меня в голове винегрет из книг. Она возмущается, что я читаю все вперемешку, по интересности. Она, как и Сорока, требует, чтобы я классиков глотала целыми собраниями сочинений…

В этом году мы с Сорокой в странных отношениях. Может быть, потому, что на одной парте. Раньше я его мало знала, только над фамилией хихикала. Она очень подходит к его маленькой головке с птичьими, косо посаженными глазами. Они голубые, круглые, и он ими редко мигает, как бабушкина канарейка. А волосы на голове у него очень-очень черные, и хотя модно длинные, он стрижется короче всех в классе. Издали голова его кажется лакированной. Сорока очень длинный, но узкоплечий; ни с кем не ссорится, но и не дружит. Он больше всего на свете любит собак и каждый день в шесть утра выходит со своей овчаркой Мулатом гулять. Он решил, когда кончит школу, пойдет учиться дрессировать собак, чтобы стать «проводником служебной собаки». Он и Мулата воспитывает в милицейском духе, сам мне сказал.

В общем, когда мы оказались на одной парте, я увидела, что он не такой примитивный, как остальные наши мальчишки. Он даже Фолкнера прочел всего, а я с трудом «Деревушку» одолела, я все время должна была назад возвращаться, чтобы понять, что к чему и о ком речь.

И я тоже очень люблю собак, только мама не позволяет взять щенка, поэтому я подружилась с его Мулатом. И Сорока даже несколько раз доверял мне с ним гулять. Мулат меня слушается, на днях чуть не бросился на пьяного. Но я заорала на всю улицу «назад», и Мулат остановился. Сорока считает, что у меня тоже есть способности к дрессировке; он пообещал мне щенка от Мулата, но это безнадежно.

Сорока, правда, советует принести щенка явочным порядком. Он считает, что перед малышом никто не устоит, когда увидит. Но мама презирает «эмоции», ее не переубедить…

Сегодня у меня был интересный разговор с Мар-Владой о том, почему меня в классе не любят. Она это заметила, когда водила нас смотреть картину «Звезда пленительного счастья». Сенька все время что-то бубнил; я сначала попросила его заткнуться по-хорошему, я не выношу, когда болтают во время действия, а он все равно трещал. Ну, я его ущипнула. Он заорал, точно я его ножом пырнула, нас с ним и вывели. А после картины со мной никто не говорил из класса, по Галкиному, конечно, наущению: видите ли, мы «принимали обязательство хорошо вести себя в общественных местах, а ты, как всегда, ни с кем не считаешься!» Конечно, Галка староста, но особых прав, по-моему, это ей не дает, а она постоянно лезет меня воспитывать.

Мар-Влада сказала, что нельзя не считаться с людьми, что у меня слишком быстро меняется мнение о людях, что главное в человеке не его начитанность, а самобытность, что нельзя завоевывать дешевую популярность взбалмошными выходками, стараясь идти «не в ногу».

Ну, я и сказала, что возмущена девчонками. Когда у нас был в субботу смотр строя, на него пришло только десять девчонок; мы заняли последнее место, ни одного мальчишки не было. На другой день я предложила объявить бойкот мальчишкам, а девчонки, с Галкой во главе, меня не поддержали, они решили их «перевоспитывать» постепенно; а как я что-то сделаю — сразу обида! Мар-Влада сказала, что у меня обостренное самолюбие и что не стоит тратить нервы на пустяки. А я думала, слушая ее, что зря позволяю постороннему человеку себя отчитывать. Она мне не мама, не классный руководитель, какое ей до меня дело? Но если она меня ругает, значит, я ей интересна?

Сегодня был пустой урок, и девчонки затеяли танцы. Они очень кривлялись, вертелись, а платья у всех короткие, ноги длинные — противно. Даже Галка танцевала, чтобы «не отрываться от масс», а я сказала, что такие танцы — вульгарность. А мне сказали, что я «из пансиона благородных девиц», поэтому и платье ношу самое длинное; но ведь такое же платье и у Любы, а к ней не цепляются. Она умеет ни с кем не портить отношения. Сидела в углу и что-то читала; она даже очки носит постоянно, не стесняясь. Сорока говорил, что она умная, и я ей завидую — не умею я быть незаметной.

Галка подошла к ней, позвала танцевать, а Люба опустила очки на нос и говорит:

— Я тебе все ноги отдавлю, я неуклюжая…

И мне подмигнула незаметно; мы были с ней в лагере летом, она вполне нормально танцевала. Но она никогда с Галкой не связывается, хотя учится лучше ее. Она могла быть и отличницей, но не хочет, чтоб не выделяться…

А может, она такая, потому что ужасно некрасивая? Лицо как у мальчишки — нос большой, рот большой, а глаза за очками маленькие. И вообще похожа на кота.

Нет, все же я не могу отмалчиваться, как она, если меня что-то злит, и я сказала девчонкам, что не хочу подчиняться стадным инстинктам, что короткие платья в нашем возрасте не украшают, что ноги у нас пока некрасивые, как у подростков, что я буду носить такую длину, какая мне нравится, а танцую я только вальс, потому что это — женственный танец, а не трясучка.

Что тут началось!

Меня обозвали «чокнутой», сказали, что я не уважаю коллектив, что я — индивидуалистка, а Галка еще добавила, что не с такими настроениями вступать в комсомол.

Хорошо, хоть Сенька ее оборжал, сказал: «В огороде бузина, а в Киеве дядька». И Сорока посоветовал ей умерить «свой империализм».

Новое помешательство в классе — увлечение гороскопами и тестами.

Татка притащила какую-то книжку. Там о знаках Зодиака; под каким ты родился, значит, такой у тебя и характер. Я оказалась женщиной-скорпионом и обрадовалась.

«Существует два типа женщин-скорпионов. Оба очень сильные характером, но у женщин первого типа темперамент скрытый, к другому же типу принадлежат настоящие роковые женщины. У женщин первого типа мужской склад ума и необузданная энергия. Она не придает значения платьям и не очень кокетлива. Женщина второго типа — роковая, кокетливая, любопытная, до ощущений жадная. Всюду, где она появляется, она сеет тревогу и навлекает несчастье на тех, кого любит, она доводит мужчин до разорения и даже самоубийства, причем сама редко бывает счастлива».

Мне это очень понравилось, потому что оправдывает мой плохой характер. На уроках мы переписывали из Таткиной книжки все, что нужно знать на будущее. А вот насчет бугров и линий на ладонях я не переписывала, ведь это суеверие, а я в него не верю.

Правда, мама и знаки Зодиака высмеяла, но, наверное, они все же существуют, иначе бы не продавались в магазинах даже золотые знаки Зодиака.

И еще девчонки у нас гадали, какой тебя человек полюбит, по тесту. Говорят, он был напечатан в каком-то журнале, перевод с английского. Там уйма вопросов задается, а потом в зависимости от того, какие черточки ты ставишь, отвечают. И мне вышло странное: «Он считает меня недостойной себя, себя — недостойным меня, но не может со мной расстаться». Вот чушь!

Только Люба не гадала, она сказала, что и так знает, что останется старой девой.

Я попросила Сороку объяснить мне, что значит предсказанное мне по тесту, а он почему-то покраснел…

Мар-Влада написала на доске сегодня семь тем о Лермонтове.

— Даю неделю на подготовку. Потом ваша староста даст мне список, кто какую тему выбрал. И мы составим расписание диспутов. Уроки будут проходить в спорах: не можете же вы быть все единодушны, наверное, кто-то будет отстаивать свое особое мнение…

— А если его не окажется? — Люба не иронизировала, поглядывая поверх очков на Марину Владимировну. Кажется, она не воспринимала шутки, потому что очень редко смеялась.

Мар-Влада увидела, как поскучнели даже самые верные любители литературы, и подсластила пилюлю:

— Кто не справится с докладом, может зазубрить главу по учебнику о Лермонтове, но этим себя обкрадет, по-моему…

А я рассматривала ее и все думала, красивая она или нет? Если судить по картинам старых художников, то нет. Нос длинный и острый, рот большой, глаза круглые; если ей еще надеть колпачок на голову — вылитый Буратино. Но она умеет так на человека смотреть, что он все о себе выкладывает. Может, потому, что у нее темные спокойные глаза, а не прозрачные. Мне всегда кажутся лживыми прозрачные глаза, особенно серо-зеленые… И ей всегда с нами не просто интересно, а любопытно; мне иногда кажется, что для нее все люди вроде детективов с продолжениями, без начала и конца… А вот когда наша «Икона», то есть Антонина Федоровна, классручка, со мной беседует, я вдруг ощущаю себя подопытным кроликом…

После звонка Димка поднял руку и спросил Мар-Владу:

— Простите, у меня вопросик. С какой целью вы решили давать нам такие уроки? — и на доску показывает.

Все застыли на месте, хотя началась уже большая перемена и обычно мальчишки несутся в буфет, точно ракеты.

— Прежде всего — дать прочные знания… — нахально решила выручить Мар-Владу Галка, но она не приняла ее подсказку.

— Цель простая — сделать мои уроки для меня интересными.

Губы Татки сложились в идеальное «о».

— То есть подчинить мой урок какой-то идее, которая увлечет меня, вдохновит, даст подъем…

— И вы увидите «небо в алмазах»?

Она кивнула Димке; ее лицо было таким довольным, точно она радовалась, что нашелся человек, ее понявший.

А мне стало обидно, мне бы хотелось, чтобы, кроме меня, она ни с кем больше не говорила в классе «на равных»…

Мама говорит, что я — ревнючка и собственница. А разве это очень плохо?

Сегодня на урок литературы пришла Икона и сразу стала что-то записывать, окидывая нас взглядом вивисектора.

Докладчиком была Люба. Она взяла тему «Почему Лермонтов боялся доброты». Я удивилась: она лучший математик в классе, а значит, она должна любить четкость, а ведь доброта — понятие расплывчатое.

— Максимыч — единственный герой Лермонтова, который мне нравится, — сказала Люба хрипловато; у нее всегда голос, точно она простужена. — Он добрый, как ребенок.

Помолчала, потом заглянула в маленькую бумажку, зажатую в руке: ее конспекты всегда напоминали по краткости и величине шпаргалки.

— Он одинокий, но не эгоист. Он привязывается ко всем, кто несчастен. Или кажется несчастным. А они не ценят, люди не замечают часто ненужной им любви.

Она задумчиво смотрела поверх головы Сидорова, избалованного девчонками. Он смазливый, а главное, уже давно поет в детском хоре, даже по телевизору выступал, и его многие представители женского пола готовы на руках носить и нос вытирать. А кроме нахальства, в нем нет ничего.

— И Печорин и Бэла — эгоисты. Они неблагодарные, им Максим Максимович не нужен, не интересен. У меня душа щемила, когда я читала, как Максим Максимович дожидался Печорина, даже не ужинал…

Она говорила залпами. После нескольких слов — пауза. Но никто не вертелся.

— И Бэла и Печорин — из богатых, они человеческое отношение, внимание принимали как должное. А Максима Максимовича жизнь не баловала, он был рад и крупинке тепла…

Я слушала ее и думала, что хорошо бы с ней подружиться. Ее мальчишеское лицо куда приятнее конфеточной красоты Татки, но мальчишки никогда на нее не обращали внимания.

— Лермонтов сам жил с богатыми, в том же обществе, что и Печорин. Вот он и не верил доброте, боялся ее. Это помогало оставаться злым, насмешливым с «надменными потомками». И еще, говоря современным языком, он был «трудновоспитуемый, из неблагополучной семьи».

Она скомкала свой листок.

— Вот и все.

Лицо Иконы было непроницаемым, как у настоящей иконы, а Мар-Влада спросила, кто хочет выступить.

— Нет, Печорин был молоток! — развязно сказал с места Сенька и замолчал, и мне захотелось его встряхнуть, как часы, когда они внезапно останавливаются.

— А добрые — они вредные, привяжутся со своей добротой, как пиявки…

— Доброта — идеализм! — выкрикнула Галка.

И все сразу загалдели:

— Максим Максимович добрый, но неразвитый.

— Печорину скучно с малокультурным…

— Чушь, главное — характер!

— На добрых всегда воду возят.

— А у Максима Максимовича не было характера?

Я вскочила и сказала, что Люба не права, что Максим Максимович — царский служака, он горцев за людей не считал, ведь в Казбича он велел стрелять обманом, и прав Лермонтов, что не доверял его доброте…

Тут я посмотрела на Сороку и увидела, что он улыбался «материнской улыбкой»; я чуть его не треснула, запнулась, и тут раздался звонок. Никто не хотел расходиться, а Мар-Влада сияла: она очень любила, когда урок вызывал спор.

А когда я зашла в учительскую на перемене за журналом для нашего чертежника, я услышала, как Икона ей говорила:

— Интересно было, как в цирке, хотя не стоит пренебрегать методикой классического урока…

Мар-Влада усмехнулась:

— Ничего, иногда нужен и «зигзаг», как в диете…

Я не поняла, а сейчас спросила маму, она ведь увлекается у нас всякими диетами. И она сказала, что зигзаг — когда долго ничего вредного не ешь, а потом вдруг наедаешься — наплевать на советы врачей. А при чем тут литература?

Мар-Влада дала несколько сочинений. Срок месяц: «Мой отец», «Кого из родственников ты больше любишь», «Моя мать». Мне захотелось написать на все темы. Но Мар-Влада сказала, что я из тех людей, которые ничего не доводят до конца из задуманного, и о таких говорят: «Ад вымощен добрыми намерениями…»

Поэтому, назло ей, напишу вправду три сочинения. Только надо придумать, что писать. К примеру, что я могу сообщить о собственном отце? Наверное, надо его расхвалить. А если я вижу его недостатки?

Нет, конечно, я его люблю, а раньше так любила больше всех на свете, хотя видела редко. Может быть, поэтому? Ведь еще Пушкин писал: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей…»

Папа военный, он постоянно в командировках, общаемся мы по воскресеньям, когда он в городе. Раньше он уводил меня после завтрака «кутить», чтобы дать маме отдохнуть «от семейного счастья». Мы ходили в кино, в цирк, в кафе-мороженое и всячески «прожигали жизнь». Я с ним была откровеннее, чем с мамой: он здорово умеет слушать. И я очень гордилась его фронтовой биографией, его орденами, его вспыльчивостью: он даже генералу может резко ответить, если тот будет с ним вести себя неуважительно.

Больше всего я ценила его отношение к людям. Он всегда за кого-то хлопотал, мама называет его «вечно юным общественником», и ее злит, что у нас всегда ночуют какие-то его знакомые, которые приехали в Москву за справедливостью. Папа поддерживает переписку с фронтовыми друзьями и помогает семьям погибших, кого-то женит, разводит, воспитывает, никак не может забыть свой десантный батальон. Как-то я спросила:

— Почему же о твоих солдатах ничего не написано, если они были героями?

— Обо всех не напишешь…

И я сразу размечталась написать о них о всех: ведь это долг нашего поколения — уважать пожилых, а то мы на них только злимся, когда они замечания делают, а вдруг они в прошлом герои?!

А в последний год мы стали с папой почти чужими. Из-за мамы. Она удивительно умело нас ссорит, а он ее воспринимает совершенно некритически.

К примеру, вчера. Принес два билета на концерт. Вообще от искусства он человек далекий и взял билеты только потому, что мама попрекнула, что он ее давно никуда не приглашал. Билеты были на эстрадный концерт, а мама терпеть не может эстраду, считает ее пошлостью. Она впрямую, конечно, это не сказала, просто пожаловалась, что побаливает сердце, и велела идти со мной.

Отец был не в восторге, но промолчал, а я обрадовалась, и на концерте все шло мирно. В антракте мы даже побывали в буфете. Выпили пива (он) и воды (я), и я все посматривала на него и думала, что он у нас старенький: лицо в морщинах и волос маловато спереди, надо лбом, а те, что остались, совсем белые…

А когда вернулись домой, мама начала ворчать: меня балуют, развлекают, а я лодырь, за собой не убираю, мои книги разбросаны на подоконнике, рядом с кроватью. Я сказала, что сначала поужинаю, а потом уберу, и стала напевать одну из песенок с концерта. И тут отец таким голосом, точно я его подчиненная, скомандовал: «Все убрать!» Я стиснула зубы и нарочно стала медленно перекладывать книги, как паралитик. Мама позвала меня ужинать, а я сказала: «Спасибо, сыта вами, больше не хочу».

И тут отец как стал кричать! А мама еще больше подлила масла в огонь, уговаривала меня не глупить бархатным голосом. Я бросилась на постель, уткнулась в подушку и разревелась — трудно удержаться от слез, когда обидно.

Сходила на концерт называется!

А может быть, написать на тему: «Кого из родственников ты больше любишь»?

Начала я мысленно перебирать их всех. Но у нас родственников почти нет: мамины погибли в ленинградскую блокаду, папины — на Украине. Ни дедушек, ни бабушек у меня нет, а это даже хуже, чем родиться у матери-одиночки: от отцов всегда одни неприятности, а от дедушек и бабушек у всех моих знакомых сплошные удовольствия и развлечения. Я даже в раннем детстве пыталась организовать себе бабушку, уговаривала одну нашу соседку; она со мной возилась, но во внучки так и не взяла…

Единственная родственница — тетя Инна, мамина старшая сестра, она врач-рентгенолог из Ленинграда, так что выбирать не из кого…

Правда, сейчас мы с Инной очень подружились. Она приехала к нам в отпуск, и мы вдруг заинтересовались друг другом.

Инна когда-то была настоящей красавицей; мама говорит, что на нее еще недавно на улице все мужчины оглядывались. Она и сейчас еще похожа на женщину, хотя совсем старуха, ей под шестьдесят. Но теперь на нее только женщины оглядываются. Она часто бывает за границей и одета, как на картинке в журнале мод. У нее нет семьи, а зарабатывает она прилично, вот ни в чем и не отказывает себе.

Мама о ней отзывается насмешливо. И что она красится не по возрасту, и что легкомысленная, и что эгоистка, и что врунья. Но Инна удивительно понимает меня, она помнит себя в моем возрасте, а вот мама точно никогда не была девочкой.

Инна не позволила мне называть ее «тетей», велела только по имени, как в Европе. Она привезла мне в подарок золотой медальон. Мама сказала, что это — мещанство, а мне нравится. Инна считает, что он мне подходит «по стилю», потому что у меня внешность «тургеневской девушки». Боюсь, что это не совсем так, хоть и приятно слышать. Лицо у меня круглое, нос неясный; может быть, сходство в косе? Коса у меня заметная, обо мне уже давно в школе говорят: «Змойро?! А, та, с косой…»

И вот теперь мы с Инной часто удираем из дома, ходим во всякие кафе-мороженые, и хотя она здорово накрашена, с ней не стыдно. Она красит только ресницы, губы и волосы. А завиваться ей не надо, у нее волосы так красиво лежат, любой парикмахер позавидует.

В общем, неожиданно Инна стала мне куда ближе родителей. Она, правда, врунья, но врет наивно, как маленькая. И первая хохочет, когда ее разоблачают. Мама считает, что она «работает на публику», то есть пытается завоевать у меня дешевую популярность. Но что тут плохого? Не так много пока на свете людей пыталось меня завоевать!

Конечно, не очень хорошо, что Инна передает мне, что говорят по моему адресу родители; она поддерживает мои выдумки, когда я хочу улизнуть с уроков, водит тайком меня в кино в будние дни (а это под запретом, у меня «режим»). Но если бы меня не окружали запреты, разве я бы врала на каждом шагу родителям?

Инна подарила мне материал на блузку и свое шелковое платье. Из этого платья мне выйдет и платье и пальто. И еще она со мной откровенна, рассказывает о своем прошлом, о своих романах. Она бы могла меня испортить, если бы не мой иммунитет перед дешевыми увлечениями. Я ведь решила, что влюблюсь раз и на всю жизнь, а на компромиссы не пойду, как множество маминых подруг.

Инна высмеяла мои платья, сказала, что мама одевает меня по модам девятнадцатого века. Нашла портниху и таскает меня на примерки. С мамой такие походы были пыткой, а с ней и примерка — удовольствие. Умеет она о тряпках говорить, как о стихах, со вкусом и вдохновением.

Да, чуть не забыла главное. Инна сказочно гадает по картам. Вот пообещала мне неприятность — и сегодня я схватила три двойки. Первая — по истории. Я нагрубила Иконе, когда она потребовала, чтобы я отвечала только по учебнику и не «фантазировала». Вторая по химии — сделала Сове стенд, посвященный Менделееву; рисовала всю неделю, она обещала за это не спрашивать, а сегодня вызвала. И хоть я знала, но отказалась отвечать. Не люблю, когда нарушают слово. А третья двойка — полусправедливая. У меня вчера была пятерка по алгебре, поэтому я сегодня и не делала домашнюю работу. А Владимир Иванович вызвал от вредности, хоть это и нарушило теорию вероятности. У нас в классе еще у десятерых нет ни одной отметки. В общем, он ко мне цепляется, потому что я не хихикаю, как некоторые девчонки, над его остротами. А раз он несправедлив, его отметки меня не волнуют.

Инна со мной согласна, у нее тоже в школе бывали двойки. Только не у мужчин-учителей. Она предложила меня поучить улыбаться так, чтобы не иметь двоек у Владимира Ивановича, но я отказалась. По-моему, кокетничать унизительно!

Наверное, я неблагодарна в моем отношении к маме, ведь иногда она делает мне много хорошего. И тогда я ей все прощаю, вьюсь около нее часами. А потом она меня опять заденет — и все вдребезги.

Может быть, написать все же о маме? У нас многие девочки взяли эту тему, главным образом те, у которых, как и у меня, нет бабушек. Но они пишут одни восторги, даже когда с ними ругаются каждый вечер. Я удивилась, а Татка сказала, что нас никто не уполномочивает в сочинениях критиковать родителей.

Значит, лицемерить?

Тогда почему все так дружно возмущались моим сочинением о Молчалине, когда Мар-Влада прочла его вслух в классе?

А мне кажется, надо писать правду объективную, уметь видеть и хорошее и плохое.

Вот моя мама внешне очень симпатичная, хотя ей за сорок; девчонки даже не верят, когда я говорю о ее возрасте, а папа постоянно повторяет, глядя на меня: «Если бы в этом диком котенке была хоть капля маминого обаяния!»

Мама не пользуется косметикой, не делает гимнастики, но фигура у нее лучше, чем у молоденьких. Главное украшение ее лица — ямочки на щеках и подбородке, когда она улыбается. И необыкновенно красиво вырезанный рот с такими яркими губами, что она не нуждается в помаде. А волосы у нее вьются еще лучше, чем у Инны, и ни одного седого, без всякой подкраски. Отец рядом с ней кажется старым, хотя они почти однолетки.

Родилась я у них поздно, потому что до меня у них был сын, и меня они «завели» после его смерти от воспаления легких. Они очень боятся, что не «поставят меня на ноги», и кажется, иногда жалеют, что родили меня. Особенно когда участились «попадания» в их сверстников. Они так называют внезапные смерти от инфарктов…

У мамы талант всем нравиться. Ее любят и соседки, и на работе, и все знакомые. Только и слышу: «Какая у тебя мама милая, веселая, отзывчивая, культурная, скромная, добрая…»

Папа всю жизнь на нее молится. По секрету Инна рассказала, что он три года ее добивался, ходил как привязанный, потому что был маленький и некрасивый и его отец был парикмахером, а ее — профессором из старинной петербургской семьи. Мама отца не помнит, он умер, когда ей было три года, но разговоров о ее семье хватает. Она удивительно умеет подчеркнуть, что снизошла к отцу. Правда, с тех пор как он стал полковником, он иногда огрызается, но долгими ссоры не бывают. Мама приласкается, улыбнется всеми ямочками — и папа снова кроткий, как овечка…

О маме говорят, что она человек долга. Она очень аккуратна, квартира у нее блестит, в библиотеке у нее лучший учет в городе, о ней даже писали в «вечерке».

В детстве я ее очень любила и гордилась даже ее поклонниками. А они появлялись периодически из читателей библиотеки. Они писали в ее адрес благодарности, приносили цветы, проникали к нам домой, но мама как-то умела превращать их просто в друзей. И папа на них не злился. Он говорил, что не возражает, чтобы они носили ей белье из прачечной и сумки с продуктами.

Я часто в те годы утаскивала ее от всех, мы гуляли вдвоем по улицам, и она рассказывала мне всякие истории. А потом я узнала, что она переделывала концы многих книг, чтобы не воспитывать во мне пессимизма. Даже в «Короле Лире». В ее варианте Корделия оставалась жива, а казнили всех неблагодарных. Я так возмутилась, когда прочла Шекспира!

Но с тех пор, как мама стала заведующей библиотекой, мы все время ссоримся. На меня у нее теперь нет времени. Прямо не мама, а руководящий работник. И еще она пошла на высшие библиотечные курсы, три раза в неделю пропадает там вечерами. И старается учиться на пятерки, чтобы мне нос утереть. Все время хвастает: «Почему-то я при моей занятости могу, а вот тебе лень…»

Может, она и права, но мне всегда хочется стать хуже, когда меня ругают. Тем более, если я совершаю что-то хорошее, никогда не похвалит — например, отглажу форму или квартиру уберу. По ее представлению, это «норма для нормальной современной девочки».

И еще она чувствует мгновенно, когда я вру. Прямо детектор лжи, а не мама. Вот отца можно разыграть, он боится оскорбить меня «сомнением» в моей честности, а мама со страстью, как Шерлок Холмс, выводит меня на чистую воду, особенно при нем. И он начинает ко мне относиться с нескрываемым презрением, смотрит холодными глазами, как на мокрицу.

Вчера его вызывала в школу Икона: наябедничала, что я неуживчива, резка с учителями, в классе меня не любят, я — воинствующий демагогический лодырь, не прикладывающая даже минимума усилий, чтобы стать «хорошисткой».

Папа пришел кипящий, а мама добавила, что я не считаюсь не только с учителями и товарищами, но и с родителями.

А я и скажи, что мое отношение не зависит от родственных связей, главное — истинные достоинства человека.

— Значит, меня ты не уважаешь? — спросила мама.

— А ты заслуживаешь? — снахальничала я.

Папа сразу вскочил, потребовал, чтобы я извинилась, а я стиснула зубы и отказалась.

Почему я должна извиняться за правду?

Мама — совершенно обыкновенный человек. Другие мамы во время войны совершали всякие геройства. У Сороки мама доктор биологии, альпинистка. А моя мама всю жизнь с книгами.

В общем, отец выгнал меня из-за стола и запретил «этой нахалке» идти в кино. Инна все время делала мне знаки, чтобы я не «нарывалась». Она считает, что людям не обязательно говорить то, что ты о них думаешь, но я не могу удержаться. В результате отец и мама отправились в театр, а мы остались «штрафниками». Инна без меня не пошла, отдала свой билет соседке. И в порядке утешения Инна подарила мне куколку — талисман итальянский. Я обещала всюду ее с собой носить. И тут же мне повезло. Сегодня я не учила литературу и английский. По литературе не вызывали, а по английскому влепили пятерку, хотя я ничегошеньки не соображала.

Только что подходила мама и попыталась заглянуть в мои записки. Я сказала, что это бестактно, а она обозвала меня занудой, лишенной чувства юмора.

Странно, что я постоянно ей подражаю: в одежде, в прическе, даже в манере разговора, только у меня все получается как-то наизнанку, недаром папа зовет меня «испорченной копией».

Еле дожила, пока Мар-Влада проверяла наши сочинения, а когда она принесла их в класс, я так вертелась, точно мне поджаривали пятки. Самые интересные она читала вслух, многие сочинения ей казались «самобытными», а о моих она ничего не сказала. Я сначала героически терпела, а потом подняла руку.

— Вы меня не назвали.

— Тебя интересует оценка?

— И оценка в том числе…

— Сочинения твои неплохие, но очень личные, поэтому я и не разбираю их на уроке.

Я опустила голову, намотала косу на палец, мне вдруг все стало безразлично.

— У тебя пятерка, но подробнее поговорим после уроков.

Наверное, зря я размечталась. Но я только прочла «Жана Кристофа» и понадеялась, что у меня неожиданно прорезался талант. Таланту ведь прощают многое, даже плохой характер. Но все же я спросила, когда мы остались после уроков с Мар-Владой, есть ли в моих работах «искра божия»?

— Читать интересно… — тон Мар-Влады был неопределенный, — но особых способностей я не заметила.

— Никаких?

— Ты ждала, что я объявлю тебя гением? А ведь половину записей можно отнести за счет подросткового преувеличения.

У меня загорелись щеки, а она невозмутимо продолжала, поглядывая на меня ехидными глазами Буратино.

— Ты подмечаешь, как бухгалтер, чего тебе не делают, не додают родители, а что они делают изо дня в день, ты видишь?

— Но они обязаны, раз родили… — Я сразу поняла, что несу чушь, и Мар-Влада, конечно, тут же отыграла мою «подачу»:

— А ты им ничем не обязана?

Я пожала плечами.

— Я их слушаюсь, в общем, а уважать маму я не обязана, если она ведет себя, как мещанка…

— Почему? — спросила Мар-Влада.

Ну, я рассказала ей о нашей последней стычке, когда мама сказала, что из меня ничего не выйдет, если я не овладею волей и не начну делать не то, что хочется, а что нужно. По ее мнению, быть рядовым в любой профессии — унижение. Она так и говорит о людях: он остался простым врачом, а ведь подавал в молодости надежды; она — рядовой инженер, так ничего из женщины и не получилось…

А уж если у человека нет высшего образования, это для нее персона пятого сорта. Конечно, она и в таких признает достоинства, но с такими оговорками, что противно. О нашей бывшей соседке, которая работала секретаршей, она так выражалась: «Петровна — умнейшая женщина, ей бы образование, человеком бы стала!»

— А твоя тетя Инна лучше? — вдруг спросила Мар-Влада.

Я возмутилась и сказала, что есть мещане сверху, а есть изнутри, что Инна не фальшивит, не претендует на особое уважение, хотя она прекрасный врач и у нее уйма друзей в Ленинграде.

— Понимаете, — пояснила я, — она осталась девчонкой в душе, она так и не стала взрослым, положительным человеком.

— Но и твоя мама любит свою работу. Очевидно, ее высказывания не исчерпывают ее сути как человека?

Может быть, Мар-Влада и права, но мне так хотелось, чтобы мама была необыкновенной, чтобы она не только умела иронизировать, но и понимала…

— Необыкновенность — это ведь не только необыкновенные подвиги, — продолжала Мар-Влада, — это и смелость в отстаивании своих убеждений, и творческое отношение к работе, и доброта к людям…

Я засмеялась: мама презирала всех, кто живет сердцем.

— И еще меня задело, что ты так высокомерно пишешь об учителях. Поверь, не из-за «чести мундира»… Но вот сколько сил отдает Анна Сергеевна своему химическому кабинету? У кого в районе такие приборы, такая электрифицированная доска с таблицей Менделеева? И сколько ей все это стоило сил, времени, без всякого материального стимулирования?! Почему же ты не могла помочь ей со стендом без спекуляции отметками? Да еще называешь ее Совой.

Я ляпнула, что не ожидала от нее вульгарной защиты учителей только потому, что они учителя.

— Теперь ты грубишь и мне, — усмехнулась Мар-Влада. — Зачем?

Видно, я ей была безразлична, иначе бы она возмутилась.

— Но если люди несправедливы, не держат своего обещания… — начала я, но она перебила меня.

— А ты разве справедлива? Сколько раз ты мимоходом обижаешь людей и даже не замечаешь, не понимаешь это. Вот назвала Анну Сергеевну Совой! Ей приятно такое услышать? Даже если это и отражает своеобразие ее внешности, тебе не откажешь в наблюдательности… — Она усмехнулась: — Интересно, какое у тебя прозвище для меня?

Я замялась. Хоть она очень похожа на Буратино, я никому в классе не заикнулась, а сами они не догадаются.

