Алексей Борисов

Византиец: Смоленское направление

Счастлив народ, история которого скучна.

Приписывается Шарлю Монтескьё.

1. Наследство

Попасть в автомобильную пробку в Севастополе, по пути из центра города в сторону Гагаринского района, не представляет никакой сложности. Это надо иметь невероятную удачу, чтобы без проблем проскочить отрезок от Студенческого городка до улицы Юмашева. Вроде светлейшие головы советской когорты архитекторов корпели над ватманами, тем не менее, дорожное проектирование всегда было слабым местом нашего градостроительства. Вдаваться в причины и размышлять: как было бы, если бы – занятие бесперспективное. Проблема либо решена, либо… а если ещё троллейбус впереди, да ещё что-то случилось с ним – пиши пропало. Остаётся вспоминать бездействие чиновников и ждать, когда водитель в оранжевой безрукавке попадёт с пятого раза штангами на провода. Поверьте, это лучше, чем пытаться объехать «рогатую» машину по встречной полосе. «Закон подлости» предполагает наличие инспектора в таких местах. А нужной визитки с размашистой подписью у меня уже нет. Индульгенцию каждый год покупать надо. Сэкономить решил, теперь – расхлёбываю и пялюсь через лобовое стекло на рекламу. После оранжевого переворота выпивший стопку водки президент, сев за руль служебного авто, разогнал державную автоинспекцию. Дешёвый популизм не прибавил политического авторитета, достойной замены не нашлось, и вскоре всё вернулось на круги своя. Государевы люди с полосатыми палками взялись за свою работу с таким остервенением, словно на борьбу с фашизмом вышли. «Служба, мол», да мы, автолюбители, конечно, всё понимаем. И правила стараемся не нарушать, но каждый раз, когда изо дня в день здесь образуется дорожный затор, вместо «доброй феи» почему-то появляется «демон» с радаром, который только и ждёт нарушения, не пытаясь предотвратить его. Хорошо хоть спешить некуда. Последствия кризиса поставили последнюю точку в моём мелком бизнесе, и я стал обдумывать, как жить дальше. Личная жизнь, с перспективой вновь создать новую ячейку общества, целенаправленно движется к дворцу бракосочетания. Верные друзья, квартира, новая машина – это всё в плюсе. И тут же обратная сторона. У кого в жизни не бывает бед и огорчений? Есть они и у меня. Положительного, конечно, больше, однако роста позитива, блин, совсем не видно. Замер он, как тот шар в бильярдной лузе, который только тронь и закатится, но пока… Колёсико джойстика крутилось под моим пальцем, табло выдавало цифры частот радиоволн, и едва я поймал приятную мелодию, как она закончилась. Ищу дальше, из динамиков заверещал противный голос, сообщающий о том, что при строительстве детской больницы под Киевом не украдено и гривны. На другой волне речь идёт о том же медицинском центре, только сумма воровства превышает шестизначную цифру. Третья выдавала нечто невероятное – ничего и не строилось, всё давно в оффшорах. Поди разберись, что там происходит на самом деле, да и надо ли? Дальше – ещё хуже. Дебаты в прямом эфире на диком суржике. Коммунист-бизнесмен, напрочь забыв о классовой борьбе, рассказывал о смертельной схватке двух кланов, поделивших Украину, где ему, бедненькому, места не нашлось. Оппонентом выступал директор Музея памяти жертв НКВД из Щирец, решивший испробовать депутатского счастья, а диктор, попытавшись встрять, был обруган с двух сторон одновременно почему-то по-русски. Когда-то замечательный писатель советовал не читать перед обедом газет. Думаю, он и сейчас был бы прав. Едва я выключил приёмник, как зазвонил телефон.

Трынь! Трынь! – раздалось из карманчика сумки.

Откинул крышку мобильника, одновременно нажимая паузу на джойстике. Посмотрел на номер, не определён. Точь-в-точь, как позавчера. Неужели ситуация повторяется, когда позвонили из банка, по карточке которого уже неделю был перерасход? Тогда их стряпчий сразу начал грозить вселенских масштабов карами, после чего выслушивать зазубренный текст о возможном повышении процентных ставок желания не возникло. Было б что-то серьёзное, прислали б на бумаге, с уведомлением. А так, потерянное время. Тем не менее, этот бубнёж стал бы хоть каким-то развлечением, так что нажал соединение.

– Борисов слушает.

Так отвечать по телефону меня научил ещё отец, в военном училище это было закреплено, а потом просто выработалось на уровне автоматизма.

– Алло, Алексей Николаевич, это вы? Я Левин. Борис Борисович Левин, адвокат из Москвы.

Вот не люблю я общаться с представителями юриспруденции. Всегда с ними рука об руку какие-нибудь проблемы ходят, о которых стоит только заикнуться, как они к тебе намертво прилипают. Умом понимаю, что институт их нужен, даже необходим, а сердцем – нет. Ибо в мифы о честном судопроизводстве я никогда не верил, а защитник при Фемиде ассоциировался исключительно с потраченными деньгами. Впрочем, бывают и исключения. Голос из динамика показался немного знакомым, приятным, и я успокоился.

– Он самый, слушаю вас, Борис Борисович.

– Алексей Николаевич, я давний друг Коленьки, вашего отца. Мы уже встречались, в Паланге, в конце семидесятых. Вы были совсем ребёнком, в кремовых шортах с белой рубашкой. Не помните?

Хотя детские воспоминания считаются наиболее яркими, и эти шортики гэдээровские с петелькой для пряжки ремня я хорошо помню (два года носил), и город на Балтике со знаменитым хлебом, но встреча с Борисом – хоть убейте – в голове не всплыла.

– Я вот по какому поводу звоню, – продолжал Левин, – умер ваш дядя. По завещанию вы являетесь одним из наследников. Сейчас я нахожусь в Севастополе, на аэродроме Бельбек, только что прилетел. Нам необходимо встретиться, так сказать, уладить некоторые формальности. Вы меня понимаете?

Естественно, я его понимал. Более того, даже весьма заинтересовался. Хоть я и не был тем утопающим, который хватается за любую соломинку, но после краха фирмы любое наследство было очень кстати.

– Понимаю. Где и когда мы встретимся? – Вопрос задал чётко, вспоминая, что адвокаты очень любят конкретность.

– Позвольте я буду называть вас просто по имени… оптимальный для меня вариант у вас в офисе. У вас же остался офис? Хотя, Алёша, где будет удобнее? Мы вполне могли бы встретиться в уютном зале небольшого кафе на набережной.

Я задумался. То, что мне пришлось прервать аренду офиса день назад, знали лишь два человека. Моя персона и арендодатель. Откуда осведомлённость о моих проблемах? Или стал слишком подозрителен, или нервы? Впрочем, конторские телефоны не такой уж и секрет. Наверняка этот Борис Борисович предварительно туда позвонил, да только автоответчик и услышал.

– Ждите в Бельбеке. Я скоро приеду.

«Минут сорок, не меньше», – подумал я.

– Ой, таки огромное спасибо, – куда-то в сторону от трубки, – это не вам, Лёша, буду ждать. Позвоните мне, как прибудете.

Абонент отключился, о чём сообщил непрерывный гудок.

– До встречи, Борис Борисович, – было сказано уже телефону.

Сложив трубку, я стал вспоминать, какой такой дядя мог оставить мне наследство, из-за которого в Севастополь прилетел целый адвокат Левин. Вроде бы наследственными делами заведует нотариус, к чему такие сложности? Может, дело нечисто или спорное, а Левин представляет чью-то сторону? Теперь дядя. Любая потеря близких, безусловно, трагедия для семьи, а он у меня был один, и я помню, как переживал, когда пришло скорбное известие. Вот, только давно это было. Отец несколько лет назад ездил в Литву, навещать могилу, так что лучшего решения, как ему позвонить и пересказать разговор с Левиным, я не нашёл. Ответом было недолгое молчание, после чего выяснилось, что Борис действительно папин друг с детства, а по поводу наследства брата есть твёрдые сомнения. Ибо много лет назад, ни о какой доли имущества речи не шло, всё перешло дочери покойного.

Фа-фамм! Сигнал клаксона вернул меня к реальности. Троллейбус уже отъехал метров на сорок, и теперь только моя машина тормозила движение. Инспектор ГАИ стоял в нескольких метрах от бордюра и разочарованно крутил видеокамеру в руках, не срослось. Пока проезжал мимо него, в голове мелькнула мысль: «Нефиг ловить автолюбителей, лучше б движение регулировал». Инспектор каким-то шестым чувством догадался, что обсуждают его персону, улыбнулся и приложил руку к козырьку, отдавая честь. Мол, молодец, не нарушил.

Дорога до Бельбека заняла почти час. Поехал через Инкерман и застрял у опущенного шлагбаума. Невезучий выдался день. Переваривая информацию, я стоял на переезде, глядя на проходящий поезд. А ведь жизнь человека несётся сквозь время, подобно этому составу. Он останавливается на станциях, и мы выходим из вагонов или едем дальше. И если нет цели, то рано или поздно тебя посещает мысль: «На нужной ли остановке вышел? Вдруг надо было ехать дальше»? Но поезд ушёл, а ты уже навсегда остался на платформе перрона и начинаешь завидовать тому, кто уставился в окошко из уютного купе, не зная, что ждёт его впереди. Несправедливо, как хочется получить шанс узнать, прав ты или нет?

Подъехав к административному зданию аэропорта, я заметил одетого явно не по погоде невысокого человека в старомодной соломенной шляпе и в тёмно-синем шерстяном костюме. В это время года это беда многих приезжих. Ведь не будешь менять гардероб прямо в аэропорту, когда в том же Шереметьево всего плюс десять, а по прилёте в Севастополь уже за двадцать пять. Поэтому плащ, перекинутый через руку, да огромный чемодан в красную клетку на колёсиках, стоящий в окружении таксистов, говорили только об одном: несомненно, это был Левин. Других приезжих поблизости не наблюдалось, и ноги как-то сами двинулись навстречу этому клубку из людей. Звонить не пришлось, мы встретились взглядом друг с другом. Человек с чемоданом приветственно помахал шляпой и резко засеменил в мою сторону. Протягивая мне правую руку, он улыбался.

– Борис Борисович, – представился адвокат, слегка кивнув головой.

– Алексей, – ответил я, пожимая руку, – рад вас видеть.

После знакомства я вежливо попросил посмотреть его документы. Покрутил в руках паспорт, фото с лицом совпадает, инициалы тоже. Придраться не к чему.

– Вы очень похожи на своего отца, Алёша. Последний раз я видел его приблизительно в вашем возрасте. Такой же строгий и подозрительный, – сказал Левин с обидой в голосе, забирая паспорт.

– Борис Борисович, не обижайтесь. Сами знаете, сколько мошенников развелось. Пожалуйста, присаживайтесь. Поговорим о делах у меня дома. Вы не против?

– Нисколечко. Дома так дома, как скажете. Кстати, зовите меня Борис, так я чувствую себя моложе.

Мы сели в машину и поехали. Борис опустил окошко в двери и, высунув голову, посмотрел ввысь. Небо над нами было чистым. Только с правой стороны, там, где за горой начиналось море, толпилась стайка белых облачков, чем-то напоминающих разлетевшихся в разные стороны чаек.

– Я когда приезжаю в новый город, – сопроводил свои действия Левин, – всегда смотрю на небо. Многое можно узнать по облакам. Это как на кофейной гуще гадать.

– Первый раз в Севастополе?

– Второй, – закрывая окно, – всё больше в Геленджик езжу, да и в моё время сюда без пропуска было не попасть, – сказал Левин после затяжной паузы, флегматично уставившись на дорогу.

– Да, действительно, – согласился я, – раньше город был закрытый. Надолго сюда?

Мой пассажир, словно не услышав, продолжал смотреть на дорогу как загипнотизированный. Разговор и так протекал как-то вяло, из-под палки. На мой взгляд, адвокат скрывал за собой две или три личности, и в разговоре со мной большая его часть в беседе не принимала никакого участия, находясь как бы в стороне. А то, что было мне представлено, напоминало отражение в зеркале, но не человека. Я уже подумал, что ему стало плохо, и хотел остановить машину, как вдруг, он вздрогнул, словно тело встряхнуло от судороги, и с его губ слетел какой-то смешок.

– Мне кажется, вы засыпаете от скучной жизни! – раздражённо сказал я. – Вам необходима встряска.

– Простите, Алексей, задумался. В такие моменты я словно нахожусь не здесь. Сменим тему разговора. Так что, педаль газа в пол, и позвольте старику насладиться красотами природы в приятной компании.

Левин улыбнулся, и лёд между нами растаял. Борис оказался изумительным собеседником, внимательно слушал, рассказывал анекдоты и истории о похождениях тридцатилетней давности, когда бензин стоил сорок копеек, а на двадцать пять рублей можно было гудеть в ресторане, напиваясь до неприличного состояния. Оставаться равнодушным к этому человеку было просто невозможно. По дороге домой мы заехали в магазин, купили бутылку коньяка, какие-то фрукты, остановились возле памятника Нахимову, сфотографировались на Графской пристани, и в квартиру попали почти под вечер, голодные, как волки. Так что пока я колдовал над кофе и сервировал стол, мой гость дегустировал коньяк, печатая что-то на нетбуке. Не знаю, кому как, но я считаю, что в жару лучше пить сухое вино, однако на моё предложение о бокале крымского «Алиготе» Борис ответил, что отдаёт предпочтение крепким напиткам, и менять свои пристрастия желания не имеет. Едва мы уселись, как адвокат достал красную папку и пафосным тоном произнёс:

– Борисов Алексей Николаевич, согласно воле вашего дяди, по истечению пяти лет со дня его кончины в вашу собственность передаётся дом, земельный участок площадью четыре гектара, катерный причал с ангаром, хозяйственные пристройки. Всё находится в Смоленской области недалеко от посёлка Хиславичи. Необходимые налоги и издержки по оформлению будут выплачены моей адвокатской конторой. Вы вправе отказаться, о чём должны написать соответствующее заявление.

Стараясь подавить волнение, я закурил. Вот счастье-то привалило, даже на стуле стало как-то неуютно сидеть. Тем не менее, надо было давать ответ, а чувство, что что-то здесь не так, не покидало.

– Обождите с ответом. Скажите, а почему в условии завещания говорится про пять лет? Это что, дядин каприз или непреодолимые условия?

– Хм-м, Алёша, нет ничего досаднее в жизни, чем вспоминать об упущенном моменте. Есть такое понятие, как «Воля покойного». Вы либо подписываете документы на право собственности, я передаю бумаги и ключи, мы обмываем ваше наследство и всего хорошего. Либо, – Левин показал конверт, на котором было написано «Вскрыть в случае отказа», – мы просто пьём кофе, и я уезжаю в гостиницу, где должен изучить пакет с дальнейшими инструкциями.

– Даже так? – Немного удивился такому повороту событий.

– Замечу, что во втором конверте о Вас не упоминается, поверьте моему опыту.

– Давайте ручку, Борис Борисович. Глупо отказываться от наследства в моём положении. С удовольствием подпишу бумаги.

Мне протянули бланки для подписи, и официальная часть нашей беседы подошла к концу. Так я стал обладателем своего первого наследства. Мы выпили коньяк, Левин достал сигары, а вскоре, за чашечкой ароматного кофе начали беседу никуда не спешащих людей.

– На Кубе делали, – мой собеседник щёлкнул гильотиной, отрезая кончик сигары, – ручная работа. Согласно слухам, прекраснейшие девушки пригорода Гаваны крутят их на своих бёдрах, что добавляет экзотики и романтизма. В этом я склонен верить Просперо Мериме, а на правду производства мне начихать! Закуривайте, Алексей, и выбросите эти дурно пахнущие папиросы с шовчиком Мендельсона. Хуже курить только сигареты.

– Каждый исходит из своих возможностей, – возразил я.

– То так, – кивком головы согласился Левин. – Однако сегодня необычный вечер, я бы даже сказал, знаменательный. А посему всё должно быть на высшем уровне, опять-таки, – с улыбкой, – исходя из наших скромных возможностей.

– Скажите, – отложив в сторонку папиросу и взяв из коробки сигару, – можно ли посмотреть фотографии моего наследства? А то неудовлетворённое любопытство хуже недоеденного завтрака в голодное время.

Я уже внутренне был готов лицезреть огромный замок в пять этажей с фонтаном и скульптурами, взводом прислуги и гаревыми дорожками. Дядя был настоящим зодчим. Долгое время строил в Польской Народной Республике. В Вильнюсе имел свою бригаду строителей экстра-класса, мог одним топором возвести дом без единого гвоздя. Когда мы с семьёй приезжали в Литву, папа всегда навещал брата, и каждый раз можно было увидеть что-нибудь новенькое, то, что он сделал своими руками. От паркета до мебели, всё сам. Но, как говорится, мечтать не вредно.

– Нет, фотографий у меня нет, – Левин развёл руками, – дом как дом. Пару этажей, сарайчики.

– Жаль, – со вздохом обронил я.

– Согласно его оценочной стоимости, по московским меркам, ничего серьёзного он собой не представляет. – Гость отстегнул накладной воротник своей рубашки (такие сорочки я видел только в старых фильмах), кольцо сизого дыма вылетело изо рта адвоката и устремилось к потолку, наполняя комнату ароматом дорогого табака. – Правда, расположен у реки и лес дремучий в наличии. Так кого этим сейчас удивишь? Впрочем, съездишь – сам всё увидишь. Давай-ка выпьем по последней, с утра мне надо быть в Симферополе и пора улетать в столицу.

Последним бокалом мы не ограничились и, пока бутылка не показала дно, не останавливались. В результате, забыв про гостиницу, гость заночевал у меня дома. Я же не спал полночи. Хотел позвонить Полине и всё ей рассказать. Давно мечтал о собственном доме. Это вам не квартира в многоэтажной коробке, где беспокойные соседи каждый день что-то сверлят, ремонтируют и перекрывают воду. А главное то, о чём давно мечтал: лес и река. С этими мыслями я и уснул.

Утро выдалось беспокойное, а всё потому, что поднялись мы практически в одно и то же время и в ванную с полузакрытыми глазами топали из разных комнат, столкнувшись чуть ли не лбами у двери. Естественно, каждый из нас предложил обождать, пропуская другого вперёд.

Пока определили очерёдность, то да сё – время безжалостно улетало. В конце концов, всё устаканилось и спустя четверть часа, я готовил незамысловатый завтрак холостяка (яичница с гренками), а мой гость, заказав такси, выглядывал с балкона, созерцая краешек морского горизонта.