— Ну-ну, смелее, как ты пишешь обо мне в своих записках?

— А откуда вы знаете, что я их веду?

— Я тоже слегка гадалка. Ну, не ошиблась?

Я кивнула, и тут мне стало интересно, и я сказала, что пишу о ней, как о Мар-Владе.

— Почти мармеладе, — засмеялась она. — Ну, хоть прозвище вкусное! Ладно, не смущайся…

В общем, из школы я пошла одна. Мне хотелось побродить, подумать. И хотя шел дождь, я долго шлепала по лужам: это лучшая погода, когда надо в себе разобраться.

Сегодня было дурацкое родительское собрание. Икона придумала, чтобы нас одновременно поругали и учителя и родители. И вот после уроков никого не выпустила из класса, велела только сесть по трое на парты, а сзади втиснулись вызванные родители.

Мой папа, конечно, сел поближе к учительскому столу и очень неодобрительно нас разглядывал, маленький, седенький, в тесноватой военной форме. Так странно, что во время войны он был командиром десантного батальона!

Нас ругали почти все учителя. Анна Сергеевна заявила, что таких разболтанных «детей» в ее жизни не было. А если учесть, что она только кончила институт, интересно, когда она имела дело с «детьми»?!

Николай Степанович, физик, заспорил, он утверждал, что мы не разболтаны, а просто не любопытны. Антонина Федоровна, больше чем когда-либо похожая на икону, шипела, что у нас нет совести. Даже физкультурница Майя Матвеевна не поленилась забежать и обозвать нас слабосильной командой, которая не болеет за честь школы. Тут Гриша фыркнул, он ведь шутя двух мальчишек носит, держа их за шиворот, как котят.

Только Мар-Влада никого персонально не ругала, она сказала, что не считает нас безнадежными бездельниками, хотя по развитию некоторые из нас остались еще в младшем школьном возрасте.

Тут мой папа встал по стойке «смирно» и стал громить и ее либерализм, и современную молодежь, которой все сходит с рук, и родителей, которые часами сидят перед телевизорами вместо того, чтобы упорно воспитывать «неподдающихся» деток…

А я все думала: кому нужна эта комедия? Разве мы станем лучше, если нас всласть поругают и учителя и родители? Только обозлимся, особенно те, кого дома поедом едят за каждую двойку.

Раньше Сеньку лупили даже ремнем, пока он не стал выше отца, а Маришкину до сих пор за двойки оставляют без обеда, у нее очень старорежимная мать.

После собрания Мар-Влада и мой папа вышли вместе — кажется, он специально ее поджидал. А у меня ручка на портфеле лопнула; пока ее прикручивала, они вперед ушли, догнала — слышу, беседа обо мне. Тут я не стала себя обнародовать, пошла скромненько сзади, только уши работали, как радар.

— Вы с моей дочкой подружились… — говорил папа, — наверное, постоянно на нас жалуется?

— Мы почти не говорим о вас. — Мар-Влада решила не выдавать «тайну исповеди».

— Вот говорят — переходный возраст! А сколько он тянется, не знаете? Жена неважно себя чувствует, но не хочет уходить с работы, чтобы не превращаться в домохозяйку, а у нее столько еще дел по дому…

— Разве Катя не помогает?

— У Катерины никакой сознательности, — уныло тянул папа. — Жена отмахивается, когда я злюсь, что она девчонку избаловала. Говорит, легче самой сделать, чем ей сто раз напомнить о ее обязанностях…

Я очень обозлилась. Кто его просил ябедничать?! У Мар-Влады я без всяких просьб и пыль вытирала, и за хлебом бегала, даже пол раз помыла, хотя она и ругалась… А вот дома мне ничего делать не хочется, потому что мама всегда меня шпыняет, ей никогда не нравится, что бы я ни сделала. Она требует, чтобы я даже пол натирала «с любовью».

— Конечно, иногда я срываюсь, бываю с Катькой груб… — донеслось до меня, — но на работе вымотаешься, неприятности, а она огрызнется, вот и ссоримся…

Я вдруг заметила, что отец выглядит много старше своих лет, хотя и старается идти прямо, подтянуто. Выдавали его не седина из-под фуражки, не морщины на шее, а воспаленные глаза, тускневшие, как только он переставал следить за собой.

— А если бы вы рассказали Кате о своих заботах… — начала Мар-Влада: она угадала, что я очень мечтала об этом в детстве, мне так хотелось быть равноправным с мамой человеком. Но меня всегда отправляли спать, когда разговор заходил о серьезных делах.

— Вы напрасно Катю и ее друзей принимаете за сознательных людей, — возмутился папа, — вас подводит акселерация; но хоть вымахали они каланчами, а ума у них не больше.

Отец остановился, закурил, я отскочила подальше, а потом они двинулись вперед, и он продолжал ворчливо:

— Веселенькое дело — перед дочкой распинаться! Тоже мне философ!

Мар-Влада молчала, и он неожиданно вдруг сказал:

— А все-таки Катька молодец! Умеет спорить, это лучше, чем быть киселем. Согласны? Меня отец часто в детстве драл. И за дело, и чтоб настроение сорвать… Даже жалко, что она не парень. Ничего не боится, когда свое мнение имеет…

Мар-Влада все молчала, и мне очень страшно стало, что он мог ей не понравиться. Даже ей я бы не позволила его высмеивать…

Потом они подошли к моему дому, и папа сказал:

— Вон наше окно. Я всегда на него смотрю издали. Возле него Катька занимается вечерами. И сразу на душе спокойнее, когда вижу ее косицы… Она ведь у нас с выбрыками…

Он протянул Мар-Владе руку.

— А вам Катька еще не надоела? Жена хотела ей запретить бегать к вам и морочить голову, так рев был на полдня. Она, к сожалению, плакса…

Мар-Влада вежливо сказала, что мои приходы ее не стесняют. Я два раза потом еще обошла вокруг дома, чтобы не появиться вслед за отцом.

Смутно у меня на душе. Я даже не думала, что отец меня так любит. Но почему он меня часто обижает? Именно он. Неужели трудно меня понять?

Может быть, мне, как и Сороке, стать дрессировщиком животных? С ними у меня отношения куда лучше, чем с людьми. На улице нет собаки, с которой бы я не нашла общий язык. Я протягиваю к ней руку, обязательно ладонью под нос; меня обнюхивают, виляют хвостом, а потом можно гладить и щекотать кого угодно, даже кавказскую овчарку. Я убеждена, что собака чувствует твою симпатию, она понимает, хочешь или не хочешь ты ей зла, она никогда сдуру не будет бросаться и кусаться. А вот Галка меня все время изводит; можно подумать, что я у нее отбила любимого человека. Вздыхает она по Сеньке, а он мне даже с доплатой не нужен.

Сегодня писали контрольную по алгебре. Я знала материал, но хотела только ответ проверить; повернулась к ней, а она так громко: «Я комсомолка и никому списывать не даю!»

Конечно, Владимир Иванович обрадовался и полчаса на мне твист танцевал: «Ах, Змойро, я был о вас лучшего мнения… Ах, оказывается, и вы… Ах, я верил в ваши способности…»

Я терпела долго, минут пять, а потом сказала: «Не надо ханжить! Вы прекрасно знаете, что я не списывала, вам просто приятно меня прорабатывать, благо есть повод…»

И тут он впал в истерику, отправил меня к Иконе, и наша классручка полчаса учила меня уму-разуму.

Наконец я сказала, что раскаиваюсь. Она прямо расцвела, а я пояснила:

«Раскаиваюсь, что всегда говорю правду».

«Ну, это перегиб…»

Но я ее остановила. Я напомнила, как месяц назад меня принимали в комсомол. И на комитете меня спросили, какая у меня общественная работа. Я сказала: политинформатор, и тогда один тип с усами поинтересовался, как меня слушают. Я честно сказала, что не ахти, наших мальчишек только спорт интересует, а девчонок — моды. И меня тут же стали отчитывать, что я не умею увлекать коллектив. А после меня принимали Татку. Она в жизни не делала ни одной политинформации, она вообще бездельница: у нее слабое здоровье, и на это ее мама все валит. А на комитете она сообщила, что тоже делает политинформации, что ее слушают. И пожалуйста, ее похвалили и мне поставили потом ее в пример.

Я ей сказала позже, что это подло: такой торжественный день, а она врала, а Татка только посмеялась и обозвала меня «младенцем-переростком».

Антонина Федоровна выслушала меня с непроницаемым лицом, а потом продолжила свою речь насчет того, что правда украшает жизнь, что комсомольцы не смеют лгать, точно не слышала моего рассказа.

И она считается хорошим классным руководителем: по воспитательной работе наш класс держит первое место…

Рассказала отцу, а он говорит, что есть правда факта и правда дела, которому ты служишь. Надо понимать, что важнее. И вот я сижу и тупо смотрю на бумагу — не понимаю, хоть убейте, в чем разница и как это может быть две правды в наше время?!

Как я хочу щенка, все равно какого, даже дворнягу, даже калеку! Чтобы сейчас сидел или лежал возле меня и сопел от сочувствия…

Сегодня вернулась из колхоза и хочу записать впечатления, а то потом в голове все смешается и самое интересное забуду. Мар-Влада говорит, что мои записки пригодятся мне в будущем, если я когда-нибудь решу стать писательницей, что они — бесценный человеческий документ, который мне во взрослом состоянии не придумать. А как же придумывал Л. Толстой?! Но это лирическое отступление.

По дороге в колхоз в трамвае ели мороженое, хотя было так холодно, что мы посинели, как удавленники. Сенька и мой Сорока очень в бодром темпе раздали все пачки, когда Сова спросила, откуда у них деньги на мороженое. Икона с нами не поехала, и нас поручили Анне Сергеевне, потому что у нее нет классного руководства.

Нам же дали предки деньги на дорогу в колхоз, но это же нелепо — тратить свои деньги, если мы едем работать для государства?!

Сова набрала воздух, чтобы начать ругаться, но Сенька ее успокоил:

— Вас не высадят. На вас и «хорошисток» мы билеты взяли, а всех штраф все равно не заставят платить — нас слишком много…

Сова встала и демонстративно высыпала мелочь в кассу за весь класс, а мы ели мороженое и хихикали, хотя многим было неловко.

Смешная! Никак с нами верного тона не найдет. То орет, то читает нравоучения, а еще моложе Мар-Влады. У нее огромный выпуклый лоб, круглые очки и смешные уши: они приставлены к голове, как у птиц, выше нормального, а она их еще и открывает — вылитая сова, я так и сообщила ребятам, когда мы пришли в химический кабинет…

А потом все заспорили о Муслиме Магомаеве. Его передавали в поезде по трансляции. Есть девчонки, в него влюбленные, как в знакомого человека. А я сказала, что не понимаю певца, который поет и серьезные песни и «дешевку». Татка тут же прощебетала, что он «облагораживает «дешевку». А зачем ее облагораживать? И еще меня раздражают его поклонницы. Я видела по телевизору, как они после концерта к нему бросаются, орут как психи.

Димка спросил:

— А как ему от них избавляться? И чем он умнее и талантливее, тем больше его трагедия…

Татка возмутилась, она считает, что поклонение приятно любому артисту, а Сорока тихо так сказал:

— Нет ничего противнее влюбленной девчонки, разве что мартовские кошки…

Мальчишки захихикали, а Татка покраснела.

В колхозе нас встретил председатель; он был очень большой, голова очень маленькая. Только потом я разглядела, что она у него недавно побрита, а лицо так загорело, что казалось, с него сняли скальп.

Он начал нам объяснять, что у них за колхоз, что ему от нас нужно, и тут Сенька его перебил:

— А где вы нас разместите, тут и дома приличного нет…

Председатель его внимательно рассмотрел маленькими глазками, мудрыми, как у слона, а потом пообещал:

— Всех я в школе поселю, а тебе могу мой персональный кабинет выделить, авось, кормилец, смилостивишься…

Сенька мгновенно исчез в толпе ребят, а председатель сказал жестко:

— Чтоб дурака не валяли — выгоню; вы не играть приехали, норму выполнять придется, иначе даже детишки вас обсмеют. Они помладше, но уже зарабатывают…

— А разве разрешается эксплуатировать несовершеннолетних? — спросила Галка официальным тоном, точно она прокурор.

Председатель засмеялся и нагнулся слегка, чтобы ее разглядеть.

— Категорически запрещено, товарищ ревизор. Но весной мы раздаем скот для откорма, ребятишки его за лето отгуляют, а осенью сдают. Вот тебе и трудодень, на булавки. Что для школы положено, сами покупают, из кармана родителей не тянут…

Потом мы разместились в школе возле старой церкви. Мы вымыли полы, повесили на стенах по совету Гриши букеты полыни от блох, набили мешки сеном. И вдруг стемнело. Свет не хотелось зажигать, и меня «завели» вместо транзистора: я всегда детективы рассказываю, благо мама нас дома снабжает бесперебойно.

В такие минуты меня все облепляют, как банку с медом, никаких конфликтов с коллективом. Мальчишки устанавливают порядок, приносят подушку под спину, воду — обслуживание по высшему классу сервиса. А самим им читать лень, а еще труднее добиться, чтобы они за книгой поехали хотя бы в библиотеку. Мар-Влада первое время чуть не плакала, а потом стала «заманивать», как маленьких. Приносила интересную книгу, начинала на перемене читать вслух и обрывала на самом интересном месте.

Она надеялась, что они объедут несколько библиотек, книжных магазинов. Она не знает до сих пор, что вместо этого я им рассказываю содержание дальше: я-то книгу всегда читаю, мама мне приносит.

Мар-Влада сказала, что их пассивность — от пресыщения. Взрослые нас так пичкают знаниями, сведениями, информацией, что организм начинает биологически сопротивляться.

Неужто это правда?

В колхозе я сблизилась с Таткой, хотя мечтала о Любе. Татка необыкновенно красивая и типичная зубрила. Мама как-то сказала, что природа соблюдает равновесие: очень красивые люди обычно или глупы, или подлы.

Выяснилось, что Татка с пятого класса влюблена в Сороку. Она сообщила, что у него необыкновенные глаза — как у олененка, а улыбка не хуже, чем у Муслима Магомаева, и что он — самый интеллигентный из наших мальчиков.

Я очень удивилась. Мы дружим весь год; он очень молчалив, я могу при нем трещать, а он только ресницами хлопает, они очень длинные, как у куклы. Кроме страсти к собакам, он испытывает страсть ко всяким механизмам, особенно к фотоаппаратам. Он меня фотографировал, часто в неподходящие моменты, когда я у доски «плаваю» или лижу сосульку на улице.

И на зимних каникулах мы крупно поссорились. Сначала он пригласил меня в кино. Честно говоря, это было впервые в жизни. Я ходила с одним мальчишкой в театр, но билеты папа доставал, так что всерьез этот поход не считался. Ну, и когда мы с Сорокой договорились, я весь день волновалась, бегала к телефону, а он не пришел и даже не позвонил.

Только дня через три он явился за книгой и между прочим сказал, что в тот день он пошел не со мной, а с мальчишками, потому что они за ним зашли, а ему было неудобно сказать, что я его жду…

И тут на меня накатило. Я высказала все, что я думала о трусах-друзьях, которые стесняются признаться в своей дружбе с девочками, о предателях, для которых слово — пустой звук, они могут продать ради компании, о трепачах, помнивших друзей, только если это выгодно и полезно (у меня брать книги, к примеру)…

Сорока только ресницами хлопал и бледнел, вернее, зеленел, а я повернулась к нему спиной, сказав на прощанье, что для меня он больше не существует, я брезгаю общаться с малодушными, стесняющимися дружбы с девочкой…

Он два месяца из кожи лез, чтобы помириться: каждое утро приходил с Мулатом к нашему подъезду гулять, пытался совать мне шоколадки, цветы… Это бы ему не помогло, если бы не Мулат. На собаке я же не могла срывать злость, особенно если пес при каждой встрече становился на задние лапы и пытался меня «целовать», облизывая лицо. Только потом Сорока сознался, что специально его этому обучал, чтобы меня рассмешить, когда я с каменным лицом выходила из дома.

И при этом мы не были влюблены друг в друга. Я всегда знала, когда ему кто-то нравился. Он начинал очень много есть, особенно леденцы и мороженое, и со мной советовался. Ему нравились только те, по которым весь класс вздыхал; но стоило девчонке на него обратить внимание, улыбнуться ему — Сорока мгновенно излечивался. Он жаловался, что они — дуры, привязчивы, как лейкопластырь, и разговорчивы хуже его бабушки, кончившей до революции Сорбонну и всем входящим в квартиру это сообщавшей.

И вот в колхозе Татка стала просить, чтобы я насчет нее ему замолвила словечко, поскольку он меня уважает. Ей казалось, что, стоит ему пристальнее в нее всмотреться, он ее оценит. Только он ни за что не хотел этого сделать в школе, бегал от нее, как от чумной.

Ну, я и пообещала, чтобы не быть «собакой на сене», мы же с ним только друзья…

Вечерами на танцах я начала изводить Сороку. Вначале я с ним танцевала, он очень хорошо это делает, без всякого вихляния, не то что Сидоров. Но потом я велела ему приглашать Татку, уж очень у нее глаза были завистливые. Он сначала сопротивлялся, но я просила меня не подводить, я ей обещала. Сама его отвела к Татке, сдала с рук на руки. Она потом рассказала ночью, что он сначала очень вздыхал, пока она в своих симпатиях признавалась, как Татьяна Ларина, а потом пообещал с ней дружить. Она меня очень благодарила, она считает, что мало девочек, которые бы «своего» мальчика отдали другой.

А мне в душе стало жалко Сороку. Я вдруг вспомнила, как он ущипнул меня в пятом классе — я толстая была, как индюшка, — а я его отколотила, да так, что его мама приходила в школу, спрашивала, не бешеная ли я.

Но я никогда не подозревала, что он для меня больше, чем друг, он такой смешной, волосы всегда дыбом, как у ежа колючки.

А теперь я на него посмотрела глазами другой девчонки. Наверное, мама права: я — дура, сначала делаю, потом думаю и жалею…

В колхозе произошел скандал. Пришел как-то злющий председатель и обрушился на Сову:

— Вы посмотрите, что ваши великовозрастные олухи наделали! Сколько свеклы загубили!

Сова только губы облизывала молча. Она вначале мальчишек проверяла, а потом передоверила их Сеньке, а сама с нами на морковке работала, ни секунды себе послабления не давала.

— Ведь просил, предупреждал — глаза с них не спускать. Портят — так мордой, как щенков! А что они с тяпками сделали? Поломали, покорежили, бездельники, белоручки…

И тут я впервые оценила такт Совы. Она взяла себя в руки, заговорила с ним деловито, попросила уточнить, что испорчено и сколько, и председатель улыбнулся, смягчился, обещал на первый раз простить. А я бы обязательно вспылила: я не выношу, когда на меня орут, да еще при ком-то, пусть даже заслуженно…

После ухода председателя Сова сказала:

— Что же, дорогие младенцы, если вы переутомились, поедем домой, я доложу, что комсомольский трудовой отряд не справился с делом. Позориться перед колхозниками из-за вас я не хочу.

— Так кто же знал, что они… — начал Сенька.

— Что они потребуют добросовестную работу?

— В прошлом году с нас не спрашивали…

— А если я перегреюсь на солнце — у меня голова гидроцефальная, — кто пострадает? — стонал Сидоров. У него мама была врачом, и он обожал подпускать никому не понятные медицинские термины.

— Есть хочу. Неужели по суткам заседать будем? — поддержал его Гриша. Он оттянул на животе свою огромную брезентовую куртку. — Я уже высох от голода, прямо дистрофик.

Мне всегда казалось, что его ничто в жизни не волнует, кроме еды. Он жевал постоянно: на переменах и на уроках, на улице и в дороге, но жирным не был. Может быть, из-за роста? Он был крупнее всех в школе — и учеников и учителей — и прославился тем, что Восьмого марта на классном «огоньке» съел сто оладий из блинной муки.

— Главное условие хорошей работы — дисциплина. — Сова сдвинула бесцветные брови. — А у нас мальчики каждый вечер без разрешения уходят на танцы в деревню…

Она в упор посмотрела на Сеньку.

— Короче, предупреждаю: за вторичное нарушение дисциплины отправлю домой. Ясно?

Я удивилась ее командирскому тону. Неужели свежий воздух и физическая работа так преображают человека?

Ведь она появилась у нас в седьмом прямо из института и даже бледнела вначале от хамства мальчишек. Они у нее на головах ходили. Но постепенно дисциплину она наладила, хотя все время на кого-нибудь обижалась, как девчонка. Наверное, помогло, что она свою химию любила и как лев за нее вступалась. Ее кабинет и правда стал неузнаваем. Но с нами она долго не могла найти общий язык. А в колхозе мы к ней привязались, может быть, потому, что она работала с нами наравне? И отдала в общий котел свои продукты. Мать ей в дорогу целый рюкзак притащила, точно она не в колхоз ехала, а на зимовку.

И еще в нее милиционер влюбился. Настоящий, только совсем мальчик. Он стал ездить к нам каждый вечер на мотоцикле, для «профилактики», а потом ей предлагал прокатиться. Вначале она стеснялась, краснела, а потом девчонки ее уговорили.

Мы все хлопотали, когда ее первый раз собирали. Татка дала свою косынку, я — очки темные, итальянские, точно на ярмарку невест готовили. И «наш Петя» не подвел. Прогрохотал часов в восемь по двору школы, а когда она вышла, пригласил в кино и таким шикарным жестом на мотоцикл указал, точно звал на вороного коня.

Сова замялась: ей было страшно нас оставлять на целый вечер, но мы поклялись самыми страшными клятвами, что будем ангелами, даже ляжем в девять, и они укатили.

Никогда не думала, что она — такая же девчонка, как и мы…

К нам пришла цыганка, настоящая, в ярких юбках. Совы не было, она ушла к председателю, и мы решили погадать. Хоть и суеверие, но интересно. И вот она сказала, что я себе главный враг, но все-таки замуж выйду, правда на третьем десятке. Я сначала испугалась, а потом сообразила, что это после двадцати, так что мне не грозит остаться на всю жизнь «старой девой».

Я наблюдала за цыганкой и думала, что ее талант вроде телепатии. Ученые всё спорят, волнуются, что не могут под телепатию науку подвести, а мне хочется верить в телепатию, как раньше я верила в сказки. Ведь какое-то зерно правды в них было? Мы с Сорокой много об этом болтали, он тоже считал, что мифами стали потом подлинные события истории человечества, они же и в Библии описаны, недаром постепенно археологи находят все, что там перечисляется.

И вот я поняла, что цыганка очень наблюдательна. Ничего фантастического в ее гадании нет. И смеха ради попробовала гадать, только не по ладони, а по глазам. Я смотрела на своих подопытных и молола замогильным голосом многозначительную чушь. И мне вдруг стали верить.

А первой была Татка. Она столько мне о своих отношениях с Сорокой рассказывала, что я точно предсказала, как будет развиваться их «дружба». Я сказала, что, если она не перестанет выяснять с ним отношения, он сбежит, что он любит молчаливых девочек, не выносит разговоров об артистах, — и все вышло по-моему. Сорока начал исчезать, как только Татка приближалась, прямо в воздухе растворялся, она только озиралась.

Вот Татка и разболтала всем о моем «даре», и даже Сенька пристал с гаданьем.

И никто моей хитрости не замечал. А я делала просто. Я всем говорила, что они хорошие, только притворяются грубыми и развязными, что их не понимают, не видят, какие в них заложены способности, что они могут стать лучше…

В результате мальчишки стали ко мне относиться даже с почтением, а девчонки еще больше ехидничали.

Особенно я прославилась на танцах, когда Сенька как-то стал мне комплименты говорить. Я и предложила:

— Хочешь, предскажу, что ты мне собираешься говорить?

Он-то не знал, что меня Сорока посвятил во все способы их кокетства с девчонками. У них была система разработана, называлась «Алгоритм». Например, толстушке они говорили, что она царевна Лебедь; тощей — что именно из таких получаются чемпионки по гимнастике; глупой — что только с ней глубоки самые обыденные слова. Принцип был — идти от противного. Ну, а поскольку со мной мальчишкам всегда неуютно, Сенька должен был сообщить, что со мной ему необыкновенно легко, что я похожа на киноактрису…

Короче, Сенька как открыл рот от моего ясновидения, так почти час и не прикрывал его, а Сорока мне осторожно подмигивал, — мы чувствовали себя как два великих заговорщика.

Все-таки удивительно, как мы понимали друг друга без слов!

Целую неделю в колхозе была ангельская дисциплина, пока Сова не заметила однажды, что к вечеру на поле нет Гриши и Сидорова. Сидоров никого особенно не удивил, его основное занятие было отлынивать от работы, придумывая разные болезни; но Гриша был нашей основной рабочей силой, без него мальчишки выполняли норму с трудом.

В общем, Сова их искала, а мы молчали, только хихикали, слушая ее дуэт с Сорокой, который совершенно осип от попытки загорать назло природе.

— Норму же они выполнили… — сипел он, — может, устали, пошли отдохнуть…

— Почему тяпки брошены на поле?

— Наверное, живот схватило…

— Сразу у двоих?

— Бывает и у двадцати. После маришкинского борща мы все чуть на тот свет не отправились…

За ужином Гриши и Сидорова не оказалось. Сова села у мальчишек: она решила ждать их хоть всю ночь. И тогда в одиннадцать вечера Сенька, поняв, что добром она не уйдет, сознался, что ребята уехали в город…

На другой день, как только мы проснулись, к нам явился сияющий Сидоров и позвал в их класс «кутить».

— Мы колбасу привезли твердокопченую, Гришкина мать печенья напекла…

Тут поднялась Сова и спросила металлическим голосом командора:

— Почему вы сбежали в город?

За Сидоровым появился Гриша, он никогда не уклонялся от ответственности.

— Вы бы нас все равно не пустили…

— Сидоров, я с вами разговариваю…

— А в чем дело? — томно удивился Сидоров. — Норму мы выполнили, к началу работ не опоздали…

— Какие у вас оказались срочные дела в городе?

Сова смотрела сквозь мальчишек.

— Надоело! — вскинул голову Сидоров. — Борщ и суп с макаронами, суп да борщ, и ночью холодно…

— Мы привезли для всех теплые вещи… Я специально поехал, он бы не дотянул, ну и еды родители подкинули…

Сова встала перед Гришей, как памятник Медному всаднику.

— Вы вторично нарушили дисциплину. А теперь уезжайте, вы исключены из бригады за дезертирство.

После этого работа уже ни у кого не клеилась. Мы смотрели на «дезертиров», а они прогуливались рядом и на все высказывания Совы отвечали, что днем поезда нет, а раз они исключены, то могут гулять где угодно. Мальчишки бегали к ним, совещались, а потом подходили к Сове и канючили:

— Оставьте ребят, они исправятся…

— Ну что вам стоит…

— Всё принципы, принципы, а мы живые люди…

Во время обеда Сидоров и Гриша сели демонстративно напротив кухни, жевали благоухающую воблу и соблазняли:

— Не надоела еще бурда? Идите к нам…

А тут очередные поварихи, создавая очередной дежурный борщ, проявили излишнюю изобретательность: создали особое блюдо — первое и второе вместе. Борщ с гречневой кашей. Судя по художественной литературе, такое наши предки едали, но, видимо, в иной модификации, как выразился ученый Димка.

Обычно мы всё подчищали, на аппетит никто не жаловался, вернее, на его отсутствие. Но тут все так острили, особенно Сенька, что Татка, дежурная повариха, швырнула в него половником и разревелась.

— Хватит английских лордов разыгрывать, — вступился Сорока, — повозился бы в нашей кухне…

— А ты пробовал?

— А то нет? Кто вчера дежурил? Вот останься сегодня за повара, раз тебе больше всех надо…

— И останусь…

— И оставайся.

— И останусь, не заплачу… — Голос Сеньки дрогнул: он понял, что влип.

Сам Сорока ничего не ел, его знобило; у нас не было ни аптечки, ни термометра, потому что по дороге в колхоз Гриша сел на сумку со всеми медицинскими принадлежностями.

— Поезжай домой, — просила Сороку Анна Сергеевна. — В пять поедут Сидоров и Гриша, они проводят.

— Не поеду, — хрипел он.

— Не будь ослом, пожалуйста.

— Буду.

— Здесь ты еще больше простынешь.

— Не поеду.

Мне нравилось, что он не куксился, как некоторые мальчишки, которые из себя умирающих строят при первом чихе. Я дала ему свой шарф на шею, и он повязался кротко, хотя все хихикали. Шарф у меня розовый и разрисован детишками на горшках (мамин юмор). Но Сорока после нашей зимней ссоры не реагировал на подначки.

А Татка надулась: она усиленно ему совала свою косынку, но он отказывался с таким видом, точно она ему гадюку повязать хотела.

Потом появился «наш Петя». Наверное, кто-то из мальчишек ему позвонил, они надеялись, что уж ему Сова не откажет.

И «наш Петя», покашливая, стал говорить, что правовое воспитание заключается в профилактике преступления, что нельзя из-за одного проступка считать человека безнадежным, что он лично берет их на поруки. Но Сова была неумолима.

Спас мальчишек только председатель. Он пришел во время тихого часа, выслушал ее жалобы и покачал головой.

— Все-таки ваши олухи дети, хотя и вымахали с меня. Тяп-ляп не годится, с народом считаться надо…

Из мальчишеского класса донеслось воинственное сура».

— Лучше пусть идут силосные ямы копать. Выполнят норму — оставим, нет — сам выгоню, да еще коленом наподдаю…

И вот Сидоров и Гриша ушли на «штрафную» работу, а мы все ужасно за них переживали. Но хотя на поле не хватало трех мальчишек — Сорока так и не смог подняться после тихого часа, — норму мы все выполнили, прямо из кожи лезли, чтобы утереть нашей принципиальной Сове нос…

К вечеру небо почернело. Ветер пригнул зелень к земле. Исполняя на тяпках победный марш «Для поднятия носов», мы бодрым полубегом понеслись к школе, подхлестываемые первыми каплями.

Там уже сидели счастливые Гриша и Сидоров. Они исполнили все приказы председателя, завоевали права «гражданства» и готовы были ходить на голове. Только Сенька-повар чертыхался. Плита не разгоралась. Дым шел обратно в трубу и ему в нос. Молочная каша была под угрозой. Когда же он ее притащил в школу, она оказалась пополам с дождевой водой: он не догадался накрыть котел.

Кто-то завопил: «Вода — наша лучшая еда!»

Но все так продрогли и проголодались, что никто не смеялся.

Плита потухла, хворост намок, наступал голод.

Пришлось перейти на припасы Гриши и Сидорова. Сначала из принципа Сова отказывалась, но когда мы объявили голодовку, села с нами. И мы нечаянно абсолютно все съели, подчистую.

Вечером за Совой приплыл, иначе не скажешь, на мотоцикле «наш Петя». Мы с сочувствием на нее смотрели, но она мужественно надела плащ и отчалила за его спиной.

И тогда Сенька предложил сбегать в лес погулять.

Ужасно нелепо, поэтому всем и понравилось. Мы начали собираться, но он сказал, что Сороке плохо, что с ним надо посидеть. Я надеялась, что Татка предложит свои услуги, но она на него дулась и сделала вид, что не слышит.

Пришлось остаться мне. Ну, я села возле него, а его так трясло, что он говорить не мог. Навалила я все наши одеяла на больного, руку на лоб положила, — он сам попросил, у него голова здорово болела. Конечно, мне его было жалко, но в то же время я слегка завидовала нашим. Они по ночному лесу бродят, на них с веток капает, мокрой хвоей пахнет, все дурачатся…

Правда, я попробовала вообразить, что сейчас война, что Сорока раненый, и я ухаживаю за ним, как медсестра; но раньше такие фантазии я могла разыграть на любую тему, а тут никак в роль не входила. И потом, Сорока ничего не хотел, даже пить отказывался, хотя Сова, уезжая, велела дать ему горячее молоко из термоса.