– Вот так, в кои-то веки приехал в Севастополь и не искупался в Чёрном море. Не везёт, – посетовал Левин.

– Какие проблемы? – удивился я. – Поехали, десять минут ничего не решат, зато не будете сожалеть об упущенной возможности.

– Так плавок нет! – Как бы в оправдание ответил адвокат.

– А так, в костюме Адама. Шучу, можно в семейных трусах, у нас в Севастополе считается привилегией аборигенов купаться в семейках. Да и не увидит никто. Я одно место знаю, на берегу парковой зоны, так там в такую рань только «бегуны» купаются, а им, поверьте – до лампочки, что на вас.

В общем, долго уговаривать гостя не пришлось. Покончив с завтраком, мы поспешили в Парк Победы, вызванное такси за нами. От моря до моего дома менее километра, доехали быстро. Людей, как я и предполагал, почти не было. Левин фыркал и плескался у бережка галечного пляжа. Нырнув с пирса, я поплыл к нему.

– Ну как? Вода солёная? – спросил, когда мои ноги коснулись дна.

– Фр-р-р… – Борис радовался как ребёнок, – ещё как солёная, просто прелесть. Это вы, молодое поколение, избаловано Эгейскими и прочими Мраморными морями. А мы, старички, всё больше по нашим родным акваториям. Не понимаете вы, что только родная вода может придать силу. Впрочем, всё познаётся со временем.

Погрузившись в воду, он, пробыв там несколько секунд, вынырнул, вставил указательные пальцы в уши, прокрутил их по часовой стрелке и выпустил струю воды изо рта, в точности, как Алексей Смирнов в бессмертной киноленте «Операция Ы». Мне вдруг стало приятно на душе, оттого что сделал доброе дело человеку, привезшему столь заманчивый подарок. Выйдя на берег и воспользовавшись полотенцами, мы уселись на них вместо подстилок. Борис положил мне руку на плечо.

– Алексей, спасибо тебе. Уговорил меня выбраться на пляж. Сам бы я не поехал. Разучился уже вот так, по-простому отдыхать. Хочу предупредить тебя. Тот дом, который возле Хиславич, Феденька строил не сам. Он лишь делал реставрацию. То, что он там обнаружил, кардинально изменило его жизнь. Я, Фёдор и твой отец были друзьями с детства. Даже нам он ничего не сказал о находке, пока не случилась беда. Во втором пакете, которым я тебя стращал, ничего не было, прости старика, соврал. Если бы ты отказался или посчитал наследство розыгрышем, то мы бы больше не увиделись. Возможно, это было бы к лучшему. – Борис привстал, стряхнул прилипшие к ступне мелкие камешки. – Зачем я это тебе говорю, просто ты мне стал симпатичен, так похож на Коленьку.

– Борис, может, заедем к моему отцу? Здесь рядом, пешком пятнадцать минут хода.

– Нет, даже не уговаривай, мы не должны быть рядом. Каждый держит свои скелеты в личном шкафу. – Левин как-то осунулся, помрачнел и отошёл немного в сторону от меня. – Поссорились мы, воды с тех пор утекло – жуть.

– Так помиритесь!

Борис задумался на секунду, дёрнул бровью и отрицательно покачал головой:

– На досуге почитай о вечном. О дружбе, особенно о любви. Всё поймёшь. Что-то разволновался, проводи-ка меня до авто.

Мы дошли до такси. Перед тем как сесть в машину, Левин передал мне конверт.

– Тут пара строк от меня и адрес адвоката в Смоленске. Он мой однокашник, поможет. Как будешь там, дай о себе знать. Времени у меня мало, если что, как меня найти – ты знаешь.

Такси резко тронулось с места и вскоре исчезло за соснами парка. Немного побродив по пляжу, всё-таки решил съездить домой к отцу. Как примерный сын, я проявлял заботу о родителях. Мама уже неделю была в Москве, пасла внучку. Так что папа был один, и готовить ему обеды стало некому. Иногда мне приходилось кашеварить. Отцу это нравится, я знаю. Заодно удовлетворю своё любопытство, а то скелеты в шкафу, недомолвки. Вот только в этот раз демонстрировать свои кулинарные способности мне не пришлось. Разговор происходил в коридоре, отец куда-то торопился, и я застал его почти в дверях.

– Папа, скажи, что за дела у вас с Федей и Борисом и почему дядя оставил наследство именно мне?

– Значит, Борька тебе всё рассказал? Что ж, рано или поздно ты бы узнал. Слушай, сын. Я хотел стать военным, как все наши предки. Ты тоже повторил этот путь, так заведено. У брата же сердце к военному делу не лежало, ему мастерить нравилось. Он принял свою судьбу, но выбор подсказал один дед. До сих пор помню его глаза… предсказатель хренов. Он нам чуть ли не всю жизнь по полочкам разложил.

– Что за дед?

– Как началась война, в двух километрах от нас, на хуторе, женщина-беженка оставила малыша с запиской и золотым рублём. Больше она не появлялась, видимо к немцам попала или того хуже. Литовцы приютили ребёнка. Это и был Борька. В детстве, уже после войны, мы часто бродили по лесу. Искали схроны «лесных братьев». Хотели найти оружие. Однажды, осенним днём мы встретили Перкунаса, одичавшего в лесах сумасшедшего старика. Это долгая и фантастическая история. Ох, как мы тогда испугались. Старик словно видел всех насквозь и знал о нас всё. Мы тогда ему не поверили, а надо было. Всё сбылось, и ключ я нашёл и… езжай в Смоленск, посмотри, что за дом тебе оставил Фёдор. Звони, ещё увидимся.

Отец открыл дверь, пропустил меня вперёд, и мы вместе вышли на улицу. Если папа говорит, что увидимся, значит, так тому и быть. Осталось предупредить Полину, подчистить дела и в путь.

Остаток дня я посвятил бухгалтерии и налоговой, а вечером собирал вещи в дорогу. Полина была у себя дома, наверное делала то же самое. Как она решила проблему со своей работой – не интересовался. Может отпуск, но скорее всего, использовала отгулы. Уговаривать долго не пришлось, только пообещал незабываемую поездку в древний город, как получил согласие.

2. Тайная комната

Любому человеку, начиная с раннего возраста и заканчивая глубокой старостью, присуще ожидание чуда. Ребёнком, затаив дыхание и зажмурив глаза, он ждёт, что с ним произойдёт что-то сказочное: повстречается Лукоморье, станет заметно «мировое дерево» – ось мира, или хотя бы появится говорящий учёный кот. Взрослый тоже ожидает, что какое-то событие в жизни вдруг изменит всю его судьбу к лучшему. Выигрыш в лотерее, вместо камня лопата наткнётся на сундук с кладом, или, на худой конец, у коммунальщиков проснётся совесть и счета на оплату станут соответствовать оказанным услугам. Отсюда у всех народов встречаются мифы и сказания о чудесах, которые случаются с людьми. Всё это происходит оттого, что мы интуитивно чувствуем, что рано или поздно все несправедливости, случавшиеся в жизни, должны быть уравновешены, и это чудо, которое вот-вот проявится, кардинально изменит всё к лучшему. Знайте, ожидание чуда не лишено смысла.

Солнечным воскресным днём, оставив позади дорожный знак с надписью: «Смоленск», мы влились в поток машин, движущихся к центру города. Кое-как нашли нужную улицу, а с ней контору адвоката, указанную в записке. С торца двухэтажного жилого дома яичного цвета короткая лесенка с огороженным крыльцом и мутным пластиковым козырьком. Дверь закрыта, попробовал позвонить – телефон молчит. На бронзовой потускневшей пластине только минимальная информация: «Фирташ Моисей Исаакович. Адвокат»; ни время работы, ни выходных – словно, кому надо и так знают. Рядышком, в полуподвальном помещении какой-то магазинчик электроники и бытовых приборов, но и там нам толком ничего не удалось узнать, кроме общей фразы: «Приходите завтра». Ну да ладно. Один день на осмотр древнего города в качестве бонуса за длительное путешествие мы заслужили. Взяв билеты на экскурсию и, погрузившись в автобус, уткнулись взглядами за стекло, слушая не без интереса монотонную речь экскурсовода.

– Архитектурный ансамбль…

Городище Смоленск впервые упоминается в девятом веке. Аскольд и Дир, когда шли грабить Киев, точнее посмотреть на Царьград, воевать со Смоленском просто испугались, настолько огромный был город по тем временам. Однако археологи утверждают и предъявляют доказательства, что кривичи жили в этих местах и показывали кузькину мать непрошеным гостям, как минимум, лет за четыреста до бояр Рюрика. А уж когда здесь, на волоке у Гнёздово, впервые стали смолить лодки, вообще никто не знает. Мы неторопливо ехали по улицам, иногда останавливались. В эти минуты экскурсовод настойчиво просил обратить внимание то направо, то налево. Послушно поворачивая головы, любовались увиденными красотами. Более всего поразила церковь: раствор кладки сделан на яичном желтке. Восемьсот лет небо подпирает и ещё столько же простоит. Ни мародёры Наполеона, ни немецкие бомбы не смогли её разрушить. Вот же предки строили, душу вкладывали. Да и трава раньше была зеленее и деревья выше, да и многое другое. Поди, узнай что? Экскурсия закончилась через два с половиной часа. Лёгкий полдник (автобус как специально остановился напротив бистро), и мы отправились в художественную галерею Смоленского музея-заповедника. Здание, построенное век назад по проекту Малютина, переживало далеко не лучшие времена. Бывший историко-этнографический музей княгини Тенишевой держался на честном слове и стараниях его работников. Создалось впечатление, что властям до проблем культуры просто нет дела. Так и хотелось крикнуть: «Коммерсанты Смоленска! Ау! Вы где? Ну, если власти не хотят, то хотя бы вы, помогите с ремонтом здания». Стало обидно, но горькое чувство растворилось в красоте: Бенуа, Сомов, Рерих, Айвазовский, Левитан и де Сурборана. Шедевры мировых знаменитостей. Казалось, время замерло, но оно, к сожалению, строго рассчитано. При выходе из музея сразу же резкий контраст действительности. Мы столкнулись с рекламным агентом, гордо носящим значок с символикой Евросоюза, зазывающим посетить мемориал «Катынь» на английском и польском языках.

– Тоталитарное прошлое Смоленщины! – Верещал полноватый, начинающий лысеть молодой человек в очках с золотой оправой, похожий на Егора Гайдара. – Выставка документальных фотографий!

«Ну, ну, «дружок», – подумал я, – земля Смоленщины широка и необъятна. Места для тех, кто косо посмотрит на неё – предостаточно, особенно вглубь. Такое у этой земли историческое предначертание. Не буди лихо, пока оно тихо».

Обойдя зазывалу, мы отправились к центру города, где находится одна из самых старых гражданских построек Смоленска, относящаяся к эпохе Петра Алексеевича. В маленьком, крытом красной черепицей домике размещалась кузница инженерного дома, в которой были представлены орудия труда и многочисленные изделия кузнечного ремесла прошлых столетий – холодное оружие, посуда, подсвечники, бытовая мелочь, а также кузнечный горн с мехами и наковальней. Всё это показывал и подробно обо всём рассказывал экскурсовод в костюме ремесленника – полная противоположность «катынскому» зазывале. Вот так и прошёл день: туда-сюда, посмотрели на то, на это, потрогали, примерили и дальше, где толпа, где щёлкают фотоаппараты и мелькают объективы кинокамер.

О ночлеге мы озаботились только под вечер, спасибо добрым людям, в лице официантки одного кафе. Кладезь информации, а не девчушка. Так что благодаря её стараниям, ночевали в съемной квартире на одну ночь. Пятьсот рублей и никаких проблем. Она же и разбудила нас, сообщив, что в срочном порядке нужно покинуть занимаемую жилплощадь. Нужно – так нужно. В десять утра мы вновь оказались возле конторы адвоката. Зашли. В приёмной никого. Тихий гул компьютера, изредка прерываемый звуком вылезающей из принтера бумаги. В углу на тумбочке стоит клетка с попугаем, но птица, похоже, спит или делает вид, что никого не видит. Другой угол занят круглым аквариумом с тройкой рыбок, лениво лавирующих между водорослями. Пока мы рассматривали водных обитателей, распахнулась дверь кабинета, и перед нами предстал его хозяин. Чёрным брюкам Моисея Исааковича мог позавидовать стиляга с Невского проспекта из далёких семидесятых; да что там стиляга, любой матрос изошёл бы слюной – они были клёш. Белую рубашку до локтей скрывали ситцевые канцелярские нарукавники на резинках, и жилетка с V-образным вырезом, без ожидаемой мною цепочки от часов, застёгнутая на три из четырёх имевшихся пуговиц. Поправив очки на кончике носа, мужчина, взглядом, полным скептицизма, как профессор сопромата смотрит на студентов-заочников, прибывших на пересдачу, оценил нас и произнёс фразу, присущую горожанам с Аптекарского переулка славного города Одессы:

– Шо угодно молодым людям?

– От Левина Бориса Борисовича. Приехали вступать в наследство. Хотелось бы заручиться поддержкой.

– А, от Богеньки, – сильно картавя, – знаю, звонил. Как он поживает? Чаю с баганками хотите?

– Спасибо, с удовольствием. Борис Борисович жив-здоров. Три дня назад изволил купаться в Чёрном море и просил передать привет, – протягивая письмо.

– Да, море. Набегежная Ялты. Кгасивые дамы… помню. – Глаза Фирташа, полные вселенской печали, вдруг заблестели.

Видимо, вспомнил что-то, старикан. Но что вспомнил – так и не сказал. Вскоре появилась миловидная девушка с подносом, отзывавшаяся на имя Сонечка и принесшая обещанные баранки с чаем. Чертовски вкусные, кстати. За чаепитием, вникнув в суть моего рассказа, попутно прочтя записку, Моисей Исаакович протянул свою визитную карточку.

– Там на обгатной стогоне, молодые люди, мой мобильный телефон. Обязательно зайдите в магазин сотовой связи, тут, по соседству и купите модуль идентификации абонента госсийского опегатога. Скажите Лёве, что от меня, так дешевле выйдет. Дом, в котогый вы поедете, не телефонизигован. На одних звонках разогитесь.

– Да уж, – пробурчал я, – роуминг кусается.

– Что мне вам ещё подсказать? Был я там пагу дней назад, – качая головой, – впгочем, сами всё увидите. Как окажетесь на месте, обоснуйтесь и завтра мне позвоните, а я участкового в Хиславичах пгедупгежу, что пгиехали новые хозяева. Чуть не забыл, дайте обгатно визитку, код сигнализации напишу. Всего вам добгого.

Мы раскланялись. Зашли в магазинчик за «симкой», а через дорогу в киоске, перестав полагаться на постоянно лукавивший навигатор, купили карту. В кафе заказали бутерброды и кофе в термос, в общем, подготовились к последнему рывку, занявшему у нас чуть больше часа. До Починок доехали без приключений, повернули на запад, и вот, мы уже рядом с Хиславичами. От Смоленска досюда километров пятьдесят. Давненько я здесь не появлялся, последний раз, если не изменяет память, приезжал с родителями лет двадцать пять назад. За это время практически ничего не изменилось. Хотя, нет, если присмотреться, изменения есть: детворы мало и молодёжи практически нет; а так те же дома, огороды за заборами, просмоленные деревянные столбы линии электропередачи с фарфоровыми чашечками, и какое-то спокойствие, присуще размеренному темпу поселковой жизни. На окраине по обочинам дороги виднеются холмики. Как вывалил самосвал четверть века назад две горки несостоявшегося дорожного покрытия, так и застыли они, наполовину растащенные местными жителями. Как сейчас помню слова Толика Гущина, хоть и слабоватого на голову, зато верно подметившего: «Ничего не будет, всё своруют». Так оно и вышло. На выезде из посёлка пару раз уточняли дорогу к дому у местных бабушек, но поворот, тем не менее, проскочили, словно отваживал кто-то.

Конечная цель путешествия расположилась аккурат на поляне посреди ёлок на возвышенности правого, невероятно заросшего кустарником берега мелководной, но с сильным течением реки Сож. До ближайшей постройки, если напрямик через лес – километра два. И это коробка автобусной остановки, от которой мы минут двадцать назад свернули на еле приметную грунтовку. Уныло посмотрев по сторонам, мы вышли из машины. Начались хлопоты. Полина сразу направилась обследовать жилую площадь, а мне достались пристройки. Дом представлял собой небольшую усадьбу, огороженную по периметру каменной стеной высотою в два человеческих роста. Первое впечатление, что строение способно выдержать штурм ОМОНа. Стена сплошная, опутанная каким-то вьюном, растущим вперемежку с ежевикой, которая, как известно, подобно колючей проволоки защищает совсем не хуже от нежелательных гостей. Двое ворот: основные, они же парадные, сдвигающиеся на полозьях, очень тяжёлые, работающие от электрического привода; и ведущие к причалу, состоящие из двух половинок без всяких изысков. Возле главных ворот пристройка с ещё одной дверью, через которую, отключив сигнализацию, мы и вошли. Казалось, дом совершенно независим от внешнего мира и был полностью автономным: на крыше солнечная батарея, змеевик системы подогрева воды и спутниковая тарелка. На заднем дворе, на двенадцатиметровой мачте, накрепко зафиксированной стальными тросами, стоял ветряк. Под ним аккумуляторная яма на сорок коробов да пара сдвоенных цистерн, заполненных водой, о чём сообщал датчик. Помимо всего прочего, отдельной пристройкой выделялась летняя кухня из красного кирпича, стоящая возле прикрытого створками колодца и обилие строительных материалов, лежащих везде, где только возможно. Спуск к причалу с проложенными до самой воды рельсами был также интересен. От ворот узкоколейка шла в две стороны: к ангару, где на импровизированной тележке под брезентом покоился катер с навесным мотором; и к поленнице дров, сложенной у стены дома, к которой через мансарду примыкало ещё одно строение, похожее на башенку. Второй ангар был самым загадочным и наиболее укреплённым, в смысле капитального строительства. Одни железобетонные стены, умело спрятанные под декоративную деревянную обшивку, чего стоили. В нём расположился генератор с двумя станками на массивных плитах, пресс и множество всяческих заготовок, начиная от трубок, напоминавших по размеру и диаметру оружейные стволы и заканчивая простыми кусками железа. Третий ангар непосредственно прирастал к дому и, судя по размерам дверей, являлся, скорее всего, гаражом.