А потом наши вернулись. У них было множество приключений и происшествий. Особенно смешно получилось с Таткой. Она обожает к себе внимание мальчишек привлекать, а тут с ней никто особо не нянчился. Вот она и организовала обморок. Почти настоящий. Споткнулась и упала навзничь. Пришлось ребятам ее тащить на руках километра полтора — не бросать же на дороге, если она даже глаз не открывает.

Грязные пришли, усталые, мокрые. Дождь все усиливался, а еще больше намучились, когда ее в окно школы втягивали, как спящего тигра. Они думали, что Сова уже вернулась.

Но «наш Петя», видно, ее далеко увез. Все помылись, похихикали, уснули, а ее еще не было.

Вскоре меня разбудил Сенька. Сорока бредил, и мальчишки растерялись; он никого не узнавал, что-то бормотал. Я тоже перепугалась. Но тут приехал «наш Петя» с Совой, помчался за фельдшером; тот приехал, сделал Сороке укол и велел поместить в отдельный класс, чтобы ребята его не теребили.

И мы с Совой просидели возле больного всю ночь; она была главной сиделкой, а я — дублершей, но меня он больше слушал. А утром очнулся и стал извиняться, такой виноватый, точно нарочно, назло нам все устроил. И сам тощий, зеленый, за одну ночь стал почти скелетом.

Дождь лил всю ночь. Казалось, кто-то свесил с неба толстые стеклянные бусы и они звенят на ветру. Чтобы выйти, приходилось переправляться через огромную, почти как у Гоголя в «Старосветских помещиках», лужу. До кухни и до правления путь оставался вплавь.

Я не поверила, попробовала выйти нормально, сразу увязла.

Мальчишки с трудом меня вытянули, крича: «Эй, ухнем!»

Потом появился у нас председатель, огромный, как движущийся самоходный кран, в сапогах и плаще.

— Придется, ребята, возвращаться домой. Дождь надолго, одеждой подходящей я вас обеспечить не смогу, а простужать жалко.

Все загалдели, Сенька даже крикнул:

— Мы не сахарные! Подумаешь, дождь!

Но председатель его быстро оборвал:

— Не митинговать! Я выделил грузовик, через час вещи и больного погрузить, ну и девиц, кто послабже. Остальные своим ходом до станции дойдут…

Он закурил.

— А вообще, хоть вы народ балованный, но работать можете. Приезжайте на другой год, приму…

И тут мы узнали, что он горожанин, по профессии ветеринарный врач и сам добровольно попросился в колхоз, хотя его оставляли в аспирантуре в академии. Это Сова нам сообщила, а мы так и не успели его поближе узнать, вот невезение!

Вообще жалко было уезжать до слез, прямо кусочек души оставляли. Никогда бы в школе мы друг друга так не узнали. Вдруг оказалось, что троечник Гриша — человек человеком на воздухе, а Татка, наша единственная отличница, — зануда из зануд. У меня зевота начиналась, как только она открывала рот. И я жалела Сороку. Своими руками, можно сказать, отдала этой дурище.

На станцию мы пришли босые, грязные, как трубочисты. Старенький дежурный погнал нас от колонки.

— Это вам не баня. Здесь люди пьют. А ножки в лужах купайте!

К счастью, вода в лужах была теплая и не очень грязная; мальчишки в ней повозились, как поросята, всласть, все привели себя почти в городской вид.

И Сидоров сказал Сове со вздохом:

— Хорошо пожили… Может, еще куда-нибудь махнуть на заработки? Дома с тоски сдохнешь…

Сова улыбалась и кивала головой, как девчонка. Ей тоже было жалко с нами расставаться, а может, и с «нашим Петей»?

Через неделю я пошла в парк к реке. Договорились там встретиться всем классом. Я пришла первая: не умею опаздывать, никогда из меня нормальная девушка не получится…

Потом мальчишки ворвались, начали выламываться, пенсионеры стали злиться. И тут я увидела Сороку. Он позвал меня в кино, тихо, как заговорщик. Но не могла же я предать Татку. Я предложила подождать, пока все соберутся. Он почему-то обиделся и ушел. А потом как-то вышло, что я оторвалась от ребят и пошла с Таткой и Сенькой в кино.

Билетов мы не достали. Татка колкости мне говорила. А ведь я ради нее отказалась от Сороки — и вот благодарность! В конце концов я сказала, что дуре никто и ничто не поможет, даже красота. После ее ухода выяснилось, что она меня возненавидела потому, что Сорока ей сообщил, что дружит с ней по моему приказу. И Сенька добавил, что весь класс знал, что он в меня влюблен, и никто не понимал, зачем я его Татке сватала.

Сенька проводил меня домой, и тут я узнала еще, что Сорока сегодня уезжает из нашего города: его отца перевели на работу в Сибирь. И в парк он пришел со мной прощаться. Сенька нахально так сказал:

— Всем гадала, а у себя под носом ничего и не заметила.

И тогда только я вспомнила одну вещь. В ту ночь в колхозе, когда Сороке плохо было, он мне руку поцеловал, а я решила, что нечаянно, в бреду; он меня все время за руку держал, как маленький.

И друга у меня больше нет.

Неужели он мне не напишет?

В конце лета зашла к Мар-Владе. Она сразу стала ругать меня, что я косы отрезала; можно подумать, что больше во мне ничего хорошего нет.

И еще она, когда я ей рассказала о колхозе, спросила, почему у меня нет настоящих друзей.

Я засмеялась и сказала, что мне, как героям «Снежной королевы» Андерсена, наверное, осколок кривого зеркала тролля попал от рождения в глаз. Вот я и вижу все наперекосяк.

— Чем тут гордиться? — Она очень холодно меня рассматривала.

— А если я не могу не видеть недостатки в людях? Закрывать глаза?

— Может быть, открыть пошире? Интереснее в человеке найти хорошее, а не плохое, хоть это и труднее. Сегодня люди почему-то недостатки не прячут, а вот доброе в глубине души лежит, как сокровище…

Странно, что она, как и мама, огорчается, что у меня нет подруг. Но мне надо от людей или все, или ничего. Я не могу делить свою подругу с другими.

Мне вдруг захотелось, чтобы Мар-Влада прочла мои записки. Я даже ей предложила. А она возмутилась:

— Не хочу. Если ты пишешь для других — это позерство, фальшь, а если для себя — так спрячь личное от посторонних…

— Но иногда хочется поделиться…

— Лучше береги душу, нет ничего унизительнее бабской болтливости…

Все-таки странно: мама только и мечтает сунуть нос в мои записки. А Мар-Влада добавила:

— Душевная опрятность, сдержанность для меня так же обязательны, как и физическая. Не понимаю людей, которые из своих личных чувств устраивают ярмарку для развлечения прохожих.

— А как же поэты? — спросила я.

Она усмехнулась.

— Излишняя детализация меня коробит и в поэзии. Пушкин был целомудрен в серьезном, дурачился он лишь в тех случаях, когда женщины этого заслуживали…

— А Маяковский?

— Ну, здесь еще бережнее поэт относился к любимой женщине.

Я походила по ее комнате, полистала книги. А ведь я о ней ничего не знаю. Слышала, что она была замужем, разошлась, что работает инспектором и ведет у нас в школе два класса. А ведь она еще не совсем старая, чем же она живет, когда остается вечерами одна?

Неужели книгами?! Одними книгами?

Нехорошо быть навязчивой, но мне так тошно, что я уже раз пять бегала к Мар-Владе. Хотела рассказать о Сороке, посоветоваться, стоит ли ему первой написать. Но не решаюсь. Она же презирает женскую «болтовню»!

Но вот как не делать ошибок в личной жизни, если не советоваться?! И вообще мне бы хотелось все узнать о Мар-Владе, как об Инне, но такие женщины никогда о себе не говорят. Вот я пыталась у мамы узнать, как, когда, где она с папой познакомилась, в каком платье была, что подумала, а она отмахнулась:

— Не помню…

Кто же должен передавать дочерям опыт, если не мать?!

Я слышала, что есть теперь книги об отношениях между мужчинами и женщинами, без глупостей, их врачи пишут, но как их достать? Девчонки принесли как-то на историю книжку Нойберта о немецкой семейной жизни, так Икона увидела, подняла такой крик, Маришкину чуть из школы не исключили. А разве лучше, когда девчонки шушукаются и анекдоты на ухо друг другу рассказывают?! Меня они дразнят «недотрогой», мне противно это слушать, но я всегда вспоминаю одну девочку из лагеря. Было нам тогда лет двенадцать. В палате стали соседки всякую чушь нести, а она так спокойно и скажи:

— Перестаньте! Ведь и у цветов и у животных то же самое бывает, без всякой грязи, неужели мы, люди, хуже?!

Ее пытались называть ханжой, но она не смущалась, она сказала, что ей мама-врач все давно объяснила, доказала, что все это нормально, естественно, если словами не пачкать.

Очень мне эта Оля нравилась; она была крепенькая, кругленькая, как белый гриб. Но жили они далеко, так и не вышла у нас дружба надолго…

А моя мама никогда на подобные темы со мной не говорит. Инна смеется, что она себя ведет так, точно не знает, откуда дети берутся. Самое странное, что и Мар-Влада, видно, такая, никогда о своих увлечениях не вспоминает. Но ведь были же они? Ведь она не урод?! Зачем же мне, к примеру, повторять ее ошибки, если она их понимает?!

Ну вот я и в девятом классе. И нечаянно с «архитектурным уклоном». Остались почти все наши ребята, кроме нескольких мальчишек, которые решили готовиться на программистов. Я думала, что и Димка и Люба туда перейдут — они прекрасные математики, но они с нами. Димка сказал, что не хочет превращаться в узкого специалиста, а Люба считает, что она себя окончательно не нашла.

Вышло все так потому, что над нами взял шефство архитектурный институт и у нас оказался необычный учитель черчения, архитектор на пенсии, который свой предмет считает самым важным и ставит одни двойки.

Мамина мечта осуществилась, она давно мечтала, чтобы я пошла по этой специальности. Отец, правда, помалкивает, он человек нормальный и в мои рисовальные таланты особенно не верит. Я ведь только перерисовывать могу, а своего воображения ни на грош. Вот я читала книжку о Серове, так он с детства делал самостоятельные наброски, а у меня только карикатуры на людей получаются. Вернее, пытаюсь я рисовать всерьез, а выходит смешно.

А вот Сорока умел фантастические пейзажи рисовать. Мы придумали с ним игру. На нудных уроках он рисовал что-то, а я делала подписи, целые комиксы у нас самодельные получались. Интересно, с кем он будет в новой школе в это играть?

Нет, если быть художником, архитектором, то настоящим. А мама двух линий ровных провести не может, вот ей мои зарисовки и нравятся. Особенно когда я стала специализироваться в рисунках чертежным пером и тушью. Но ведь это не может быть призванием?!

Когда в детстве я ходила в кружок рисования при Дворце пионеров, мы рисовали всякие гипсовые бюсты. У меня выходило средне, безжизненно. А вот одна девчонка, противная такая, из тех, кто уже в тринадцать лет начинает краситься и делать глазки мальчишкам, как-то принесла свою акварель: угол комнаты, кресло, а под ним две остроносенькие туфли. И я сразу поняла, что она — талант. У нее в этих лакированных туфлях, зашлепанных грязью, чуть стоптанных, хозяйка их обрисована, к ним целую историю можно было сочинить…

В общем, я и рада и не рада, что попала в такой класс. У нас много способных людей, и хотя я учусь неплохо, то «на дне, то на седьмом небе», как говорит наш физик Николай Степанович, все же на их фоне я кажусь отстающей. Может быть, посоветоваться с Совой? Она интересно приоткрылась в ту ночь, когда мы возле Сороки дежурили. Она сказала, что боится остаться старой девой, но без любви выходить замуж страшно. И хотя «наш Петя» сделал ей предложение — это ее первый раз в жены звали, — она не решилась.

— Потому что милиционер? — спросила я.

— Нет, просто он ребенок. Интересы у нас разные…

— Ребенок! Но он столько видит скверного в жизни, столько пьяниц, негодяев, нарушителей…

Но Сова пояснила, что практика и теория — разные явления. Петя мало читал, он мечтает о «культурненькой» жене, как о гарнитуре югославской мебели. Сейчас в их колхозе все гоняются только за дорогими наборами мебели, больше всего за арабскими…

А кто ей мешает его приохотить к книгам? Я уверена, что любой человек будет читать, если только подсовывать интересное.

Икона по-прежнему наша классная руководительница. Лицо правильное, коса вокруг головы, спокойная, как обелиск на кладбище. Ни голос повысить, ни кулаком стукнуть — на ее уроках всегда арктический холод. Она меня еще с восьмого невзлюбила. До нее я всегда «блистала» на истории; даже если и не знала, могла выкрутиться. Больше всего я любила придумывать всякие сравнения, вроде таких: «Вот я читала несколько книг об Александре Македонском. Почему его писатели изображают так противоречиво? У Ефремова он мыслитель, а у Яна — сумасшедший самодур». И дальше уже можно сидеть всему классу спокойно, лишь бы учитель завелся с полуоборота… А Икона, когда меня впервые вызвала, сразу раскусила, что я учебник и не открываю. И с ходу влепила «пару». Конечно, это было первый и последний раз, но она теперь всегда ждет от меня подвохов, даже если я неделю веду себя образцово, как героиня детских пьес на радио.

Самое обидное, что со мной оказалась в одном классе и Галка. Ее всю жизнь выбирают по совету учителей или старостой, или в дружину. В этом году Антонина рекомендовала ее комсоргом, а мальчишки меня предложили. Имеем же мы право на свое мнение?! Тогда Галка поднялась и сообщила, что я — анархист. Напомнила, как я «оскорбила» девчонок, назвав их баранами, когда они танцами развлекались на пустом уроке. Следовательно, я — против коллектива. Потом она сообщила, что в колхозе я специализировалась на гаданиях… Каков же мой моральный облик? Потом вспомнила, что я себя считаю очень образованной, потому что моя мама меня начиняет дефицитными книжками, а на самом деле я знаю только детективы. В колхозе, вместо того чтобы повышать культурный уровень мальчишек, я им все вечера пересказывала низкопробные книжки.

Мне сначала стало смешно, так она была серьезна. Я ждала, что все возмутятся, что мальчишки ее осадят, но почему-то ребята опустили глаза, когда я к ним повернулась. Даже Сенька, а он никого не боялся — ни учителей, ни председателя колхоза. Или я им всем безразлична?

Икона явно обрадовалась; даже непонятно, почему она так меня не любит, ведь историю я знаю да и отвечаю всегда прилично и почти не болтаю на ее уроках, только иногда она у меня отбирает «постороннюю литературу».

И тогда после собрания я отнесла заявление в комитет комсомола. Если я — анархист, религиозная личность, пусть меня исключают из комсомола; а если это бред, пусть Галке всыплют за клевету.

— Чего же ты хочешь? — тупо спросил меня один десятиклассник, читая мое заявление.

— Реабилитации.

Он пожал плечами, посмотрел на меня, как на ненормальную, и сказал, что, наверное, мне больше делать нечего. И посоветовал отдаться общественной работе, а не делать проблемы вокруг выеденного яйца. Но заявление все же принял…

А ведь когда-то в седьмом классе я чуть не подружилась с Галкой. У нее очень маленькие, близко возле носа воткнутые глазки, толстый нос и красные тонкие губы. Прямо вылитая крыса! Но взгляд необыкновенно умный и голос красивый — низкий, разноцветный. Мама смеется над таким определением. Но ведь бывают голоса одноцветные, ровные, нигде не зазвенят, как нитка бумажная. Бывают и двухцветные, то тонкие звуки, то хриплые. У мальчишек обычно. А бывает целый набор разноцветных, как краски, звуков. И вот Галка своим голосом вполне чудеса может совершать. Ей все верят, даже учителя, даже если она врет, что не выучила уроки — не могла по домашним обстоятельствам. И в классе ее уважают, хотя она постоянно всех разоблачает. Но она умеет объединить девчонок, а их больше мальчишек, вот Галка и командует парадом.

Мы тогда три недели дружили, гуляли после школы, обсуждали разные книги. А поссорились из-за ерунды. Я взяла у нее почитать «Джен Эйр» Бронте и потом спросила, как она к этой вещи относится.

— Дамская литература. — Галка презрительно свои губы изогнула, они как червячки зашевелились…

А меня книга эта потрясла, я две ночи не спала, читала запоем тайком, потому что именно тогда папа в очередной раз за какую-то тройку пытался запретить мне читать «художественную литературу».

Вот я и предложила ей поменять эту книгу на что угодно. Я даже предложила часы золотые, мне их прислала в прошлом году Инна, и я считала, что, так как это моя личная собственность, я могу ими располагать.

И тут Галка стала мне проповедь читать. И что мое предложение неэтично, и что она книги не меняет, и что предлагать золотые часы — значит уподобляться фарцовщикам, и что она моей маме обо всем расскажет. Тогда я ляпнула, что не понимаю собственников. Я могу подарить человеку любую свою вещь, если ему она дорога, а мне безразлична. Мама даже отцу жаловалась, что я раздариваю все безделушки. Она любитель порядка, у нее есть специальный подарочный фонд, она заранее покупает сувениры всем к праздникам.

В общем, Галка смертельно обиделась, что я назвала ее «собственником», и с тех пор цепляется постоянно, на каждом собрании.

Как-то рассказала о ней папе, а он ее почему-то одобрил:

— Принципиальная, идейная девочка!

Но разве может быть принципиальность всерьез у жестокого человека? Вот папа, конечно, принципиален. Когда меня принимали в комсомол, он хотел пойти в школу с протестом, он считал что я — зеленая, что нельзя принимать в четырнадцать лет только потому, что ты «хорошист», что это честь и ее надо заслужить, а в нашем классе легкомысленные люди.

Мама с трудом его отговорила, а когда он ушел, сказала с тяжелым вздохом:

— До чего у нас папка наивный! Как ребенок!

Но сколько папа делает хорошего людям! А Галка никого не любит, для нее весь мир состоит из незыблемых авторитетов. Она прямо в бешенство приходит, когда я на ее фразу: «Еще Горький, или Белинский, или Толстой… так считали» — говорю:

— Ну и что? А они не люди, не могли ошибиться?..

В восьмом классе она на литературе попробовала выступить с критикой моих взглядов на любовь. Не вообще, конечно, а в художественной литературе. Я делала доклад о «Евгении Онегине» и полностью присоединилась к мнению Писарева в адрес Татьяны. Мне вообще очень нравятся шестидесятники, они были самые честные в девятнадцатом веке.

Галка сказала, что если я замахиваюсь на литературную классику, в будущем я могу замахиваться и на классиков марксизма-ленинизма. Мар-Влада ее одернула, назвала демагогом самого низкого пошиба, а Сорока потом пришел к выводу, что мои теории — детский лепет, а Галка — страшный человек, у нее мозги только в одну сторону работают: как бы кого-то разоблачить, осудить, призвать к порядку. Прямо не девчонка, а милиционер в зародыше.

Комсоргом выбрали Димку. И это хорошо: он очень честный, я с первого класса с ним учусь, он никогда не ошибался — ни на уроке, ни с ребятами. До восьмого класса он был отличником, а потом решил, что нет смысла тратить время на необязательные для него предметы. И также без усилий стал учиться на четверки по всем предметам, кроме математики и физики. Его уважают самые нахальные мальчишки, даже Сенька, хотя Димка маленький, рыжий и уши торчат в разные стороны, типичный заяц из «Ну, погоди!».

А Галку Икона предложила ввести в комитет, она считает, что там слишком много мальчиков, нужно их разбавить «чутким девичьим отношением». Я хотела выступить против, а потом решила, что это будет выглядеть сведением счетов. А вот Сорока бы не побоялся, он считает, что бывают ситуации, когда молчать подло. И как ни стеснялся (а он был страшно застенчив, краснел, бледнел), все же заставлял себя выступать, если думал, что это — дело его совести.

У меня появились наконец две подруги, совершенно не похожие друг на друга.

Вера перешла к нам из другой школы. Она дочь манекенщицы из Дома моделей, которая показывает туалеты для пожилых дам. Вера знает уйму сплетен из жизни артистов и писателей, и вокруг нее на переменах крутятся девчонки. Их хлебом не корми, сообщи только, на ком недавно женился Тихонов.

Мать Веры часто в разъездах, и Вера живет совершенно одна, только с французской болонкой Габи. Она убирает, готовит, прогуливает собаку, но, хотя я очень люблю животных, Габи мне кажется не Личностью, а капризной игрушкой, вроде механического соловья в сказке Андерсена.

Вера любит и знает стихи Ахматовой и Цветаевой и сама пишет. Вчера весь вечер читала свои произведения, когда мы пошли гулять. Я запомнила одну только строчку: «В этом мире я прохожая…» И мы чуть не поссорились, потому что я сказала, что современная поэзия очень вычурна, кривляющаяся, а я люблю только Лермонтова и Гейне. Вера их считает старомодными, и тогда я прочла ей мои любимые:

Юноша девушку любит,

А ей полюбился другой,

Другой полюбил другую,

Назвал своею женой…

— Рождественский? Я читала что-то похожее.

Я чуть язык не высунула. Не читала, а берется ругать Гейне. Вообще я уже много раз замечала, что некоторые современные поэты возьмут у него одну строчку и вокруг приплясывают на десяти страницах, а все равно стержень, мысль не своя.

Вера очень цинично говорит о мальчиках. Она их разглядывает, как в произведениях Мопассана мужчины разглядывают женщин. Она считает их слабым полом. И мальчишки ее побаиваются. Во всяком случае с ней не хамят, не толкают на переменах, не дразнят. Она необыкновенно хорошенькая. Глаза зеленые, а волосы цвета красного дерева. Инна свои в этот тон подкрашивает. И вся она еще в черных родинках. Только бровей нет, но она говорит, что в школу их не подрисовывает, а обычно из дома не выйдет, не наведя брови и ресницы.

Я с ней не спорю. Она сказала, что будет манекенщицей, как и мама, а в нашу школу перешла, потому что нам обещали читать факультативно историю искусства, а это модно. Наверное, мое молчание — соглашательство, ведь трудно считать Сороку слабым полом. Он и мне подчинялся, теперь я понимаю, не как слабый, а как сильный человек, снисходительно.

Но я давно мечтала о такой подруге, чтобы с ней говорить о девчоночьих вещах.

Мама как-то сказала, что я очень внушаемая, что я поддаюсь чужому влиянию, что у меня нет своего «я». Неужели это правда?

Второй подругой стала неожиданно Люба, та, которая в круглых очках и очень умная. Дело в том, что с Верой слишком долго я не могу разговаривать. Конечно, мальчики, тряпки, косметика — это любопытно, я ведь никогда ни с кем об этом не разговаривала, мне все внове, но в больших дозах я балдею. Особенно когда Вера говорит:

— Это очень изысканное платье! О, я ношу только фирменные! Сейчас вся Европа увлекается яркими бусами из косточек и расписного дерева. Я так переживала в это лето, когда была с мамой в Сочи, мне казалось, что без них я на пляже голая.

С Любой же можно не притворяться. Она неуклюжая, ходит косолапо, носками внутрь, вперевалочку. Но она свободно шпарит по-английски, по-французски, кончает музыкальную школу и занимает первые места на всех математических олимпиадах, куда ее посылает Владимир Иванович.

Она сама предложила дружбу мне, после того как Галка меня провалила в комсорги, первая девочка в моей жизни.

До сих пор я приглядывалась к кому-нибудь, начинала завоевывать девочку, чем-то мне понравившуюся, бегала к ней домой, давала списывать, советовала, что читать, водила в кино, а стоило мне заболеть — никто из них меня не навещал. И мама ехидничала, что я некоммуникабельна. Она считала, что и Сорока приходит к нам по недоразумению, одно время даже утверждала, что он является не ко мне, а к ней, за интересными книжками.

Люба же вдруг подошла после собрания и сказала, что я ее давно интересую, потому что ум у меня «оригинальный, хоть и не организованный», и еще, что я — человек действия, а она — инертна и хочет взять с меня пример.

У нее особенность — она ни о ком плохо не отзывается, она считает, что моя язвительность идет от комплекса неполноценности. По ее теории все высокомерные люди очень мнительны и в себе не уверены. Но я не обижаюсь: она обезоруживает улыбкой, как и Сорока. Умной и очень терпеливой. Наверное, такой была княжна Марья Болконская.

Но она никогда ни за кого не заступается. Как-то вышли мы после уроков, а в вестибюле двое пятиклассников пихали маленького первоклашку. Он не плакал, не орал, он смело с ними воевал, но еле до локтя этим идиотам доходил. Я бросилась, треснула одного об стенку, второй пригрозил, что с компанией меня когда-нибудь вздует, а Люба стояла в стороне и вдумчиво на нас смотрела сквозь очки. А потом сказала, что мир не переделать, что нельзя тратить нервы по пустякам, а уж защищать мальчишек — бессмысленность, как-нибудь своими силами обойдутся…

Она ведь и за меня не заступилась, когда Галка громила на собрании. Я ей недавно напомнила, а она ответила, что никто ее словам значения не придал, кроме меня, а поэтому смешно было с ней спорить: «Собака лает, ветер носит…»

А все же я не могла бы терпеть, если бы о Любе так говорили…

Но Люба явно не от мира сего. Дома у них выписывают много журналов, и она очень тщательно следит за всеми новинками в области археологии. А самое странное, что решила-то она быть астрономом. Какая связь? Звезды — и раскопки! Она заявляет: «Земля таит не только наше прошлое, но и будущее». Она убеждена, что прежние цивилизации знали какие-то секреты, ныне утерянные. Шумеры не болели почему-то раком. И она мечтает ускорить прогресс, разгадав забытое…

Конечно, когда она мне это излагает, я обо всем забываю. Это много интереснее Веркиных изысканных сплетен, но Люба очень занята, мы встречаемся только по субботам, поневоле я больше общаюсь с Верой.

И еще у Любы смешное хобби: она собирает научно-фантастические романы. И я их стала читать на уроках. Дома нельзя: родители следят, чтобы я не отвлекалась бесполезной литературой от программы. Но мне нравятся только те фантастические книжки, где все хорошо кончается, а Любу больше волнуют книги, которые заставляют страдать. Мы, правда, чуть не поссорились из-за Сороки. Она сказала, что он слабовольный тип, если мне подчинялся. Но ведь у него во всем было свое мнение. А главное, она наверняка чувствовала, что я о нем часто вспоминаю, думаю, зачем же так говорить? Или все девочки, даже самые умные, бывают жестокими, когда дело касается чужого мальчика. Пусть он ей не нравился, но если я ей дорога, зачем мне делать больно?

Сегодня в школе был вечер. Моня мальчишки ни разу не позвали танцевать. А Любу звали, хотя внешне я не хуже. Сенька, правда, позвал, когда она отказалась, но я фыркнула: очень надо «запасным игроком». И еще один мальчик подошел из десятого, но от него спиртом несло, я сказала, что с пьяным не танцую. Девочки тут же меня осудили: они считают, что нельзя обижать мальчиков, надо их постепенно перевоспитывать, проявлять чуткость, а не оскорблять. Но что там перевоспитывать, если человек дожил до семнадцати, а не знает, что в таком виде к девушкам не подходят.

Обидно, весь вечер просидела одна, а ведь я хорошо танцую.

Галку тоже не приглашали, но она пристроилась рядом с Иконой и вела интеллигентную беседу. Икона не скрывает, что Галка — ее любимица.

А дома я сказала, что так много танцевала, даже устала. Но только с девочками: мальчишки плохо танцуют.

Смешная ложь!

Но мне грустно: я не самая некрасивая в классе, на переменке мальчишки часто со мной говорят, даже из других классов. Я решилась и спросила Веру, в чем дело, а она сказала, что я из самолюбия наверняка сидела с таким высокомерным лицом, что меня боялись приглашать. Ведь мальчишки в этом возрасте трусы. А как надо было сидеть? Хихикать, вертеться, стрелять глазками?!

Нет, такой ценой мне не нужна личная жизнь.

Может быть, я потому еще в такой хандре, что днем, когда я пошла одеваться после уроков, дежурная по вестибюлю подала мне записку и сказала, что она выпала из манжета моего пальто. Я сделала неприступное выражение лица, а сама чуть не запрыгала от радости, мне так обидно, что все девчонки рассказывают о своих дружбах с мальчишками, а у меня — никого.

В записке было написано, что Он давно мечтает со мной поговорить, что думает обо мне два года, что боится подойти, что надеется все же на чуткость…

Я удивилась, стала ломать голову, кто это может быть, потом механически свернула записку и увидела, что на ней написано: «Людмиле К.»

Вот так-то, многоуважаемая Катерина! Получили наконец записку, да и то чужую, по ошибке!

Наверное, из-за этого я и сидела на вечере как пришибленная. А потом взахлеб врала маме. А маме приходится врать поневоле. Она часто рассказывает, каким успехом пользовалась в юности, за ней ухаживали с «серьезными намерениями» и в пятнадцать лет. И при этом на меня смотрит с жалостью, а папа добавляет: «И как у такой матери получился такой ежик?!»

Вот и вру им, но все же в моей жизни был Сорока, этого у меня никто не отнимет. Значит, я не совсем безнадежна как девушка… Но он не пишет, уже четыре месяца…

Сегодня мне стукнуло шестнадцать. Весь день тоска. Для чего я жила? Что успела? Мне многое легко дается. Мама говорит:

— Ты неблагодарна. Ты живешь в большом городе, среди музеев, театров, книг, а представь, что ты попала в заснеженное село…

Судя по ее тону, там конец света!

Конечно, я не голодаю, как дети Индии, не хожу в лохмотьях, как дети Африки, ничем не больна, семья благополучная, но что из меня выйдет, как определить призвание?..

Прочла Кронина — мечтала стать врачом. После писем Рериха хотела пойти в Суриковское училище. А еще я начала и стихи писать. Кажется, плохие. А вдруг потом прорежутся лучше?

К счастью стремятся люди,

А счастье проходит, как дым.

Счастлив лишь тот, кто любит,

Реже — кто сам любим…

Говорят, шестнадцать лет — конец «золотого детства». Ну, и этот конец был отмечен с утра подарками: книга от папы, сумка и шелк на платье от Инны из Ленинграда, только от мамы ничего. Вернее, месяц назад она подарила мне синюю кофточку, раньше времени, чтобы я ее надела на вечер. Но сегодня — ничего…

Конечно, у нее денег маловато, она их тратит, по папиным словам, очень безрассудно. Отцовская зарплата большая, но он почти треть конфискует — у него подопечных прямо полк. А остальное мама как-то между пальцев пропускает. И вроде ни на что не тратит, и никогда в доме денег нет. А я так надеялась, что она хоть к моему дню рождения сделает свое знаменитое печенье с маком. Раньше она всегда его пекла, а тут заявила, что я не маленькая, что у нее доклад на семинаре, ей некогда…

Зато меня папа растрогал: он достал мне «Джейн Эйр». Прямо плакать захотелось! Я ведь только мельком сказала при нем, как о ней мечтала. А перед уходом на работу он меня вызвал в коридор и сунул десять рублей еще, «на развлечения». А я знаю, что себе он во всем отказывает; мама на карманные расходы ему мало оставляет, ее злит, что он уйму денег на чужих тратит. Он три года не может себе какую-то пешню купить для зимней рыбалки. Вот я и решила эти деньги сохранить, добавить от завтраков и к Новому году купить ему желаемое. У мальчишек узнаю, что такое пешня, и достану, тоже хочу совершить чудо…

А вечером пришли ко мне гости. Родители ушли в театр, чтобы не стеснять; мы заранее с мамой сделали бутерброды, открыли бутылку вина. Но я не знала, как себя вести. И хозяйка из меня не состоялась, хотя пригласила я всех своих: Димку, Веру, Любу и Сеньку.