Наконец, после того, как был осмотрен двор, я заглянул в дом. Добротный ремонт, много дерева, никакого пластика и очень всё гармонично. Поднялся на верхние этажи и спустился вниз. После беглого осмотра я стал исследовать каждый закуток. В чулане, приютившемся в коридоре, названном мною комнатой управления, обнаружился электрический счётчик с пакетами предохранителей, вмонтированные в проём стены. Столбов с проводами возле дома не было, значит, существовал подземный кабель. Этого и следовало ожидать. Солнечная батарея вкупе с ветряком, по моему мнению, хоть и были подспорьем, но не потянули бы и половину электрической нагрузки. Мысленно поделил дом на три части. Первая – это основная, где можно жить, спать, принимать пищу и отдыхать. Вторая – это кабинет и три комнатушки под чердаком, именуемые мансардой. Третья представляла собой полуподвальное помещение с необработанной монолитной каменной стеной, по центру которой просматривался прямоугольник с хитрым замком в виде горизонтального плоского отверстия, к которому у меня не было ключей. Не будь этой щели, подумал бы, что это просто огромный валун, который дешевле было зарыть или приспособить как часть фундамента, нежели вывезти. Включил нагрев воды, мы принялись мыть и убирать. Спустя час Полина попыталась разжечь камин. Как она разобралась с заслонками в трубе, соединённой с печкой, – одному богу известно. Попытка в итоге оказалась неудачной, и пришлось всё взять в свои руки. А вскоре из ванной донеслась просьба о чае. Вроде совсем недавно утренние новости по радио передавали, а уже далеко за полдень. Времени за работой не замечаешь.

На кухне я внимательно рассмотрел электрочайник. Дата выпуска оного была прошлогодней. Видимо, кто-то был здесь после смерти дяди и привёз его сюда. А может, когда сигнализацию устанавливали, чайник и забыли. Кто его знает? Но по спине неприятно пробежал холодок. Такое чувство, что за тобой наблюдают. Надо прояснить ситуацию. Достав из сумки телефон и переставив сим-карту, я вынул из кармана визитку Фирташа. Телефон пропиликал, что сеть работает и после набора номера соединил с Моисеем Исааковичем.

– Здравствуйте, Борисов говорит. Я был у вас сегодня утром. Извините, что звоню ранее оговоренного срока, но возникла ситуация, требующая немедленного решения.

– Что случилось, Алексей Николаевич? – По голосу создалось впечатление, что собеседник спал и только что был разбужен.

– В моём доме я обнаружил дверь, даже не дверь, а какую-то стену с еле заметным прямоугольником и щелочкой, возможно, это замочная скважина к которой у меня нет ключей. Может быть, вы в курсе, где найти ключик к этому замку? А то, я как Карабас-Барабас, про дверь знаю, а…

– Алексей… я вам пегезвоню чегез минуту. Ждите.

Через минуту Фирташ не перезвонил. Позвонил Борис. Меня похвалили за внимательность и сообщили, что все ключи находятся слева от входной двери в коробке щитовой. И если бы я прочёл до конца инструкцию, переданную мне в Севастополе, то подобных вопросов бы не возникло. Попрощавшись с Борисом Борисовичем, я подошёл к встроенной в стену дверце с неудобной ручкой. Предмет поиска, похожий на автомобильный ключ-карту, только величиной с детский мизинец, как и ожидалось, висел на крючке в ящике вместе с дубликатами от входной двери и ворот. Вставил ключ в отверстие и… ничего.

«Блин, надо снова звонить. Чертовщина какая-то», – выругался про себя, вынул ключ и собрался уходить, как произошло нечто невероятное. Прямо на моих глазах стена плавно отошла вправо, точнее камень стал постепенно, слева направо прозрачным как воздух, тем самым создавая эффект движения. А ведь пока ключ был в замке, ничего не происходило. Стоило вынуть его из замочной скважины, как началось это превращение. Я снял ремень и провёл по бывшей стене пряжкой. Пустота. Шажок, ещё один, и я остановился. То, что было внутри, поразило меня больше, чем хитрая дверь. Комната, куда я вошёл, вытянулась на семь метров в глубину и где-то на пять в ширину, с четырёхметровым, как минимум, потолком. Стены, пол, потолок, всё из серебристого вещества, холодного, с металлическим звуком (когда я стукнул ногтем), без единого стыка и шва, излучающего неяркий свет, но вполне достаточный, чтобы разглядеть любые мелочи. Слева, в паре сантиметров от стены, на уровне груди в воздухе висел прозрачный прибор, напоминающий множеством квадратиков калькулятор, где на кнопках, вместо привычных цифр и знаков светились крохотные рисунки. Под ним на полу лежал конверт из светло-жёлтой бумаги. Подобрав его, пулей выскочил из комнаты и, обернувшись, увидел, как абсолютно бесшумно произошло закрытие двери.

«Вот дурень! – пронеслось в голове. – А если б я застрял в этой комнате как в лифте? Полина с ума бы сошла, разыскивая меня».

Постояв с минуту, я ещё раз использовал ключ, наблюдая, как откроется дверь. Всё прошло без изменений. Стена ушла, прибор на месте. Невероятно, но факт. Ещё одна попытка, но уже с включённой камерой телефона. На записи ничего, просто стена из камня, хотя видна моя обувь, носки которой словно отрезало. Проверил телефон, камера работает, а вот момент открытия двери и то, что внутри не снимает. Поднявшись в комнату с камином, я увидел Полину с полотенцем на голове. И с ходу был озадачен упрёком, не успев поведать о своих приключениях.

– Вода ржавая, думала чокнусь, пока слила эту муть. Ванну надо заменить, краны и трубы тоже. Прошлый век!

Сказано было так, будто ничего важнее этого не существует.

– У меня для тебя есть сюрприз. Похоже, мы в такой переплёт попали, даже не знаю, как сказать.

– Правда? Какой?

Мы сели на диван и вскрыли конверт. Там было письмо дяди Феди.

«Приветствую. Если ты нашёл письмо, значит, моё время пришло, и сюда я больше не вернулся. Ты единственный, кто может воспользоваться временно-пространственной машиной. Да, да, не протирай глаза. Этот механизм делает то, о чём я написал, а именно, переносит во времени и пространстве. Кто её создал, я так и не узнал. Тайну её местоположения мне открыл странный старик, я долго в это не верил, пока судьба не забросила меня в этот дом. Знаю, что ты мой родственник, даже догадываюсь кто; иначе ты бы не вышел из комнаты живым. Так я потерял своего друга, Альгирдаса, молочного брата Бориса. Однако сантименты в сторону. Эта машина единственная на земле, но комнат входа-выхода из неё несколько. Первая в этом доме, вторая в Крыму в Балаклаве, третья на острове в районе Тёплого озера, но она завалена камнем. Четвёртая в Бресте, пятая закрыта, она под водой. Для перемещения нужно дотронуться до рисунка, похожего на перевёрнутую букву «Я», вроде как зажигание включить. Насколько я понял, это руна пути. Затем год, месяц, день, час, минуты и руну комнаты, она высвечивается над дверью. Всё опирается на циклы вращения Земли вокруг звезды Солнце. Почему так, не знаю. Похоже, у создателей была двенадцатеричная система счисления. Но я долго экспериментировал и разгадал эти каракули, после чего выработал приемлемый алгоритм, близкий к нашему счислению, и перевёл символы в привычные цифры. Например, наберёшь десятки, переместишься почти на одиннадцать лет назад. Календарь используй от Рождества Христова, так проще. Сопоставь рисунок на обратной стороне листа с кнопками панели управления, и всё станет понятно. Прибавлять к настоящему времени нельзя, такого символа просто нет. После того, как ты нажмёшь на «Я», дверь в комнату закроется, нажмешь последнюю цифру, через несколько секунд дверь нужной комнаты откроется. Если ты надумаешь вернуться в прошлое в тот самый момент, откуда совершил обратный переход, просто нажми на клавишу с кружком. Поверь, это очень удобно. Время в той реальности, откуда ты прибыл, для тебя не изменяется. Как бы ты никуда и не уходил. Но есть и побочные эффекты, справиться с которыми очень сложно. Срок пребывания в прошлом ограничен, ты просто чувствуешь, что нечто начинает тебя выталкивать назад. Пусть это лишь моя теория, но я смог выдержать лишь чуть больше пяти лет. Испугался? Ладно, не всё так плохо. Возврат в комнату первоначального движения осуществляется нажатием на руну, похожую на песочные часы, она светится красным, и номер двери. Также можно перемещаться из одной комнаты в другую. Каждая из них вмурована в монолитный камень. На поверхности это обыкновенный кусок скалы, гораздо меньших, чем комната, размеров. Дверь замаскирована каким-то излучением, но при приближении ключа она становится видна. Теперь пара советов. Не пытайся попасть в глубокое прошлое (кстати, раньше сотворения мира не пробиться, думаю, тогда и была создана эта машина) и как-то изменить ход истории. Кто знает, чем это обернётся для того мира в будущем. Знай, всё, что должно произойти – случится так или иначе. Видимо, наш вариант истории самый оптимальный. Впрочем, решать тебе. Дерзай, помогай людям, будь честен, делай добро, борись со злом, в общем, живи как нормальный человек. Прощай.

Р. S. Мой друг Борис сообщит тебе секретный код. В своё время я открыл счёт на предъявителя. Надеюсь, это избавит тебя от ненужного поиска богатств. И ещё, всегда носи с собой ключ, проблем с языками не будет. Никого не посвящай в тайну машины времени. Выполни мою последнюю волю».

– Вот, последнюю волю я уже не смогу выполнить. Прости, дядя, Полина читала письмо вместе со мной.

– Романтично. Я почти поверила. Какие ещё сюрпризы?

– Да никаких. Можешь сама посмотреть, вот, ключик. Кстати, произнеси несколько фраз по-французски. Что-нибудь сложное.

Prestige, Illusion, la Magie et la Fable:

Tout vient vous rendre hommage et tomber à vos pieds…

Et l’on sent, quelque part que vous apparaissiez

Que la Vérité seule est vraiment adorable.

Полина процитировала несколько строф какого-то стихотворения, смысл которого я не понял. В нашей реальности ключик работал только по своему назначению.

– Помог артефакт? Очарование, иллюзия, колдовство и легенда – все приходит воздать вам должное и пасть к вашим стопам… Но где бы вы ни появились, чувствуется, что одна лишь Истина действительно достойна восхищения. Учись, студент! Путешествие во времени, сколько соблазнов… – Полина задумалась и продолжила: – Стоп, сколько опасностей! Сам смотри, нас и здесь неплохо кормят.

Через мгновение Полина стала дёргать меня за руку.

– Лёша, это розыгрыш? Правда? Ну что ты молчишь?

Полина так и не поверила мне до конца, что это не шутка, особенно после фиаско с французским. Тем не менее, до самого заката мы очень серьёзно обсуждали свалившееся на голову открытие. Событие явно не ординарное, и воспользоваться таким подарком стоило с большой осторожностью, вот только взвешенное решение никак не приходило. Спор затянулся, грозясь перейти в более острую фазу, как я в шутку предложил, что Полина могла бы стать координатором на базе, а я как герой арабской сказки из пещеры приносить раритеты прошлого. Естественно с оговоркой, где предпочтение отдавалось жёлтому металлу с «лучшими друзьями девушек». Как ни странно, но это предложение не только положило конец обсуждению, а даже сплотило нас. Как только мы стали обладателями тайны, сразу возникло чувство опасности, что её кто-то захочет узнать. Перемещаться во времени мог только я, и Полине это не понравилось. Но и умереть в комнате ей не хотелось, а проверить стало страшно. Так что пришлось ей с этим смириться. Засунув письмо в конверт, я решился снова потревожить Бориса. Мне нужен был совет, секретный код и очень захотелось вернуться домой в Севастополь. Вот только желания оказались настолько предсказуемые, что я даже не удивился, когда Левин сообщил о переводе некоторой суммы денег в банк Севастополя, в котором я обслуживался, заранее якобы предвидя ситуацию. Также он посоветовал не делать дорогих покупок, ибо лёгкие деньги развращают, а они требуются для более важных дел. Каких, не уточнил. Однако номер кода по телефону говорить отказался. Нехотя сказав, что сам находится в Смоленске и передаст только карточку при встрече.

Утром, пока Полина просматривала сон про небо в алмазах, я отправился в комнату с машиной времени и нажал на кнопку, которая судя по рисунку, соответствовала цифре «два». Это был номер комнаты. Захотелось проверить теорию на практике. Спустя мгновение дверь открылась. При выходе наружу моему взору предстала Балаклава. Отлично знакомый с детства ориентир спутать с чем-либо было невозможно. Дверь находилась у подножия горы, в паре километров от генуэзских развалин, хорошо, что не над обрывом и в противоположной стороне от карьера. Внимательно осмотрев место, я сложил из камней небольшую пирамидку, как раз напротив двери. Здесь нужно будет построить дом или сарайчик, дабы скрыть портал от посторонних глаз. Вскоре я снова был в своём доме под Смоленском. После быстрого завтрака мы стали собираться в обратный путь. Отключая все ненужные приборы, из озорства заглавными буквами написал на бумажке «НЕ ВХОДИТЬ, ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ» и повесил листок на двери чулана.

Обратная дорога ничем примечательным не запомнилась. Возле конторы Фирташа мы встретились с Борисом. Адвокаты лечились холодным пивом в кафе. Моисей держал в одной руке на четверть наполненную кружку, а второй протирал влажным платком лоб. Состояние Левина было не лучше, одно отличие, что возле него на столе лежала газета с горкой вяленых кальмаров, и он с периодичностью часового механизма запихивал в рот закуску. Хоть и тяжело было обоим, но свои профессиональные навыки юристы не пропили. Полчаса не прошло, как я получил пластиковую карту вместе с напутствием не делать необдуманных поступков и пожеланием удачи. Нас ждал Севастополь. Время было дорого и невзирая на Полинин скептицизм, я решил серьёзно готовить базу номер два.

3. Другой мир

По приезде в Севастополь я позвонил в строительную компанию, где работал мой одноклассник, и договорился о встрече. Заказов у почитателей кельмы и молотка не было, не в ту политическую партию владелец вступил, и за меня взялись со всей тщательностью. В течение двух недель мне пообещали уладить земельный вопрос в Балаклаве. Никому не приходило в голову продавать участки на скалах без вида на море, но всё когда-нибудь происходит в первый раз. Когда же вопрос разрешился, возникла другая, самая дорогая проблема – дорога. Ближайшая грунтовка проходила в четырёхстах метрах от объекта по долине, и дабы к ней подсоединиться, надо было срыть часть горной породы, чем строители и занялись. Небольшая взятка нужным людям и обязательная закупка по запредельным ценам тротуарной плитки открыли зелёный свет началу работ. На строящейся по соседству федеральной автостраде ширина полос уменьшилась на один сантиметр, в асфальт добавилось чуть больше щебня, зато появилась «шикарная» дорога к возводимому дому. Интересно, а при строительстве МКАД кто-нибудь проводил исследования на прочность асфальтобетонной смеси, измерял ширину покрытия? Думаю, вопрос риторический. Оставшихся денег хватило на одноэтажный сборно-щитовой домик, примыкающий к скале. Пришлось снова звонить Борису. После денежного перевода на фасад нанесли каменную облицовку, подвели водопровод и электричество, а вместе с этим привезли табличку с номером дома и названием улицы. Полина купила необходимую мебель и только тогда поверила, что машина времени существует, когда по окончании празднования новоселья, в конце дня я отдал ей забытый в поездке контейнер с рассадой фиалок. Тех самых, которые она покупала ещё в Хиславичах. База номер два была готова. Мы стали думать о моём путешествии в прошлое. Разрезали картонку на квадратики, написали цифры от десяти до двадцати и, перетасовав как колоду карт, разложили веером. Полина не глядя, ткнула пальцем в картонку, а когда её перевернули, обнаружили чёртову дюжину на глянцевой поверхности. Любопытное время, причём с минимальной информацией о нём. Сплошные догадки и предположения, основанные на летописях да народных преданиях. Последние зачастую более надёжны. История ведь, как та дорога, изобилующая перекрёстками и извилистыми тропами. В одних местах стоят указатели и межевые столбы, по которым мы помним события и значимые даты. А кое-где и этого нет в помине. И если быть объективным, то тринадцатое столетие не пестрит табличками со стрелочками.

Вскоре, мы придумали несколько планов. Как позже выяснилось, один нелепее другого. Почему так? Да потому, что опыта в подобных мероприятиях у нас не было. Ведь если разобраться, то даже самые продуманные и взвешенные проекты имеют массу недочётов, выправляемых по ходу действия. Хорошо, если это совершают специалисты, а если нет? Взвесив все за и против, оставили два. Подкинули монетку, и было решено отправиться в тринадцатый век, чтобы выкупить у церкви несколько икон. Согласно разработанному плану, под видом византийского купца я должен был подобраться к Смоленску. Оказаться на рынке города, продать оптом какой-нибудь ходовой товар и, завладев иконами, отправиться обратно. Наивность мероприятия «Византиец» была стопроцентной, но тогда я об этом не знал. Полина хотела сделать дар недавно построенному храму в Керчи, да и мне самому было интересно побывать в средневековье этого периода.