Сенька принес «Фрески Ферапонтова монастыря» с надписью: «Лучшей гадалке школьного комсомольско-трудового лагеря». Это очень дорогая книга, но он сказал, что ее подарили отцу перед выходом на пенсию. Отец его чертыхался, он мечтал об увеличителе… Так что Сенька ее конфисковал, а месткомовскую надпись заклеил.

Дима притащил в косынке матери три яблока из Алма-Аты, огромные, как голова младенца, а девочки преподнесли мне цветы. Все наоборот сегодня получается!

Ну, собрались, сели, как идолы с острова Пасхи, а потом я смылась на кухню; я злилась, что мамы нет, она-то со всеми мгновенно находит общий язык.

И тут появился Олег, с горшком хризантем. Оказывается, его мама позвала, а мне не сказала. Он сын папиного друга, студент-медик и вечный для меня укор. А я Сороку вспомнила; он как-то спросил, какие я люблю цветы, а я ляпнула, что ценю только овощи. Мне смешно тогда было, что он вдруг решил из себя взрослого корчить. Сегодня все ждала, что он позвонит или телеграмму пришлет. А он и не вспомнил, оказывается!

Зато Олег выпендривался и за столом держался хозяином. Люба мне шепнула: «Какой красавец», а Вера мгновенно стала выискивать с ним общих знакомых, у нее есть поклонники с его курса.

А я Олега не перевариваю, мне его с детства в пример ставили: идеальный ученик, идеальный сын, идеальный мальчик. А я слышала однажды, как его мама моей жаловалась, что девочки ему житья не дают, часами звонят, и он подходит к телефону, меняет голос и говорит; «Олега нет дома». С тех пор я решила на всю жизнь — никогда не звонить ни одному мальчишке. И Сороке не позвонила, даже когда Сенька сказал о его отъезде…

Да, а Люба, кажется, очаровала вдруг Сеньку; он всегда говорил: «Женский интеллект меня наповал сражает». И я обрадовалась: ей, как и мне, хочется дружбы с мальчиком. Зато Вера напрасно пыталась кокетничать с Димкой, он лишь междометия издавал. Она даже спросила:

— Ты что — глухонемой вне школы?!

А Димка засмеялся и предложил, чтобы она его завоевывала.

— Модно, — говорит.

— И тебе такая девочка понравится? — спросила я.

Димка пошевелил ушами:

— Дело вкуса, но мы привыкли, чтобы нас завоевывали.

— Осталось девчонкам нас умыкать, ведь теперь повсюду матриархат — и в школе и даже в милиции одни тетки работают. — Сенька хихикал победительно.

На него в нашем классе, правда, молятся и девчонки и мальчишки. Хотя ничего особенного. Смуглый, как индус, кучерявый, как баран, а мускулов почти нет, куда ему до Гриши! Правда, он давно самбо занимается; в колхозе он в первый же вечер припугнул деревенских парней, и они к нам не лезли, приходили кротко гитару послушать.

— Значит, вам нравится, чтоб вас завоевывали? — спросила я.

— Конечно, — поддержал их Олег. — Любой юноша любит, когда с ним нянчатся.

— Кто же тогда сегодня слабый пол?

— Кто слабее, тот и слабый… — усмехнулся он и позвал меня танцевать.

Потом пришли родители. И Олег сказал, что «сдает дежурство при этом детском саде. ЧП не было, посуда цела». Оказалось, мама нас ему под надзор сдала.

День рождения называется!

Была у Мар-Влады. Я решила стать самостоятельной, пойти работать. Кончить можно и вечернюю школу. Заикнулась отцу — был грандиозный скандал. Он так на меня разозлился, что не пустил в театр, сам пошел с мамой по моим билетам, хотя я ради этого спектакля пять часов в очереди стояла. Я так ревела…

Мар-Влада поддержала его. Сказала, что я блажу, и предложила бороться за самостоятельность в серьезном, а не по пустякам. Вот если я решу стать, допустим, ассенизатором, а мама захочет, чтобы я танцевала в балете, — можно воевать, отстаивать свою независимость.

Она шутила, но мне не стало легче. Тогда она предложила мне стараться совершать невозможное. Ставить перед собой совершенно нереальную цель, стискивать зубы и добиваться своего.

Но что считать невозможным? Вот я ненавижу шить, так стать портнихой? Мелко ведь, честное слово.

Мама смеется: «Опять мировая скорбь! Шестнадцать лет — и ничего не сделано для вечности!» Она знает множество цитат, а я иногда думаю, что вот умру и никому от этого на всей земле не будет ни тепло, ни холодно. Обидно!

Наш чертежник — хороший старик. Глаза у него выцветшие и редко мигают, а волос почти нет, только белый пух на затылке, и голова трясется. Он вежлив ужасно, но никогда грязный чертеж не принимает, пять раз требует переделать. И хотя класс наш с «архитектурным уклоном», никто черчение за урок не считает. А он взял и выставил в первой четверти пять двоек и тройку Татке, единственной нежно лелеемой отличнице. И его все стали проклинать: и лодыри, и «хорошисты», и даже Икона.

А я люблю черчение, могу хоть сто часов сидеть, это успокаивает не хуже Шерлока Холмса. Инна мне пояснила летом, что в медицине такое занятие называется — сбрасывать нервное напряжение. И еще мне очень любопытно слушать его рассказы об архитектуре. Они у него странные — без начала и конца; вдруг начнет вспоминать детали интерьера, особенности школ разных архитекторов, и в его историях сталкиваются люди, исторические эпохи и субъективные вкусы одного человека, диктовавшего стиль…

Ну, а сегодня он пришел в класс, стал объяснять и пошатнулся, схватился за сердце, а потом извинился, постоял с закрытыми глазами и продолжал урок сидя. Голос был слабый, но он шутил, вспоминал свои встречи с Корбюзье в Париже в тридцатом году, сказал, что мечтал построить дом-башню, чтобы он напоминал сверху гигантскую бабочку, а окна все равномерно получали солнце. Во внешних вертикальных швах он хотел проложить трубки с черноземом и засадить вьющимися растениями типа плюща, они бы оплели дом и не давали ему перегреваться на солнце.

После звонка он попросил проводить его до учительской, опирался на меня очень тяжело, еле ноги передвигал. А потом нам Икона рассказала, что у него сын недавно утонул, жена лежит с тех пор парализованная.

И вот после уроков я предложила Димке собрать комсомольскую группу, чтобы обсудить паше поведение на уроках черчения. Димка согласился, только решил не звать Икону, она бы не позволила обсуждать учителей даже с благими намерениями. Галка заявила, что его жалеть глупо: старик — беспомощный учитель, мы не получаем прочных знаний, дисциплину не ученики должны устанавливать, а учитель. Я взорвалась и назвала ее слова бесчеловечными, я сказала, что он не виноват, что некоторые из нас не люди, а потребители, что он прав, не спуская халтурщикам.

— Формалист! — крикнул Сенька. Ему чертила все работы Татка.

— Нет, творческая личность! Поэтому и не допускает неуважительного отношения к своему предмету, он наивно думает, что будущие архитекторы должны чертить сами, без помощи пап, мам и нежных девочек…

И тут меня поддержал Димка. Он сказал, что в нашем хамстве виновата и Икона, она всегда подчеркивала, что черчение — второстепенный предмет. А старик — молоток, гнет свою линию и «за так» двойки не исправляет; значит, он волевой человек.

В общем, решили срочно подчистить все «хвосты» по черчению. Я пообещала в последний раз сделать работу за Любу, она плохо видит. Гриша взял на себя «расхристанного» Сидорова, как очень точно его назвал чертежник.

Я долго не замечала какого-то военного без погон, который сел сзади. Димка в конце объявил, что зовут его Геннадий, что он прикреплен к нашей комсомольской организации по собственному желанию. Он бывший летчик-испытатель, попал в аварию, теперь на инвалидности и хочет поработать с молодежью, чтобы решить, сможет ли он стать учителем.

Он худой, сильно хромает. Лицо некрасивое, крупное, из одних углов, а очки как у меньшевиков в кинофильмах. И волосы не лежат, а все время приподнимаются от любого ветерка. Около рта большое родимое пятно, как фасолина. Кажется, ужасно нервный, все время что-то крутит в пальцах, а голос низкий, но не противно бархатистый, как у певцов, а сучковатый, с трещинами.

Перечитала, и стало обидно: сколько слов потратила, и не виден человек. Чехов же ничего почти не описывает, а до дна в любого можно заглянуть… Нет, Мар-Влада права, я — бездарность, только самолюбия много.

Да, так этот Геннадий после всего выступил и спросил:

— Кто из вас организовал в школе самостоятельно хоть одно интересное дело?

Ну, Димка рассказал, как мы хотели в прошлом году создать «Полемическую газету», а Икона не позволила.

— А есть ли люди, которым легко живется от вашей помощи, сочувствия? — продолжал нелепые вопросы этот Геннадий.

Тут все просто переглянулись, пожали плечами.

— Интересует ли вас хоть что-то, кроме собственного благополучия, попадания в институты?

Странно, он точно угадал все, о чем я думала, говорила с Любой.

— Вот я просмотрел ваш план комсомольской работы. Сплошной формализм. И всё по указке старших. Но вам уже шестнадцать лет.

Тут стали злиться даже пассивные ребята, а когда он съязвил, что наши активисты, видно, люди правильные и приятные во всех отношениях, только без малейшей инициативы, плетутся за взрослыми, как бычки на веревочке, все стали высказываться в духе «зачем я живу».

Димка сказал, что для него главное — наука. В ее руках будущее человечества, от нее зависит, чтобы не было войны.

Геннадий засмеялся и обозвал его розовым идеалистом в голубую крапинку, — ученые никогда не оставались вне политики.

Но Димка сморщил нос, заблестел глазами, впал в азарт и сообщил, что Оппенгеймер, к нашему сведению, отец атомной бомбы, потом отказался делать водородную, поняв, что принесла атомная людям. И хотя за это его отстранили от физики и начали гнусный процесс, он не поступился совестью.

Сенька дурашливо утверждал, что сегодня самые полезные обществу люди — спортсмены: на футбол и хоккей собирается больше болельщиков, чем на любой концерт, поэтому он и решил стать мастером самбо. Молол совершенно серьезно. Что он мастер розыгрыша, знали лишь те, кто с ним давно учился. Но Геннадий его легко раскусил и сказал, что с первого взгляда понял: он — человек без умственного потенциала, и потому спорт для него — потолок возможностей. Сенька возмутился до посинения, но обратного хода уже не было.

А под конец слушалось мое «дело». На комитете Галке всыпали за формулировки в мой адрес, и теперь она вежливо сказала на группе, что берет назад слово о моей «идейной вредности», но к порученной работе я отношусь наплевательски. И тут она вдруг вспомнила, как в пятом классе меня назначили вожатой во второй. И все было хорошо, пока я не организовала с малышами «клуб двоечников». Учительница возмутилась, запретила, тогда я бросила работу.

На лице Геннадия появилось мальчишеское любопытство, он попросил объяснить, что это такое было. Ну, и я рассказала: всех второклассников, которые получали двойки, после уроков товарищи чествовали, приносили им пирожные, на парту ставили цветы — короче, окружали самым теплым вниманием. И почти каждый старался больше двоек не получать, эти почести были хуже наказаний.

Мальчишки заорали, что все это чепуха, а Галка со своей крысиной улыбкой пояснила, что она ни при чем: мол, я настаивала на «реабилитации», вот она и вынуждена пойти мне навстречу.

И вдруг Геннадий спокойно спросил:

— А почему это слово вызывает у вас всех смех? Если человека оскорбили на собрании, то и извиниться надо на собрании. Только мне непонятно, как можно было при вас оскорблять так человека. Почему же раньше никто не вмешался?

Галка позеленела.

— В вопросах чести нет мелочей. Я бы за такие оговоры на первый раз объявил выговор, на второй — гнал из комсомола; глядишь, кое-кто научился бы серьезно к некоторым словам относиться.

Галка вскочила и закричала, что разговоры о чести — гимназические штучки. Сенька предложил ввести дуэль, а Геннадий усмехался с явным удовольствием.

Итог подвел Димка. Он признал правоту Геннадия, но пояснил, что никто никогда Галку не осаживает, потому что давно всерьез к ее словам не относятся. И от имени группы извинился передо мной за недостаток товарищества. Так бы и расцеловала его ушастую физиономию!

А потом Геннадий попросил остаться тех, у кого есть свои идеи внеклассной работы, только не слизанные из газет.

Я даже не представляла, что у нас столько толковых ребят. Решили организовать дежурства старшеклассников в детской комнате милиции, создать в классе «Бюро добрых услуг», выпустить «Полемическую газету».

Рассказала маме, а она назвала нас беспочвенными мечтателями, а Геннадия — современным Маниловым.

Звонил Олег, звал погулять. Я ответила, что у него множество знакомых девочек, которых можно поманить в любую минуту, а я хочу быть только единственной. Он разозлился и предсказал, что с моим характером я останусь старой девой и что мы оба много теряем из-за нелепых отношений.

А кто в них виноват?

Два года назад отец взял нам билеты в театр. И хотя Олег невысокий, но тогда, десятиклассником, он мне понравился, показался ироничным; он сказал, что свое будущее определил, что в наше время преуспевают лишь целенаправленные.

Потом домой меня проводил, но даже не заикнулся, чтобы вновь увидеться, а своей маме он сказал, что я — смешная пигалица.

А в это лето мы были у них на даче. И вдруг Олег точно проснулся. Стал учить меня кататься на велосипеде, прыгнул со второго этажа, когда я съехидничала, что в наше время никто ради «дамы сердца» не совершает безумных поступков, даже читал стихи мне вслух…

Но говорить мне было с ним скучно, хотя все взрослые женщины считают его красавцем. У него греческий нос, черные сросшиеся брови, синие глаза, прекрасный румянец, и вообще он такой ухоженный у своей мамы, как клумба у хорошего садовника. Он посвятил себя генетике, потому что сегодня это модная профессия, и через каждое слово своего профессора поминает, прилип к нему, как клещ, с первого курса и стал «другом дома».

Каждая наша встреча теперь кончается ссорой. Он говорит, что жизнь надо рассчитывать на три шахматных хода вперед, что сегодня быть идеалистом — быть дураком. И в результате этот целеустремленный умник у профессора на побегушках. Носит им картошку с рынка, чинит пылесос, достает редкие книжки, а тот его устроил в реферативный журнал. Олег выступал с докладом в студенческом научном обществе, он уже получает у профессора деньги на кафедре как пол-лаборанта.

Мое возмущение он встречает смехом.

— Путь к науке имеет свою последовательность и свою постепенность. Лучше быть персональным стипендиатом, чем получать гроши на общих основаниях.

Конечно, он много работает, он сверхтрудолюбивый. Когда у него какие-то мыши подохли, чуть с ума не сошел, но зачем пробиваться в жизни такими методами?

По-моему, так могут вести себя только люди, которые в душе знают себе цену, знают, что они менее талантливые, чем другие, а жить хотят с удобствами; вот и крутятся, чтобы «тропочку» в науку протоптать. Но кому нужна такая наука и такие ученые?

Олег только о себе думает, он типичный эгоист. Когда его мать заболела вирусным гриппом, а профессору надо было срочно выбивать ковры, он мать бросил и поехал работать «прислугой». А взрослые его оправдывают, даже мама мне его в пример ставит: он, мол, знает, чего хочет, он многого в жизни добьется, его жена всегда будет вращаться в самом научном обществе. Мама считает, что я не способна на волевое усилие, что я трачу время на чепуху, что из меня ничего толкового в жизни не выйдет и что нет разницы между его отношением с профессором и моим с Мар-Владой.

Но ведь мне от Мар-Влады нет практической пользы, она только ко мне придирается на уроках — она с «любимчиков» всегда требует больше, — а Олег на своем профессоре карьеру строит. Тот ему уже предложил тему диссертации. И я подозреваю, что и напишет за него. Олег двух слов на бумаге связать не может, сам же говорил, что самое для него страшное в школе было писать сочинения…

Сегодня меня оставила после уроков Икона и стала «по-матерински» журить: я груба с учителями, у меня наглый тон, смотрю с вызовом на всех, огрызаюсь, для меня нет авторитетов. Грубость — признак невоспитанности, примером для меня Икона объявила Галку. Если и ошибается, то всегда первая покается. Еще Икона говорила, что я не маленькая, что пора умнеть, иначе жизнь меня сломает, чтобы я взяла себя в руки, одумалась, пока не поздно.

А я маму вспомнила, чем-то они очень похожи. Мама всегда смеется над обывателями, если они смешно говорят или смешно одеты, а скажи, что ее взгляды на жизнь обывательские, — обидится. Икона, может, и думает о моей пользе, но такие беседы ничего, кроме вреда, принести не могут.

И я ответила ей, что не могу переносить грубости от взрослых, и что если я взрослая, пусть и обращаются со мной как со взрослой, без унижений, и если ей на меня пожаловался Владимир Иванович, то пусть сначала со мной на «вы» говорит, а потом ябедничает. Икона усмехнулась, но не стала этого отрицать, а потом пожурила за слишком горячее отношение к общественной работе. Сказала, что моя газета — из серии необязательных дел, посоветовала понимать, что главное и в школе и в моей жизни — учеба, это определит мое будущее. Ну, я и ляпнула, что говорить такое наедине с ученицей — ханжество, ведь в классе она всегда напоминает о нашем комсомольском долге, когда надо идти собирать металлолом. Она обиделась, назвала меня чудовищно неблагодарной, сказала, что умывает руки, даже если мне на педсовете снизят отметку по поведению.

А я сказала, что пусть снижают, лишь бы мое человеческое достоинство не страдало. Тогда она демонстративно засмеялась, обозвала меня «предельно инфантильной особой» и сказала, как мама, что у меня болезнь воли, отсюда я часто впадаю в амбицию.

И вот я все думаю: неужели это правда? Но я могу терпеть боль, я запросто переношу высокую температуру, я не реву на людях… Правда, если у меня есть интересная книга, пока не дочитаю, ничего делать не буду, даже если контрольная на носу. Однако, когда задето мое самолюбие, могу выучить любой предмет с блеском, назло учителю.

В прошлом году начался мой конфликт с Владимиром Ивановичем. Он все время ко мне цеплялся, утверждая, что я много болтаю на уроках. И однажды, когда я подсказала Сеньке, тонувшему возле доски, сказал, что подсказала я неправильно, что я провокатор. И ему поставил «четыре», а мне «два».

Я всю ночь не спала после этого, а когда он потом меня вызвал, поднялась и вежливо сказала, что ему отвечать не буду. Конечно, получила «два» снова. Потом я отказалась писать контрольную — еще «два», отказалась вновь устно отвечать. Короче, он довел дело до пяти двоек, пока не заметил, что поставил себя в дурацкое положение. Ведь в первом полугодии у меня и по алгебре и по геометрии были пятерки.

Он предложил мне поговорить после уроков, но я отказалась беседовать с учителем, который меня оскорбил. Икона вызвала отца; дома на меня орали, а я упрямилась. Почему я должна спускать хамство?

И наконец он в классе признал, что был неправ в своей формулировке, но подсказывать вредно, и ту первую двойку вычеркнул. И тогда я сдала всю математику ему на «пять».

Конечно, отношения наши не улучшились, но я доказала, что не позволю себя унижать. Удивила меня только реакция Мар-Влады. Она сказала, что моя победа подлая, что воевала я беспроигрышно, зная, как ругают учителей за двойки. Но если меня бьют по одной щеке — подставить другую? Не согласна. За все надо давать сдачу — и точка!

Поэтому в девятом классе я попросила Владимира Ивановича обращаться ко мне на «вы» после того, как стукнуло мне шестнадцать. Он зашипел и помчался жаловаться Иконе, а Димка меня поддержал. Он считает, что если учителя требуют к себе уважения, они и с нами должны обращаться как с нормальными людьми, а не как со щенками, которых можно тыкать носом в песочек…

Сегодня был необыкновенный урок физики, хотя у Николая Степановича не бывает скучных занятий. Он обожает язвить, не выносит самодовольных людей, он не блещет красотой в отличие от «душки» Владимира Ивановича. Тот похож на итальянского киноактера Мастроянни, а Николай Степанович обладает огромным носом, маленькими глазками, да еще одна нога у него не сгибается в колене после фронта. Его многие у нас терпеть не могут, а мне кажется, что именно о таких людях сказал Достоевский: «От него умнеет все, что может поумнеть».

Он сразу мой характер разгадал, вызвал, я случайно на «пять» ответила. А потом вызвал — я запиналась, но прилично, на тройку, а он вкатил мне «два» и сказал, что ему скучно слушать такое беспомощное бормотание. И не вызвал больше, а потом предложил «пять» в четверти, если я безнадежного двоечника подготовлю на «пять».

Я пристала к Грише, но он сопротивлялся, сказал: «С тобой заниматься — себе дороже, покоя не будет». Тогда я ухватила Маришкину — редкостную дубину, толстую и плаксивую. Я не давала ей передышки: заходила домой, провожала из школы и в школу — все тренировала на каверзных вопросах. У мамы в библиотеке я гору книг по физике прочла: и сборники задач, и для поступающих в вузы, и Перельмана. У Маришкиной судороги делались при моем приближении, но все-таки через месяц она получила у Николая Степановича «четыре». Мать даже пришла в школу меня благодарить, а потом с Маришкиной передала домашний пирог с вишнями, вкуснотищи сказочной.

И хотя на «пять» я ее не подготовила — она только раз получила пятерку за контрольную, — Николай Степанович не оказался формалистом. Он сказал, что в некоторых случаях такая четверка — подвиг репетитора, и выставил в четверти «пять».

Девочки его не выносят: он их дразнит, особенно если кто-то придет в локонах. Такую обязательно спросит: «Что у вас внутри, под этим роскошным волосяным покровом?» И еще он не переваривает кокеток и сплетниц, с ними он беспощаден. И вот сегодня на уроке он, кажется, отучил Татку от обмороков. Она отвечала у доски, а на пальцах — свежий маникюр и ногти длинные-длинные.

Он съехидничал:

— Не жалко такие ручки мелом пачкать?

Она сбилась, стерла написанное.

— Вам коготки не мешают? — спрашивает.

Потом нос к доске сунул, вздохнул:

— Из-за таких учениц наша доска вся исцарапана, точно с кошкой дралась… А что вы можете делать такими ручками, кроме того, что подносить ложку ко рту?

Татка подняла на него свои огромные глаза и стала старательно их наполнять слезами, у нее это выходило как у настоящей актрисы. Если бы только за это давали звания, она бы вполне народную заслужила.

— Вы со мной решили в гляделки играть? — спрашивает Николай Степанович. — Но я уже староват для этого занятия, советую тренироваться на юных усачах…

И на Сеньку кивает. У Сеньки и правда почти усы появились, он их все время покручивает, точно вытянуть хочет.

А Сенька ляпнул:

— Я не любитель воды.

Татка всерьез заревела. После Сороки она пыталась Сеньку покорить, всем о своих чувствах рассказывала, а он так хамит. Николаю Степановичу это надоело, он поставил двойку. А она и хлопнулась в обморок.

У нее это мастерски выходит, мягко так, никогда никаких синяков, но все пугаются. А Николай Степанович поднял руку, помахал на нас, чтобы никто не вскакивал с места, потом подошел к раковине, набрал в кувшин воды и вылил на нее.

Что тут было! Она вскочила с таким криком, точно он ее ошпарил. Девчонки орали от сочувствия, а он добавил:

— За сорванный урок я этой красавице ничего не ставлю, просто все сегодня останетесь после пятого урока, и займемся физикой вновь.

На перемене девчонки хотели писать жалобу директору, их особенно разозлило, что он их «воспитывает».

— Какое его дело — маникюр?! Она знала физику…

— Мы девушки, а не первоклашки…

Сенька послушал-послушал и сказал:

— Какие вы девушки? Обычные клуши: ко-ко-ко — и весь разговор!

И тут Люба его поддержала, не говоря уже обо мне, а Вера усмехалась, но сохраняла нейтралитет.

Мне интереснее всего была реакция Галки, она ведь обожает всё «возглавлять»; но тут она решила состорожничать, она всегда на стороне учителей.

А Мар-Влада, узнав о нашем «происшествии», только посмеялась. Она сказала, что вполне понимает Николая Степановича, ее тоже раздражают накрашенные девчонки.

Вчера я поняла, что из меня архитектор не получится. Моей фантазии маловато для самостоятельного творчества, а заниматься частностями унизительно.

Мама говорит, что я неблагодарна: природа меня не обделила, а быть гениями женщинам не дано, вполне достаточно, если из меня выйдет честный специалист, добрая жена и хорошая мать, но в последнем она не уверена: «Ты все делаешь тяп-ляп, и твой ребенок будет грязный и заброшенный».

Сколько интереснейших людей оказалось в нашем классе! Геннадий своими речами точно плотину прорвал. Он сказал, что в мире нет бездарных людей, что каждый человек для чего-то предназначен от рождения, важно только свой талант угадать. И теперь у нас все себя угадывают. И вот выяснилось, что ленивый Сидоров сказочно готовит и мечтал стать поваром, если бы не родители. Мы ему не поверили, тогда он на пари принес три торта своего изготовления. Каждому досталось по кусочку величиной со спичечную коробку. Не говоря уже о неземном вкусе, невозможно было догадаться, из чего он это сотворил. Татка высказала предположение, что у них дома есть дореволюционные кулинарные книги, в частности знаменитая Молоховец. А Сидоров кокетливо передернул плечами с таким видом, что она до него и не доросла, эта Молоховец. Кто бы мог подумать?! И он предложил в моей «Полемической газете» вести гастрономический отдел типа «Знаете ли вы…». Смешно! Мы так давно вместе учились, в походах бывали, в колхозе, а я считала, что, кроме томной глупости, в нем ничего нет. Он всегда красовался, как петух. Маришкина торжествует: она давно в него влюблена. Я всячески ее высмеивала, а оказалось, что она лучше разбирается в людях.

И еще новость: Галка созналась вдруг, что любит вязать. Это она, с ее властолюбием! Она может скопировать любой узор, хотя никогда не училась. Мы с ней даже стали нормально разговаривать. Она показала, как вязать крючком воротнички к форме. Мне ее воротнички давно нравились, но я была уверена, что ей все мать делает. Интересно, что с таким талантом она тем не менее решила поступать в институт химической технологии. Она считает, что специальность выбирают не по интересу, а по здравому смыслу. Я сказала, что это все равно что выходить замуж без любви: мол, потом притерпишься. А она снисходительно усмехнулась: она всерьез убеждена, что взрослее и умнее меня. Интересно, кто ее родители? О них она всегда молчит, точно сама себя родила сразу такой вредной крысой.

В воскресенье решили с Верой пойти гулять. Было жарко. У меня лицо взмокло от пота: мама напялила на меня сто одежек. И тут я заметила впереди пару. Его я сразу узнала, это был Геннадий.

Он сильно прихрамывал и держал под руку какую-то девицу. Она была толстенькая, и ей не шла короткая юбка, и прическа у нее была неинтересная — крашеные белые волосы торчали как попало из-под кроличьей шапки-ушанки…

Они молчали, но любому даже сзади было понятно, что это влюбленные, настоящие, о которых в книгах пишут. Они поглядывали друг на друга, улыбались, хотя нос у нее курносый, как у поросенка.

Мы специально их не обгоняли, шли сзади, и я трещала о литературе, о стихах, а Вера о выставках, о модах. Вдруг мне уголек попал в глаз. Сразу потекло не только из глаза, но и из носа, а платка у меня никогда нет — я их теряю, — пришлось прикладывать к лицу руку.

И в этот драматический момент, по закону максимальной подлости, он оглянулся, поздоровался, а его девица сразу подошла:

— Дай посмотрю!

И он с гордостью добавил:

— Не бойся, она медсестра!

Так сказал, точно это самая знатная профессия. Она даже смутилась, потом быстро вынула у меня соринку. При ближайшем рассмотрении медсестра оказалась очень милой, уютной, как старинный самовар…

Наверное, влюбленные пары вызывают у меня откровенную зависть, что я все язвлю. Я вспоминаю, что и я так ходила в прошлом году с Сорокой, но тогда я не знала о его отношении, не настроилась как следует и сама, мы только гуляли, а могли тоже быть влюбленной парой…

Я сидела сегодня в спортивном зале и оформляла стенд. Майя Матвеевна, наша физручка, напевала что-то себе под нос голосом, похожим на женский и на мужской, и перебирала вымпелы. Жесты ее были такие ласковые, точно она рассматривала новорожденных, перекладывая их с боку на бок.

Она мне всегда очень нравилась. Высокая, широкоплечая, узкая в бедрах, она выглядела совсем молодой в синем тренировочном костюме, хотя была старше мамы.

Я любовалась на занятиях и ее фигурой, и загорелым до красноты лицом, и золотистыми, низко растущими над бровями волосами, туго стянутыми в огромный узел на затылке. Он был так велик, что она откидывала голову назад при ходьбе, и на ее шее тогда проступали жилы. Двигалась она размашисто, резко, и когда требовалась мужская сила, чаще обращались к ней, чем к Владимиру Ивановичу. Она и шкаф легко могла передвинуть, и, положив три резиновых мата на плечо, легко взлететь на четвертый этаж; она единственная из наших учителей никогда не передыхала на площадках, поднимаясь наверх.

Из меня спортсменка была никакая, и поэтому, проверив на первом же кроссе в восьмом классе мою «бесперспективность», Майя Матвеевна перестала меня замечать. «Беллетристики», как она называла учеников с гуманитарным уклоном, были ей глубоко чужды.

Вдруг пение Майи Матвеевны было заглушено всхлипыванием. Она крикнула, не прекращая укладывать вымпелы:

— Порядок есть порядок, не вой!

— Ну нету, нигде нету… — прорыдал в дверях красный Толстиков, пятиклассник. Я была когда-то у них вожатой и еще тогда подумала, что фамилия его удивительно соответствует облику. Круглый и розовый, он напоминал огромного пупса, и его все щипали и тормошили, как игрушку.

— Что стряслось? — спросила я на правах бывшей вожатой.

— Трусы-ы… — ревел он на одной ноте, как шмель.

— Я поставила ему двойку, и ничего другого он не получит, пока не явится на занятия в новых трусах, — удовлетворила мое любопытство Майя Матвеевна. — Из старых его окорока выпирают, как тесто, просто неприлично…

Толстиков всхлипывал:

— Мама две недели ищет по магазинам…

— Другие же матери нашли… — Майя Матвеевна не смотрела в его сторону.

— Моих размеров нет… Она синие купила…

— В синих перед ней выплясывай! А если раскормила, пусть красит…

Толстиков перепугался:

— Меня?

Майя Матвеевна не признавала юмора.

— Трусы. И хватит вопить! Чтоб на следующем уроке ты был в приличных трусах, как положено…

Толстиков, доревывая, ушел, а я спросила:

— А если у его матери нет времени искать трусы? Не все ли равно, какой цвет?

Майя Матвеевна подскочила от возмущения.

— В каждой школе должна быть разная физкультурная форма. У нас белые футболки и черные трусы. И я не буду потакать мамашам, которые спустя рукава исполняют свой долг перед школой. Родила, так обеспечь трусами по форме…

А сегодня произошел скандал, и я оказалась в кабинете директора школы, Александра Александровича, последнего из могикан, как, мы слышали, называют его некоторые учителя. Никто и не помнит, сколько ему лет, он был директором нашей школы даже до войны.

Майя Матвеевна пожаловалась, что я довела Толстикова до бунта, а он не стал орать на меня сразу, а попросил, чтобы я сама рассказала обо всем, что случилось.