На протяжении нескольких лет, раз в неделю, я занимался с севастопольскими любителями старины фехтованием. Пробовали щитовой бой, стрельбу из арбалета и лука, участвовали в ролевых играх. Оружие и доспехи в основном самодельные, то, что склепать в гараже было не реально, изредка заказывали индивидуально в кузнице при заводе Муссон. Но всё это походило на игру и весёлое времяпровождение. У меня же появился шанс увидеть всё, с чем мы играли, своими глазами в оригинале. Началась подготовка. Дабы не заблудиться, для уточнения карты местности было решено воспользоваться воздушным шаром с закреплённой видеокамерой. Конечно, использовать радиоуправляемый мультикоптер куда удобнее, только все прелести нашего бюджетного аппарата перечёркиваются его максимальным потолком в триста метров и временем работы при отсутствии ветра в четверть часа. Профессиональная же техника убивает с ходу своей непомерной стоимостью. Так что, съездив на метеостанцию, я приобрёл всё необходимое для запуска шара, а также прошёл инструктаж. Следующиц вопрос, которым стоило озадачиться, касался товарно-денежных отношений. В первую очередь то, что наполняет бумажник и всегда под рукой; и собственно сам товар, который не должен стеснять объёмом и напрягать массой путешествующего налегке путника. В общем, вся наличность должна умещаться в ладонях и, как подсказывали средневековые рисунки – храниться в небольшом мешочке на поясе, что и было сделано. Туда вошли современные предметы из низкопробного серебра: кольца, кулоны, серьги. Пара десятков мелких посеребренных сувенирных монеток, якобы отчеканенных в Греции, и с десяток, уже крупнее, дирхемов из Средней Азии. На оптовом складе мы закупили шёлковые национальные китайские рубашки разнообразных цветов и какие-то платки. Это был основной товар и прикрытие легенды. Открытым оставался лишь вопрос транспорта. Лошадь, как, впрочем, любую живность, через портал не провести – погибает. Опыты с крысами прошли неудачно, а более крупным зверьём я уже не рисковал. Так что лучше, чем использовать мотоцикл, снабжённый прицепом в виде двухколёсной телеги, мыслей не приходило. По крайней мере, мы планировали возможность преодоления на нём большей части пути, а при подъезде к обжитым местам действовать по обстоятельствам. Прицеп был снабжён телескопическими оглоблями и гибким хомутом, что позволяло катить его по дороге самостоятельно, либо впрячь кого-либо. Обсуждения доходили вплоть до того, что рассматривался вопрос – нанять или купить тягловую силу вместе с погонщиком. Ещё одним немаловажным моментом являлась одежда и собственная безопасность. В ателье мне пошили несколько просторных рубах изо льна, на мой взгляд, подходящих к любой эпохе, где присутствует ткацкий станок, и на этом всё застопорилось. Обмундирование хотелось иметь практичное, удобное в носке и многофункциональное. Однако мои запросы во многом превосходили собственные финансовые возможности и реалии портного, кожевенного и кузнечного искусства. Надпись на этикетке: «Сделано вручную» теперь наполнилась несколько другим, более материальным смыслом. Пришлось занизить планку аутентичности и не опираться «под старину». Палатку и прочую амуницию, пусть и современную, зато более подходящую к какому-нибудь походу по буреломам тайги, купить проблем не было, сложнее оказалось с остальным. С неделю я толкался в военизированных лавках, познакомился с разными интересными людьми – и пошло-поехало. Пусть и не совсем легально, но я стал обладателем бронежилета, усиленного титановыми пластинами; охотничьего карабина с глушителем, сабли из современных сплавов и каски. Те же «интересные люди» свели меня с работником стрелкового клуба, и вскоре, через этого посредника, пистолет с грозным названием «Бердыш» мне продали милиционеры. По-моему, этого было более чем достаточно.

Накануне путешествия, листая страницы компьютерных файлов, мы обсуждали детали одежды, статус пешехода и всадника, можно ли носить оружие и множество всяких мелочей. Было ощущение чего-то упущенного, возможно, необычайно важного, но в итоге решили, что первый блин всё равно будет комом и пробовать надо так, как есть. За час до перехода я проверил оружие и свёртки. Похоже, у нас получилось собраться на все случаи жизни. Аптечка, баллон с газом, упаковка шаров, видеокамера, блокнот с цветными карандашами и ноутбук для просмотра съёмок поместились в прицеп мотоцикла вместе с товарами для аборигенов. Мы присели на дорожку, поцеловались – и в путь. Перенос в комнату «один», как мне показалось, прошёл несколько дольше по времени, чем когда я путешествовал без багажа. Видимо, масса переносимых предметов играла какую-то роль. Выйдя из комнаты, я осмотрел дом. Прошло полтора месяца с момента нашего отъезда. После нас тут никого не было, и немного покрутившись, я направился обратно, ввёл двенадцать, тридцать девять, потом ноль, пятёрку и наобум ещё две цифры – время суток.

* * *

Невдалеке прокричала птица. С устья дохнуло на похолодевший и затененный курган теплым воздухом, от реки поднимался пар. Небо над водой потемнело на мгновение, но этого вполне хватило, чтобы и лес напротив, и холмистое поле, поросшее вековыми елями вдали за болотом, и гранитный клин на склоне кургана охватили сумерки. Потом внезапно снова посветлело. А вокруг белого облака, тающего с каждым мгновением, засияла, чуть ли не всеми цветами радуги широкая полоса. Солнце взошло. Полюбовавшись природой, я сделал несколько шагов вперёд и стал осматриваться. На холме возвышался кусок скальной породы, словно памятник на срезанной верхушке кургана с плоской, как школьная доска, фронтальной стороной. Обойдя вокруг камня, я изменил своё представление. Это был не холм, а какая-то помесь с плато. Площадка, где находилась скала, имела форму эллипса, с незначительным эксцентриситетом. Большая полуось, идущая от двери портала, длиной десять-двенадцать шагов, и малая, не больше восьми. В противоположную от реки сторону простиралась поляна в форме следа подошвы, оставленного каким-то великаном, и через полсотни метров начинался лес. В принципе, так, как и в моё время, только река тут вроде гораздо шире и берег круче. Тем не менее, не эти открытия поразили меня больше всего. У опушки чащи лежало несколько десятков срубленных деревьев, очищенных от веток с корой. Причём, судя по тому, что стволы не повело, заготовили их недавно, прошлой или позапрошлой зимой. Не более двух лет назад. То есть люди здесь были и, возможно, придут снова. В этот момент я с полной остротой осознал то чувство, которое испытал герой Дефо, увидев след на песке. Но это был не страх, а максимальное обострение всех чувств. Что бы там не говорили психологи, а первая мысль, пришедшая мне в голову, была о защите моего камня. Подобно хищному зверю я обошёл портал вокруг, всматриваясь в темноту леса. Именно тогда я почувствовал, что это место моё и за просто так никому отдавать его не собираюсь. Оставив мотоцикл рядом с порталом, я высмотрел подходящее место для запуска аэростата и стал разбирать вещи. Камеру, с приличным объективом, включённую на запись, переложил в контейнер. С помощью карабинов закрепил ее к сетке. В неё засунул оболочку аэростата, снабжённую как велосипедная камера ниппелем, и, всё это соединил с тонким капроновым тросом на тысячу метров, намотанным на лебёдку мотоцикла, длиннее не надо (дальность линии горизонта при подъёме на тысячу метров приблизительно сто тринадцать километров). С помощью газового баллончика надул первый в этом мире воздушный шар, и он взмыл в воздух, потащив за собой аппаратуру. Барабан лебёдки закрутился, и когда фиксатор щёлкнул, сообщая, что трос с бобины размотался полностью, я включил лебёдку на сматывание. Под гул электромотора, шарик стал возвращаться с ценным грузом ко мне. Разобрав контейнер и подключив камеру к ноутбуку, я принялся рассматривать местность, снятую с высоты. Вообще-то был интересен кадр, зафиксированный на высшей точке полёта, именно он давал наилучшую возможность взглянуть на то место, где я оказался. Но есть и обратная сторона у этой медали. Тут приходится жертвовать качеством, чем выше – тем меньше видно деталей. Они, конечно, важны, но не сейчас. Мне была нужна общая картина.

– Приехали! – вырвалось у меня.

Согласно нашим с Полиной расчетам, путь до Смоленска должен был занять сутки, максимум двое. День провести в городе – и назад к камню. Но получилось как у Толстого: «Чисто писано в бумаге да забыли про овраги, как по ним ходить». Привычной дороги, которая отложилась у меня в памяти, не существовало. Они как таковые отсутствовали. Если и были тропинки, то не мудрено, что я их не заметил, так как вокруг простирался перечёркнутый извилистыми ручейками и речками зелёный ковёр леса, разбавленный нередкими пятнами болот и проплешинами полян. Как же отсюда выбраться? Только по реке, либо вдоль неё, и то, если сможешь продраться сквозь кустарник и повезёт с берегом. Разобравшись со своими переживаниями и поняв никчёмность четырёхколёсного друга, я стал просматривать съёмку дальше. Камера засекла семейство оленей, пьющих воду у изгиба реки буквально в километре от меня, где заболоченная низина заросла влажнотравьем; да длинную лодку, идущую на вёслах по извилистой ленте воды, рядом с притоком Березины. Так как ближайших от меня крупных населённых пунктов кроме находящегося южнее в тридцати пяти километрах Мстиславля я не знал, то предположил, что ладья направляется туда, либо, что маловероятно, к слабозаселённым берегам Верхнего Сожа. Отсюда по меркам двадцать первого века до Днепра было рукой подать, но в моём настоящем, на севере, Сож никоим образом не связаная с этой рекой, и маршрут этот я посчитал как тупиковый. До крупнейшей водной артерии в этом направлении теоретически ладья могла добраться только посредством волока через заболоченную Нагать. Любой другой вариант подразумевал поворот назад и без особого труда сплав вниз по течению. Чего уж гадать? Оставив право выбора направления на совести лоцмана, да и лодка была слишком далека, чтобы учитывать ничтожную вероятность нашей встречи, я стал искать возможные просеки и звериные тропы в лесу и вскоре бросил это занятие. Нереально. Есть поляны и выгоревшие участки леса, но так, чтобы они соединялись между собой естественным путём и вели на север, не получалось. Раз сухопутный путь через лес отпадал, нужно возвращаться, искать средство передвижения по реке и пробовать новый вариант путешествия. Накрыв мотоцикл брезентом, хоть какая, а защита от птиц и зверей, я поснимал на камеру местный пейзаж и вставил ключ в дверь.

Полина сидела на диване, смотря местные новости по телевизору.

– Ну как, что привёз? Я знала, что ты обернёшься быстро.

Ещё бы, ведь тут время не меняется, пока я там. Те полчаса, которые были потрачены на осмотр и сравнения береговой линии базы номер один, прошли и в Севастополе.

– Ничего, – ответил я, – там всё не так. Как другой мир.

Достав ноутбук, я показал Полине отснятый сюжет. Тут же мы спроектировали рисунок местности, наложили на карту двадцать первого века, подправили ландшафт и распечатали на бумаге. На новой карте проложили водный маршрут, надеясь, что до Днепра я как-нибудь доберусь. Ведь сто километров извилистой реки для современного вида транспорта – ничто. Три-четыре часа, если бензина не жалко. Осталось только с этим транспортом определиться. Катер из сарая, не разрушив стены дома, я перетащить в комнату перехода не смогу, значит, выбор должен помещаться в рамках чего-то компактного. Переодевшись, мы поехали в магазин за надувной лодкой. Опыт в эксплуатации имелся, небольшой, но вполне достаточный, позволяющий уверенно себя чувствовать на воде. По дороге наскоро перекусили в рыбном ресторане, заехали к знакомым, а когда добрались до салона, то застряли надолго. Не то, чтобы был большой выбор, напротив, ассортимент оказался скудным и с очень великим разбросом цен. Бюджетную лодку брать не имело смысла, а роскошную, которая понравилась, не позволял тощий кошелёк. Мы уже собирались уходить, как владелец магазина предложил существенную скидку на дорогую модель. Кто-то вернул купленный товар назад, попользовавшись им с полгодика. Вот эту лодку мы и приобрели. Многоместную, с мощным мотором, прошедшую модернизацию и бог весть ещё что. Карточка опустела на четыре с половиной тысячи долларов. Продавец честно предупредил:

– Волнение в три бала плавсредство перенесёт, более не рискуйте.

Почему лодку обозвали «Стриж», предстояло ещё выяснить. Рекламный ролик, показанный в магазине, впечатлял скоростью и манёвренностью. Видимо, эта юркая птица так и летает, посмотрим, соответствует ли резиновый собрат пернатому тёзке? Впрочем, соревноваться мне будет не с кем, а то, что лодка была оборудована эхолотом, навигатором, компрессором, дополнительным баком для бензина, вёслами, шестью спасательными жилетами и даже рацией, несомненно, только прибавляло ей плюсов. Менеджер пообещал сделать диагностику двигателя, и, не дожидаясь, когда покупку погрузят в «газель», сразу поехали домой. Вскоре мы были в Балаклаве, а через пару часов привезли наше приобретение. Кое-как вдвоём с Полиной и тележкой на колёсиках мы доставили сумку с лодкой, мотор и прочие «прибамбасы» до комнаты перехода. Переодевшись, я отправился осуществлять вторую попытку. Только в этот раз торопиться не стал.

* * *

Нет, от плана «Византиец» я не собирался отходить, просто с момента обладания такой замечательной находкой, мне захотелось как-то олицетворять портал с собой. Взыграло чувство собственности – и всё тут! Ещё в первую поездку в сарае я обнаружил разборный шатёр, незаменимая вещь для отдыха на природе с большой компанией. Так чего ему там пыль собирать? Первым делом пришлось пробурить ручным буром несколько скважин в земле и установить крепления для каркаса палатки-шатра впритык к камню, из которого вышел в этот мир. Затем очередь дошла до крыши со стенками, натянул тросы, и, спустя час уже можно было осмотреться изнутри, проверяя молнию на тыльной стороне. Расстегнув её, не сложно было воспользоваться практически всей шириной и высотой двери. Это меня устраивало, но до поры до времени. Стоило походить вокруг, посмотреть, как руки стали чесаться, что-нибудь усовершенствовать. Кое-какой строительный материал у меня оставался, вот он и пошёл в ход. С обратной стороны монолита я установил параллелепипед из деревянных брусьев. Вот на него и легла оставшаяся не у дел маскировочная сеть, надёжно скрыв мотоцикл с остатками строительных материалов и досок. На этом я решил остановиться. К чему возводить что-то капитальное? Удастся задуманное, поставлю на этом месте какую-нибудь сторожку, а пока, крыша над головой есть – уже порядок. Дело стало за лодкой. Какое же величайшее изобретение человечества – тележка. Сколько сил, времени и нервов она сберегла, даже судить не берусь. У самой воды я развернул баул со всеми комплектующими «Стрижа», перенёс мотор и стал устанавливать аккумулятор. Пока компрессор накачивал пузатые борта, вставил в пазы дополнительный бак и залил бензин. После всех этих манипуляций, лодка аккуратно вошла в воду, а я потянул тележку обратно. Сделав пробный круг и удовлетворившись испытаниями, я притянул лодку к берегу с помощью троса на заранее установленном поплавке. В принципе, всё, а пока перекусить. Конечно, можно было обойтись и бутербродами, но трапезничать я предпочёл основательно, за столом, с набором посуды и несколькими блюдами. Так что пришлось и мангал ставить и стол со стулом сооружать. Вернее перенести всё готовое из моего времени. Старый стол с лавками, занимающий только место в сарае и чудом не пущенный на дрова, я точно использовать не буду. Как, впрочем, и двухпудовый кованый мангал, с треснувшей решёткой. Самое место им здесь. Во-первых, не жалко, а во-вторых, пользу ещё могут принести. В общем, обед удался на славу: и картошечка пожарилась, и мясо с овощами запеклось как надо, да и я поел с аппетитом. Теперь надо было перенести на борт резинового корабля подготовленные к продаже в Смоленске брезентовые сумки с рубашками, укрыть груз и на заре отправиться в путешествие. Но сначала положить поближе к себе стилизованный под плащ балахон с капюшоном, пошитый из плотной мешковины. Если что, просторная материя не только скроет мой неестественный для этого времени костюм, но и согреть сможет. Утром довольно прохладно, и повторять недавнюю ошибку я не собирался. А пока выдалась свободная минутка, решил облегчить себя от выпитой жидкости. Не успел я сделать и нескольких шагов после нужного дела, как вдруг кто-то окликнул меня:

– Эй, на берегу!

От неожиданности я вздрогнул, но взяв себя в руки, стал оборачиваться на крик. Деревянный корабль, с чёрными смолистыми досками, положенными внахлёст, находился в тридцати-сорока метрах от меня. Солидный такой, по сравнению с моей «надувнушкой». С поднятым на слегка согнутой к воде рее разноцветным парусом, едва полощущимся из-за слабого ветра. Впрочем, даже лёгкий ветерок позволял кораблю справляться с течением и, что удивительно, продвигаться вперёд, правда, не быстрее половины или четверти узла. Фактически судно дрейфовало на середине реки, и тому были свои причины. Видимо, подойти ближе к берегу было чревато из-за соображений безопасности. От них, с такого расстояния стрела долетит до суши меньше чем за секунду, а вот нож, который можно незаметно спрятать в рукаве, добросить с берега весьма проблематично. Поскольку видимый противник всего один, то все тактические преимущества, несомненно, на стороне команды корабля. На носу у изогнутого форштевня стоял пузатенький мужичок в выцветшей зелёной рубашке, опоясанной широким поясом, закрывающим практически половину живота. Рядом с ним находились два стрелка с луками наизготовку.

– Здравия желаю, люди добрые, – подтягивая шнур панамы, говорю я, – куда путь держите?

Ответил и мысленно стукнул себя по лбу. Музыку послушал, называется. Ладно, бог с ними с этими наушниками, но как можно было забыть про реку? Неужели это тот корабль, который я видел на записи камеры? Правой рукой расстегнул ремешок кобуры, снял с предохранителя и приготовился вытащить пистолет.

– Кто таков? Почему шатёр на нашей стоянке поставил? – донеслось с корабля.

Вопросы, заданные мне, были как минимум понятны, значительного речевого барьера не было. Как мне показалось, именно из-за наличия ключа я прекрасно понимал сказанное, только, к сожалению, полноценно говорить на том же диалекте старославянского языка не мог. Хотя речь очень схожа с болгарской или даже белорусской, тем не менее, попытка подстроиться и произнести пару фраз про себя с моей стороны выглядела ужасным коверканием языка. А то, что «шатёр» и «стоянка» произносится ими близкими по смыслу словами, то это не существенно. Для аборигенов я был начавшим изучать язык иностранцем. Однако в сторону эти лингвистические рассуждения, тон мужичка был угрожающим и ничего хорошего не сулил. Пришлось мелкими шажками отходить назад. Плохо будет, если с ладьи был высажен десант, и он зайдёт с тыла. Сам бы сделал именно таким образом. А может, никакого десанта и нет, хотел же найти попутчиков, чтобы добраться до Смоленска. Так вот они. С другой стороны, таких ребят в спутники лучше не приглашать, банда какая-то. Разговор с претензией начали, впрочем, может, они в своём праве и тут так принято. Хотя, если по поводу стоянки разобраться по существу, то о чём речь? Неудобно здесь причаливать, за исключением того места, где покоилась моя лодка, и пары-тройки метров возле неё. Если не брать во внимание пойму, то береговая полоса слишком узка, к тому же за ней сразу начинается пригорок, а в половодье здесь вообще всё должно быть под водой. Левее кремниевый уступ, помимо пары валунов и более мелких камней принявший на себя несколько разломанных деревьев с последнего ледохода. Их обломанные ветви торчат как шипы дикобраза в разные стороны. Пусть и не пробьют борт, то навредят уж точно. Правее – ещё хуже. Иными словами, кому приспичит, так на противоположном берегу причальное место искать всяк сподручнее. Следовательно, про стоянку мужичок лукавил, знать и напоминание о шатре не имеет оснований. С этими мыслями отступление закончилось, моя голова была выше уровня борта ладьи, и мне представилась возможность рассмотреть весь экипаж. Помимо мужичка в зелёной рубашке, колоритного кормчего с бородой до пупа, стоящего также в полный рост, и десяти пассажиров на ладье была дюжина гребцов. Итого, навскидку двадцать четыре человека. Слишком много, даже для такого большого судна. Те, что с луками – в кожаных доспехах, типа короткого фартука из широких кусков, наложенных друг на друга как черепица. При четверых виднеются на поясах длинные ножи, похожие на скрамасакс или что-то вроде того. У остальных оружия нет, да и верхней одежды тоже. Ближе к корме судна от самой мачты натянут тент из сшитых шкур весьма потрёпанного вида, что происходит под ним, мне не видно. Закончив этот беглый осмотр, я попытался проанализировать ситуацию с точки зрения своей безопасности. Бронежилет я не снимал, надо было привыкать к весу, так что попадания стрелы в корпус можно было не бояться, но ноги, руки и голова оставались открыты. Хотя, чего я испугался? У меня огнестрельное оружие, если не перебью как сусликов самых прытких, так к камню добежать всяк смогу. Наверное, это и придало мне уверенности, несмотря на возможный десант в тылу, который путал все карты.

– Это моя земля, мой шатёр и я здесь хозяин. Звать меня Алексей. Если не по нраву, то идите дальше. – Как можно громче крикнул в ответ, жаль, получилось не очень грозно.

– Меня кличут Пахом сын Ильи, – подал голос мужичок в зелёной рубашке, – я гость из Новгорода. Алексей, ромей, что ли? Говоришь диковинно.

– Не ромей я, русский, сын Николая из Мурманска.

Вот ещё, причём тут ромей, ну греческое имя, защитник означает. Но кто за язык-то тянул? Вся затея с византийским прикрытием пошла прахом. Растерялся и не смог соврать. Однако отрицание его предположения ни сколько не удивило оппонента. Лишь вызвало усмешку.

– Лады, «не ромей» Алексей, дозволь пристать к твоему шатру. – Пахом показал за своей спиной раскрытую ладонь. Знак означал, что ротозея покуда вязать не будем, всё слишком мутно и надо осмотреться. Показал бы кулак, история закончилась бы, не успев начаться. – До вечера к Погоновичам мы не успеем. Устали гребцы. Добро?

– Милости прошу к нашему шалашу. Только негоже оружием угрожать, пусть луки твои люди опустят. Причаливайте левее моей лодки. Вас никто не тронет.

Рея с парусом поползла вниз, разместившись на специальных стойках, похожих на большие рогатки, после чего на ладье сделали пару гребков, и она упёрлась носом в песок под острым углом к берегу. Как раз в единственное доступное место. Видимо, стоянку купец знал, не соврал. Гребцы без команды стали сушить вёсла и складывать по бортам судна. На берег соскочили двое с ножами, лучники остались на месте, стрелы держали в руках, головы задраны, посматривают, кабы кто сверху не появился. Вскоре с ладьи спустили сходню, и по ним сошла часть команды, сразу направившись к террасе возле леса. Хотя, на мой взгляд, могли бы и перепрыгнуть через борт. Не такой он и высокий. Купец ступил на землю одним из последних. Остановился и стал внимательно рассматривать резиновую лодку. Остальные косились на выкрашенный, корявый, по их мнению, плот, чуть в стороне от хозяина. Надо было завязать разговор, да хоть выпить, что ли, предложить, но только не молчать.

– Откуда путь держите и куда идёте, Пахом Ильич? – Нашел выход из положения, не придумав ничего лучшего.

– С Деличей идём, в Мстиславле были давече, – отвечал купец, – завтра в Погоновичах поторгуем, затем в Ковшарах, а оттуда уже и к Смоленску подадимся.

– И как торг?

– Да какой там торг, – Ильич махнул рукой, – так… звук один. Все только продавать хотят. Не желают людишек брать, дорого, говорят. А поди, попробуй их излови сначала. Евстафий, – крикнул Пахом Ильич, – выведи полон. Неча им в ладье париться.

Пленников вывели на берег и усадили подальше от основного лагеря, рядом с валунами. По одному их виду стало понятно, отчего торговые дела у купца не блещут. Тем временем новгородец приблизился к тележке, внимательно осмотрел колёса, принюхался, стукнул ногтем по металлу, удивился, а потом подошёл к надувной лодке. Разглядывая её несколько минут, он потрогал пальцем борт и, когда ощутил мягкость резины, отдёрнул руку.

– А что это у тебя такое? На плот не похоже, борта пузатые как брёвна, вёсла короткие.

– Это самодвижущаяся чудо-лодка. Пахом Ильич, хочешь, прокачу на ней с ветерком?

– И на что мне это? С ветерком, мне и своей ладьи хватает. – Явно заинтересованный, но стеснявшийся проявить любопытство Ильич покраснел. – А почему чудо?

– Как прокатишься, так и поймёшь. Возьми с собой одного их своих людей и садись вон на ту лавку ближе к носу.

– А грести на плоту, кто будет? – с удивлением вопросил купец, – Кто ж загребным на свою лодку чужака сажает?

– Никто грести не будет. Постарайся расслабиться и не пугайся шума.

В голове стал созревать план возможного бегства от камня. «Вот оказывается, с кем меня случай свёл – с работорговцем. Если этот «гость из Новгорода» проявит агрессивность, придётся стрелять. А без главаря и команда не команда, – подумал я, – главное подальше отплыть, переждать, а потом, можно и вернуться обратно. А ведь какой шанс добраться до Смоленска, эх!».

– Это я-то спужаюсь? – усмехнулся купец. – Я в Бирку позапрошлым годом ходил и не пугался. А там это не тут. Ефстафий, дай-ка мне свейский нож, да дрова для костра сообразите. Савелий, айда со мною. Грек да с ветерком? Шутник небось.

Выдернув костыль, державший лодку, я забрался на корму и устроился возле мотора. Пахом и ближний к нему охранник залезли на нос лодки, купец разместился спереди. Крепенький мужичок, которого назвали Савелий, за ним, лицом ко мне. Остальные столпились на берегу, поглядывая по сторонам. По моей просьбе оттолкнули, и мы стали дрейфовать по течению. Подсобив веслом, я вывел лодку параллельно берегу, после чего винты двигателя в воду, ручку руля выставил ровно, и кнопкой завёл мотор.

Брых-тых-тых-тых! – взревел двигатель, заглушая все разговоры.

Вспенив за кормой воду, «Стриж» резко стал набирать скорость, от чего купец чуть не завалился на спину. Люди на берегу от неожиданности замерли. Метров пятьдесят мы прошли против течения, сделали круг по реке и причалили к берегу у ладьи.

– Бросай конец! – крикнул я, – Пахом Ильич, твою нехай! Конец бросай на берег!

– А, что?

– Верёвку белую, что под ногами лежит. Пусть подтянут нас.

Купец и охранник сидели, не двигаясь, схватившись за борта. В итоге пришлось буквально выскочить носом на песок, и соратник купца, передававший ему нож, наконец-то сообразил взяться за трос, закрепив лодку на берегу. Приглашать пассажиров на сушу было бесполезно. Стуча зубами, Ильич вылезал с помощью Савелия, который шустро выпрыгнул, как только «Стриж» оказался зафиксирован. Катание по воде вышло действительно чудесным. С минуту все приходили в себя.

– Никогда я так быстро… как щука, да что там щука. Быстрее птицы. Во! – Пахом изобразил, как летают птицы. – Чуть в порты не нахезал.

Но эйфория длилась недолго. Купец сотворил движение правой рукой, вроде как знак подал, не углядеть, после чего внимательно посмотрел на нос лодки. Скорости, с которой он прокатился, можно было теоретически достичь только привязав плавсредство к табуну лошадок. Новгородец явно искал подвох с верёвкой и, не обнаружив искомого, стал поглядывать по сторонам, даже задрав голову в небо. Стоявший рядом с ним Савелий вслух ничего не сказал, но от напряжения весь вспотел. Обстановка снова стала нервозной, вокруг меня потихоньку собирались люди, окружая со всех сторон. Плот оказался не таким простым, а вот насколько – предстояло решить всем миром.

– Слышь, Лексей, а ты часом не водяной? Сплоток чудный, сам весь зелёный, словно в тине вымазан, запах не наш, не людский.

Новгородец говорил размеренно, пытаясь скрыть волнение от пережитого путешествия, внутренне вздрагивая от каждого шелеста деревьев и треска сухих веток. Однако с каждым словом голос его становился всё увереннее и крепче. Я залез за пазуху и показал крест на цепочке. Кто знает, что взбредёт в голову местным. А насчёт одеколона промашка вышла.

– Где ж ты водяного с крестом православным на груди видел?

– Нечисть, она разная бывает, – сквозь зубы пробурчал купец, – хитростью и коварством людей честных соблазняет.

– Тебе виднее. Только я здесь хозяин, а ты гость, и негоже меня с водяным сравнивать. Так и обидеться недолго. А лодка сия – творение рук человеческих.

– Это я вижу, вон, клеймо мастера стоит, – новгородец ткнул пальцем в надпись на борту лодки, – однако не прост ты человек. Аневож один здесь? – поинтересовался купец будто невзначай, но было заметно, словно какое-то взвешенное решение принять нужно, да информации маловато. Так и у меня её с гулькин нос, однако рассказывать всё начистоту меня никто не неволит. Пусть уж будет такой паритет, как есть, поэтому на неудобный вопрос лучше отвечать завуалированным под вопрос ответом. А ещё лучше – сразу перевести разговор на другую тему.

– А если с целой бандой, то что? Как у нас говорят: худой мир лучше доброй войны. К чему такие вопросы? Если б я захотел, мы бы и не встретились, а если я к берегу вышел, знать, интерес у меня образовался. Вот ты говоришь, что торгуешь, так и я этим иногда промышляю. Поведай мне лучше, Пахом Ильич, что продаёшь, что покупаешь?

– Так это, – рабов везу. Полон, хм… купил. Вот продам на торгу и домой. Дёгтем ещё промышляю, да и всяким разным.

Мысли о захвате очередного пленника как-то ушли у Пахома Ильича сами собой. Понимая, что один человек никак не мог упереть весь груз, находящийся на берегу, и насчёт численности ответа не получит, сам бы так сделал, посему решил эту тему оставить на потом. Видимо, опыт подсказывал, где лучше договориться, а где лихость проявлять. «Нехай, странный незнакомец на свободе поживёт, а там видно будет, – рассудил новгородец, – а пока глаз с него не спускать».

– И дорого стоит полон? – Продолжил беседу, спросив больше по привычке, чем из коммерческой заинтересованности.

– А ты никак купить хочешь? – Почуяв интерес, купец заложил ладони за пояс, пузо вперёд, хоть картину пиши в учебник «Правила позирования при совершении сделок в XIII веке». – Мужики крепкие, не увечные.

Подражая Пахому, я тоже засунул пальцы за ремень и серьёзным тоном ответил:

– Могу купить, если сторгуемся, или поменять. Есть и у меня товар, который показать не стыдно. Редкий! Не для всех подойдёт. Но ты, как я смотрю, оценить сможешь.

Только сейчас мне стало понятно, что одному тут не справиться. Никто меня, незнакомого, без рекомендации просто так не возьмёт с собой. Не принято здесь это. Незнакомец ассоциируется с врагом. В лучшем случае, попытаются избавиться, треснут по башке да продадут, ну а про худшее – даже думать не хотелось. Вообще-то и у нас так же. Попробуйте проголосовать на дороге, чтобы добраться на попутке. В Севастополе никто не остановится, такси через каждые сто метров. Если рукой машет, значит без денег, либо намерения недобрые. И дело не в том, что очерствели люди; с расколом привычного для нас социума прибавилось опасностей. Итак, для того, чтобы осуществить намерения, мне надо не просто стать для окружающих своим, имея общую систему ценностей, а стать интересным для них. А для этого нужны люди и связь с миром. Но и этого недостаточно, от меня должна исходить стабильность. А она складывается, лишь если ты привязан к земле. Следовательно, нужно строить базу вокруг камня, закрепиться, так сказать, получить вид на жительство. Что ж, поставленные задачи будем решать в порядке очереди. Какая мне разница, где продать шёлковые рубашки, на рынке Смоленска или здесь? Придётся попробовать поторговаться. Что из этого выйдет – посмотрим.

К палатке, возле которой стоял стол-лавка, мы подошли с Пахомом вдвоём. Помощников, видимо за неимением, он с собой не взял. Кто-то из его людей отдал команду гребцам разводить огонь и готовить еду. Охрана же в свою очередь поднялась на холм и, выбрав удобную позицию, посматривала по сторонам, но к нам даже и близко не подходила. Каждый был занят своим делом. И тут стало заметно, что команда корабля и вооружённые длинными ножами люди явно разобщены. Начиная от минимального общения между коллективами до полного разделения провианта. То есть приём пищи намеревались осуществлять не совместно. Тем временем, заметив в гостях эту особенность, я показывал товар лицом. Разложил стол-лавку, дабы использовать столешницу на всю площадь, и развязал завязки на сумке. Изделие китайского ширпотреба надувалось воздухом, блестело на солнце, создавая благоприятное впечатление качественного и дорогого материала. За многие годы работы в сфере оптовой торговли по мимике лица, движению пальцев я научился определять, заинтересован покупатель в товаре или нет. Купец же не просто приценивался, а буквально пожирал глазами изделия. Но длилось это не долго. Началось самое интересное и одновременно невероятно муторное занятие – таинство торга.

– Смотри, Ильич, мой товар, видишь какой шов? А цвет? Восковником или крушиной так не покрасить. Цены рубахам нет.

– Ну, цена-то товару завсегда есть. И много у тебя этих скурт[1], то есть рубах?

– Дюжины три на продажу есть и платков столько же. Купить задумал?

– Может, и задумал, – отметив про себя, что может, и за так заберу, – почём отдашь?

– Дорого. Боюсь, серебра у тебя не хватит.

Пахом Ильич принял условие игры, считая, что находится на своём поле. Появился шанс честно обдурить собрата по ремеслу, так как он считал себя непревзойдённым мастером торжища, но что-то его настораживало. Пока грек вынимал из тюка паволок, он обратил внимание на жаровню с оставленной на ней сковородой. Вещь, конечно, хоть и нужная, но в походе бессмысленная, как, впрочем, и сама жаровня, если только путешествуешь не на корабле и не надо думать, где бы высвободить чуточку свободного места, куда впихнётся лишняя бочка или корзинка. К тому же учесть, что шатер слишком велик для одного да трава на поляне изрядно примята, как бывает после прохождения десятков пар ног, то вывод напрашивался сам собой. Алексий совсем не торговый гость, а находящийся здесь по каким-то интересам не понятно кто, куда-то спрятал своих людей и всё общение затеял исходя из своих коварных соображений. Видать, сильно надо было, чтобы его тут кто-нибудь заметил. Во время размышлений новгородец аккуратно, двумя пальцами приподнял за край воротника предмет торга и удивился необычному дизайну. Рубахи были превосходны, явно заморские, а не какой-то третьяк. Все виденные за его долгую жизнь из льна, шерсти, конопли и даже шёлка, иначе как рубище, назвать было нельзя. Это как сравнивать топоры из камня и высококачественной стали. Изумительно ровные стежки, отсутствие торчащих ниток и узелков, а способ пришития рукава, вообще из области невероятного. Теперь он уже другим взглядом оценил одежду продавца. Гладкая вся, словно сохла в натяг и те же ровные стежки. Не один день труда ушёл, чтоб добиться такого порядка. Впрочем, иной мастер успевает сделать вещь от зари до заката, где другой и за седмицу не осилит. Значит, товар у грека не такой и редкий, просто на глаза не попадался. И как результат всех осмыслений, новгородец с сожалением понял, что истинной цены изделию он не представляет. Вернее имеет понимание о нижней планке, если взять за эталон, хоть и с большой натяжкой, нарядную скурту посадника, проданную соседом по торгу за золотой солид.

– А может, поменяемся? – сделал я предложение новгородцу. – Я тебе рубаху – ты мне раба.

– Окстись, Лексей. Где это видано, раба за рубаху. Раб три гривны стоит, а дюжина рубах и на гривну не потянет, – не моргнув глазом, соврал купец.

– Пахом Ильич, я не хочу бахвалиться, но таких рубах больше нигде нет, ты это уже понял, поймёт и другой. Эти сорочки покупает только князь, ну может, ещё очень богатый купец, сам китайский император носит их, а его ближние сановники не могут себе этого позволить. Платки, так вообще отдельная тема.

– Гривну за дюжину скурт и половину за платки. Возьму всё! – Вроде как из милости предложили мне.

– Три сорочки за двух рабов, а за трёх добавлю платок, – стал опускаться в цене.

Хотелось поставить точку в сделке, да куда уж там. Новгородец уходил к ладье и с кем-то советовался. Два раза мне подводили группу людей, но каждый раз я указывал на необычайную худобу, и всё начиналось заново. Торговаться мы закончили только когда по какому-то поданному Пахомом знаку его стали звать снять пробу приготовленной каши. Один раб мне обошёлся в один платок и три рубашки, которые купец стал называть новым словом «сорочка». На обмен были заявлены десять человек, которые остались сидеть прямо напротив шатра. Достав блокнот из кармана, я стал писать договор мены, привычка оформлять сделки оказалась сильнее реалией. Заглядывая в мою писанину, Ильич поинтересовался, что я делаю?

– Как что? Договор сейчас составим, вдруг ты передумаешь, а потом скажешь, что ничего не было. Verba volant, scripta manent[2], – пришлось пояснить, что вызвало не только улыбку, но и смешок.

– Это ни к чему. Ударили по рукам и достаточно, видаков вон, полная ладья. Чем ещё сможешь меня удивить, византиец?

– Много ещё чем, – загадочно ответил я, – но чуть позже. В накладе не останешься, поверь. Ты мне лучше вот что скажи, есть ли возможность приобрести несколько икон? Слышал я, есть в Смоленске пара мастеров, занятых этим промыслом.