Ну, я и рассказала, как увидела в зале, что пятиклассники пытались на глазах Майи Матвеевны вытряхнуть Толстикова из брюк, а он орал и ревел. Тогда я вбежала, расшвыряла мальчишек, нахамила Майе Матвеевне, потому что она позволила при себе унижать человека, а Толстиков тогда, заправив рубашку в брюки, нагнулся, снял кед с ноги и бросил в Майю Матвеевну.

— Да кто его унижал?! — Майя Матвеевна пожимала плечами. — Такой кабанчик здоровущий. Нужна парню закалка? Нужна. Надо мать заставить поискать трусы? Надо. Тут он просил, а как ребята его бы обсмеяли, потребовал бы…

— Я бы на всю жизнь возненавидела физкультуру…

Майя Матвеевна удивилась:

— Да я другому пацану все ухо откручу, а все одно — бегает за мной, как собачонка, лишь бы взяла в лыжную секцию… — Она улыбнулась: — Думаешь, мальчишки своей пользы не понимают?

Александр Александрович провел гребенкой по своим серебряным усам, торчащим в разные стороны. Мы всегда интересовались, как он их делает такими жесткими и острыми. Девочки говорили, что на бигуди, а мальчишки считали, что он их щипцами подкручивает, как дед у Гриши.

— Так почему же он бросил в тебя кед? — спросил директор Майю Матвеевну (он всех учителей называл на «ты», но на него никто не обижался).

Майя Матвеевна пожала плечами и опустила голову.

— Потому что ты, кроме своей физкультуры, ни о чем не думаешь.

Голос Александра Александровича был тихий, неторопливый, но Майя Матвеевна покраснела.

— А помнишь, как пятнадцать лет назад ты возмущалась формалистикой одного учителя, который тебе ставил двойки за чертежи?

Я постаралась стать совсем незаметной, а сама предвкушала, как сообщу ребятам, что Майя Матвеевна окончила нашу школу, что у нее бывали двойки, что…

— Конечно, хорошо любить свой предмет, быть фанатиком, но когда фанатизм превращается в бездушие…

Если бы на месте Майи Матвеевны была Икона, она бы обязательно сделала большие глаза и сказала бы: «Мы не одни, здесь ученица…» Она ужасно боится всего, что может подорвать ее авторитет, а Майя Матвеевна об этом даже не задумалась, и мне это понравилось.

— Учитель, который забывает о том, что могло его самого обидеть, задеть, когда он был ребенком, — уже не учитель…

— Ну, Александр Александрович… — плаксиво начала Майя Матвеевна, и тут в кабинет директора без стука влетела задохнувшаяся женщина в белом халате, на котором было наброшено зимнее пальто.

— Что случилось?! Он прибежал как ненормальный на работу… Ой, простите, я мать Толстикова, он плачет…

Она дышала коротко, часто, пытаясь вдохнуть побольше воздуха.

— Я отпросилась у старшей медсестры, он не хочет возвращаться в школу…

Трудно было определить ее возраст — таким усталым казалось ее лицо.

— Толстиков оскорбил учителя физкультуры, бросил в Майю Матвеевну кед, — сказал Александр Александрович, хмуря черные, несмотря на возраст, брови. Мы подозревали, что он их красит, потому что волосы у него были серебристо-белые, как и усы.

Губы у матери Толстикова расползлись в неуверенную улыбку, точно она не решалась принять эту шутку.

— Петенька? Да он муху не обидит, его все, кому не лень, обижали…

— Все произошло из-за трусов, — начала Майя Матвеевна.

Лицо матери Толстикова искривилось.

— Ну, нет его размера, все есть, кроме его. Вот я и купила синие…

— В нашей школе черные, — отчеканила Майя Матвеевна.

— Думаете, я не хочу… — дрожащим голосом сказала мать Толстикова. — Он и так несчастливый: и отца нет, и здоровье слабое, его толщина от неправильного обмена.

— Надо было больше физкультурой заниматься, — непримиримо сказала Майя Матвеевна.

— Нет черной краски нигде, я уже три хозяйственных магазина обегала… — Мать Толстикова стояла перед Майей Матвеевной как наказанная.

— Тогда пусть ваш сын переходит в школу, где носят синие трусы… — сказала Майя Матвеевна утомленно.

— А если их покрасить черной тушью? — спросил Александр Александрович, доставая из ящика стола пузырек. — Вот у меня есть черная…

Мать Толстикова встрепенулась:

— И правда! Вот спасибо…

Она схватила пузырек, посмотрела на свет и бросилась к дверям; она забыла о поступке сына и очень изумилась, когда Александр Александрович, расчесывая усы, окликнул ее:

— Товарищ Толстикова! Что касается безобразного поведения вашего сына, мы обсудим его на педсовете.

И тут вмешалась Майя Матвеевна:

— А что обсуждать? Психанул парень — большое дело! Лишь бы у него трусы появились черные к следующему занятию. Уж как-нибудь я с ним разберусь и без педсовета…

Толстикова горячо ее поблагодарила, сжимая пузырек с тушью, а я вспомнила красное несчастное лицо Толстикова-сына и еле сдерживалась. Даже мать не понимала, как его унизили…

Именно это я и сказала, когда мы остались с Александром Александровичем наедине.

— Человек унижен! — передразнил он меня рокочущим баском. — Да ему, чтобы человеком стать, еще столько синяков получать — ого-го!

— А если это травмирует его на всю жизнь?

Я читала одну книжку, где мальчик после издевательства товарищей бросил школу.

— Травма! Унижение! Издевательство! Любишь ты громкие слова… А по мне, чем в детстве жестче, тем закаленнее вырастет. Видала, какая мать у него квелая? Не она ему, а он должен быть ей поддержкой…

— Значит, вы одобряете поведение Майи Матвеевны?

У него было железное терпение, у нашего директора, Икона давно бы меня выгнала за нахальство.

Он посмотрел на меня, потом надел пенсне, старинное, как в театре.

— Любите вы, молодые, формулировочки. А ведь и сама уже от них пострадала…

Он знал абсолютно все, что происходило в школе, хотя редко появлялся в классах: он сидел у себя в кабинете и спокойно, неторопливо пил чай. У него был электросамовар, он целый день кипел. И мне Александр Александрович казался немножко не настоящим, такой уютный, добродушный, похожий на бегемотика.

— Но Майя Матвеевна не только Толстикова унижала, но и его мать, дергала ее…

— Всех нас кто-нибудь дергает… — Тон Александра Александровича был по-стариковски добродушен. Он вынул из своего стола банку с домашним вареньем, стакан в красивом серебряном подстаканнике, фаянсовую кружку и предложил:

— Похлебай со мной чайку, вояка…

Я растерялась, а он добавил:

— Если будешь по пустякам нервы расходовать, до моего возраста не доживешь…

Мы молча выпили чай. Я представила, как расскажу обо всем дома, и поняла, что мне не поверят, мама вообще к нашему директору относилась с такой опаской, точно он был скорпионом. Она не понимала, почему у нас в школе лучшая успеваемость по району и так мало «мероприятий».

Я долго бродила после школы и все думала, что, наверное, наш Александр Александрович великий педагог. Или просто гипноз? У меня давно не было так легко на душе, как после его чая. Мы почти не разговаривали, он только спросил, нравится ли мне варенье и какие способы заварки чая я знаю…

Мне захотелось стать учительницей…

Нет, это не внезапная идея, а просто я все пристальнее приглядываюсь к Фире Львовне, нашей биологичке. Я сначала думала, что она обычная учительница, а потом узнала, что раньше она была врачом, а во время эксперимента с барокамерой что-то произошло и она почти ослепла. Наш Александр Александрович взял ее в школу, хотя все предсказывали, что у полуслепого учителя ребята будут ходить на голове. Может быть, так и вышло бы, но Фира Львовна умеет необыкновенно вести урок.

Вот вкатывается, маленькая, круглая, как колобок, нащупывает стул, садится и просит каждый раз кого-нибудь быть ее «секретарем». Кто-нибудь из учеников выходит, садится рядом, отмечает в журнале отсутствующих, потом записывает тему урока, задание, ставит отметки. Да, сам ставит, потому что Фира Львовна всегда предлагает это ему, чтобы сравнить со своей отметкой.

Мы сначала не понимали, зачем она все это придумывает, а потом дошло: ведь ее «секретарь», чтобы поставить отметку, должен знать весь материал, а так как он каждый раз другой, всем приходится постоянно готовить биологию.

Если же оценка неверна, Фира Львовна начинает объяснять «секретарю», в чем его упущение, необидно, четко, — поневоле выучишь…

И еще поражает ее мужество. У нее всего пять сотых зрения, а она ходит одна, без палки; она веселая, научилась читать по Брайлю, потому что жить без книг не может, сама себя обслуживает и одета очень аккуратно, даже всегда с прической. И на ее уроках не бывает раздраженных учеников, она всех заражает своим оптимизмом.

У нее одна странность или слабость — Степка-балбес. Фира Львовна так и сияет, когда с ним говорит, хотя вид у него на редкость дурацкий. Из него получился бы хороший клоун, он веселит всех и видом, и мимикой, и речами.

Я обратила на него внимание еще первого сентября. На торжественной линейке я увидела у нового мальчика что-то шевелящееся на груди. Заметив мой взгляд, он улыбнулся улыбкой Щелкунчика — от ушей до ушей — и расстегнул пуговицу на куртке. Оттуда высунулся рыжий щенок.

— Зачем ты его притащил? — спросила я.

— А ему скучно дома… — Он простодушно улыбнулся, и я подумала, что таких чудаков в нашем классе еще не было.

Степке нравилось всех развлекать, а когда я однажды сказала, что ребята над ним издеваются, он усмехнулся равнодушно:

— Стоит ли на дураков внимание обращать?

— Но и в их глазах ты дурак!

Он тряхнул белобрысым чубчиком.

— Главное, чтобы я и ты знали, что я — не дурак…

Так вот, его умнейшая Фира Львовна считала чуть не гением. Она постоянно приносила ему книги по биологии и просила их характеризовать одним предложением, она называла это «тестированием».

Я сначала не обращала внимания, а потом мне стало завидно, я попыталась прислушиваться к их беседам и ничего не поняла. Степка-балбес по биологии ушел далеко вперед. Ну, тогда я попросила Фиру Львовну давать мне тоже книжки читать. Фира Львовна не отказала, только пояснила, что у меня не научный склад ума, а художественный. Поэтому мне она начала давать книги об ученых, которые над собой опыты ставили, она решила воздействовать на меня «эмоционально, а не логически».

Из-за нее приходится часто в словарь лазить, она многое говорит непонятно, но все равно интересно.

Да, а со Степкой-балбесом мы сблизились в последнее время главным образом из-за бабушкиного сундука, вернее, из-за одной вещи оттуда.

Мама утверждала, что сундуку не менее трехсот лет, а папа добавлял, что он попал к моей прапрапрабабке прямо от Колумба. Но он был очень удобен для хранения теплых вещей; кроме того, в нем лежали обломки бабушкиных страусовых перьев, тюлевые ее платья, расшитые стеклярусом, меховые папины жилеты времен войны, плащ-палатка…

Временами сундук с музыкальным напевом самопроизвольно захлопывался, и мама каждый раз рисковала остаться без головы. Поэтому я всегда стояла рядом и держала крышку, когда она доставала теплые вещи или прятала их на лето.

И вот осенью я вдруг заметила в сундуке запертый небольшой ящик. Он стоял на толстой подставке, и сквозь щель в нем что-то поблескивало, а ключа не было. Когда же я по нему стукнула, раздался звон, точно задребезжали двенадцать хрустальных рюмок, которые стояли у мамы в горке.

— Ой, мама, подари! — заныла я.

— Бабушкин хлам… — Мама раздумчиво подержала ящик в руках, потерла, крышка заблестела глубоким вишневым лаком. — Ладно, бери это сокровище Аладдина…

Вот из-за этого ящика и прилип ко мне Степка-балбес. Он увлекался часовым делом и вообще кумекал в механике, и я его позвала к нам, чтобы посоветоваться, как открыть ящик без ключа.

А он увидел его на подоконнике и завопил, как дикий индеец. Побледнел, приложил к уху, точно прослушивал морскую раковину, заболевшую бронхитом. Он четко рисовался на фоне окна и напоминал курносого дятла.

— Что это — сечешь?

Он покачал головой. И с тех пор стал ходить к нам ежедневно, как на службу; он даже перестал книжки Фиры Львовны читать.

И мама многозначительно говорила:

— Опять твой очарованный балбес явился…

И я многозначительно усмехалась: неудобно же объяснять, что он влюблен в бабушкин ящик…

Нет, конечно, я бы хотела, чтоб хоть Степка-балбес… Но меня не привлекает «любовь», как ее понимают некоторые девчонки: муж, квартира, высокая зарплата… Мне нужен друг, чтобы он меня понимал, чтоб я умнела рядом с ним. А мальчишки для этого не годятся. Они ведь глупее нас, даже этот гениальный Степка-балбес.

Мама сегодня сказала, что у меня «одни мальчишки на уме». Во-первых, это неправильно, разве что Сорока, а во-вторых, ну и что? Вот у Любы есть пес, огромный ньюфаундленд, он заигрывает, гуляя, со всеми собаками женского пола. И это естественно, никто вокруг этого пиф-пафа не разводит.

«Жизнь — это форма существования белковых тел», — говорит часто Фира Львовна. И она права, хотя в нашем возрасте трудно не мечтать о чудесах…

Да, вчера она сказала, что мне стоит заниматься психологией, что биология — не моя стихия. С чего бы это?

Мне повезло. Я пошла к маме в библиотеку, села в читальном зале и взяла подшивку «Литературной газеты». За ней меня не было видно. Тут пришла Мар-Влада, получила какую-то книгу и устроилась передо мной. А мама дежурила на выдаче, узнала ее, подошла и начала благодарить, что она меня «пригревает».

— Мечется она ужасно и всем жизнь портит. Знаете, я — объективная мама: я ее люблю, но не могу не видеть недостатки…

— Они возрастные…

Но мама явно решила меня «разоблачить» до конца, до самого донышка.

— Катька вечно позирует! А какая эгоистка! Как она высокомерна с товарищами, со взрослыми! Я пытаюсь ее одергивать, высмеивать — обижается…

Я сидела тихо, как запечный таракан, я боялась, что они меня заметят. Такая удача раз в сто лет выпадает: знать, что о тебе говорят взрослые…

Я не видела маму, но представляла, как она пожимает плечами — был у нее такой любимый жест, когда она возмущалась.

— Вы не догадываетесь, какая она зазнайка и фантазерка! Вдруг решила, что станет писателем. Я ее охлаждаю, я презираю графоманов…

— А если у нее способности, зачем лишать ее веры в себя?

— Но есть ли они?

Я замерла. Только вчера мы с Мар-Владой говорили о моей «зарисовке» — я ее назвала «Черные трусы». И Мар-Влада меня хвалила, сказала, что у меня естественная интонация. Неужели она была неискренна?

— Способности у нее есть, только пока неясно к чему именно, но главное — она умеет самостоятельно думать…

Мама вздохнула:

— Тем хуже… Я так переживаю за нее, иногда ночи не сплю. Самоуверенным людям живется тяжело, жизнь часто разрушает их иллюзии, и тогда они ломаются. И хоть Катька миловидна, я стараюсь подчеркнуть ее недостатки, ее сентиментальность, чтобы закалить перед жизнью. Ведь для идеалистов разочарования особенно болезненны, вы согласны? Вот я и хочу, чтобы она не верила в прописи, как ее отец, он ведь так и не стал взрослым…

Мне стало тошно, когда я поняла мамину методику моего воспитания. Говорит одно, думает другое — и все ради пользы?!

— А какая она неряха! Не выглажу ее вещи — пойдет в мятом, ни малейшей женственности. И мальчики к ней ходят нелепые. Представляете, пьют у нас чай, ужинают, но никогда даже цветочка не принесут. Более того, ей же рассказывают о своих влюбленностях в других, о своих походах с ними в театр или кино. А она считает, что такое нормально…

А разве это плохо, когда люди друзья? Я гордилась, что они со мной откровенны: и Сорока, и Сенька, и Степка-балбес. Я чувствовала себя старше, давала советы, утешала. И не видела в этом унижения.

И тут у меня защипало в носу. Я почувствовала, что сейчас чихну. А мой чих мама ни с чьим не спутает, он у меня против воли получается необыкновенно тоненько, как у кошки. Я стала отчаянно тереть переносицу и пропустила несколько их фраз.

— Вы что, ссоритесь? — донеслось до меня.

— Она стала такой грубиянкой! Представляете, выписывает прописи из газет и пользуется ими как аргументами в наших спорах…

Я представила мамины широко открытые грустные глаза; она умела смотреть таким взглядом, что я чувствовала себя преступницей. Интересно, как ее воспринимала Мар-Влада?

— Я столько педагогической литературы читаю! К счастью, все под рукой, девочке шестнадцать, а замкнута она и угрюма, как сорокалетняя старая дева…

— Да что вы! Катька у меня болтает часами, — не выдержала Мар-Влада.

На этом мама ее и засекла.

— У меня к вам просьба… — Тон мамы стал ангельски задушевным. — Раз она с вами откровенничает… не могли бы мы изредка встречаться, чтобы я была в курсе?

Стало тихо, я перестала дышать.

— Вы считаете это этичным? — спросила Мар-Влада.

— Ну простите, я просто пошутила… Она и со мной бывает болтлива, как попугайчик, ведь ей только птичьего молока дома не хватает…

Тут я и чихнула, и мне сразу стало жарко от ужаса. Я представила, как мама откидывает газету и я открываюсь…

Но все-таки чудеса бывают. В этот страшный миг появились читатели, и маму позвали на выдачу.

Я была спасена.

Два дня меня жгло любопытство. До смерти хотелось узнать, какое мама произвела впечатление на Мар-Владу. И я искала повода для разговора.

Наконец я зашла к Мар-Владе и сказала, что хочу посоветоваться, какой подарок купить маме к Новому году.

Перед Мар-Владой была стопка тетрадей, и она не сразу отключилась от них.

— Купи духи… — сказала она. — Наверное, будет приятно.

— Вы разве ее знаете? — Я старалась, чтобы мой голос звучал естественно.

— Да.

— Ну и как? — глупо спросила я.

— Очень интересная женщина.

— А обо мне вы говорили?

— Говорили.

— И что?

— Все нормально.

— Разговор ведь был обо мне…

— Но не для тебя…

Так я ничего и не выудила. Ох уж этот такт и хорошие манеры! Мар-Влада дружит со мной, а покрывает маму…

Нет, надо стать психологом. Вот я читала, что они по двум словам могут отгадать, что человек думает, чего желает…

В последнее время больше сблизилась с Верой. Ее посадили со мной, и она списывает у меня математику. Я не такая принципиальная, как Галка. Мне кажется, что можно списывать тот предмет, который человеку в будущем не понадобится. Ведь Вера все равно станет манекенщицей, ей математика, как рыбе зонтик. Самое смешное, что Владимир Иванович видит, что она списывает, но ей замечаний не делает; она так на него посматривает, что он даже смущается, по-моему…

Веру отметки совершенно не волнуют. Но это все присказка, главная сказка впереди.

Итак, у Веры есть приятель, студент. Она с ним встречается, потому что у него уже «серьезные намерения». Ее мама мечтает о личной жизни и торопит Верку скорее устроиться.

Я несколько раз видела этого Павла. Маленький, пижонски одетый и ужасно быстро разговаривает.

Вера на голову выше его, и странно, какая она лениво-спокойная, уверенная и какой этот Павел перед ней суетливый, как воробей. Зато он, говорят, сверхталантливый, и у него стипендия повышенная. Верка убеждена, что он защитит диссертацию вместе с дипломным проектом.

Так этот Павел дружит с неким Севой. Когда Сева сидит, в профиль лицо как у горного орла, а когда встает, даже обидно: такой он невысокий, почти с меня ростом. И волосы скатаны в колечки, серые, каракулевые, издали как шапка-папаха на голове. А глаза светлые, и взгляд поймать трудно, он все время скользит, ни на чем долго не задерживается. А самое странное — его руки, непропорционально большие и с такими ногтями, точно он маникюр делает. Куда ухоженнее моих! Да, а голос у него смешной: мяукающий и гортанный в одно и то же время, Вера сказала, что он из горной Грузии.

Короче, Сева однажды встречал с Павлом Веру возле школы и увидел меня и, кажется, влюбился.

Смешно? Но я обрадовалась. Должен же быть у меня хоть один мальчик, которому я нравлюсь, как взрослая девушка, а не просто друг?!

И вот Павел и Сева предложили у Веры на квартире организовать встречу Нового года.

Предварительно мы собрались, чтобы «распределить» портфели. Кроме меня, они решили позвать Любу и двух студентов, страшно молчаливых. Они только знаками изъяснялись и головами качали, как китайские болванчики.

Веркина мама зазвала меня на кухню и стала говорить, что я не умею себя держать, не умею использовать свои внешние данные. Она-то накрашена, увешана всякими побрякушками, хотя ужасно некрасивая и похожа на костлявую лошадь. Верка рассказывала, что она все надеется выйти замуж, но ей «не судьба». А при чем тут судьба?

Во-первых, она старуха, ей почти сорок. Во-вторых, она какая-то липучая. Все время хихикала с мальчиками, как молоденькая. А в-третьих, личная жизнь у нормальной женщины кончается в тридцать лет, смешно на что-то еще надеяться, если даже и хорошая фигура…

Когда я вернулась в комнату, там уже составили программу развлечений. И все игры с поцелуями, как до революции. Я сказала, что не приду, что это мещанство. А Сева так томно посмотрел в мою сторону:

— Можете не волноваться. Если мне придется вас поцеловать, я лучше гремучую змею поцелую, чем синий чулок.

А я сказала, что только гремучая змея будет целоваться с первым встречным. Короче, сразу поцапались.

И тут возник спор, что такое современная девочка Сева сказал, что это — не ханжа. Она и пьет, и курит и танцует модные танцы, и не краснеет от анекдотов, и разбирается в искусстве, и при этом ее можно уважать: она равна юношам по интеллекту. Я сказала, что так ведут себя только дуры, которые верят, что если что модно, значит, положено так поступать.

— Совсем ребенок! — засмеялась Вера снисходительно, и я собралась уходить.

Но тут Сева стал читать свои стихи, я их мгновенно запомнила, они почти как напечатанные:

Снова весна, свет, тишь.

Ты не ответишь,

Ты грустишь.

Молчи, сердце, молчи.

Все давно скрылось в ночи.

Грустит о другом

Девушка в голубом.

В общем, у него целый цикл стихов о «девушке в голубом», и веселые и грустные. Верка потом по секрету мне рассказала, что посвящены они его первой любви, которая вышла замуж за дипломата. Потом он сочинил эпиграмму на меня:

Ты, как чувство, поэтична,

Идеальна как душа.

Субъективно, объективно

И конкретно хороша.

И мне стало сразу весело. Глупо? Но может быть, раньше он меня просто подначивал?

Родители отпустили меня 31 декабря к Вере без энтузиазма. Я первый раз в жизни уходила без них встречать Новый год во взрослую компанию. Мама вздохнула, что время идет быстро, она стареет, a папа пошел меня проводить и все говорил, что я должна себя вести «с достоинством», он доказывал, что мальчики не уважают легкомысленное поведение.

У Веры сразу стали танцевать. Я с Павлом, потому что Вера много хозяйничала, раскладывала продукты, а Люба кокетничала с Севой, только неумело: главным образом косила глазами в сторону, на нос и вверх.

Пили шампанское; я соврала, что пила дома, и отказалась. Конечно, врать скверно, но иначе бы меня задразнили, а я решила до замужества не пить спиртных напитков, но не будешь всем это рассказывать, и вечер не хотелось портить…

Потом появился Павел, одетый Дедом-Морозом, с мешком подарков, — сюрприз мальчишек. Я получила елочный стеклянный самовар с надписью «Крутой кипяток». Сева так ехидно смотрел за моей реакцией, что я поняла, чья это инициатива. Но ведь это значило, что он обо мне думал?

Потом Вера предложила выскочить на улицу и погадать на прохожих, спрашивая имена. С нами пошел Сева, а Павел остался мыть посуду: он очень хозяйственный и никогда ничего не разбивает.

Вере достался Аристарх, а меня Сева все смешил, не давал никого спросить. Но тут к нам пристали пьяные, человек пять. Сева велел удирать, и Вера потянула меня за нашими ребятами. Мы так бежали, что сердце чуть не выскочило; притащили наших, а тревога оказалась напрасной. Оказывается, Сева с любой шпаной может найти общий язык, он чемпион института по боксу в весе мухи.

Смешно: муха!

А на душе осадок. Мы ведь сбежали с Верой. Пусть за помощью, пусть по его команде, но сбежали. Я никогда не думала, что могу так струсить; но когда я увидела красные пьяные физиономии, у меня задрожали ноги. Нет, обязательно надо поступить в секцию, где девушек учат драться. Я спросила потом отца, куда мне обратиться, а он говорит — нереально, для девушек такой спорт вреден. И все же обещал показать по секрету три приема из своей десантной практики. Он считает, что если они хорошо отработаны, их будет вполне достаточно для любого хулигана. Правда, сказал, что «заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет», а поэтому будет меня учить, если я кончу девятый класс без троек, докажу свою волю.

При чем тут тройки?

Сидела и перебирала смешные записки, которые мы писали на том вечере друг другу. Он писал по-английски; выручала Люба, она все переводит запросто, даже сделала ему замечание, что у него много ошибок.

В общем, Сева писал, что жизнь его неудачна, что его никто не понимает, не любит, что девушки его дразнят за маленький рост; еще он писал какие-то стихотворные строчки, я рисовала картинки без слов, он угадывал смысл.

Самое удивительное, что я весь вечер не вспоминала Сороку, а ведь думала, что у меня настоящее чувство…

Сегодня один из длинных мальчишек, который был у Веры, принес мне письмо от Севы. Перепишу его целиком, все-таки первое любовное письмо!

«Катя, здравствуй! Обойдусь без предварительного, общепринятого и часто лишнего вступления. Наверное, ты удивлена моим посланием, так как повода к тому, чтобы его писать, ты старалась не дать, поэтому можешь его просто порвать. Да и вообще я скорее пишу для себя, ибо достаточно уяснил себе человеческие взаимоотношения и к чему они обычно приводят. Ты знаешь, я настолько устал от уроков проклятой жизни, что стал ко всему равнодушен. Ради бога, не считай это все исповедованием грехов или что у меня какая-то цель.

Поверь, я не имею задней мысли, я пишу это тебе лишь потому, что ты к этому располагаешь, к чему-то тихому, хорошему, дорогому. В тебе я увидел олицетворение своих мечтаний. И при этом в голове какой-то хаос мыслей, которые не могу уловить и точно сформулировать. Какое-то ощущение, что мимо проходит что-то светлое, называемое избитым словом «счастье», а за ним — конец, непроницаемый мрак смерти. Это появилось после того, как увидел тебя. Что тут лукавить, с твоим образом ассоциируется что-то сладостное, но больше, чем любовь.

Я ни с кем не то что не умею сойтись — не имею права сойтись. И этому есть простое объяснение: если сойтись с человеком моего склада — значит, усложнить жизнь вдвойне; если сойтись с тем, кого я вижу в тебе, — значит, исковеркать и погубить душу, не простую, а перед которой преклоняешься. Словом, как писал один поэт:

Не сбылись, мой друг, пророчества

Пылкой юности моей,

Горький жребий одиночества

Мне сужден среди людей.

В конце разреши со всей чистосердечностью, на которую я способен, пожелать тебе светлого легкого счастья, и будь осторожна: жизнь — такая скользкая тропинка, что поскользнувшиеся встают редко.

Прощай, Катенок. Прощаясь с тобой, я отказываюсь от многого, верь моему чувству.

А может быть, мы все же встретимся?

Сева».

Обрадовалась я ужасно и прежде всего понесла это письмо маме. Чтоб увидела: я кому-то нравлюсь, несмотря на мой характер. Потом дала отцу: мне хотелось, чтобы он, как мужчина, сказал, искренне это или нет.

Родители почему-то только хмыкнули. Мама считает, что в письме много «женского кокетства», а папа — что Сева трепач.

Мар-Влада тоже не пришла в восторг. Она думает что Сева — позер, что неуважение к девочкам, душевная разболтанность будет усиливаться с возрастом. И она добавила, что он мне ни капли не нравится, все дело только в моем самолюбии, в желании доказать маме и девочкам, что могу кому-то нравиться.

— Ты его не уважаешь… И если ты считаешь унижением звонить мальчикам по телефону, ходить с ними под руку, как же ты можешь кокетничать с человеком, которого не уважаешь?

Я не спорила, я только хотела, чтобы она сказала, ханжа ли я. Так меня Вера назвала после вечеринки, она сказала, что недотроги не в моде, что нравятся совсем другие.

— Как вам кажется, можно с мальчиком целоваться в первый вечер знакомства? — спросила я Мар-Владу.

— Целуются… — ответила она без улыбки. — Наверное, и некоторые твои подруги. Только не чувствуют, как себя обкрадывают.

— Что же они — дуры, а я — умная?

— Ты единственная, кто не целуется с мальчиками?

Я пожала плечами. Иногда мне кажется, что в наше время нет любви. С кем ни говорю из девочек, все советуют жить проще, надо успеть все испытать, побольше взять от жизни. Только некоторые взрослые поют еще по старинке про любовь… Да пишут стихи поэты. Сева еще вложил в свое письмо такие стихи, чуть не забыла их переписать:

Мы очень скоро разойдемся врозь,

Коль не успели сделаться друзьями.

В нас, видно, чувства дружбы не нашлось,

Мы, видно, люди с черствыми сердцами.

Ты хочешь самолюбие кольнуть.

Не надо, не советую, не трогай.

Готов я руку дружбы протянуть,

Но не просить, как нищий, ради бога.

А что давать? Коль нет в душе огня,

Угас совсем иль теплится немного.

Любовь была, гостила у меня

И уж давно исчезла за порогом…

По-моему, красивые строчки, а Мар-Влада говорит — подражание. Говорит — дешевка, говорит — ни капли вкуса у меня и у него. А сама очень оживляется, когда приходит к ней «дядечка» Кеша, как он себя охарактеризовал. Она сказала, что это ее друг детства, моряк.

Конечно, он веселый, с ним мы все время хохотали, он мастер на анекдоты, но потом я их все равно не могу вспомнить, у меня плохая память на остроты.

Он сказал, что не любит поэзию, считает ее сегодня рудиментом. Мар-Влада поморщилась и стерпела, а меня обязательно высмеяла бы за такое заявление. Значит, она к нему лучше относится?

И вот странно: когда я от них ухожу, очень злюсь, что он пришел, помешал мне с ней откровенничать; а когда сижу рядом, готова ему в рот смотреть. И ведь не красавец, но так себя ведет, точно учится в нашем классе: всё-всё понимает и постоянно берет ребят под защиту от Мар-Влады.

Он рассказал, что был двоечником и всегда списывал сочинения у Мар-Влады; она даже смутилась от такой его «непедагогичности». И еще он добавил, что терпеть не мог литературу и учителей литературы, считал их страшными занудами.

Ко мне привязались стишки, которые Павел напевает постоянно, нелепые, но смешные:

Позабыт, позаброшен с молодых юных лет,

Я лежу под забором, пеленою одет…

Я спела их маме только что, а она предложила поставить термометр, говорит, в городе — вирусный грипп…

Каникулы проходили скучно и уныло. Люба уехала с родителями в Монголию, там и придется ей кончить школу. И вот раньше я окончательно не знала, друг ли она, а теперь скучаю. С ней так уютно было молчать… Мы приходили друг к другу, брали книги, залезали с ногами на диван и часами сидели не разговаривая. Но ее ничто девчоночье не интересовало. Как решила стать астрономом, так и ушла целиком в звезды.

В общем, осталась мне одна Вера, но она тоже уехала с мамой на показ мод во Львов. Мне никто не звонил, я читала запоем, рисовала; мама пилила, что не помогаю по хозяйству. Но разве я полностью бездельница? Все покупки на мне, я себе стираю, глажу, я убираю кухню. А готовить я не могу; я бы и с удовольствием, но я не могу, когда надо мной смеются и острят.

В прошлые каникулы я освоила пять супов: щи кислые, щи свежие, борщ постный, грибной суп и рыбный, из консервов. А по сути, их два, потому что в основе только две технологии. В кислые щи и борщ не кладется картошка, а в другие обязательно. Но мама всегда недовольна. То густо, то жидко, а скорее, ее злит, что папа сказал: «А знаешь, из этой недотепы может вылупиться неплохая повариха!»

Единственная новость — по почте мне пришло письмо. От Севы.

Наверное, он обиделся, что я не ответила на первое его письмо. Но я не знала, как это сделать, и потом, оно же было вроде прощальное… А тут он прислал мне стихи, с подтекстом:

Бывают души с чувством незаметным,

Бывает дружба очень коротка.

Так в воздухе повисла без ответа

Тебе протянутая мной рука.

Бывают души холоднее снега,

Для них ничто и дружба, и любовь.

Ни то и ни другое не изведав,

Они боятся даже дружеских оков.

Бывают люди и иного склада,

Они способны ласкою блеснуть,

Улыбку уст вам подарить в награду

И лучшие надежды обмануть.

Как горько быть обманутым однажды

И тем, кому ты верил всей душой,

Кого, быть может, ты не встретишь дважды,

Кто навсегда нарушил твой покой.

Конечно, прошлое неповторимо,

Нам прошлое назад не воротить,

Нам не бывать любимым и любимой,

Но вот друзьями мы могли бы быть.

Прости меня, что я не понял это —

Ты для меня все так же далека.

Так в воздухе повисла без ответа

Тебе протянутая мной рука.

Я сразу зазналась; далеко не всем девчонкам пишут стихи, и, кажется, хорошие. А главное — уважительные, он подчеркивает, что я первая с ним не кокетничала. Теперь я смогу даже на мамины насмешки не реагировать, ей в моем возрасте стихов не писали.

Но я не знаю, что делать. В письме есть обратный адрес, но писать мне ему неловко. А главное — что писать? Мы ведь совсем мало знаем друг друга. И я решила подождать Веру, она опытнее в этих делах, пусть посоветует, я же ей даю свою математику списывать…

Ужасно не хотелось идти в школу после каникул, и я пустилась на жульничество. У меня слишком сознательные предки, чтоб можно было им честно в этом сознаться, сказать: «Дорогие мои, я хочу еще недельку посидеть дома. Греха в этом нет, я все быстро наверстаю, я способная, а у меня смутно и пусто на душе…»

Я постучала по кончику термометра, и ртуть поднялась. Я разыграла больную по трем причинам. Во-первых, поглядеть, как отнесутся родители. Я давно серьезно не болела, а это лучшая проверка их отношений ко мне на деле, не на словах. Во-вторых, отдохнуть от Иконы и бездумно почитать, за каникулы я только-только свой голод утолила. В-третьих, как поведут себя Вера и Сева? Она же должна ему сообщить?

Прошло три дня. Никому до меня дела нет. Мама ничего вкусного не приготовила. А раньше она пирожки затевала. И отец даже одной конфеты не принес! Нет, я все больше убеждаюсь, что они меня совсем не любят, я им надоела, они просто исполняют тягостный родительский долг, механически, как образцовые люди…

А может быть, я чудовищно неблагодарна, как твердит мама? На улице прекрасная погода, меня кормят, одевают, ничего у меня не болит. А на душе неудовлетворенность… Конечно, смысл жизни не во влюбленности. Но мысли об этом на каждом шагу. И в книгах на это обращают внимание, и в кино. Неужели я примитивна или распущенна? Я очень боюсь, что мама догадается, как это много для меня значит, и с удовольствием будет меня дразнить. Она ведь даже при гостях недавно заявила: «Знаете, еще недавно я гордилась своей дочкой, ее разносторонними интересами, а в этом году у нее только мальчишки на уме — и пошли тройки…»

Я решила подвести итог — вспомнить всех мальчишек, которые на меня обращали внимание, и поняла, что мне попадались только какие-то нелепые.

Вот рылась в своих «архивах», как мама называет ящики моего письменного стола, и нашла записку:

«Уважаемая девочка!

Вы меня извините за «уважаемую», но… скажу вам прямо: вы мне нравитесь. Вы, конечно, скажете «чудак, с первого взгляда…». Но понимаете, это не всегда так бывает, но в данном варианте — так. Уважать человека можно за внешнюю его приличность, но самое главное — за внутреннюю. Но с первого взгляда человека уважаешь только за внешность… Ну ладно, давайте знакомиться и будем друзьями. Итак, я — Адик. Дайте ответ передавшему вам записку и подпишитесь полным именем, а также телефоном».

А на обороте этой записки другой текст:

«Уважаемая Юлия Ивановна!

Я не имею времени зайти снова в школу, но я очень беспокоюсь за поведение своего дурацкого сына. С ним дома беседовали и устно и физически. Прошу письменно ответить, как теперь его поведение и успеваемость. С приветом к вам

родительница Михайлова».

Записку эту я получила в седьмом классе на школьном вечере, от семиклассника из другого класса.

Нечаянно я ее раскрыла на послании мамы и сначала ничего не могла понять, а потом пришла в полный восторг, показала ее Сороке, а он очень странно себя повел — взял и растворился. Только через год он сказал мне, что ему было неприятно, что какой-то олух увидел во мне «девицу».

Но неизвестно, кто из них больший олух.

Мама права: я не могу нравиться нормальным людям, все знакомые мальчики оказываются «с приветом». И Димка, и Степка-балбес, и даже Сева. Единственное исключение — Олег, но до чего скучное это исключение…

Моя симуляция кончилась грандиозным скандалом. Вчера утром отец мерил мне температуру, мне хотелось спать, и я забыла сделать необходимые манипуляции с градусником. Все оказалось в норме; отец выразил приятное удивление, тогда я сдуру предложила перемерить. К сожалению, стучать пришлось по градуснику под одеялом, на ощупь, и я нагнала много градусов. Отец начал подозрительно морщить лоб, сел рядом и заставил снова мерить температуру, следя, как милиционер.

Увы! Все открылось…

Согласна, поступок свинский. Оказывается, он волновался, что у меня начинают барахлить легкие, температура была «субфебрильная». Но могут у современного человека быть минуты, когда он не хочет, не может, не желает идти в школу?

Короче, отец сказал, что мне теперь не бывать в кино и театре. Я спросила невинно: «И в музее?» Он сгоряча кивнул, а я обрадовалась. Икона взяла за моду водить нас в музей, а потом требует, для закрепления, чтобы мы описали, к примеру, что лежало в правой витрине третьего зала… Зеленая тоска! А теперь я смогу отбояриваться, говоря: «Мне папа запретил…»

Что касается кино, то я все равно буду ходить. Сбегу в крайнем случае с классного часа, если появится настоящая картина. Не могу же я не видеть того, что весь класс обсуждает?!

Сегодня Фира Львовна водила нас в анатомичку мединститута. Впервые в жизни я видела труп, настоящий, женский. Впервые, потому что на похоронах все немного театрально, а потом, я обычно старалась не смотреть на покойника. Не от страха, а на всякий случай, чтобы ночью не снился…

А тут было не страшно, точно трупы — скульптуры из гипса или мрамора, совершенно ровный белый цвет и слабо пахло формалином.

Девочки ахали, всячески проявляли смущение и отвращение, ведь труп был женский, обнаженный. Но, честное слово, пола, возраста в этом не ощущалось. Только если воображение не в ту сторону…

В анатомичке работали два студента, и когда они услышали наши эмоциональные кокетливые повизгивания, они окинули всех взглядом, точно перед ними стадо поросят.

И я решила доказать, что не все девчонки ломаки.

Я подошла поближе, задавала вопросы, и доктор, друг Фиры Львовны, сказал, что я — прирожденный хирург, раз не боюсь крови, не страдаю «дамской брезгливостью».

А после экскурсии Фира Львовна зазвала меня в свой кабинет и предложила стать у нее лаборанткой. Я, конечно, согласилась, она абсолютно справедливый человек с минимальным количеством недостатков. Не случайно, что из нашей школы больше всего учеников идет в мединститут и на биофак. Хотя уклон чертежно-архитектурный.

Может, я наконец открыла свое призвание?

Ведь многие боятся крови. Например, Степка-балбес; он чуть в обморок не грохнулся. Фира Львовна на что плохо видит, а прямо телепатически почувствовала это, протянула ему нашатырный спирт.

Инна говорила, что врачом может быть человек, если он любит людей. А мне не бывает противен никакой больной человек. Я же сидела с Сорокой, когда он в колхозе свалился…

Я уже побывала у мамы в библиотеке, набрала книг про врачей: Кронина, Синклера, Германа. Больше всего понравился Кронин. Его герои — это одержимые. А Володя у Германа прежде всего человек; он был бы таким в любом деле. Мартин же Эроусмит просто слизан у Кронина! Даже странно: неужели Синклер ничего не стеснялся?!

У меня есть смешной способ оценки книги — хочется от нее реветь или нет. Может быть, и глупо, но потом, когда отревешься, так легко на душе. Обидно, что я редко бываю одна в комнате. Обязательно папа или мама заметят мои слезы и сыплют вопросами. Ну, я вру, жалуюсь на боль в голове, животе… Кому охота, чтоб его или дразнили, или жалели?!

Возмущает меня только, что у всех писателей хорошие врачи — мужчины. Конечно, женщине трудно без остатка отдаваться работе, но можно не выходить замуж.

Вчера разговаривала с Таткой. Я сказала, что выйду замуж на пять — десять лет. Ведь у всех людей пылкая любовь проходит, остается дружба и уважение. И еще я сказала, что не хочу заводить детей, лучше взять ребенка из детдома, чтоб он был только мой. Я вспомнила, как мучается Сенька. У него родители недавно разошлись и все время за него воюют. Он выбрал жизнь с матерью, а отец всячески его переманивает; недавно даже пообещал мотоцикл купить, лишь бы Сенька официально перешел к нему, сказал, что мать ведет легкомысленный образ жизни.

Сенька рассказывал об этом в классе с хихиканьем — он отца презирает, — но его маме, наверное, не до смеха. Мало того, что бросил, еще и сына лишить хочет…

А Татка сказала, что когда всерьез любят, хотят ребенка от любимого человека. Я поинтересовалась, откуда такая опытность? Ведь наверняка где-то в книжке вычитала и повторяет как попугай. Но она сказала, что ее тетка, к примеру, осталась одинокой, когда на фронте убили мужа, а взять ребенка из детдома не решилась; она говорила, что дорог ей мог быть только ребенок от мужа, его живой портрет. Она и замуж больше не вышла, она была однолюбкой…

Татка во всяком случае не такая. За те годы, что мы вместе учимся, она уже раз пять влюблялась, и всегда первая, и всегда начинала приставать к мальчишке со своими симпатиями, пока они ей не хамили, как вышло с Сорокой…

А про себя я знаю, что принадлежу к числу женщин, рано расцветающих и рано увядающих. Моя полноценная жизнь будет только до тридцати, потом пойдет маразм, старость. И что мне тогда от ума, от образованности, если я стану развалиной?!

Все, теперь я не буду пропускать школу. Хочется взять побольше у Фиры Львовны. Она часто использует один афоризм: «Не тот лодырь, кто ленив, а тот, кто действует от лени».

Это в мой адрес!

Недаром я поверила в Геннадия. Он все-таки придумал дело, всех воодушевившее, даже скептиков типа Димки. На большой перемене он зашел к нам и предложил конкурс рассказов о героях.

Вначале все слушали его с нетерпением — боялись опоздать в буфет и думали, что речь пойдет об официальных героях. Но он предложил вспомнить о любом человеке, которого мы знаем, независимо от того, признан ли он. Главное — наше понимание героичного в человеке.

— В общем, будем работать «красными следопытами»? — уточнила Галка, ей главное — попасть в какое-то «движение».

Геннадий махнул рукой.

— Просто вспомните своих близких, знакомых…

— А если у меня несколько героев? — спросил Сенька.

— Пиши хоть целую книгу…

— А кто будет в жюри? — Галка обожала наводить порядок в мероприятиях и заседать, руководить или хотя бы исполнять роль заместителя руководителя.

Геннадий не поддался.

— Об этом рано. Важно, чтобы этим все занялись с увлечением, без формальности. Не надо никого заставлять, в каждой семье есть память о фронтовиках, неизвестных, но удивительных…

— И не только фронтовики… — сказал вдруг Гриша.

— Вот моя мамка в колхозе пахала в сорок пятом, вместо лошади.

Все подождали, но он больше ничего не сказал, а Геннадий его поддержал:

— Молодец, в войне женщинам досталось больше, чем мужчинам: больше потерь — больше горя…

Меня эта фраза очень поразила. Как он это понял, он же сам не воевал, был маленький!

И вечером я замучила отца расспросами о его батальоне. Многое в детстве проскочило, чуть зацепившись в памяти, но кое-что осело. Сейчас он отпросился покурить, у него горло пересохло. Но у него даже глаза помолодели, когда он вспоминал прошлое. И мама предложила написать о ее двух подругах-близнецах: они ушли на фронт и погибли, спасая командира…

Да, забегала к Мар-Владе, но с ней сейчас трудно советоваться; по-моему, она решила выходить замуж. Все время там торчит этот Кеша, пьет кофе — он притащил туда две большущие банки английского растворимого кофе — и рассказывает о своей новой машине «Жигули». Он строит такие планы на летний отпуск, что хотя бы ради этого можно выйти замуж. Даже странно, что он моряк, из него вполне мог бы писатель получиться…

Я рада за Мар-Владу, но чуточку грустно: теперь я ей не буду нужна, она уйдет, как и моя мама, в «личную жизнь».

Ой, что было!

Но лучше по порядку. Три дня назад я спросила Мар-Владу, что такое «бездуховная», мама меня так назвала, потому что я не читала еще «Божественную комедию» Данте. Она ужасается, что молодежь с каждым годом читает все меньше, сама она книгам отдает каждую секунду.

— Бездуховный человек не имеет внутренней культуры, интеллекта, живет только «хлебом единым», — сказала Мар-Влада.

— Но начитанность — признак духовности? — приставала я.

Кеша захихикал:

— Признак напичканности. Начитанность без смысла ведет к несварению желудка…

Мар-Влада махнула на него рукой, но не зло. Он смешил не только словами, но и мимикой: брови у него вставали и образовывали равнобедренный треугольник на лбу, нос морщился, как у принюхивающегося к вкусному щенка, а веснушки на смуглой коже казались нарочно для веселья присыпанными.

— Вот мама книжки читает, чтоб нам с папой нос утереть… А потом, может духовный человек книги любить больше людей? Будет ли лицемерить? У мамы в библиотеке есть тетка, ужасная сплетница; мама ее не выносит, но всегда рассыпается в любезностях, когда та забегает: она что-то в месткоме делает. А я с ней вчера не поздоровалась, сказала, что не люблю сплетниц.

— Представляю восторг мамы! — Кеша смеялся необыкновенно заразительно, я даже против воли его поддерживала всегда. Мне казалось, что он может часами пить кофе, курить и хихикать над пустяками, как наши мальчишки; даже странно; ведь не молодой человек, если друг детства Мар-Влады…

— А почему надо здороваться с теми, кого не уважаешь? — спросила я. — Пусть я бездуховная, но я не буду говорить колкости своим близким. А вот мама вызовет меня на откровенность, а потом отцу передает все, что я говорила под горячую руку. Честно, да?

— Начитанность в моих глазах не определяет человеческую ценность… — сказала Мар-Влада и так посмотрела на Кешу, что он мгновенно поднял руки, точно сдавался. — Главное — отношение к людям…

— Да, ты еще в школе была ослицей, — непочтительно сказал Кеша и тут же ударил себя по губам с необыкновенно плутовским видом. — Прошу прощения, я забыл, что здесь находится член классного коллектива. (Мар-Влада покачала головой, глядя на него, как на ребенка.) И пусть меня осудит Академия педнаук, но я расскажу, отчего мы поссорились в девятом классе почти на десять лет…

Он со вкусом закурил, снова хлебнул кофе и начал, как настоящий артист:

— Итак, леди без джентльменов! Моя соученица была приятной во всех отношениях, кроме одного: она не умела прощать врунов. И однажды я имел неосторожность пообещать ей, что поеду в больницу навестить одного олуха из нашего класса. Она дала для него книгу и пакет с конфетами. А я не поехал: жалко было пропускать хоккей по телеку. Ну, а утром сообщил, что был и все выполнил, что из-за этого даже уроки не приготовил, намекнул, что стоило бы помочь тонущему, дать списать…

— И дала? — не выдержала я.

— Дала… — Мар-Влада виновато шмыгнула носом, как девочка.

— Я собирался поехать в больницу на другой день, но опять что-то отвлекло, а на третий день он явился в класс. И она меня встретила с видом городничего, узнавшего о приезде настоящего ревизора.

— Ругалась?

— Если бы! Она просто перестала меня видеть, в упор не замечала… — Он засмеялся, поднялся и лениво сказал: — Слушайте, девочки, неохота мне через весь город на Бобике тащиться. (Так он свою машину называл.) Может, оставить ее возле дома здесь? До завтра? Понимаешь, водитель я еще зеленый, боюсь вечером через Москву ехать, еще прокол заработаю…

Он зевнул совершенно открыто, но у него это не выглядело невоспитанно, этот человек казался абсолютно естественным всегда, везде, со всеми.

— Что ты спрашиваешь!

— Только, чур, посматривай, как бы не увели…

Мар-Влада встала, чтобы его проводить.

— Начитался ты детективов! Вот и конкретный вред от этой литературы… — Она так и лучилась оживлением. — Да кому твоя машина нужна?!

Они вышли в коридор, долго там пересмеивались, и я чувствовала, что веду себя бестактно, мне надо было бы уйти с Кешей, но мне не хотелось домой. После моей последней симуляции у нас там температура как на полюсе.

Потом Мар-Влада вернулась, стала убирать со стола, а я ее тихонько разглядывала. Конечно, ей еще нет тридцати, но уже близко, как же она еще может думать о личной жизни на старости лет?! Вчера мне говорила, что она — разведенная, так неужели после развода женщина снова хочет замуж? И за Кешу? Нет, он, конечно, веселый, но такой смуглый, что у него всегда синие щеки, даже если он только что побрился, а на руках, даже на кистях, черные волосы. Наверное, ему никогда не холодно…

Потом я пожаловалась, что мне скучно читать «Войну и мир», а она заявила, что вкус — дело индивидуальное и что не случайно в этом романе девочки любят страницы о Наташе Ростовой, мальчишки — о Дорохове, а студентов интересуют споры Андрея и Пьера.

Я сказала, что больше люблю Соню и княжну Марью, они самые искренние и честные, а вот Анна Каренина мне противна. В чем ее героизм? Ну полюбила, ну ушла от мужа, из-за чего трагедию разводить?

Мар-Влада слушала меня внимательно, не как мама, у которой прямо на лице написано, что, кроме глупостей, от меня ждать нечего. А потом сказала:

— Есть люди, которые не выносят двусмысленности положения. Анна чувствовала унижение при мысли, что она зависима от Вронского.

Я перебила ее, я считала, что Анна просто эгоистка, она всем жизнь испортила: и Вронскому, и сыну, и Каренину.

И тут Мар-Влада посадила меня в лужу, когда спросила:

— А ты читала роман или смотрела кинофильм?

Я пожала плечами. Роман я не читала, но ведь классику можно в кино только сокращать, а не дописывать…

— Как можно рассуждать о книге, не читая ее, — со скукой сказала Мар-Влада, — унизительное невежество!

Конечно, в душе я была с ней согласна, но мне не хотелось сдаваться, и я ляпнула, что кино мне понравилось — красивая жизнь, как в сказке, на три часа от всего школьного можно отключиться, не хуже, чем на детективе…

Мар-Влада стала качать головой, как старая няня.

— Бедный Толстой, вот это — читатели!

Конечно, она поняла, что я придуриваюсь, но тут она случайно посмотрела в окно.

— Странно… А где же машина?

Прошло не больше получаса после ухода Кеши. Я тоже посмотрела в окно. Белой машины не было.

— Может, он ее поставил сзади дома?

Мы переглянулись, и я выскочила на улицу, обежала вокруг дома. Машины не было.

— А вдруг он на ней уехал? — сказала я, вернувшись, и Мар-Влада тут же стала ему звонить.

Она произнесла только несколько слов, и я поняла, что машину он не брал.

— Хорошо, — сказала она устало, — приезжай!

Потом мы сели и стали его ждать, и у меня в голове не укладывалось, что вот так, среди бела дня, не в кинофильме, могли украсть машину.

Мар-Влада предложила мне поесть, у нее теперь всегда в доме были вкусные вещи. Их готовил Кеша из рыбы; он говорил, что если бы не стал механиком, обязательно пошел бы плавать поваром. Вообще он все время что-то изрекал. Недавно сказал, что из учительниц получаются лучшие жены для моряков. Они так загружены, что у них не остается времени на глупости, когда муж в плавании.

Мар-Влада покраснела, но сказала, что в этом есть логика. Моряки меньше других отрывают жен от работы в школе, следовательно, конфликта личного и общественного не бывает в таких семьях.

Они все время острили друг перед другом, и мне было странно: неужели так могут себя вести влюбленные?!

Конечно, он был мастер на все руки, это подкупало: он починил у Мар-Влады стеллаж, телевизор, в своей машине он установил и вентилятор, и пылесос, и даже бар-холодильник, и с машиной он разговаривает, как с ребенком. Я сама слышала, когда они взяли меня покататься.

— Ну, маленький, ну поднатужься, ну еще чуточку… — Так Кеша сюсюкал с машиной, а вот с Мар-Владой таким тоном он никогда не говорил. Где же тут любовь?

Хотя он мгновенно нашел общий язык с нашими ребятами, когда они забегали, но ему не нравилось, что Мар-Влада постоянно им свои вещи одалживает — и книжки, и транзистор, и велосипед. Однажды он даже сказал:

— Учти, если мы поженимся, я потребую раздела имущества. А то с твоими общественными замашками мой японский приемник и киноаппарат уплывут…

Она ничего не ответила, потому что велосипед брал Мишка, ее сосед по дому. Он учился в нашем классе и в последнее время отбился от рук. Раньше он всегда нянчился с младшей сестрой, он был врожденной нянькой; он с ней гулял во дворе, и вокруг пять-шесть карапузов, которых он пас не хуже шотландской колли. Может, среди них он был счастливым? В семье было скверно. Отчим пил запоем, бил мать, выгонял Мишку. А мать, худенькая, замученная, с огромными глазами, ходила робко, жалась к стенке, стеснялась соседей.

Она всех стыдилась: и директора школы, и Мар-Влады, и меня даже; на ее лице всегда было такое страдание, точно ее кололи иглой…

Когда через сорок минут Кеша вошел в комнату Мар-Влады, он выглядел так, точно потерял самого близкого и дорогого человека. Руки дрожали, голос хрипел, он пил воду, бегал по комнате… Он успел заскочить в ГАИ, он все время поглядывал на телефон.

Мы сочувствовали ему, но я не понимала, как можно так сходить с ума из-за вещи? И мне казалось, что и Мар-Влада растерянна. Она легко расставалась с вещами. Она летом продала свое новое зимнее пальто, когда подвернулась путевка на Енисей. И смеялась, что ее старое пальто имеет такой вид, что скоро ей подадут копеечку…

Я ушла около десяти вечера — без новостей. А когда забежала утром (у нас первыми были два пустых урока — болела Икона), комната клубилась в синем дыме, а Кеша монотонно бубнил:

— Это кто-то из своих, из соседей, кто видел, как я приезжаю сюда…

— Перестань… — Голос Мар-Влады был совершенно бесцветный: он ее заел своими переживаниями.

— А если это твой рыжий Мишка?..

— Да я ему ключи от комнаты оставляю, чтоб от отчима пересидел.

— Что у тебя тут взять!

Кеша ужасно оброс за ночь и походил на уголовника из кинофильмов.

— Сходи к нему!

— Да ты что?! Как я могу оскорбить парня?

— Тогда я…

— Посмей только!

— Главное, я воду спустил, понимаешь… Конечно, угнал свой, кто мог воду близко достать… Нет, схожу к Мишке, чует сердце…

— Что за истерика! Ты же мужчина…

Но Кеша был в таком состоянии, что не слышал ее. Он еще несколько минут пошатался по комнате, потом сорвался с места и выскочил, хлопнув дверью. Мар-Влада не смотрела на меня: ей было стыдно, ей явно хотелось, чтобы я исчезла. Но я не могла, никак не могла, не узнав всего до конца.

Вернулся Кеша довольно быстро и очень торжествующий.

— Ну, кто прав? Мишка сегодня не ночевал дома, исчез с вечера…

Мар-Влада молча стала собирать сумку.

— Ты куда? — спросил он с удивлением.

— В школу. Как это ни странно, у меня уроки.

— Как, разве ты не пойдешь со мной в ГАИ?

— Меня от работы никто не освобождал. И я никогда не поверю, что это Мишка. У своих такой парень нитки не возьмет…

— Идеалистка! — сказал Кеша таким тоном, точно выругался.

Она ничего не ответила, и мы вместе пошли в школу. Вместе из школы пришли потом к ней. Она чувствовала, что мне не хочется домой… Я даже стала у Мар-Влады делать уроки. А потом появился Кеша и сообщил, что машина найдена, что угнал ее Мишка Поляков и что Мар-Владу приглашают в милицию.

Они пошли в милицию, и я с ними. Кеша уже перестал меня замечать, считая, наверное, бесплатным приложением. Он рассказал, что машину заметил милиционер на мотоцикле; погнался, свистел, но машина не сбавляла скорости, пришлось даже стрелять в скаты. За рулем оказался Мишка, с ним были еще двое, а в машине нашли мешки и топор.

В милиции мы прошли к следователю, допрашивавшему Мишку. Следователь выглядел не старше Мишки, точно еще ни разу не брился, и форма казалась с чужого, взрослого плеча.

— Ваш? — спросил он Мар-Владу.

— Мой, — хотя она не была нашим классным руководителем.

— Он говорит, что случайно увидел в городе пустую машину с открытой дверцей, влез от любопытства, потом позвал дружков покататься…

Мишкины глаза бегали, юлили, щурились, точно он на свет яркий смотрел.

— Вот врет, подонок! — с ненавистью сказал Кеша.

Мишка мельком посмотрел на него и опустил голову так, что длинные волосы накрыли лицо.

— Какую машину чуть не сгубил, подлец! — кипятился Кеша, и следователь попросил его подождать в коридоре: он понял, что при нем Мишка рта не откроет.

— Значит, ты эту машину возле своего дома никогда не видел?

Мишка сжал губы. Когда он так делал, он никого не слушал, даже Александра Александровича.

— Простите, может быть, нам с ним поговорить наедине… — сказала Мар-Влада, — эта девочка из его класса…

Следователь так на меня посмотрел, точно примерял Мишку ко мне; наверное, решил, что мы особые друзья…

— Поговорите… — Он хмыкнул. — Только где вас посадить?

— А их за что? — хихикнул Мишка.

— Никуда он не сбежит…

Но следователь был в сомнении.

— Если он мог гнать машину под выстрелами…

Мишка горделиво приосанился. Он увлекался кинофильмами про ковбоев, он даже в школу ходил в техасах со всякими металлическими заклепками и цепочками, несмотря на возмущение Иконы.

В конце концов следователь вышел из своего кабинета и запер нас с Мишкой.

— Злитесь? — спросил Мишка Мар-Владу.

— Да нет, удивляюсь…

— А я знал, что она вашего кавалера, машина? На ней написано, да? А он сразу вопить, как увидел, что скаты прострелены. А она целехонька, только нос о столб помялся и фара левая вдребезги.

Он перевел дух и вдруг мечтательно улыбнулся:

— А здорово мы мчались: свистки, выстрелы…

У него было такое лицо, точно ему не шестнадцать лет, а шесть; курносый, веснушчатый, рыжий, он напоминал немного клоунов цирка, над которыми все смеются, когда они выходят в спадающих штанах на арену.

— Ваш кавалер орал, что я дармоед, в жизни своими руками ничего не заработал… Вот он столько копил на «Жигули», а я только с родителей тяну — «дай-дай…».

— Как ты открыл машину? — спросила Мар-Влада ровным голосом.

Ее лицо было таким застывшим, точно ее раз и навсегда заморозили в холодильнике.

— Подумаешь! Мне знакомый слесарь связку ключей дал… Я как увидел эту белянку возле дома, сразу решил, что уведу…

— Но ведь воды в радиаторе не было…

— Подумаешь! Пятьсот метров я ее «на так» прогнал, потом забежал к корешам в один двор, залил кипяток…

— И никто не остановил тебя?

— Подумаешь! Стемнело, да и рожу я сделал пофасоннее…

Он ладонью начесал рыжие волосы на лоб, сдвинул брови и вытянул вперед челюсть. Он думал, что похож на решительного мужчину, а был копией обезьяны, которую недавно по телевизору показывали.

Я оглядывала комнату, в которую нас заперли. Странная комната: без лица. Серые стены, два канцелярских стола, два стула, два желтых шкафа. Даже карандаши не лежали. И хоть форточку приоткрыли, казалось, и воздух здесь под замком.

Мишка рассматривал свои руки, исцарапанные, грязные; он очень гордился этой историей, на нем так и было написано…

— Ну, а для чего ты угнал машину? — после паузы спросила Мар-Влада.

— Расколоть хотите? — Мишка даже вскочил, покраснел.

— Мне казалось, что мы друзья…

Он сел и вздохнул:

— Вы же им сообщите, обязаны…

— Я ничего не обещаю, но если ты не трус, ты скажешь мне правду…

Она смотрела на него, как гипнотизер, и он стал ерзать.

— Чья это инициатива?

— Ну, моя.

Мишка затравленно смотрел на нас из-под рыжих волос.

— Я хотел одну церковь размотать…

— Что?! — У Мар-Влады подскочили брови.

— Ага, недалеко от колхоза, где мы летом работали. Там полно икон, а службы почти не бывает, а за них хорошие деньги дают…

Мы молчали в растерянности, а он говорил торопливо, точно радуясь возможности выговориться и даже посоветоваться.

— А кому они нужны, если церковь забита? Делов-то на час. Только машина нужна.

— Твой топор был? — спросила Мар-Влада.

— Нет, кореша. Он предложил, сказал, что замок им легко сбить…

Я вспомнила лето, церквушку на берегу, наши прогулки после работы. Мишка был там веселый, простой, он работал не хуже Гриши, хотя и меньше ростом, и еще он всегда помогал девочкам на кухне: поднимал котел, носил дрова… Он говорил, что девчонкам вредна тяжелая работа.

— Конечно, надо было номер на машине заляпать или сменить…

Мишка все переживал свою неудачу, он даже не думал о последствиях. Он и в школе был такой, однодумка…

Мар-Влада прошлась по комнате, заложив руки за спину, лицо ее старело, сейчас даже мама выглядела моложе.

— Зачем тебе деньги? — спросила она, став перед ним.

Он вздохнул, точно просыпаясь от яркого солнца.

— Уехать хотел. Паспорт есть, а на дорогу ни шиша. Не могу с ними жить больше…

— Решил начать самостоятельную жизнь с грабежа?

— Да какой это грабеж, они же ничьи, иконы эти дурацкие! Их только дураки и спекулянты покупают…

Он был убежден, что ничего плохого не делал.

— Неужели нельзя было с матерью поговорить? Она бы отпустила, — сказала я.