– Действительно удивил! Обычно от вас их везут. Однако я постараюсь твой заказ исполнить. Будущим годом буду проходить здесь, так что жди. Кстати, со мной вой, что охраняли полон. В этом деле опытны, могу уступить. До утра они посторожат, а дальше не обессудь.

– Спасибо, за воев я подумаю, только ждать будущего года мне никак нельзя, иконы нужны сейчас.

– Это ж целую ладью из пары… туда-сюда гонять?

– А в чём сложность? Предоплату я сразу дам. Пока ты обернёшься, за это время мне сюда новый товар подвезут. Поторгуем по-настоящему. И мне польза и тебе выгода.

– Это если подвезут, а коли нет? До Смоленска не один день грести, людей кормить-поить надо. Затраты это всё, да не малые. Вот кабы ты дёгтя с десяток бочек заказал.

– Дёготь это очень интересно, но не сейчас.

Дальнейший разговор практически не имел смысла. Нежелание купца можно было понять. Гонять ладью из-за пары икон было равносильно отправке панелевоза из Ялты в Севастополь за двумя рулонами рубероида, но конечная точка ещё поставлена не была. После обмена Пахом перекинулся парой слов со своим охранником, тем самым, который участвовал в катании на надувной лодке, тот стал возражать, но после твёрдо произнесённого: «Савелий! Всё по уговору», – кивнув головой, отошёл к своим людям, плотно обступившим дымящийся котелок. Прислушавшись, я уловил несколько слов, одно из которых было «брони», а второе – «помощь». Вскоре разговор стих, и началось нечто интересное. Собеседник купца подошёл ко мне с предложением нанять двух человек для охраны, показав рукой на группу людей, сидящих поодаль гребцов. Я согласился и предложил поработать на меня сразу всем. В качестве оплаты намекнул на шёлковую сорочку, точно такую же, как нацепил Пахом. К моему удивлению, я получил отказ, правда, с пояснением, что отряд нанялся к купцу не просто охранять, вернее, сначала ловить рабов, а также попутно добраться до стольного града княжества. Вот только договор утратил силу, и хоть он теперь сам по себе, тем не менее, оставаться здесь желанием не горит. Однако если я с ним расплачусь серебром сейчас, приму на службу всех, кого он укажет, и в обозримом будущем посещу Смоленск, то он согласен. Где я возьму деньги, его, естественно, не интересовало, а сумма была названа внушительная. Пришлось обратиться к Ильичу, и все вместе решили проблему. В результате чего купец стал монополистом не только шёлковых платков, которые были перенесены на ладью в отдельном сундуке, но и остававшейся у меня горстки бижутерии. Получив за них два прутика серебра, где-то под полкило веса, я вновь подозвал Савелия. Деньги в моих руках, как я понял, были большими и, передав их ему получил в своё распоряжение отряд в восемь человек до конца лета. Со стороны Пахома Ильича мне были обещаны три иконы из церкви Михаила Архангела, в которой по слухам жил иконописец, и с десяток охочих до строительства людей из Смоленска. Довольный сделкой купец потирал руки и подсчитывал будущую прибыль, я же повёл свою охрану и купленных рабов к шатру. Разместившись, мы стали знакомиться. Начал с самого молодого, после чего он спустился к берегу и принёс от костра горящую ветку с наполненным водой котелком. Посмотрев на это, я указал пальцем на давно потухший мангал. Пока стряпали новый костёр и вешали на вертел котелок, я записал каждого по имени, узнал их возраст, приблизительно оценил рост и измерил размер обуви, сопоставляя со своей ногой. Всё это было попутно с расспросами, кто что умеет, где до этого жили, есть ли семьи. Итог блицопроса немного удивил меня. Нанятые охранники были ратниками из Рязани, входившими в ополчение одного из районов города. В мирное время они промышляли сопровождением купцов (чему я не особо поверил), а в лихую годину стояли на стенах. После захвата столицы степняками, воины сумели пробиться к реке и, побросав всё, что мешало быстрому шагу, перешли Оку по льду, скрываясь в лесу. От сотни Савелия после бегства осталось восемь человек. Родичи дружинников погибли либо в пламени пожара, либо в плену у кочевников. И основная причина, по которой они здесь, – деньги. Оставшись без средств и, как следствие, без должной экипировки и лошадей, не то что выкупить родных, даже отомстить обидчикам сложновато. Путь их привёл в Мстиславль, где по слухам набирали рекрутов в дружину. Только в городе им указали от ворот поворот. То ли условия найма были не подходящие, то ли ещё какая-то сложность возникла, но насколько я понял, ребята просто опоздали. Тут и подвернулся Пахом Ильич, совместивший нужду беглецов со своим интересом. Готовности рвать зубами «поганое племя» я не увидел, но идея совершать нечто подобное с настоящим оружием в руках проскакивала не раз.

– Что ж, – поняв направление мысли рязанцев, сказал я, – с сегодняшнего дня наш отряд будет называться «Меркурий». Ибо попали вы ко мне через торговые дела. Оборванцами ходить не будете, доспехи справлю как у князя: стрела не возьмёт и сабля не разрубит. Про оружие отдельно поговорим, кто с чем ловок, завтра же тем и снаряжу.

Рязанцы заулыбались и одновременно стали выглядеть смущёнными, словно что-то пошло не так и ввязались они во что-то нехорошее, приняв на себя частичку вины. Чувство это настоль горькое, что даже у человека со стальными нервами волей-неволей результат переживаний проявляется в мимике. Длилось это мгновение, но от меня столь резкая перемена в выражении лиц не ускользнула, как кто-то буркнул: «Это с чего ж такая щедрость?»

– Щедрость с того, что мои люди всегда самые лучшие во всём. Как в воинском умении, так и в снаряжении и довольствии. Усекли? И ещё, кому-то может показаться очень хорошей мыслью решить свои насущные проблемы единым махом и пошукать ночью в шатре. Об этом забудьте. Во-первых, место здесь святое; а во-вторых, задумайтесь, отчего я не боюсь быть одним? Может, не просто так у меня волшебная лодка? А если я не прячу её от людских глаз, то, что же тогда скрыто? Хотите жить долго и счастливо – не огорчайте меня.

Я незаметно вытащил из кармана картонку со спичками и бросил на тлеющие угли. Вспышка с характерным хлопком не так эффектна в сумерках, как ночью. Тем не менее, смотревшим на меня хватило и этого. Теперь стоило подумать о еде. Пришлось лезть в палатку и вытаскивать весь свой провиант. Лапша быстрого приготовления, кило картошки, мясные консервы, хлеб. Лапшу есть не станут, подумают, что червяки сварены. Консервы показывать не стоит, доставать мясо из металла – это слишком, да и пригодятся ещё. Оставался хлеб и картофель, но даже если всё сейчас приготовить, всех не накормишь. Кашу бы сварить или четверть туши бычка зажарить, да и что-нибудь на завтра придумать. По-хорошему, тут полевая кухня нужна. Почти два десятка человек с мелким котелком и сковородой, это даже смешно. Вот если казан большой, и не один. Конечно, можно было поинтересоваться, как народ собирается кормиться, и пустить всё на самотёк, но это стало бы равносильно признанию своей никчёмности. Раз принял людей под крыло, будь добр, озаботься обо всём. Только так, а не иначе, тем более, что до «дома» рукой подать.

Вскоре я очутился в Севастополе. Мне пришлось пересказать всё то, что произошло со мной в средневековье. Полина чуть ли в ладоши не захлопала. После я поделился своими мыслями о развитии базы.

– Полина, план-два не сработал. Надо искать другой путь. Необходимо купить строительные инструменты, мы строим базу в средневековье. Я могу на тебя рассчитывать?

– Конечно, можешь.

– Тогда записывай, что мне потребуется.

Если надо потратить деньги, обратись к женщине. Хочешь потратить с умом? Снова зови её. При покупке строительных инструментов дама никогда не купит лишнего, что не указано в списке. Только мужчины, видя в строительных магазинах обновление к инструменту, учитывают увеличение коэффициента полезной деятельности и хотят его заполучить. Прекрасной половине это не интересно, зато выполняя мужскую, как им кажется, работу – они чувствуют себя на вершине. Но в данном случае я наткнулся на стену непонимания.

– Ты в своём уме? – переспросила меня Полина. – Какие бензопилы и прожекторы? Мы же хотели только попробовать. Цапай иконы и забудь о средневековье.

– Не хочу. Полина, мне там интересно. Понимаешь меня?

– У тебя вечно какие-то бредовые мысли и идеи. Знаешь, что я тебе скажу, – Полина подошла ко мне и положила ладони на плечи, – тебя объявят колдуном, свяжут и утопят в речке. И не говори мне после, что я тебя не предупреждала.

– Риск конечно, но обещаю, буду осторожен.

На этом разговор был окончен. Надо было с чего-то начинать, и, не откладывая на потом, я позвонил своему старому другу Саше Климову, договорившись о встрече. Мы дружили ещё с военного училища и всегда помогали друг другу. Нужно было решать вопрос о покупке амуниции, а у него были неплохие связи на армейских складах. Всем известно, что одежда для вооружённых сил не только удобная и ноская, но и самая практичная. И там, где партикулярное платье изорвётся в клочья, военная форма – обзаведётся лишь складками. Именно это мне и надо. Час спустя я подъехал в бильярдную, где была назначена встреча.

Мы уже закончили пятую партию, Саша ставил шары на полку и, протирая их суконной ветошью, сказал:

– Лёша, с амуницией для ваших игрищ я помогу, но оружием заниматься не буду. Я в ваших рыцарских железках не разбираюсь, а каждый штык-нож – это статья.

– Спасибо и на этом. Вот, – выложив на стол листок бумаги, – размеры одежды, обуви и количество обмундирования. И ещё, мне нужны десять комплектов робы с прогарами, помнишь, которые мы носили в училище.

– Помню, помню. Такое не забывается. Лёха, дай мне три дня – и всё будет готово.

Санёк улыбнулся, и мы пожали друг другу руки. Из бильярдной я поехал на завод Муссон. Когда-то знаменитый на весь Союз, огромный комплекс с секретными цехами трудился на благо Родине. Теперь же, частично превратившийся в супермаркет с ледовым катком, гигант дорабатывал ресурс станков, поставленных ещё при царе Горохе, под вывесками частных предпринимателей. Рабочий день подходил к концу, и мне надо было успеть в кузницу. Заказ на десять мечей, пятьсот наконечников для болтов, сотни для стрел и два десятка наручей был принят к исполнению. Один меч я забрал сразу же. Это был старый заказ, который, видимо, чем-то не подошёл заказчику. Остальные клинки должны были стать упрощённой копией этого, без выкрутасов с гравировкой. Блочные арбалеты и лук я выбрал в стрелковом клубе, прямо в их магазинчике. Не те, что на витрине, а так сказать, авторскую работу, которую показывать нельзя. День за днём, вычёркивая из списка купленные вещи, я приближался к тому моменту, когда всё будет собрано. В конце рабочей недели, забирая железный заказ, я посетил деревообрабатывающую фабрику, где за небольшие деньги нам делали щиты для игрищ. Мастер столярного цеха взялся изготовить ножны для клинков по образцу купленного меча. С таким заказом он никогда не сталкивался, и у него взыграл профессиональный интерес. Проблема была лишь в том, что сырая кожа на ножнах должна высыхать с вложенным туда мечом, а размер каждого оружия индивидуален. Тогда он мне пообещал что-нибудь придумать и не обманул, заодно закрыли вопрос с древками арбалетных болтов и стрел.

По соседству со столярным цехом хитрый носатый предприниматель торговал со склада посудой. С эмалированными кружками и мисками он расстался с лёгким сердцем, даже кассовый аппарат не открывал. Тут же был приобретены огромный казанок на сорок литров и несколько чугунных кастрюль поменьше, два десятка деревянных ложек и дюжина мельхиоровых. Пока упаковывали покупки, случайно обратил внимание, что в углу под стеклом стоит красное знамя.

– Откуда это? – Указал на полотнище с бахромой.

– Э… стояло тут, сто гривен, бери дорогой, муха не сидела. – Продавец посмотрел на потные руки, хотел было вытереть об рубашку, передумал и направился к стеклу, чтобы вытащить на прилавок.

– Стой. Я сам.

Выложив на стол сотенную, снял стеклянный саркофаг и бережно, за древко вынул знамя. Пусть не овеянный трудом или славой новодел. Да какая разница! Знамя есть знамя, и отношение к нему должно быть соответствующее. На автомобильной стоянке, перед оптовым складом, ко мне подошёл пенсионер. Невысокого роста, в кепочке, он посмотрел, как укладываю стяг в машину, и похлопал меня по плечу.

– Молодец! – сказал ветеран.

Мы разговорились. Юрий Шабанов, будучи лейтенантом, командовал танком на Курской дуге, победу встретил в Берлине. Видя, как выручают из плена символ Победы, не выдержал, прослезился. Таким людям в пояс кланяться надо, мало их совсем осталось.

Дальше моя дорога лежала на хлебный комбинат. Пять мешков сухарей, муки и соли пополнили мою кладовую. Сухофрукты, две упаковки сливочного масла, полтора центнера гречки и столько же перловки с горохом мне уступил прапорщик одной из украинских частей. Почему там, а не в магазине, да потому, что всё это было упаковано в крепкие армейские ящики и бочки. Он же подсобил с приобретением палаток и матрацев. На первоначальном этапе этого должно было хватить. Настал момент, когда надо было начинать потихоньку перебрасывать с таким трудом нажитое добро, и тут я вспомнил о мясе. Выбор ещё раньше пал на птицу в основном, из-за её стоимости. Обмотанные смоченным в уксусе полотном, куры могут храниться до трёх суток без всякого холодильника. А это не мало. Пока нет элементарного ледника, наверное, наилучший способ сбережения продукта. В дальнейшем, что-нибудь придумаю, а пока, рассортировав все припасы, я стал складывать их на тележку. Сначала бочонки, целых шесть штук. В них поместился весь сыпучий провиант с птицей. Следом пошли палатки с одеялами и спальными принадлежностями, а в завершении примостил посуду, сложив её в огромный казан. Удалось даже амфору с сухим вином взгромоздить. Тележку еле стронул с места, одни палатки двести пятьдесят кило весят, хорошо хоть в четыре пачки запакованы. Можно было начинать движение. Дверь комнаты перехода плавно закрылась, перенося меня во времени и пространстве.

Оказавшись на базе «Средневековье», как я окрестил камень с порталом в тринадцатом веке, разгрузил тележку и отправился с ней обратно. Колёсный инвентарь пригодится в Севастополе, а чтобы не идти пустым, прихватил пару топоров с лопатами, и снова обратно. Как только стал разбирать посуду с инструментами, казан накренился, и оттуда со звоном вывалились миски. В голову пришла пословица про слона в лавке, который захотел сделать как лучше. Едва привел эту аналогию, неосторожно повернулся, и мешки с сухарями завалились тоже. Разбирать посылки из будущего в темноте стало просто невозможно. На шум в палатку заглянул Савелий, как раз, когда я зажёг керосиновый фонарь. Луч света попал ему на ноги, заставив незваного гостя отпрянуть.

– Савелий! Да не стой в проходе! Это огонь в стекле. Что, никогда такого светильника не видел? Помогай с кастрюлями. Кстати, короб, что возле тебя, сразу забери. Кружка, миска да ложка на каждого. Там всё по мешочкам разложено. Прямо с ними и раздай своим.

Посуды у рязанцев практически не было, только деревянная ендова да медный котелок, куда с трудом бы влез гандбольный мяч. В принципе, они могли обойтись и этим, но когда дают хорошие вещи, надо брать. Единственное, что заинтересовало Савелия, зачем нужны миски, если в них еды помещается всего на одного. Мои объяснения его только удивили. Оказывается ели на Руси из тарелок по двое или втроём не потому, что не знали персональной сервировки стола или из-за банальной экономии. Вовсе нет, сделать тарелку из коры – минутное дело. Как ни странно это прозвучит, причина была в ограниченном количестве блюд, и положить в миску того, сего, разного – возможности не было. Пиры и княжеские застолья не в счёт – там работают профессиональные повара и печи у них не метр на метр, как в большинстве изб. Если взять среднестатистическую сотню, то у девяносто девяти жителей той же Рязани не было таких понятий за столом, как первое, второе и компот. Готовили одно блюдо. Толокно либо щи, каша или дичь, репа али рыба. Хорошо, если раз в день. Впрочем, личная деревянная посуда была, если человек болел, причём из того сорта дерева, которое помогало в излечении. Наличие медной или серебряной, как и из других металлов считалось роскошью. Естественно, дорогую утварь в дорогу почти не брали, если ты, конечно, не на вершине социума. Так что побаловал я бойцов, а те сделали для себя соответствующие выводы.

Разобравшись с завалом из коробок и подхватив тощие сидоры своих будущих работников, я подошёл к рабам. Десяток очень истощённых людей в дубовых колодках смотрел на меня злыми, полными ненависти глазами в ожидании своей участи. Их одежда представляла собой жалкие лохмотья. Обуви не было вовсе, зато запах давно немытого тела буквально висел в воздухе.

– Слушать в два уха, пока они есть. Я ваш новый хозяин. Здесь будет строиться крепость. Кто будет работать, тот получит новую одежду, сытное питание, кров и по окончании строительства свободу. Кто захочет убежать, будет пойман и убит.

Сидевшие на траве пленники, смирившись со своим положением, молчали. Возможно, им впервые за несколько дней предложили еду и рассказали о том, что их ожидает. Да и заплечные мешочки с лямками, как раз по количеству сидельцев, говорили о том, что сначала будет аванс, а не изнуряющая работа. Расценив молчание как знак согласия, я развязал первый попавшийся под руку вещмешок и вытащил из него миску с ложкой. Затем извлёк булку отрубного хлеба.

– Кто умеет кашу сварить?

– Я могу кашеварить, – ответил мужичок с колодкой на шее, сидевший как раз передо мной.

Повар нашёлся сразу, видимо поговорка «поближе к кухне – подальше от начальства» имеет глубочайшие корни. Деревянный клин, удерживающий доски колодок добровольца, Савелий выбил с двух ударов топора. Пока закипала вода в казане, один из рязанцев принёс кашевару мешочек с крупой и миску соли, а я успел распаковать десяток куриных тушек, выложив их прямо на траву. Птиц, приняв их за огромных фазанов с ледника и тут же разрубив на части, побросали в котёл. Затем, под моим руководством поставили палатку для охраны и палатку для рабов. Каждому досталось по войлочной кошме и одеялу. За это время остальные выкопали яму для оправления естественных надобностей и заготовили дров. К закату работы по обустройству лагеря и обильный ужин были закончены, порядок дежурства озвучен, так что смело можно было готовиться ко сну. Заночевать я решил со своим воинством.

На заре меня разбудил Савелий, вернее тревожный колокольчик, когда рязанец зацепил ногой леску, натянутую перед шатром.

– Алексий, просыпайся. Пахом спешно отплывает. Даже не снедал. Странно это. Кабы не Ратибор, он бы тебя ещё вчера жизни лишил. Нельзя его отпускать.

– За что меня жизни лишать?

– Ты думаешь, я просто так тогда к тебе подошёл, людей своих предложил нанять? Договор у нас с Пахомом был, да только не по нраву он мне стал.

Нащупав ракетницу в рюкзаке, я вышел из палатки, сделал потягушки и направился к берегу. Один из людей купца уже привязывал резиновую лодку к ладье.

– А ну стой! – Заорал я, выстрелив ракетницей в воздух. – Немедленно отвяжи, иначе навсегда останешься тут, в реке.

На крик и шум выстрела высунулся перепугавшийся Пахом. Посмотрел в небо, хотел было перекреститься на падающую звезду, сказал несколько слов про себя и, брызжа слюной, стал отчитывать своего человека:

– Ты чего сотворил, тать? Евстафий, я тебя спрашиваю.

Слабая попытка оправдания кражи: я не я и лошадь не моя – результата не принесла. Поступок новгородцев рушил все мои планы. И хоть ворюга отскочил от лодки, вертящаяся голова Пахома ко мне с явным вопросом «что делать?» выдавала истинного виновника происшествия. Тем не менее, я решил не обострять.

– Пахом, не буди лихо, пока оно тихо, да про договор наш не забудь. Этот случай и то, что вчера хотел сделать, мы забудем. Правда?! Выполни всё, о чём договаривались, и я озолочу тебя. Ровно через седмицу жду тебя с работниками и ладьёй. Нагружу судно до краёв. Повезёшь в Смоленск такой товар, которого даже в Царьграде нет.

Впервые за много лет новгородскому купцу, похоже, стало стыдно. Мало того, что Савелий не прирезал ночью византийца, о чём сообщил четверть часа назад, так ещё и на воровстве поймали. Будь на месте Ильича какой-нибудь торгаш из Швеции или с Западных островов, он бы и глазом не моргнул. Но Пахом Ильич всё же иногда вспоминал о совести, и, перейдя известную границу, вороватый купец мог лишиться самого важного, торговой чести. Это не на кистень, так сказать, в честном бою взять. Кто-нибудь да сболтнёт, причём в самое неподходящее время. А дальше… С нечистым на руку никто торговать не станет, и сиюминутная прибыль в итоге может оказаться началом полного разорения, но предложение о новом товаре всё меняло. Теперь его грешные манипуляции сводились к хорошо просчитанной комбинации по получению товарного кредита. Проверял он торгового гостя. Византиец оказался тёртым калачом, таким же, как и он, то бишь одного поля ягода, и это заставило опустить руку с ножом, готовым вонзиться в стоящего на берегу.

– Добро, Лексей. Буду в срок. Жди.

Привязав лодку к колышку и проводив взглядом уходящую ладью, я вернулся в палатку. Надежды встретиться вновь с новгородским купцом у меня не осталось. Ключ в замок, и всё хорошенько обдумать. Сбежит купец – найдём нового. Причал построим, флажки развесим. Не может быть, чтобы он один по реке ходил. Не сошёлся на нём свет клином. Как только обустроюсь, разведаю местность. А там объявлю о себе, и кому надо – сами придут. Хоть из того же Мстиславля, пусть и крошечного, но всё же городка. Вскоре я смог забрать одежду для работников и амуницию для своих бойцов. Знакомый прапорщик втюхал мне, как он думал, списанную полевую баню на шесть человек, и холм с камнем должен был обрасти ещё одной брезентовой крышей, чему я был только рад. Начиналось время инвестиций.

В шесть утра на базе «Средневековье» я устроил подъём, хотя после выстрела из ракетницы никто уже толком не спал. При помощи инструкции, внимательно изученной мною ещё в Севастополе, я установил каркас походной бани. Дальше работали сообща. Вместе выкопали канаву для воды, сложили в стопку перед входом шайки, поставили нагреватель с двумя бочками, и пока вода грелась, я показывал новое обмундирование. Изысков в одежде не было, что оказалось сразу отмечено, но наличие обуви, вернее, как она была пошита, вызвало чувство восторга. Кто бы мог подумать, что правый и левый ботинок произведут так много разговоров. Привыкшие иметь обувь на «одну ногу», люди, как обычно бывает, отнеслись поначалу с недоверием, затем приспособились, а потом – восхитились. В процессе перебирання обновок, у каждого оказалось, по куску мыла с мочалкой. Объяснив, как ими пользоваться, я отправил народ мыться, по четверо за заход. Сначала начальство, а потом остальные. В итоге мы с Савелием остались за одним столом вдвоём.

– Алексий, скажи мне, откуда всё это? Из своего шатра ты достаёшь столько диковинных вещей, которых я никогда в жизни не видел. Да и не поместится всё это там. Я ж у князя когда-то в сотниках ходил, в кремле часто бывал. Все купцы свой лучший товар сначала туда свозили.

Кое-что и сам покупал. Так те вещи по сравнению с твоими и рядом положить стыдно. Но ты не купец, нет в тебе стяжательства. На волхва не похож, хотя утром огонь рукой сотворил, чародейства злого, как колдун чёрный – не делаешь. Оттого два вопроса у меня: кто ты, Алексий, и зачем мы тебе нужны?

– Что ж, на эти вопросы ответить надо. Но сначала я возьму с тебя клятву, что это останется между нами. Никто не должен узнать.

– Перуном клянусь, Алексей. Твои слова умрут вместе со мной.

– А почему Перуном? Ты ж вроде христианин.

– Ну, христианин. А только воинский бог наш Перун. Ему клятву даём.

– Ну, смотри, Он всё видит. Не трудно догадаться, что я пришёл издалека, да и не скрываю этого. Большая беда угрожает смоленским землям. Ты уже и сам сталкивался с нею. Так вот, мне очень не хочется, чтобы участь Рязани постигла и это княжество. Ибо для меня нет разницы между Рязанью, Смоленском, Новгородом или Киевом с Черниговом. Всё это Русская земля, и живут на ней русские люди, как ты их не назови: вятичи, кривичи, уличи; все они братья. Большего я сказать не могу.

– Беда – это степняки?

– Не только. Хотя и они тоже. В принципе, вы мне особо и не нужны, но так сложились обстоятельства, что я склонен верить в то, что наша встреча не случайна. Может, это и к лучшему. Что же касается разных диковинных вещей, то не стоит удивляться. Больше того, воспринимай их так, словно это обыденность. Наша земля богата тайнами, и поверь мне, даже самый умудрённый старец на всём свете не знает их сотой части. Мне лишь доверена одна из них. После того как вы омоетесь, я выдам оружие. Надо бы определиться с присягой и порядком несения службы. Слушай меня во всём, и ты отомстишь степнякам за Рязань и за всё, что пережил. Поговори со своими людьми, если вы со мной, то принесёте клятву. Если нет, то согласно уговору в начале осени вы свободны как ветер. Кстати, полученную амуницию с собой заберёте, а я найду себе других. Ты даже не вспомнишь, что меня видел.

– Я всегда знал, что где-то в лесах существуют предки-хранители. Не врали вчера руны Ратибора, – пробормотал Савелий и, указав пальцем в сторону чащи, добавил: – Они тебя послали?

– Сам не знаю. Но выходит, что так.

В качестве доказательства таинственных покровителей я показал Савелию на экране телефона отрывок из кинофильма про Александра Невского. Конечно, в подробностях ничего не разглядеть, но картина в целом была понятна. Маленькие люди скакали на лошадях и правдоподобно мутузили друг дружку всяческим железом. Естественно, когда с тобой делятся подобными откровениями, приобщают к вещам, синоним которых не иначе как чудо, наступает ответная реакция. В Савелии зажглась надежда, и я понял, что он будет со мной до конца.

– Это произойдёт совсем скоро, через год. Поможешь мне?

– Чудно всё это. А что ещё можешь, кроме видения будущего?

– Многое… а может, совсем ничего. Давай о другом, более важном на сегодня поговорим. Я вот что хотел у тебя спросить, какие доспехи и оружие вам более привычны? Что бы вы хотели иметь, исходя из того, что столкнуться придётся не с беглым рабом, а возможно, с хорошо вооружённым пехотинцем или всадником? Просто из сказанного вчера я понял, что все сносно управляются с копьём и кольчуга со шлемом предел мечтаний. Но самое основное – могу ли я положиться на этих людей?

– То есть ты дашь нам любое оружие и бронь, какие бы мы не попросили?

– Именно. Всё кроме лошадей, их у меня с собой нет.

– Я не буду хвастать, что со мной остались лучшие. Это далеко не так. Остались те, кто смог выжить там, где сложили голову самые опытные, а значит, удача их не оставила. Кто-то, к примеру Ратибор, с пяти годков к острому железу привыкал, и мне кажется, что нет такого оружия, с которым бы он не подружился. А взять Велимира, так он только три года назад первый раз секиру в руки взял. Вот такие со мной люди: все разные, все со своими судьбами, своими думами и пристрастиями. Мне они доверяют и сделают то, что я скажу.

После помывки отряда настала очередь рабов. Бросив в костёр их старые лохмотья, я выдал им робу, объяснив, как обращаться с новинкой; что тренчик удобнее носить под рубахой, а не поверх. Однако привычка подпоясываться по-своему взяла своё, и мне пришлось не обращать на это внимания. Рано или поздно народ сам придёт к правильному решению. Брюки, не застёгнутые на пуговицы, спадали, и лишь когда они сами убедились, что надо не подкатывать материю у живота, а делать всё, как говорят знающие люди, с одеждой справились. Тем временем подоспел завтрак, а я отправился за оружием.

Окончив приём пищи, Савелий собрал своих товарищей и что-то им втолковывал. Что им он говорил, я не слышал, но лица были явно заинтересованы. Проверив, всё ли готово к дальнейшему представлению, которое я собирался разыграть, вышел из палатки и подошёл к ним.

– Савелий, сейчас надо принять решение, принесёте ли вы мне клятву верности и будете великими воинами или останетесь на три месяца простыми охранниками.

Я развернулся и пошёл в сторону шатра.

– Алексий! Мы дадим клятву, – раздалось за моей спиной.

Не оборачиваясь, я зашёл в палатку. Взяв раскладной стол и вынеся его наружу, накрыл красным сукном. Наблюдая за моими действиями, рязанцы окружили стол полукругом. Восемь мечей легли перед строем. Следующей ходкой я вынес знамя, укрепив его в треножнике из-под новогодней ёлки. Красное полотнище затрепетало на ветру, и откуда ему было взяться, если ещё минуту назад даже травинка не шелохнулась? Минутный порыв был настолько сильным, что чуть не сорвало сохнущие на верёвке мочалки. С реки дохнуло на потемневший вдруг холм холодным воздухом, солнце сверкнуло лучами и спряталось за чёрную тучу. Молнии, готовые в любую секунду сорваться с краёв облака, не пускаемые чьей-то могучей рукой, сжигали себя, запахло грозой. Но новый порыв вновь осветил холм, разорвал тучу в клочья, и солнце озарило небосклон короткими вспышками, словно по его раскаленному ободку кто-то ударил гигантским молотом. Началась присяга.

– Сотник Савелий! Подойди ко мне.

Савелий гордо расправил плечи, в глазах решимость, и мне отчётливо стало видно, что теперь для него начинается восхождение к новому для себя, более высокому месту в мире, месту, которого он, безусловно, заслуживал.

– Повторяй за мной. Я, Савелий, клянусь защищать свою Родину до последней капли крови, служить Алексею верой и правдой, и если я нарушу данную мной клятву, то пусть покарает меня бог. Клянусь.

Я протянул меч. Сотник вынул меч из ножен и взмахнул над головой.

– Любо! – заорал он.

– Любо! – ответили семь голосов.

Каждый подходил к знамени, принимал присягу и получал меч. Внезапно сверкнула молния, и спустя несколько секунд раздался страшный грохот. На небе уже не осталось ни облачка, а где-то рядом, со стороны Мстиславля зарядил такой ливень, о котором говорят: «льёт как из ведра». Я достал бутылку шампанского, выбил пробку и налил вино в специально приготовленный для такого случая кубок.

– Это наша первая братина. Выпьем же это пенное вино на радость нам, пусть сгинут враги с земли русской!

После того как кубок опустел, торжественное мероприятие можно было объявлять закрытым. Настало время выполнять обещания. Выделенные Савелием люди вынесли из шатра несколько сундуков, сумку и длинный свёрток. В первом, наиболее объёмном ящике лежали каплевидные щиты, шестьдесят на девяносто, оклеенные качественным брезентом со стальным умбоном в центре. Во втором были доспехи с сопутствующей амуницией, а в самом малом находились каски. Тут же началась примерка и испытания. Обыкновенная бриганта, но сталь её пластин на это время не пробивалась ни одним оружием. Стрела, выпущенная из лука с десяти шагов, ломалась, топор только оставлял след. Придя в восторг от брони, рязанцы сникли при виде касок – шею и лицо не защищают, однако отсутствие клёпанных или сварных швов, а также идеально ровная поверхность – изумили. Только это было не всё. Каждый получил по трёхметровой рогатине и чекану. Дальше пошли портупеи с ножнами и ножи. Их сталь была выше всяких похвал, но всеобщее внимание привлёк арбалет, оказавшийся в руках Савелия. Сотник и раньше видел подобное оружие, но чтоб использовались блоки и был приклад с рукоятью, никак не вписывалось в его понимание. Пришлось показать, как заряжать и целиться из него, сопровождая все действия подробными комментариями. С пятидесяти аршин гарантированно поражались цели, защищённые двухмиллиметровым железом, хотя я бы и на вдвое больше расстоянии не рискнул подставить под выстрел латника.

– Наш панцирь тоже пробьёт? – спросил кто-то из рязанцев.

– Нет, но удар будет сильный. Возможно, собьёт с ног, будет больно. Хоть наконечники болтов и из специальной стали, но здесь, – похлопал себя по груди, – посерьёзнее будет.

После пробных стрельб на свет божий появились заготовки для арбалетных болтов. Умение изготавливать стрелы – это мастерство, но в нашем случае вся тонкая работа уже была выполнена. В одном из ящиков россыпью лежали наконечники, рядом коробки с древками для болтов, в мешке оперения для них. Присев на заколоченный ящик от гвоздей я стал собирать из заготовок конечный продукт, используя эпоксидную смолу. Древко входит во втулку наконечника и в принципе держится и так, можно закрепить на гвоздик, но лучше приклеить.

– Мажем клеем тут, – говорил я, – приклеиваем оперение, затем тут, приклеиваем наконечник. Этот клей клеит всё, даже железо. После этого наконечник смазать пушечным салом и в пенал. Каждый делает пятьдесят болтов для себя.

Надеюсь, обойдёмся без учебных. Отдав распоряжение, я занялся с не менее важной по значимости в моих планах второй частью коллектива. Теми, кто составлял основную рабочую силу, рабами. И если с воинами всё получилось без шушуканий, то подневольные после этого дня иначе как колдуном меня не называли. Любое начинание возникает из малого, как кольцо из звена; а когда существует чёткий план, то кольца, рано или поздно превращаются в цепочку. Сделать нужно было многое, но исходя из квалификации работников, рассчитывать приходилось на самое примитивное. Как то оборудовать место под лесопилку, что сделали очень быстро, и построить причал или подобие его. С помощью двуручной пилы, которую сразу окрестили «волшебной» (потому что зубья не сломались и длина три аршина), свалили несколько деревьев. Получив от меня топоры, под присмотром охранника, работники обрубили сучья и подготовили брёвна для дальнейшей обработки, расщепив клиньями вдоль волокон. Из подсобного лесоматериала сбили козлы. Затем начался тяжкий труд. Брёвна тяжёлые, пока одно затащишь и обработаешь, семь потов сойдёт. Тем не менее, там, где тяжело вдвоём, в три пары рук справиться уже легче. Мои помощники работали с почтительным трепетом. Никаких вопросов. Не потому, что боялись наказания, а потому, что не знали, чего ещё можно ожидать. Иными словами, культурный шок налицо. Так как за один день они не только стали обладателями новых технологий, но и выяснили, что существуют совершенно незнакомые им инструменты, гораздо удобнее, чем те, с которыми им приходилось иметь дело ранее или просто видеть. Работать топором умели все, иначе не выжить, с двуручными пилами они уже освоились, хотя удивление от «фокусов» легированной стали присутствовало, а вот рубанки, фуганки и прочее, не говоря уже о струбцинах, стали откровением. Как только на лесопилке стало более-менее получаться и появилась пара досок, из которых изготовили столешницу для обеденного стола, я отправился к реке. Используя лодку и верёвку с грузиком, измерил глубину фарватера. Тут пришлось удивиться мне. Начиная от берега, дно круто уходило вниз. То есть, сделав два шага, я погружался бы с головой. В моём времени Сож заметно обмельчал. Наверное, из-за вырубки леса. Идею вколотить брёвна-сваи кувалдой пришлось отложить – долго, так как нужно было чуть ли не выстелить дорожку на воде. Пришлось действовать иначе. Исходя из того, что опоры забиваются на полметра в дно реки, на берегу изготовили стол с шестью ножками из свай. Две ножки длинные, две короткие, посередине нечто среднее. Между сваями прибили крестовины. Готовую конструкцию снесли к реке, с помощью верёвок и шестов поставили стол на основании выступающих досок и отпустили верёвки. Под силой тяжести настила сваи вошли в дно реки. Затем с помощью отвеса уровняли поверхность, поочерёдно доколачивая кувалдой. Причал был готов за считанные часы. Сомневаюсь, что он переживёт будущий ледоход, но пока вышло так.