— Но у нее денег нет, при таком «папочке»: все, что она приносит, он пропивает. — Мишкино лицо передернулось. — Стрелять бы этих пьяниц, как бешеных собак, так нет, их милиция бережет…

Мар-Влада подошла к окну и задумалась, а мы с Мишкой лениво смотрели друг на друга: вроде все уже было сказано.

— Да, отъезд твой — самый разумный выход, — сказала Мар-Влада, — пока не станешь старше, не сможешь защищать мать и сестренку…

Он кивнул, вглядываясь в нее так, точно хотел угадать ее настоящие мысли.

— Почему ты мне не сказал насчет денег?

— Так у вас всегда этот кавалер сидит, шуточки травит…

Мар-Влада долго говорила со следователем; он сначала и слушать не желал, а потом погладил себе бровь и сказал:

— Да, дурень еще… Хорошо бы квалифицировать как мелкое хулиганство. Нельзя вспоминать о краже — колония тогда обеспечена… Тут его отчим приходил, так мечтал о колонии для парня, даже противно стало… А вы ручаетесь за него?

Потом мы вышли из милиции. Кеша уже был веселый; он только вначале волновался, что некому будет платить за убытки, но следователь сказал: родители мальчишек обязаны за свой счет отремонтировать машину.

Падал мокрый, липкий снег, и Кеша сказал мечтательно, ловя губами снежинки:

— Знаешь, я сдеру с него не только за покрышки, но и за мотор. Он же мог перегреться… Договорюсь с экспертом, суну в лапу.

Мар-Влада молчала.

— Все-таки признай: есть у меня интуиция? Кто сразу на этого подумал?

Мар-Влада убыстрила шаги.

— Да, не знаешь ты жизни, наивна, как ребенок… — Он был настроен очень благодушно. — И как такие детей учат? Чему учат? Вас же любой шпаненок вокруг пальца обведет…

Мар-Влада остановилась так резко, точно споткнулась.

А потом сказала:

— Хватит! Нам не по дороге. — И взяла меня за руку.

Кеша продолжал улыбаться: он не поверил ей, он еще не знал, как она умеет разговаривать…

— Да ты что?! Кто тебя укусил?

Мар-Влада махнула рукой и быстро пошла вперед, таща меня за руку, как младенца. Я пыталась оглянуться, мне было интересно, какое у него лицо, но никак не получалось: она почти бежала.

Лишь на углу я повернула шею, как голубь, кажется, на двести градусов. Кеша стоял там, где она его оставила, и лицо у него было удивленное, обиженное и невинное, точно над ним подшутили несправедливо… Я покосилась на Мар-Владу: ее профиль был такой застывший, что напомнил мне труп, который мы видели в анатомичке, — без всякого выражения. Даже на человека не похож.

Дома мама сказала с возмущением:

— Зачем ты всюду с ней ходишь?

Я промолчала. Я вспомнила Кешу, и мне было жалко его, а не Мар-Владу. Именно о таких говорят: продал душу вещам. А как же потом жить? Чем жить? Зачем?

Нет, в моей будущей взрослой жизни не будет никакой собственности. Я не буду рабой вещей!

Только что от мамы ушла ее приятельница. Толстая Лена — мы ее так называем в отличие от Лены тощей, тоже маминой знакомой.

Маме везет на подруг; их очень много и все почти одинокие. Мама из-за них переживает, сватает, пристает к папе, чтобы он их знакомил со своими товарищами, если кто развелся или овдовел. Папа отмахивается, из ее хлопот ничего не получается, а чаще всего «жених» начинает ухаживать за мамой, потом обижаются обе стороны на нее, но она не унимается.

Недавно папа сказал, что одинокая женщина сама виновата в своем одиночестве. Нечего на судьбу валить, ни одна толковая женщина не остается без семейной упряжки.

Мама возмутилась, стала спорить, а я задумалась, особенно после несостоявшегося замужества Мар-Влады.

В чем-то папа прав. Одинокие женщины, которых я знаю, всегда двух типов. Одни — вроде Мар-Влады, не хозяйки. Они живут для людей, принимают к сердцу чужие дела, помогают многим, у них много друзей, но трудно представить их за стиркой или готовкой.

Другие похожи на Лену-толстую, редкую эгоистку. Они умеют прекрасно принять гостей, они роскошные хозяйки, но людей меряют с точки зрения выгодности и «нужности». Они постоянно заняты своим здоровьем, своими тряпками, они обо всех все знают, язвят, они ужасно скупы, но говорят о своей «широкой натуре». Правда, иногда они являются с прекрасным подарком, чтобы удивить, а потом попрекать, считая, что им никто ничего хорошего не делает. Лена-толстая давно могла выйти замуж: у нее обманчивая внешность, она похожа на уютную куклу в пышной юбке, которую сажают на самовар. Но ей всё попадаются вдовцы с детьми, немного зарабатывающие, а она — зубной техник. И она постоянно жалуется маме:

— Я такая одинокая, заболею — некому стакан воды подать…

Но когда мама советует ей выйти замуж, сразу вопит:

— Что?! Я не сумасшедшая! Такую обузу брать! Очень надо кормить их, поить, обстирывать, да еще с выводком возиться…

Мама, правда, возмущается. С ее точки зрения, миссия женщины — ухаживать за своим мужем и своими детьми. Но Лена-толстая постоянно ее подначивает, говорит, что мы с папой ее «загнали», что она перестала быть «интересной женщиной», что семья — это каторга для современной умной, развитой, образованной личности…

И после ее ухода у мамы обязательно портится настроение. В общем, папа прав: таким женщинам не помочь.

Интересно, а какой буду я?

В соседнюю квартиру переехала новая семья: отец, мать, бабка и малышка Жулька. Ей около двух лет, и все слова она начинает странным жужжанием и называет себя Жуля, хотя она Юля.

Создание это розовое, толстое, с белыми волосами и черными глазами, как лакированные пуговицы, и очень веселое. Как ее ни тискай, только будет пыхтеть и кряхтеть, не теряя улыбку. Родители целый день на работе, а бабка очень легкомысленная: уходит во двор и болтает с пенсионерами. Жулька несколько раз вылезала из квартиры и бродила по лестнице.

Я стала ее заманивать. Играю, кормлю, рассказываю о своих делах — иногда надо хоть с кем-то поделиться. Бабка ее очень довольна, все время подбрасывает малышку, а у нас Жулька, пыхтя, бродит по квартире, во все ящики сует нос, но ничего не рвет, иногда только роняет. К сожалению, она опрокинула коробку с яйцами в тот момент, когда вошла мама. Мама сказала, что раньше ее пугало отсутствие во мне женских инстинктов, а теперь — их избыточное проявление.

Итог: Жулю в квартиру не пускать, опекать на ее личной территории. Но тогда исчезает удовольствие, потому что бабка Жули говорит не переставая, картавя и пыхтя папиросой, как вулкан.

Мама сказала, что мне поздновато играть в куклы, но рано заводить детей. А я сказала, что, если бы росла не в одиночестве, не была бы эгоистична. Значит, в моих недостатках виноваты родители, надо было вовремя обеспечить меня отдушиной для привязанностей.

Я считаю, что такие родители, как у Жули, не имеют права на детей. Она им не нужна, они даже в воскресенье не занимаются ребенком, а она — не игрушка, ей нужны родители, не дурацкая бабка. Если человек заводит автомашину, он должен получить права, а ребенка позволяют иметь кому попало. А разве нельзя, чтобы официально будущие родители сдавали бы родительский минимум по воспитанию. Не сдал — не имей детей… И у меня появилась идея после десятого класса пойти работать воспитательницей в ясли или детсад. Вдруг мое призвание — педагогика: не могу видеть заброшенных детей.

Геннадий вчера рассказал, когда мы остались делать газету, что после аварии думал — жизнь кончена. И вдруг оказалось, что ему интереснее даже возиться с ребятами, чем быть летчиком-испытателем, и он теперь поступил в пединститут.

— Не было счастья, так несчастье помогло… — сказал он шутливо, а я всю ночь крутилась и думала: что может быть страшнее, чем выбрать не свою дорогу в жизни?..

И ведь никто меня за язык не тянет, а я обязательно не удержусь и выболтаю свои планы родителям. Мама тут же меня обсмеяла. Она сказала, что я в первый же день в детском саду потеряю детей, перепутаю их одежду и перебью всю посуду в своей группе. И она пожаловалась, что все труднее давать молодежи читать серьезные книги, над которыми надо думать. А я сказала, что нам учиться куда труднее, чем им: столько всего открыли за последнее время, сил нет все запомнить. А папа сказал, что у нас «преждевременное скелетное развитие опередило умственное». И выразительно стал меня разглядывать.

Побывала у Мар-Влады. Дала ей читать отрывок из моих записок о Жульке. Она сказала, что представила и малышку, и девочку, томящуюся без привязанности к жизни, и рационалистическую маму.

— Стоит послать в «Юность»? — спросила я.

— Зачем? У тебя только эскиз; я многое додумала, представляя и твой характер и твою семью. Но не могу же я всем подписчикам «Юности» дополнить твой рассказ.

— А сейчас модно, чтобы книга была без начала и конца… — На меня вдруг нашло желание спорить.

— Я не люблю модные мысли, модную литературу, модную помаду…

Я закусила губу. Мне так хотелось успеха, чтоб всем утереть нос… И я сказала:

— Обидно, что в юности чудес не бывает. Что с того, если я стану знаменитой в тридцать лет, радости это не принесет…

Мар-Влада сказала, что главное — самоутверждение. А «мода» губит человека, как злокачественная опухоль. Мода проходит, а с этим не многие «модные» в прошлом писатели, актеры могут примириться. Отсюда озлобленность, зависть, тоска…

Она закурила, а я чуть не поперхнулась. Никогда не видела ее с сигаретой. Неужели так подействовал разрыв с Кешей?!

— А все же успех дорог в молодости. Чтоб всюду ездить, видеть интересных людей, ходить по пропускам на всякие премьеры…

— У тебя, оказывается, мелкое честолюбие, обывательское… — сказала Мар-Влада, а я ее внимательно рассматривала. Лицо стало суше, появились морщины у рта, она теперь реже улыбалась, как девчонка, она даже начала язвить, как мама…

— Если бы ты сказала: пусть мои книги вызывают у людей смех и слезы, заставляют их думать, направляют их жизнь, чтоб было такое же влияние, как у Писарева…

— А мама считает Писарева наивным сегодня… — ляпнула я, и Мар-Влада поднялась, достала его однотомник и предложила прийти только после чтения.

Мне стало обидно: я уже мысленно сочинила, как мой рассказ о Жуле напечатали в журнале, как в школе все бегают на меня смотреть, как даже учителя перестали меня попрекать плохим характером…

Ведь мне не слава нужна, просто знаменитым людям многое прощается…

Вера все время трещит про своего Павла, строит планы на будущее, а мне не о ком рассказывать. И я придумала себе друга. На каждой перемене я Вере рассказываю одну историю, с продолжением, как детектив.

Рассказываю о том, что не сбылось, хотя и мечталось. В герои я избрала некоего Виктора, аспиранта-геолога. Он у меня лохматый, большеносый, большеротый, угловатый и резкий, а глаза как у Сороки. Он существует на деле, но на меня даже не посмотрел. Это сын папиного фронтового друга; он один раз заходил к нам, когда я была в шестом классе.

Ну, а я сочинила, что он зашел недавно по делу, а потом стал звонить с пустяками. Но я держусь холодно, потому что не люблю легкомысленных ребят. А он очень увлекается женщинами, его отец жаловался моему.

Вера вздохнула и сказала, что такие парни — самые интересные и что я — теленок.

В следующий раз я сказала, что он звал меня в театр, но я отказалась, так как знаю от отца, что у него появилась постоянная девица. А я не желаю быть «калифом на час» и кою-то отбивать.

Верка назвала меня дурындой. Она не признает в любви «прав собственности». Она считает, что каждый за свое счастье сам должен держаться зубами и ногтями. И я продолжала фантазировать: он, мол, признался, что со мной забавно, и предложил дружбу, как с сестренкой…

В общем, целую неделю я занималась устным народным творчеством, потом надоело. Сказала, что он заболел, а дома нет телефона. Верка назвала меня бесчувственной, требовала, чтоб я помчалась его навещать. Тогда я ляпнула, что его кладут в больницу. Мне даже захотелось заодно его похоронить, но я не сумела бы изобразить безутешное горе всерьез.

Пришлось объяснять, что родители так возмущаются вереницей девчонок у Виктора, что мне нельзя появляться, они будут его попрекать мною.

Уже три дня, как я прекратила выдумки; правда, Верке я так и не созналась в них. И самое смешное, что мне грустно. Я думаю об этом «Викторе», переживаю. И все время бегаю к телефону, точно и правда кто-то может мне позвонить, кто-то обо мне думает…

Вера сегодня сказала, со слов своей многоопытной мамы, что мне надо изменить манеру поведения: я замораживаю мальчиков «тургеневским» видом. А когда со мной говорят, отвечаю без шарма (значит — обаяния), односложно, сквозь зубы, с таким видом, точно хочу укусить. И любой представитель мужского пола не рад, если подойдет.

После этого пришлось продолжить россказни, чтоб она не воображала своим «шармом».

Итак, Виктор в больнице. Описывать буду ту больницу, где в прошлом году лежал отец: нужна достоверность деталей. У моего героя мокрый плеврит, опять-таки как у папы. Его девица к нему не ездит, потому что не любит больных. А я стала там своим человеком, встретив доктора из анатомички. И навещаю Виктора ежедневно. Наконец его отец сказал моему, что сын меня полюбил, но они боятся, чтобы он не испортил мне жизнь. А в минуту высокой температуры он исповедался сам передо мной, сообщил о любви и просил взаимности. А я сказала «нет», поскольку между нами стояло его нечистоплотное прошлое. И он поцеловал мне руку, как летом Сорока.

Конечно, Верка будет возмущаться моим жестокосердием, и я хоть капельку восторжествую. А потом я уговорю Виктора уехать в санаторий. И даже поеду на вокзал. А на вокзале поцелую на прощание, обещав ждать, если я ему всерьез нужна. И после этого затоскую и даже потеряю аппетит.

Верка, кажется, завидует, что я переживаю такие жгучие чувства. А мне смешно и грустно. Неужели, кроме автофольклора, у меня ничего в жизни не будет?

И самое обидное, что, когда Сорока был в меня влюблен, я даже не догадывалась. Поэтому ничего особого не почувствовала, не переживала, когда сидела возле него ночью.

Даже вспомнить нечего!

Сегодня был необыкновенный урок. Мы «проходили» образ Наташи Ростовой. Доклады вызвались делать Татка и Вера. Татка по теме «Почему мне не нравится Наташа Ростова», а Вера — «Наташа Ростова — моя любимая героиня».

Когда начался урок, Татка спросила:

— Можно, мы с Верой будем вместе отвечать?

У Мар-Влады лоб нахмурился.

— Хором?

— Нет, Вера будет одно говорить, а я ей отвечать не потом, а сразу.

Мар-Влада обрадовалась — она больше всего ценит в классе диспуты — и вызвала их обеих к доске.

Красивые они были, но по-разному. Вере уже можно дать восемнадцать лет, такая она уверенная в себе, победительная, а Татка кажется рядом с ней ребенком, очень хорошеньким, но точно с витрины «Детского мира». Она так волновалась, что съежилась. Если бы у меня была ее внешность — в жизни бы не терялась…

— Наташа Ростова — пленительный образ русской девушки, — медленно, с пафосом сказала Вера. — Она добра, умна, и ее нельзя не любить.

— Ничего подобного! — Татка вмешалась непривычно резко. — Твоя Наташа — хищница. И эгоистка. И примитивна.

На лице Мар-Влады отразилось такое же изумление, как и у всех девятиклассников. Кто бы говорил такое, но Татка?!

— Докажи!

— И докажу! — Татка даже ногой пристукнула. — Пусть только Вера побольше ее расхвалит.

Вера лениво усмехнулась:

— Да ты вспомни, как в нее влюбляются и Борис, и Денисов, и князь Андрей, и Анатоль, и Пьер. Все ценили ее поэтичность, искренность, доброту. А как она прелестна на первом балу, в домике у дядюшки… — Вера говорила очень снисходительно, точно объясняла очевидное младенцу.

— А эгоистки не могут быть поэтичными? — Тата искривила дрожащие губы. — Наташа полюбила князя Андрея, но ждать не захотела, чуть не сбежала с Анатолем. Потом князь Андрей ее простил, а как он умер, она женила на себе богатенького Пьера…

— Вышла замуж… — поправила Мар-Влада, но Татка точно с цепи сорвалась:

— Ничего подобного, именно женила, он был размазней! Короче, ни на какое чувство она не способна; она мелка, пуста, завистлива, ревнива…

В классе стало необыкновенно тихо, слушали даже те мальчишки, которые относились к литературе как к принудительному ассортименту, необходимому, чтобы получить аттестат.

— Если бы Наташа была пуста, она не отдала бы подводы раненым, не разорила бы семью…

В своем азарте Татка даже не выглядела глупенькой, как обычно. Сейчас она бы понравилась даже Сороке.

— Подумаешь, подводы! Под влиянием минуты. А вот отдала бы она их, когда своих собственных детей завела? Помнишь, какой она стала скупой в конце? Отчитывала Пьера за каждую покупку, хоть и жила на его счет…

Даже Гриша оживился, с лица его сползло сонное выражение.

— А чем плохо быть образцовой матерью? — спросила Вера. — Материнское чувство все оправдывает…

— И подлость? Вспомни, как твоя Наташа поступила с Соней!

— А что? — С этой стороны Вера не была готова к нападению.

— А то, что ее лучшую подругу травили, унижали, чтоб Соня отказалась от Николая. Вступилась за нее Наташа? И не подумала, она была довольна, что нищую Соню взяла на содержание княжна Марья.

— Чтобы Пьера не отбили… — хихикнул Сенька.

— Ревность — признак настоящей любви, — громко и авторитетно сообщил всем Димка с места, и я очень крепко зажала рот, чтобы не фыркнуть, уж очень у него внешность зайца из «Ну, погоди!».

— Наташа не только хорошая мать, но и хорошая дочь… — вспомнила Вера еще одно достоинство у своей «подзащитной».

— Да? Почему же мать жила не с ней, а с Николаем? Наташа была куда богаче…

Вера растерянно оглянулась на Мар-Владу, ожидая помощи, поддержки, но Мар-Влада сияла. Она больше всего любила, когда мы начинали говорить не так, как положено по учебнику.

— Как вам кажется… — сказала она неожиданно. — Если бы Пьер стал декабристом и попал на каторгу, поехала бы за ним Наташа? Оставила бы детей, как Трубецкая и Волконская?

Вера замялась; она могла изрекать ядовитые фразы насчет отношений мальчиков и девочек, а на уроках терялась, если надо было соображать быстро.

— Никогда бы она не кинула детей и барахло, как бы Толстой ее ни расхваливал, — с места вмешался Сенька, — все женщины во все времена были собственницами.

Татка обрадовалась, но тут подняла руку Галка.

— К чему эти споры? Урок получается на уровне коммунальной кухни.

Из таких людей, как она, всегда получаются инспектора. Уж очень голос удобный — уверенный, низкий, категоричный.

— Значит, ты поклонница Наташи? — возмущенно спросила Татка.

Галка усмехнулась:

— Я глубоко равнодушна и к Наташе и к любой литературной героине, но я за то, чтобы произведение оценивать исторически. Наташа такова, как все женщины ее времени…

— А сейчас таких нет? Да сколько угодно… — пробасил сзади Гриша. — Она будет и петь, и хихикать, а потом окажется синтетикой…

Татка радостно кивнула ему как единомышленнику. И тут мне стало понятно происходящее, переживания Татки. Гриша всегда казался мне великаном из сказки, глуповатым, добродушным, верным. И когда Вера несколько раз говорила, что Гриша стал ее провожать из школы домой, я не поверила, решила, что у нее мания величия. После Павла она думает, что ни один мальчишка устоять перед ней не может…

— Ладно, — усмехнулась Мар-Влада, — будем считать, что суд над Наташей Ростовой окончен. Кто за то, чтобы не считать ее виновной в эгоизме и легкомыслии?

Рук поднялось мало.

— Кто против?

Почти весь класс.

И тогда Вера спросила Мар-Владу:

— Зачем вы дали нам два доклада таких? Вы не любите Наташу Ростову?

Мар-Влада помедлила секунду, потом усадила обеих докладчиц на место.

— Мне бы хотелось, чтоб вы задумались над внешними и внутренними достоинствами людей, учились бы их понимать во всей сложности и противоречивости. Герои Толстого не бывают однолинейными, они многообразны, они меняются на протяжении произведения, как и живые люди…

— Это упрощение, — непримиримо сказала Галка, она никогда не боялась высказывать свое мнение. — Ведь, в конце концов, для чего существуют учебники? Чтоб давать правильную ориентацию…

Мар-Влада улыбнулась.

— Но разве у преподавателя литературы не может быть своего взгляда на отдельные явления, пусть не совсем традиционные? Я ведь даю вам возможность выбора, не навязывая своей точки зрения. Только если бы мальчики поставили себя на секунду рядом с такой девочкой, как Наташа Ростова…

— Б-рр! — вырвалось у Сеньки.

Все засмеялись. И тут я заметила, с каким выражением смотрит Татка на Гришу. Никогда не думала, что ее великолепные, но совершенно пустые глаза могут выражать такую боль.

— Главная ошибка, совершаемая человеком, — преждевременное обобщение, особенно в юности, — сказала Мар-Влада, точно отвечая моим мыслям. — А в общем, уроком я довольна. Почти все время вы активно участвовали в спорах, вы сопереживали докладчицам, вы думали…

Татка чувствовала себя победительницей. Впервые Мар-Влада поставила ей «пять». До сих пор, несмотря на честную зубрежку, больше четверки она не зарабатывала. Вера же обиженно надула губы, убирая в портфель «Войну и мир». Кажется, она всерьез считала себя Наташей Ростовой и обиделась, точно ее публично высекли.

Я постаралась представить, кого из героев Толстого «примеряли» на себя наши ребята. Сенька, конечно, Долохов. Гриша — Тимохин, а я — неужели княжна Марья? Но ведь во мне нет ни покорности, ни терпения, ни всепрощения…

Вчера был вечер в школе, посвященный Женскому дню. Я страшно замоталась. Геннадий посоветовал сделать газету поинтереснее, мы с ним долго обсуждали мои идеи, так что весь день пробыла в школе, даже не бегала домой переодеваться.

Я еще сидела над газетой, когда вечер уже начался, клеила заметки, писала чертежным пером заголовки. Больше всего было веселых пожеланий — и учительницам, и девочкам от мальчишек. Придумывали с Димкой. Он хоть и маленький и всегда носом шмыгает, как будто у него насморк, но в отличие от Сеньки, который сам первый смеется над своими шутками, Димка умеет смешить с самым серьезным видом, мрачный даже, как на кладбище, становится. Димку очень любит наш физик Николай Степанович, он как-то сказал, что из-за такого ученика ему приходится больше к урокам готовиться, чтобы хоть изредка сажать его в галошу.

Димка такие пожелания мне диктовал, что я работать не могла от смеха, а потом нечаянно на меня клей вылил (он неуклюжий, как водолаз на суше), пришлось долго меня оттирать и чистить.

Я вошла в зал в середине вечера, чтоб повесить газету, и увидела Севу. Он сидел с Верой и Павлом и зло смотрел на меня. Я его не видела с Нового года; он прислал мне только два письма, но ни разу не позвонил.

Мама утверждает, что мне могут нравиться мальчики только с психическими или физическими недостатками. У них не должно хватать руки, ноги, глаза или головы. Человек с полным комплектом деталей — герой не моего романа.

Так вот у Севы на вечере явно болела голова. Он сидел мрачный, серый, и мне вдруг стало просто с ним, как с нашими мальчишками. Он пытался говорить что-то глубокомысленное, но я предложила не философствовать, а танцевать. И тут наши мальчишки стали наперебой меня приглашать. Наверное, заговорил местный патриотизм. И Дима подходил, даже Гриша попросил «потоптаться». Но ему я отказала: я не забыла взгляд Татки, зачем ей делать больно?

Вначале я жалела, что не успела переодеться — девчонки были все нарядные, — а потом мне стало море по колено. Сева заявил, что у меня накрашены щеки, я предложила ему намочить платок и потереть. Он прямо в зале попробовал, а щека у меня еще больше загорелась. Все хохотали, утащили меня от Севы. Мальчишки так и крутились вокруг, первый раз в жизни я пользовалась такой популярностью…

А после Сева пошел меня провожать; сначала молчал, потом стал читать стихи. Он сказал, что написал их перед вечером, а я попросила подарить.

Вот они:

Счастье — расплывчатый термин,

Нет объясненья ему.

Нынче я счастлив, наверно,

А отчего — не пойму.

К счастью стремятся люди,

А счастье проходит, как дым.

Счастлив лишь тот, кто любит,

Реже — кто сам любим.

Хочется петь и плакать,

Мир весь обнять любя.

Нынче часу так в девятом

Снова увижу тебя.

Скажешь с улыбкой «Здравствуй»,

Пройдет одиночества тень.

Да разве же я не счастлив

В этот весенний день?

И тут он стал говорить, что долго ждал моего ответа на свои письма, что впервые в жизни девочка отнеслась к нему так пренебрежительно, а потом он узнал о моей любви к другому и понял, что надеяться ему не на что, но все равно мечтает хоть изредка меня видеть…

Я прямо обалдела, чуть не спросила, о какой «любви» речь. А потом сообразила, что его информировала Вера: ее хлебом не корми, дай посплетничать, посочувствовать несчастной любви…

Мне стало и смешно и грустно. Ведь я так мечтала встретить мальчика, который меня разглядит, поймет, как мне нужно человеческое отношение, как я устала от одиночества, но Сева теперь был мне безразличен. Если бы тогда, после Нового года, он появился, а не писал дурацкие письма!

Мы долго гуляли. Я дразнила Севу за «позы», а он все время каялся, говорил, что на Новом годе был «безумно» влюблен в меня, но боялся продолжать знакомство, потому что ему предсказала цыганка безответную любовь.

Я спросила о его первой любви к «девушке в голубом», а он сказал, что это было детство. И даже в доказательство прочел стихи, ей посвященные:

ДЕВУШКЕ В ГОЛУБОМ, У КОТОРОЙ В ГРУДИ КАМЕНЬ И КОТОРАЯ В ДНИ ЮНОСТИ УПИВАЛАСЬ КРОВЬЮ ПОЭТОВ

Романтические розы на заснеженных щеках,

Романтические слезы и такие ж «ох» и «ах».

Ох, поэту все постыло, ах, в руке уж пистолет…

Разлюбила, погубила, позабыла в цвете лет…

Мы посмеялись, а он говорил, что я — море и во мне можно утонуть, говорил, что я не знаю себе цены, что я зря связалась со своим геологом, геологи не уважают женщин, а он готов стоять передо мной на коленях.

Если бы он был повыше!

Сева звал меня в гости — он снимает в центре комнату, — предлагал послушать интересные пластинки, обещал редкое грузинское вино, а я удивлялась, какой он при ближайшем рассмотрении многословный и цветастый, как восточный шелк.

Гуляли мы до двух часов ночи, ходили вокруг нашего квартала как привязанные. И я почему-то вспоминала прогулки с Сорокой и Мулатом. Честное слово, хоть тогда мы были детьми, а мне было веселее. Сорока умел неожиданно сказать что-то такое, о чем я потом думала несколько дней, а Сева говорил длинно, много, точно по книжке читал, я уже могу предсказывать каждое следующее слово…

А на другой день пришлось отвечать физику, и я схватила двоечку. Николай Степанович выразил удивление, что такая ученица стала легкомысленной. И самое неприятное, что он поручил Димке меня «натаскать». Я показала Димке язык, а Николай Степанович заметил:

— Жаль, что нет с собой аппарата. Стоило бы увековечить редактора школьной газеты с высунутым языком.

Я не обиделась, хотя Галка звонко смеялась. На него я не злюсь почти никогда: он умный. Даже самой стало смешно, как представила эту фотографию. Вроде Мулата, когда его снимали для собачьей выставки. А на перемене Николай Степанович зазвал нас с Димкой в лабораторию и попросил, чтобы мы приняли участие в городской олимпиаде, так как мы «головастые», хотя и «шалопаи».

Я не в восторге. Я в прошлом году принимала участие в олимпиаде по математике. И ничего хорошего не вышло, преподаватель в университете сказал, что мои задачи «без красоты решены». Я обозлилась, а потом узнала, как Димка решал, поняла, что объективно я — бездарь. Так зачем снова лезть на провал?

Мне в жизни не понять тех толстых книг, которыми Димка зачитывается, как стихами.

Я сказала, что не пойду, не хочу позориться. Николай Степанович поскучнел, а когда мы вышли в коридор, Димка назвал меня скотиной. Он на него молится. В общем, пришлось пообещать с ним позаниматься и пойти на олимпиаду для «массовости». Не люблю портить настроение людям, которых уважаю. Хотя жалко, что нет олимпиад по литературе. Сочинения писать — раз плюнуть, слова сами текут. Правда, Мар-Влада говорит, что мысли у меня рождаются на кончике пера, что я сама не знаю, о чем буду писать заранее, раз не могу составить сначала план сочинения. Она говорит, что, пока я не научусь мыслить логически, пятерки мне не видать. Тем не менее мои работы ей нравятся за «субъективность», но она честно предупреждает, что у другого учителя я могу «загреметь».

А разве могут быть разные требования к ученикам у разных учителей?!

Только что отец закатил мне грандиозный скандал за то, что вернулась в третьем часу ночи, а потом схватила двойку по физике. Я возмутилась и начала хамить: не выношу, когда на меня кричат.

Я сказала отцу, что мне безразлично его мнение обо мне, что в шестнадцать лет мне нечего указывать и что за мной не уследить. И добавила, что домой я буду возвращаться, когда найду нужным, что если мне доверяют, я не обманываю.

Отец дал мне по физиономии, а я сказала, что больше не скажу с ним ни слова, пока он не извинится. Тогда он ушел из дома, хлопнув дверью, а мама стала выговаривать, что я не щажу его больное сердце. И добавила, что он наивный, он всерьез принимает все мои выходки. А она считает, что я достаточно трезва и вряд ли совершу глупость себе во вред. Она убеждена, что мы оба обладаем «здравым смыслом».

Как жаль все-таки, что мой брат умер до моего рождения!

Был бы человек, с которым я бы делилась в трудную минуту. Конечно, можно заскочить к Мар-Владе, но у нее полно своих дел. А потом, она со мной не делится. А в дружбе настоящей нужно равноправие…

Умираю от зависти после того, как побывала у Димки в гостях!

За ужином у них час новостей. Все рассказывают о делах за день. Без всяких подначек взрослые слушают и про детский сад и про школу одинаково уважительно.

Отец у Димки врач в детской поликлинике, а мать — профессор, и даже сразу не скажешь, кто проще и симпатичнее. В семье у каждого свои обязанности. Димка стирает дорожки, следит за полами и носит белье в прачечную; старший брат покупает все продукты, а посуду моет сестра и готовит завтраки и обеды. На матери только «косметика квартиры», праздничная готовка и проверка, чтоб у мальчишек в комнате ничего не было разбросано.

С такими бы родителями и я стала человеком, честное слово, даже не эгоисткой. И еще смешно — у них не разрешается ныть. Плохо себя чувствуешь, держи при себе, в крайнем случае ляг. Вот бы маму в такую семью, она последнее время все говорит о болезнях.

И еще они домашнюю газету издают. Лежит на серванте длинный лист бумаги. И каждый рисует или записывает. Даже карикатуры на родителей. Димка сказал, что второе правило в семье — не отвечать «вырастешь — узнаешь». Мама его считает, что на все вопросы надо отвечать честно и прямо.

Я у них чувствовала себя легче и свободнее, чем дома. Все шутят, у отца и матери постоянная пикировка — кто лучше готовит. Они в мою честь сделали даже пирог с лимоном и рыбу «по-печорски». Причем пирог делал отец. А моего папу мама от всех домашних дел освободила, она не верит, что он способен ей помочь. И он соглашается; а когда она была в больнице, прекрасно жарил и яичницу и картошку…

Странно: мама и задирает нос перед папой и танцует вокруг него, как дореволюционная домашняя хозяйка. А он считает ее «идеальной женой». Но разве в чистоте квартиры, вкусной готовке — счастье?!

А летом Димка с родителями ездит в туристические походы. У них есть палатка, ружье, удочки. А моя мама признает только дачи и санатории. Они с отцом ежегодно от меня сбегают, а меня подкидывают тете Инне.

Поссорилась с Мар-Владой.

Глупо ужасно! Я пошла, чтобы рассказать о стычке с папой, дошло дело и до Димкиной семьи. Она помалкивала, а потом и говорит:

— Ну, и как же ты решила мстить отцу?

Я сказала, что, если меня унижать, я начну вести легкомысленный образ жизни.

Она очень язвительно расхохоталась.

— Назло папе отрезать себе ухо?

— А лучше позволять себя оскорблять родителям?

Я нос не задирала, только чуть-чуть, а она вдруг говорит:

— Передо мной нечего позировать. И если откровенничаешь — не злись на правду.

Я очень удивилась: раньше она чаще отмалчивалась, а тут выдала целую проповедь.

— Представляю, как ты вела себя с отцом! Губы кривила?

Я кивнула.

— Провоцировала грубость?

Я снова кивнула.

— Короче, вела себя подло…

Я так и взвилась, этого я не ожидала.

— Ну, знаете…

— Как видишь, знаю, хотя и не присутствовала. А издеваться над человеком, который тебя любит, — низко.

— Но маму он больше любит!

Она иронически стала меня рассматривать снизу вверх и сверху вниз.

— А почему должно быть наоборот? Что он от тебя видит, кроме хамства? Да еще ко мне бегаешь и жалуешься на родителей! На самых близких людей…

Я так и остолбенела, а она сообщила, что ей надоел мой эгоцентризм, самовлюбленность, что дружить со мной она не хочет, если я решила «стать плохой». Я не уважаю ни родителей, ни ее, если говорю такие глупости. Я умею в людях выискивать только недостатки. Я живу своими планами, мечтами о будущем, а родители живут настоящим сегодняшним днем, но я его им порчу…

— Твой взбалмошный характер толкнет тебя и на безрассудство, и на жестокость, и на упрямую глупость. Ты возмущаешься деспотизмом родителей, а заботу принимаешь как должное…

Я больше не могла это вынести и убежала, хлопнув дверью.

Получила двойку по литературе, за годовое сочинение. Здорово? Так смешно, но мне почему-то хочется реветь…

А получилось все потому, что я не готовилась: буду я еще литературу зубрить!

А когда прочла на доске темы сочинений, впала в уныние. Писать я могла, но только приблизительно, общими словами, потому что тексты подзабыла, а учебник — плохой помощник. Мар-Влада такие темы придумывает, что не спишешь…

И тогда я решила писать сочинение в форме рассказа. Мол, пришла девочка в класс, а перед уроком литературы получила записку с объяснением в любви, но без подписи; у нее в голове все смешалось от любопытства. И хотя она выбрала тему «Художественные особенности поэмы «Кому на Руси жить хорошо», писала она бессвязно. Она надеялась, что записка от мальчика, который ей давно нравился, оглядывалась на него, и от этого у нее все другие мысли из головы вылетели. Она думала, как поведет его по любимым улицам, покажет заветные домики, в которых мечтала бы жить, расскажет о планах на будущее…

Через неделю Марина Владимировна принесла наши работы и сказала, что мое сочинение — попытка сражаться негодными средствами. Что она терпела любую форму сочинений, когда я проявляла знание литературы, а это — увиливание от программы, малодушие. Честнее было бы написать: «Я не готова» — и не заставлять читать десять страниц «воды». Ну, я и скажи, что перестала заниматься литературой, потому что мне скучно на ее уроках. Галка потребовала, чтобы я извинилась. А Мар-Влада сказала, что в этом не нуждается, что у меня нет сдерживающих начал, что ей меня жаль. И поставила двойку.

Тогда я забрала сочинение и сбежала с уроков. К счастью, родители были на работе, я зашла к Жуле, погрелась немного об малышку, а потом положила сочинение отцу на стол. Пусть скандалит, орет, бьет мне все безразлично…

Ура! Звонил Сева; он болен, просил навестить. Голос слабый, запинающийся. Я решила пойти немедленно, не дожидаясь прихода мамы. А то начнутся расспросы, вопреки, я сорвусь, нагрублю, а потом самой станет стыдно.

Только у меня почти нет денег на подарок. Но не могу же я прийти к больному с пустыми руками! И я решила понести ему стихи Цветаевой, он ею очень восхищался, когда мы ночью гуляли.

Стоит ли переодеваться? Еще решит, что ради него. Ладно, надену черную юбку и белую кофточку. Сорока когда-то говорил, что в таком виде я — типичная сельская учительница-недомерок. Но волосы причешу по-модному. В конце концов, я же девушка! И вообще прямые волосы давно мне надоели. Если бы не отец, я бы их начесывала, сбрызгивала лаком, как некоторые девочки. Но отец сказал, что выгонит меня из дома, если я себя оболваню всякими «химиями». Ужасно старомодный человек!

Не писала больше недели. Думала, вообще уже писать не буду, не решусь. Такое потрясение, просто кошмар какой-то, точно сон нелепый.

А вышло так. Пришла к Севе. Позвонила. За дверью перешептывания. Потом Сева открыл: на вид здоровый, только волосы взлохмачены и глаза блестят и кажутся невидящими.

Ну, вошла, сняла пальто; он прошел в комнату, а там Верка, Павел и еще одна пара. Девчонка крашеная и парень сонный. И стол заставлен бутылками и консервами.

Верка смеется:

— Здорово мы тебя разыграли, а то не пришла бы, дикарка!

Сева стал уговаривать, чтоб я с ним выпила, а Верка подначила:

— Где ей! Она же без разрешения папы-мамы ни шагу…

Конечно, я обозлилась, выпила бокал. Хорошо, я мало пьянею, а Верка уже была не в себе, а все равно с нами пила.

Сева сначала держался вежливо, но движения были замедленные, неловкие. Он сказал, что хотел меня видеть, слышал о моих детских «теориях», а потому прибег к небольшой лжи, но она во благо. Потом взял Цветаеву и стал вслух читать, очень хорошо, а крашеная девочка завопила, чтоб он прекратил. У нее от стихов колики в животе.

Потом начали танцевать; я немного покружилась с Севой…

Конечно, сама виновата. Надо было сразу уйти, когда я увидела обман. Но так было паршиво у меня на душе, что я смалодушничала. Мне казалось, что лучше я поскучаю на людях, чем буду раздраженно общаться с родителями.

Потом начали рассказывать пошлые анекдоты. Я сказала, что не понимаю девушек, которые такое терпят в своем присутствии. А Вера захохотала и назвала меня цыпленком. Правда, Сева извинился и позвал меня на кухню готовить чай. Я пошла; мне даже в голову не могло прийти, что он на что-то осмелится. А в кухне он запер дверь и стал говорить, что не позволит мне валять дурака, что все девчонки только себе цену набивают, а потом приручаются. И потребовал, чтоб я его поцеловала, а глаза стали красные, мутные, как у бешеной собаки.

Я сказала, что насильно никого не поцелую; я чуть от ярости не задохнулась, а он стал приближаться, расставив руки, точно ловил курицу. Я отскочила, но он попробовал меня обнять; а когда я с силой толкнула его, лицо стало как у настоящего пьяного. Он сжал мне руку так, что на ней до сих пор синяки, и прошипел, что, пока я не сделаю «ему приятное», он дверь не откроет. И еще добавил; «Ори, не ори — никто не поможет, здесь все одним делом занимаются; знала, зачем шла». Я оглядела кухонный стол; мне нечем было его стукнуть, разве что чайником, но он вскипел, я боялась ошпарить этого идиота кипятком. Тогда я хлопнула его по физиономии и подбежала к окну. Я сказала шепотом, что, если он меня не выпустит, я выпрыгну. Наверное, у меня был такой вид, что он поверил.

Мы молча смотрели друг на друга минуты четыре, потом он вздохнул, точно просыпаясь, открыл дверь, пошел за мной в переднюю; он бормотал, что я «дикая, шуток не понимаю», а я никак в рукава пальто попасть не могла — так тряслась. И тут он сказал, что удивляется моему ханжеству, что Верка ему передавала все о Викторе, тогда почему со взрослым парнем я могла, а с ним нет? И он добавил, что это его и спровоцировало, что раньше он бы меня пальцем не тронул, я была святыня, он столько стихов обо мне написал. А потом понял, что нет чистых девчонок, дурак, кто в это поверит, кто к ним относится с уважением…

На прощанье я сказала, что прошу больше ко мне не подходить, не звонить, что я не хочу знать ни его, ни Верку и что он — подлец и ничтожество!

Когда я вышла на улицу, еще было не поздно, но уже горели фонари, только тускло, сквозь дождь. Я промочила ноги, но долго бродила, я так мечтала простудиться насмерть.

Для чего взрослые врут о любви? Я ведь, как дура, верила и книгам, и музыке, и кинофильмам…

Пришло письмо от Сороки.

«Здравствуй, Катя!

Долго не хотел писать. Думал, авось пройдет, зачем навязываться девочке, которая тебя и знать не хочет… Но не проходит. Я часто вспоминаю нашу работу в колхозе, твой шарф, ночь перед отъездом…

Мы живем в Новосибирске. Школа здесь очень хорошая, есть даже бассейн для плаванья. И девочки приличные, и товарищи. По-прежнему мечтаю о дрессировке собак. И о наших прогулках втроем: ты, я и Мулат. Он тоже по тебе скучает. Иногда я говорю: «Где Катя?» И он поднимает уши, подходит к окну и скулит…

Напиши, если захочется всерьез, а не из вежливости…

Сорока, если ты меня помнишь».

Я растеряна. Он ведь думает, что я — прежняя, а я столько выстрадала в этой истории с Севкой. Точно разом постарела, перестала быть младенцем, как Сорока меня когда-то называл с высоты своего роста. Мне очень трудно верить мальчишкам, словам о дружбе, о симпатиях. Севка мне даже стихи посвящал, а на деле оказался скотом!

Может быть, написать обо всем Сороке по-честному, мы же были друзьями? Но уже прошло десять месяцев после его отъезда, глупо как-то «исповедоваться» на расстоянии.

А тянет. Об этой истории никто не знает, кроме участников. Неужели я такая же болтунья, как все девчонки, и мне тоже надо с кем-то о своих личных делах трещать?! А вот мама рассказывала, что о ее мальчиках не знали ни подруги, ни родители, она всегда была сдержанна и загадочна. Она считает, что нельзя себя унижать откровенностями…

И не с кем в результате посоветоваться. С мамой — никогда в жизни: она сначала посочувствует и тут же вечером при папе уколет; а с Мариной Владимировной отношения у нас самые официальные, я стараюсь смотреть ей не в глаза, а на переносицу, тогда не так стыдно…

Ну что стоило Сороке написать хоть месяц назад! Неужели в жизни всегда так будет? Когда тебе нужен человек, он не отзывается, а когда наконец объявится — у тебя все прошло.

Все-таки у меня есть сила воли. Я пошла к Мар-Владе. Я понимала, что придется извиниться, я даже решила это сделать, но она приняла меня так, точно мы вчера расстались по-человечески…

Я все сказала честно, дала письмо Сороки, а она покачала головой.

— Жалко, что тебя в детстве мало пороли. А в общем, ты нарушила свой принцип…

— Какой?

— Не быть бараном…

Она испытующе и ехидно смотрела на меня, ожидая новой обиды, но мне было так хорошо, спокойно в ее комнате, набитой книгами, что я не могла злиться. И вообще мне казалось, что со времени нашей ссоры прошел не месяц, а год.

— Любая мещанка, сыграв на твоем самолюбии, может втянуть тебя в самую пошлую компанию.

— Больше этого не будет.

Я сказала это невыразительно, но она мне поверила, мы понимали друг друга без лишних слов. И сейчас Мар-Влада была мне особенно близка, хотя по крови мы чужие.

Но разве не бывает родства душ?

Мар-Влада усмехнулась.

— Я не думала, что ты легко меня вычеркнешь из своей жизни… — угадала снова мои мысли она. — Мне хотелось тебе позвонить, но я выдержала характер…

Я покраснела: мне не приходило в голову, что и я для нее что-то значу. Казалось, что она меня просто терпит из «педагогических соображений». Ну и ради литературных способностей. Каждому учителю приятно, что кто-то будет продолжать его дело.

Мы молча пили чай, потом я убрала в ее комнате. У нее было столько книг, что пыль надо было стирать два раза в день, а ее хватало только на один раз в неделю.

— Знаешь, — сказала она задумчиво, — было бы хорошо, если бы вас учили счастливые учителя…

Я тупо похлопала глазами.

— Ну, чтобы у всех была семья, чтоб они ходили в кино, театры, следили за книжными новинками, чтоб любили тряпки и спорт — в общем, ничто человеческое не было им чуждо…

— А зачем?

— Они могут больше дать, чем такие, как я. Вот если бы не мои собственные переживания, я бы тебя не упустила, я бы смогла поглядеть на мир глазами шестнадцатилетней, я бы не считала себя непогрешимой, а тебя несмышленышем…

Ее слова меня потрясли. Она еще чувствует свою вину из-за меня, а я так ей нахамила в классе!..

И хотя я давно перестала плакать, тут у меня навернулись слезы…

Последние дни я даже смотреть в сторону мальчишек не могла, после истории с Севой. И это могло бы остаться надолго, если бы не Степка-балбес.

Еще зимой он утащил к себе бабушкину коробку и больше у меня не появлялся; а сегодня в классе все так и застонали от смеха, когда его увидели. На затылке его волосы были выстрижены до макушки, как у запорожцев, а спереди от его волос осталась челочка, не больше ногтечистки. Казалось, кто-то надел на него сковородку и обстриг по краям этой сковородки. Но он ни капли не смущался.

Оказалось, что Сидоров вдруг решил идти в парикмахеры. Он хотел проверить, есть ли у него талант, и Степка, единственный из всех наших мальчишек, отдался в его дурацкие руки.

Даже учителя фыркали при виде Степки-балбеса. А после уроков он заявил, что мне необходимо пойти к нему домой, что это просьба не только его, но и мамы, что меня ждет сюрприз.

И хотя я решила никогда в жизни не ходить к мальчишкам на квартиру, но Степка не похож на нормальных людей. И неожиданно я согласилась.

Не отвечая на мои расспросы, он мчался в хорошем спринтерском стиле, я еле перевела дыхание, когда он втолкнул меня в свою комнату. Я даже не успела поздороваться с его матерью, как он толкнул меня в угол и завопил с торжеством:

— Смотри! Все-таки сделал!

На тумбочке стояла бабушкина коробка, без крышки. Степка подошел, что-то в ней покрутил, и вдруг раздалась удивительно нежная музыка, напоминающая звон хрустальных рюмок.

Я увидела старичка, играющего на скрипке. Он поднялся откуда-то снизу, двигал в такт музыке головой и моргал глазами с седыми ресницами, а перед ним танцевала менуэт девчонка, в полосатой юбке и чепчике, и улыбалась, завлекая публику. И собачка, похожая на Степку, как родственница, делала круги на задних лапах, шевелила ушами, и хвост ее весело двигался в такт мелодии.

— Какая прелесть! — вырвалось у меня. — Сам починил?

Степка кивнул со скромной гордостью; можно было подумать, что и старичок и девочка с собачкой — его дети.

Музыка кончилась, но он снова завел музыкальную шкатулку, и тут раздался за стеной вопль его мамы:

— Опять?! Одно и то же с утра до вечера!

— Не ценят! — буркнул он обиженно. — А знаешь, сколько здесь деталей? Это настоящая кибернетическая машина, только без электричества. Сунь нос!

Я старательно сунула нос в щель коробки и увидела какие-то стальные валики, покрытые значками, похожими на арабский алфавит. И еще это немного напоминало нашу стиральную машину, в которой через резиновые валики мы прокручивали белье, но я постеснялась сказать об этом Степке.

— У меня идея! Это искусство сегодня утеряно, а оно необходимо, ибо основы ремесел были в восемнадцатом веке на недосягаемой высоте…

— А при чем тут восемнадцатый век?

— Я уйму книг проштудировал по истории музыки и по механике, даже по часовому делу. Восемнадцатый век, будь уверена…

Теперь я поняла, почему он запустил все уроки, даже биологию. Фира Львовна уже не могла с ним говорить спокойно, а он только тупо таращился…

Мы присели на его узкую короткую тахту. Я всегда думала: как он здесь помещается? Разве что колечком?

— А зачем это все? — спросила я.

Степка-балбес привстал, а потом снова сел.

— Столько сил, времени — на игрушку…

— Если человек такую игрушку сотворил, он жил не зря. И знаешь, теперь я твердо решил в институт не поступать, а поучусь на часовщика…

— Посмей только! — отчетливо раздался из-за стены голос его мамы.

— Главное, оживить то, что без тебя мертво. А сколько у нас выбрасывают таких вещей, и они умирают…

— Лавры Левши не дают покоя! — опять прогремел басистый голос его мамы. Она работала диспетчером и часто кричала в селектор, вот отчего у нее был хриплый, сорванный голос.

Но Степка на нее не реагировал.

— Физика себя исчерпала, сейчас век биологии.

— И рождаются такие балбесы, как мой сын… — влетела к нам еще одна реплика его мамы.

— Скоро мы будем свидетелями новой цивилизации, биологической, она спасет человечество от засорения, она вылечит и природу. — Степка говорил без запинки, точно по книге шпарил. — И надо себя к этому готовить…

— Делая музыкальные шкатулки?

— А ты не заметила, что эта музыка успокаивает нервы?

— Я из-за нее попаду скоро в сумасшедший дом… — простонала за стеной его мама.

— Возьми шкатулку с собой… — грустно, но твердо сказал Степка-балбес, — сразу станешь спокойнее.

Он начал надевать крышку, я отнекивалась, но за стенкой взмолилась его мама:

— Катя, молю, забери этот кошмар из квартиры или я за себя не отвечаю!

Такими далекими мне показались вдруг все мои переживания, когда я шла домой от них. Я несла шкатулку и фантазировала, что получила талисман счастья и мне ничто не страшно. Ведь таких, как Севка, очень мало, стоит ли из-за них страдать?

Мар-Влада говорит, что я Степку идеализирую; она спросила, чем он отличается от Сороки, и я задумалась. Видно, нельзя склеивать разбитое. Я так долго ждала от Сороки письма, что все перегорело. Я так ему честно и написала, хотя обидно, что мальчишки начинают меня замечать, когда мне они уже не нужны, а одновременно никогда не бывало.

Вот и с Димкой так вышло. Мы сто лет знаем друг друга, мы даже дружили в этом году, он часто меня «прикрывал», когда я лезла на рожон с учителями, но в его глазах я не была девушкой. Он мне логично объяснил, что его могут интересовать только девицы постарше, потому что они сложнее, чем мы, а одноклассницы — телята.

И вдруг он меня разглядел на вечере Восьмого марта, правда, для этого ему пришлось опрокинуть на меня клей. А я и не подозревала, пока он официально мне вчера не сообщил, что отныне на меня он смотрит глазами «не друга».

— За что? — удивилась я.

И тут Димка смутился. Я первый раз увидела, как это смешно, когда рыженький заяц из «Ну, погоди!» становится розовым и вздыхает, без слов.

Хоть морковку давай в порядке утешения!

А потом он вдруг стал «нарываться», то есть грубить всем учителям подряд, — он, который в жизни плохо не отвечал ни по одному предмету, наш комсорг и самый разумный человек в классе. Икона даже родителей его вызывала, а я ничего не понимала, пока он победно на меня не оглянулся, когда она запись ему делала в дневнике, да еще когда на химии он тупо сострил, в стиле Сидорова, сказав не «элементы», а «алименты».

Наверное, он решил, что должен мне уподобиться, у меня же постоянные конфликты с учителями, но хоть ради справедливости, а у него?!

В общем, после уроков я позвала его пойти со мной и честно сказала, что решила ждать настоящего чувства или совсем отказаться от любви. Унизительно идти на компромиссы. И рассказала историю с Севой, не называя, конечно, имен. Какая Верка ни подлая, а подводить ее я не могла, вышло бы, что я — сплетница. Димка даже ростом стал меньше, потом вздохнул и согласился снова стать мне «только другом». Он признал, что я права в своей честности, а он, оказывается, ревновал меня к Сеньке, поэтому и стал «выпендриваться» перед учителями.

И еще мы оба пришли к выводу, что нам не быть архитекторами.

Конечно, мама будет злиться. Она считает, что и профессия интеллектуальная, и среда культурная. И Дом архитектора ей очень нравится.

— А тебе совсем эта профессия не нравится? — спросила позднее Мар-Влада. — Или говорит дух противоречия, назло маме?

Мне это раньше не приходило в голову, но ведь я и правда часто спорила с ней, даже когда в душе была согласна. Вот недавно пошли мы на выставку народных промыслов. Такая резьба — чудо! Она ахала, а я нагло кривила губы, несла что-то в защиту поп-арта, абстрактной живописи, хотя честно считаю, что ее стоит использовать только в прикладном искусстве. Мама приводила книжные авторитеты, кипятилась, а я в душе посмеивалась.

— Ты ведь еще в жизни ничего своими руками не создала, а презираешь родителей… — отчитывала меня Мар-Влада.

Вообще после нашего примирения она меня больше ругала, чем хвалила, точно испытывала терпение, но я не обижалась. Во-первых, она не злорадствовала, а желала мне добра. А во-вторых, я где-то вычитала, что умный человек не обижается.

— Вот родители тебя кормят, содержат, одевают, ты не знаешь отказа в книгах…

— Но если я вижу недостатки предков?

— Нечестно пользоваться их помощью и высмеивать их.

— Ну, а если они живут друг для друга, а я — третий лишний?

— Радуйся их отношениям, старайся, чтобы и в твоей жизни повторилось подобное.

И она произнесла фразу, над которой я уже несколько часов думаю:

— Ты никогда не станешь человеком, пока не научишься радоваться чужой радости…

С Веркой я перестала здороваться после той встречи у Севы. Проходила мимо, как мимо стенки, и отсела на Димкину парту. Правда, я получила от нее записку на уроке: «Нам надо поговорить, я тебе все объясню». А я ответила: «Не о чем нам разговаривать». Я понимала, что ее не я волную, а как бы я не проболталась обо всем девчонкам, учителям. От этого она мне еще противнее стала. Точно она не знает, что я — не сплетница!

Я попыталась снова подружиться с Таткой, все-таки у нас уже есть общее «прошлое» — Сорока. Но Татка совсем с ума сошла в последнее время: бегает по коридорам школы и всем сообщает, что до смерти влюблена в Гришу. И так это у нее весело получается, что я даже решила — не розыгрыш. Потом, смотрю, она о нем и со мной говорит каждую минуту, точно ничего больше на свете интересного нет.

Я пробовала ей говорить, что это унизительно, что ни один мальчишка не стоит таких чувств, что она красивая и пусть лучше они за ней бегают, а Татка только хлопает своими длиннющими ресницами и смотрит так, точно я ей непонятную задачу по физике объясняю.

Оказывается, она даже после школы за ним ходит и вздыхает, что он на нее не обращает внимания. Я бы на месте Гриши ее просто бы отлупила!

А как-то вечером позвала она меня гулять и заставила вокруг его дома ходить, за компанию. Два часа как дуры кружились, она на его окна смотрела, вздыхала, а я ее ругала без передышки — не помогло.

Прямо не современная девочка, а рабыня. И самое смешное, что Гриша постепенно стал сдаваться, сегодня даже разрешил ей вместе пойти из школы; она мне шепнула, чтобы я ее не ждала. А потом звонила по телефону и час трещала, что он согласился с ней дружить…

Неужели и у мальчишек такое же дурацкое самолюбие, как и у девчонок, и ему лестно, что за ним бегает самая красивая ученица девятых классов?!

Вспомню, и сердце замирает, даже холодок внутри. Никогда не думала, что жизнь человеческая — такая непрочная штука…

В середине третьего урока в классе появилась взволнованная Икона и вызвала Верку к директору. Верка еще по дороге на меня оглянулась, точно думала, я нажаловалась.

И тут на перемене Галка выведала у Иконы, что у Веры внезапно умерла мать, прямо на работе. Всем так жутко стало, а мне в особенности: я же с ней была знакома. И хотя говорила она много странных вещей и даже личную жизнь все хотела налаживать, но Веру любила. А теперь у Веры — никого… Она же без отца, он даже алименты им не платил. Вера никогда в жизни его не видела, знала от матери, что познакомились они в поезде, что встречались три дня, а потом и не переписывались. Мать ее не хотела унижаться…

После уроков побежала к Вере. Она сидела в комнате с какой-то крашеной теткой. Тетка эта плакала и причитала, а Вера слушала ее с застывшим лицом, точно отключенная. Когда эта трещотка меня увидела, она обрадовалась, перестала вопить, навела размазанную косметику и сказала:

— Вот и чудненько, и подружка появилась. Я побегу, девочки, у нас еще много хлопот, а вы вместе погорюйте, за компанию всегда легче…

И только она убежала, как Верка упала в подушку и начала навзрыд плакать, никак я ее успокоить не могла. Я предложила вызвать Павла, а она рукой махнула и все приговаривала, какая она была неблагодарная, как не ценила мать, как мать ей все прощала, а она ее только высмеивала в лицо…

Как страшно! Главное — непоправимость… Верка больше всего страдала, что уже не исправить, что мать теперь никогда не узнает, не поймет, как она ее на самом деле любила. Она все плакала и вспоминала ее заботу, ее подарки, ее поучения. Мать очень боялась, чтобы Верка «не сбилась с пути», не повторила ее ошибок.

Я слушала и поражалась, какая она беспомощная, хотя раньше она меня всегда поучала. По ее мнению, главное — замужество, к нему надо стремиться любой ценой, идти к цели, как торпеда. Оказывается, Верка страшно боялась одиночества, точно предчувствовала его. А ведь красивая, способная… Или это судьба матери ее так изуродовала?

И еще она сказала, как завидовала мне, что у меня есть отец, и чудесный отец, как ей было больно приходить к нам, как она не понимала моего хамства к нему. Она бы «ноги ему мыла» — ее собственные слова.

И только тут до меня дошло, какое это счастье — иметь отца. Особенно такого заботливого, как мой, способного и выслушать, и понять, и простить. Правда, не всегда: он очень вспыльчивый. Но ведь и я такая, почему же я себя в нем не видела?

Верка объяснила, что и замуж рано она собралась, чтоб хоть кто-то за ней, как старший, смотрел, опекал, чтобы и у нее был человек, на которого можно было бы опереться, чтоб прикрыть мог, как каменная стена. А я думала о Павле, и не очень-то мне верилось в его надежность…

Сидела я у нее долго, пока не пришли наши ребята. И тут оказалось, что самый практичный у нас Гриша. Он здорово во всяких бумагах разбирается, сразу нашел для каждого дело.

Мне поручил поехать в больницу, куда отвезли Верину маму, взять справку о ее смерти для загса. А когда я выскочила на улицу, встретила Павла. Он неторопливо шел к Вере, поздоровался со мной как ни в чем не бывало и спросил лениво:

— Ну как, сильно психует?

— Ясное дело…

Он вздохнул, и на его крепеньком розовом лице отразилось раздражение.

— Ох как это некстати! У меня скоро практика, обещали послать по обмену за границу…

— Но ей же надо помочь.

— Кто спорит! Раз надел петлю на шею, не развяжешься сразу…

И я поняла, что Вере от него будет мало пользы.

Я пока бегала по ее делам, все о своих родителях думала. Вдруг за них стало страшно. У отца больное сердце, да и мама постоянно болеет. Я вспомнила, как они со мной нянчились, воевали, убеждали, а я только огрызалась, дулась, куксилась. Все-таки я вела себя как неблагодарная хавронья. Сидела на шее, им жизнь портила, все принимала как должное.

А ведь мне повезло с родителями. Отец не алкоголик, мать — с высшим образованием, какие хочешь книжки достать может. В последнее время даже под влиянием Инны стала интересоваться моими «туалетами», заказала два новых платья в ателье. Ну, а в смысле колкостей, так я тоже не сахар, иногда так огрызнусь, что она плачет, а отец принимает валидол, и у него дрожат долго руки…

Никогда я раньше не думала, не понимала, что жизнь человеческая настолько непрочная, что в любую минуту я могу остаться одна на свете. Привыкла жить за их спиной, точно так и надо, не может быть иначе.

И я давала себе слово перемениться, пока есть время, стать им другом, а не обузой (так мама называет меня в минуту ссоры) и вообще — повзрослеть.

И еще нельзя бросать Верку. Она совсем растерялась, а эта дурацкая компания может ей всю жизнь сломать, если не вмешаться. Но кому о ней рассказать всю правду? Взрослые ведь бывают необыкновенно бестактными, а у нее такое состояние, что она на себя рукой махнула, она теперь ничего хорошего от жизни не ждет…

Только вернулась от Мар-Влады.

Ей я рассказала все, что случилось с Верой. Вера сама мне позволила, она сказала с усмешкой: «Подумаешь, мне терять нечего…» И осталась сидеть во дворе, возле ее подъезда, несчастная, как бездомная собачонка.

Я спросила Мар-Владу, можно ли привести к ней Веру.

— Но что я могу?

— Хоть бы появился у нее человек, с которым она была бы откровенна, решилась посоветоваться, чтоб хоть кто-то ее делами интересовался, ругал…

Мар-Влада задумалась, а я смотрела на нее и мысленно подсказывала слова, я так ждала, чтоб она сказала: «Пусть приходит и здесь остается».

Разве этого не могло быть? Неужели все только моя фантазия? Но ведь она одинока, протянула бы ей руку…

Мар-Влада улыбнулась.

— Требуешь, чтоб я взяла ее на воспитание?

Она всегда угадывала мои мысли, точно я для нее была прозрачная.

— Но она не ты, с такой у меня не будет контакта, пойми…

Я ничего не отвечала, я только так смотрела на нее, что у меня глаза заболели.

— Ну не прожигай меня насквозь, не надо…

Она встала, подошла к окну, стала смотреть на Веру, сидевшую на скамейке.

— Ты великий мечтатель! — сказала она, не оборачиваясь. — Но жизнь куда жестче. Наверное, я кажусь тебе эгоисткой, но у меня нет сил на привыкание к чужому человеку, мне хорошо у себя, в одиночестве, с книгами, мне легко без обязанностей, забот…

Я даже вздрогнула: я вспомнила толстую Лену. Почти ее слова!

Мар-Влада замолчала, а я представляла, как они бы жили рядом, помогли бы друг другу, разделили обязанности по дому. Верка — отличная хозяйка, она бы и готовила и убирала, а Мар-Влада только командовала. Я хотела начать ей все это объяснять, но посмотрела на ее спокойное, отчужденное лицо и поняла, что мама права, когда говорила, что я постоянно сочиняю сценарии и пытаюсь осуществлять их в жизни.

— Ладно, позови ее! — сказала Мар-Влада.

Я выскочила за Веркой, притащила, втолкнула ее в комнату и сбежала.

Они должны, обязательно должны понять друг друга без меня…

Ну разве не теплее людям жить, когда они не одиноки?!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Лариса Исарова
ЗАПИСКИ СТАРШЕКЛАССНИЦЫ
ПОВЕСТЬ