За текущую неделю я несколько раз совершил переходы домой, каждый раз возвращаясь с переполненной тележкой. За эти дни мы успели подготовить основу под будущий дом и немного исследовать округу. Камень хоть и располагался у реки, однако место это иначе как глухомань назвать было нельзя, и потоков торговцев продовольствием я не наблюдал. Народа же было почти два десятка, и все хотят кушать. Один раз наловили рыбы, другой раз удачно поохотились, но этого стало недостаточно. Пришлось привозить продукты для лагеря, а вместе с ними и товары для Пахома, в основном металл, в виде стальных полос и круглой арматуры. Полина же предложила загрузить нашего купца изделиями из стекла. Гранёные стаканы, кувшины, вазы, дешёвая оптика, оконное стекло, зеркала стали появляться на базе «Средневековье». Всё складировалось на берегу, под брезент. Ящики вместе с немногочисленными мешками были пронумерованы и снабжены краткими описаниями с иллюстрациями. На пробу, для исследования рынка, прихватил пенал с иголками и горсть английских булавок. Ещё одним товаром стали специи. Перец, корица и гвоздика размещены в одном большом сундуке, разделённом тремя перегородками. Если сундук раскрыть и выставить на обозрение покупателю, то внутренняя сторона крышки, с помощью картинок, наглядно демонстрировала, какую специю и для приготовления каких блюд можно использовать. Например, над отделением с гвоздикой были нарисованы мясные блюда, куда клались черешки, а в сладкие блюда – шляпки этой специи. Было у гвоздики и другое предназначение – её использовали для освежения дыхания. В древние времена китайские императоры династии Хань заставляли своих придворных усердно жевать бутон гвоздики перед приёмом, а во время аудиенции непременно держать во рту. С корицей было проще. Картинки советовали употреблять порошок с мёдом, дабы избавиться от множества болезней: начиная от зубной боли и расстройства желудка, заканчивая укусами насекомых. Перец же можно было сыпать куда угодно. Выпечка, мясо, рыба, да хоть себе на язык. К сундуку прилагались аптекарские весы и миниатюрный совочек. Среди этого многообразия десяток пар кирзовых сапог с байковыми портянками и пяток пятипудовых бухт джутового каната даже не смотрелись.

* * *

Купец всё же прибыл. С задержкой на три дня, когда я уже потерял последнюю надежду. После полудня, около двух часов, дозорный заметил ладью, идущую на вёслах, о чём громко сообщил остальным. Выйдя к причалу, я стал дожидаться долгожданной встречи. Пахом стоял на носу судна и махал рукой. Вот и настал момент истины. Если иконы на борту, то план два можно считать успешным. Одна из них поедет в Керчь, две останутся на память. Осталось загрузить товар на продажу и договориться со строителями, если таковые будут.

Кормчий искусно подвёл судно к пристани, однако днище всё же заскрежетало по песку. Нужно было делать поперечную пристройку, но хорошая мысль приходит как обычно с опозданием. Ладья на две доски возвысилась над причалом, посему трап спускать не стали и Пахом просто перешагнул через борт, а спустя пару шагов уже находился рядом со мной.

– Здравь будь, Лексей.

– И тебе не хворать.

– Задержался я немного, но всё привёз согласно уговору. Евстафий, подай образа.

Помощник купца перекрестился и подал завёрнутые в холстину иконы. Я развернул ткань, посмотрел на раритет, размером с ладонь ребёнка и завернул обратно.

– Добро, Ильич. А мастеровых привёз?

– А как же. Только вот какое дело. Артель нанял с трудом. Все заняты работой, в Смоленске снова был большой пожар. Согласились лишь те, кто не нашёл работы в городе и кроме топора почти не имеет инструментов. Но и без них как-то справлялись.

– Пусть так, инструменты я дам. Зови бригадира.

– Кого звать?

– Ну, главного, над мастерами.

– Фрол, – позвал Пахом мужичка с перетянутым шнурком волосами и тощей котомкой в руках, – ходь сюды.

Пока Фрол перелезал через борт ладьи, мы продолжали начатый разговор, направляясь к ящикам под брезентовым тентом. Новгородец успешно расторговался шёлковыми сорочками с платками и закупил крупную партию дёгтя, о чём немедля, во всех красках поведал мне. Правда, видя моё равнодушие, запал быстро закончился. Не то, что я проявлял к этой торговой операции интерес: купил и купил, бог с ним, с дёгтем. Меня волновало другое. Раз весь шёлк по бешеной цене разошёлся в два торговых дня, значит, рынок в городе серьёзный и ставка на торговлю в этом регионе сделана правильно.

– Есть взаимовыгодное дело, Пахом Ильич, которое я хотел бы обсудить с тобой сегодня вечером. Тут приготовлен для тебя товар, как ранее было оговорено. Осмотри его, прикинь цену. Где будешь торговать – это твоё дело, но лучше в Смоленске. Меня интересует золото, серебро и шкурки соболя.

– Может, лучше дёготь возьмёшь? Хорошую цену дам, – перебил меня Ильич и, видя, как я отрицательно повертел головой, закрыл рот.

– Вот мой товар, – я показал рукой на сундуки, – всё упаковано. Запоры открываются вот так, рычажок на себя и готово. Разговор наш будет долгий, так что ты пока осмотрись, что будет неясно, запомни, и вечером я отвечу, а пока с артелью приехавшей поговорю.

Бригадир строителей не спеша, с ленцой подошёл к нам, посмотрел на меня и стал ожидать. Судя по его одежде, в достатке он не жил. Просторная бледно-серая домотканая рубаха, длиной почти до коленей, тоненький поясок из крученой кожи и штаны с латками, заправленные в видавшие виды поршни. А ведь плотник достаточно уважаемая профессия, что ж должно было произойти, чтобы оказаться в таком виде? Как говорят: «потонуло в половодье всё, только руки при себе остались, да одёжку добрые люди дали». В душе у меня закралось подозрение, что прибывший специалист имеет, мягко сказать, недостаточный уровень квалификации. Как я уже успел выяснить, здесь плотничают все взрослые мужчины, и не зависимо от того, чувствуешь ли ты дерево, слушается ли тебя топор – это одна из ипостасей русского человека. Иначе не выжить, нужда заставляет. И как нередко бывает, встречаются плотники разные: и плохие, и средние, и хорошие. К какому типу стоило отнести прибывшего, ещё предстояло выяснить.

– Это тот важный грек, о котором я тебе говорил, – прошептал Пахом Ильич строителю, – будешь с ним рядиться.

– Добрый день, Фрол. Меня зовут Алексей Николаевич.

– Фрол, сын Игната, – бригадир строителей поклонился.

– Что ж, Игнатович, пойдёмте к шатру. Там и поговорим обо всём.

Поднявшись на пригорок, мы подошли к столу, стоявшему напротив палатки. Я зашёл внутрь и вернулся оттуда с рулонами бумаги.

– Фрол Игнатьевич, хочу построить дом на месте палатки и хозяйственные пристройки. Территорию обнести забором, желательно каменным или кирпичным. Вот рисунки, как это должно выглядеть.

Над этими эскизами почти неделю трудился юный архитектор, новоявленный выпускник вуза, оставшийся без работы. В основу был предложен проект дома возле Хиславичей и немного фантазии в стиле средневековой русской усадьбы. Единственной проблемой оставался фундамент. Стальные сваи подходили лучше всего, но выполнить такой объём работы без привлечения специальной техники просто невозможно. Даже простой, ленточный фундамент и то казался несбыточной мечтой, не говоря о монолитной плите. Так что расчёты были сделаны на грани фола и весь запас цемента уже лежал в земле.

– Лепо намалёвано, – еле слышно сказал строитель, боясь прикоснуться к листу, – палисад значит, надобен, хм-м… Игнат с камнем работать умеет, но тут инструменты нужны специальные, известь опять же, песок, медь али бронза, железа много. С собой этого нет, да и в Смоленске сейчас днём с огнём не найти. В этом году никак не получится, только из дерева если.

– То не твоя забота. Кстати, а чем вы работать собирались?

– Как чем? Как и все, так и мы. Топором да руками.

Возведение любой постройки, даже самой малой, без хороших инструментов – гиблое дело. Понимая это, конечно, я подготовился. Вот только, насколько они будут эффективны при средневековой технологии строительства, предстояло выяснить эмпирическим путём. Не забыл я и о том, что «город строится не только топором, а ещё и рублём». Запроси мастеровые заоблачную сумму, немедля будем прощаться. С расценками меня ознакомил Савелий, так что на дальнейший разговор я настроился весьма серьёзно, и нытьё про потоп со сложностями архитектурных инноваций пропустил мимо ушей.

– Инструменты нужные и материалы, какие попросите, я вам дам. Сколько возьмёте за работу?

– Прямо так, всё, что запросим? Ну, ежели харчи наши, а всё остальное ваше, то за десяток новгородских гривен столкуемся. А там уж как бог положит. Ты ж на кургане дом ставить хочешь, а это дело такое, тайное. Предки должны разрешение дать, да кто лежит здесь, равнодушным не останется. Я спрошу, что надо сделаю, а как будет – не знаю.

– Сделаем так. Ты, с кем необходимо, договорись, в астрале там пообщайся, в общем, всё, что надо, сделай, только с завтрашнего дня начинай строить. Столоваться будете за мой счёт. Завтрак, обед, ужин и вечерний чай. Мне так спокойнее будет, а то вместо работы пойдёте на охоту, да ещё медведю в лапы угодите. Инструменты, какие потребны, я приготовил. Осмотри сам, сундуки вон, слева от шатра. Всё, что необходимо, отложи в сторону, чего не хватает – скажи, остальное оставь. По окончании работы, если приглянутся, вы сможете их выкупить по хорошей цене. Как посмотришь, посчитай, сколько по времени займёт стройка.

Я подвёл бригадира к ящикам с инструментами. В самом большом лежали: лопаты, двуручные пилы, рубанки, медведки, шерхебели и скобели. Ручные дрели, фуганки, стамески, зубила в сундуке поменьше. Отдельно в двух ящиках лобзики, молотки, тесла и плотницкие топоры. Кирки и три лома с кувалдой валялись на земле. Такое отношение к железным инструментам возмутило мастера, но вида он старался не подавать. Хотя, возможно, он впервые увидел такое разнообразие, применение которому можно было вообразить только в самых смелых идеях. Ведь речь шла о той самой сакральной грамоте, выведенной волокнами древесины, которую настоящему мастеру всегда есть резон познавать. Ибо дать новую жизнь дереву, сохранив его душу, сродни великому искусству. Задумался ли над этим Фрол или над чем-то другим, я так и не узнал.

– Лексей Николаевич, – спросил меня строитель, отвлекшись на секунду от созерцания ящиков – а что такое вечерний чай?

– Это так, перекус перед сном.

Спустя некоторое время, когда строители собрались в одну кучу, а я направлялся к Пахому Ильичу, ветер донёс обрывки разговора:

«Кормить обещал четыре раза в день. Не один, как везде, а четыре… А серебра сколько даст? Десять новгородок, думаю, на меньшее соглашаться не след. Видал, сколько железа у него? Ага, лопата-то, полностью…» – О чём разговор пошёл дальше, мне слышно не было.

В это время Ильич рассматривал товар и охал. Подобного сокровища, собранного в одном месте у одного человека, ему ещё никогда не приходилось видеть. Стекло он осматривал как-то в Новгороде, в доме посадника, и оно было с две ладошки, заметно уступая слюдяным пластинам. А тут, широченный лист в половину роста человека и прозрачное как воздух. «Такое можно продать на вес золота, – зародилась мысль у купца, – а зеркала! Толстопузый венецианец торговал одно зеркальце за золотую гривну. В ту муть и себя не разглядеть. В это же посмотреть – страшно становится, словно твоя копия в потустороннем мире обитает. Надо будет упросить Лексея, уступить ему одно маленькое по себестоимости, дабы привезти такое чудо в Новгород. Кубки, тоже из стекла, жаль не цветные. За цветные дали б поболее. Так, а что в этом сундуке? Ишь ты, какие фибулы, серебряные, что ли? Не, железные, но тонкие какие. А тут, иглы, коробочки с крючками. Великого мастерства кузнец, раз сумел такое отковать. Интересно, а что в этом сундуке? Ничего себе, это же перец! Да сколько тут всего? В горшках глиняных не иначе вино, раз гроздь винограда нарисована, как у греков. Так, ткани, ещё ткани, а это что такое узорчатое? Похоже, платки».

– Ох, ах, не может быть, какое чудо! – разносилось от ящиков.

Наблюдать за Пахомом было просто весело. Если б мне показали бластеры или скатерть-самобранку, представляя себя на месте аборигена, наверное, реакция была бы такая же. Зайдя Ильичу за спину, я чуть слышно покашлял и произнёс:

– Пахом Ильич, не пора ли погрузку начинать? Время дорого.

– Так пересчитать надобно, записать.

– Тут всё в сундуках, на каждом из них написано сколько товара. Вот список. Всё пересчитывай и записывай.

Пахом взял листок в свои руки и, ничего не поняв в надписях, даже перевернул его вверх тормашками.

– Не по-нашему тут. Похоже, но не пойму. – Отдавая лист назад. – Я сейчас дощечку с воском принесу, ты прочтёшь мне, а я запишу для себя.

«Странно, – подумал я, забирая свою писанину, – вроде всё записано кириллицей, или у новгородцев до сих пор глаголица в ходу?»

Пока Евстафий искал вощёную дощечку, как назло запропастившуюся куда-то, мне проще было отдать Пахому Ильичу новый блокнот. Закреплённый на шнурке карандаш похож на стило, так что купцу не пришлось ломать голову, что к чему приложить. Цены он писал через дробь. Сверху моя цена, а снизу его. Выглядело это как набор букв. Чужому человеку не понять, нужно знать кодовое слово, с помощью которого «т», «д», «л» превратятся в цифры, порядок которых от единицы до нуля соответствовал буквам. Секретные торговые меты у каждой купеческой семьи свои. У одних слово «трудолюбие», у других «правосудие», третьи используют «ярославцев», или кто на что горазд.

После составления описи началась погрузка товаров, а мы договорились, что следующая наша встреча состоится дней через десять-двенадцать. Этот срок определил сам купец, выслушав мои пожелания. За это время Пахом Ильич намеревался арендовать склад в Смоленске, развернуть торговлю, и постараться войти в доверие к князю путём передачи ему подарков от боярина из Мурманска, который остановился в этих землях и желает стать его подданным. Он и сам приехал бы, да в дороге занемог и передаёт верительные письма, написанные как ни странно по-гречески. А дабы налоги в казну приходили, то хотелось бы документально зафиксировать право собственности на землю, где боярин пребывает и шатёр временно поставил. Что касалось расчётов, то мудрить особо не стали. Деньги, вырученные за товар, купец согласился конвертировать в нужные мне предметы, а третью часть оставлять себе. Помимо этого с ближайшей оказией, желательно не позднее оговоренного срока, должны были быть привезены женщины: десяток, приятной наружности. Эту идею подкинул уже сам Пахом Ильич, обратив внимание на сугубо мужской коллектив. Как-никак, а работать по хозяйству бабы более привычны, ну, может и ещё чего, по согласию сторон. К моему сожалению, не обо всём удалось договориться. С доставкой камней решили немного обождать. Необходимо было уточнить, что окажется дешевле – булыжники нужной формы или кирпич и где это всё брать? Везти за тридевять земель как-то неразумно, а где это всё есть поблизости, никто не знал. И наконец, остался ещё один предмет, который обязательно должен был забрать с собой новгородец – подарок князю. Не простой, а сопоставимый по стоимости с участком земли, на которую я претендовал. Понимая, что цена прямо пропорциональна удалённости от столицы, и сомнительно, что будет очень высокой, не стоило забывать тот факт, что земли кому-либо уже могли принадлежать, а значит, не стоит рассчитывать на его величество случай. В данной ситуации лучше действовать с запасом. Я сходил в палатку и вынес огромные, в рост человека часы. Сам механизм с единственной часовой стрелкой занимал немного места, остальное просто красиво инкрустированный «золотой фольгой» шкаф с потайной дверцей внутри, закрывающейся на врезанный замок. Часовой мастер, который регулировал ход механизма, дал гарантию на три, года и я не боялся оконфузиться.

– Это механические часы, вот ключик, им надо заводить часовой механизм один раз в два дня. На всём свете такие часы есть только у великих властителей. Теперь будут и у князя Смоленского. Ну а княжне подаришь зеркало большое, ибо «ночная кукушка дневную всяк перекукует».

Купец кивнул головой, соглашаясь, однако посетовал, что подход к княжьему терему долог, а он, к сожалению, не настолько родовит, чтобы просто так заявиться к властителю. На этот случай я предложил действовать через княжескую свиту, и вновь пришлось идти в палатку, за следующим подарком.

– Отыщешь в Смоленске ближайшего советника князя, – продолжал я, – который, видимо, всем и заправляет, скорее всего, он будет из Полоцка. Если подмазать ближника, объяснив ему, как выгодно заиметь боярина именно на этом месте, то он скажет нужные слова князю. Я не претендую на охотничьи угодья и лес, так, только чуть-чуть. Да и далековато отсюда до столицы. Передашь ему от меня вот этот кортик. Он привезён из Иерусалима. Сталь прекрасная, но дело не в ней, а в том, откуда она, к слову, оцени.

На доску была положена монета, после чего я вынул кортик из ножен, приподнял его на уровень глаз и отпустил остриём вниз.

Бумц! – раздался звонкий удар.

Клинок пробил монету и, воткнувшись в дерево, слегка завибрировал. Ильич нагнулся, выдернул кортик, потрогал пальцем остриё, затем посмотрел на пробитую монетку и спрятал её в свой кошелёк на поясе.

– Кортик хорош, – резюмировал купец, – как подарок – лучше не придумать, но эта земля, возможно, уже кому-то принадлежит. Не приведи Господь церкви, эти ничего не отдают. Не знаю, как у вас, в Византии, а у нас, в Новгороде, потребовали бы откупного.

– Пахом Ильич, не из чего давать. Серебра пока нет. Есть только кольчуга с капюшоном. Как откупное подойдёт?

– В бронях я разбираюсь, нужно посмотреть, – чуть слышно добавив, – если не ржавая и залатанная, то сгодится.

Ильич долго рассматривал кольчугу. При помощи мизинца сравнивал диаметры колец, один раз даже обрадовался, но вновь скис, признав, что колечки один к одному, и такую работу кузнец делает год.

– Лексей! – утвердительно произнёс Пахом. – Супротив этого никто не устоит.

Теперь настал вопрос о том, каким образом мы будем общаться, находясь на приличном расстоянии друг от друга. Совсем не подумав о последствиях, я рассказал о рации и нисколечко не пожалел об этом. По большому счёту, если кто и увидит, то всё равно ничего не поймёт и повторить не сможет, но может проявить интерес, а это хоть и не с руки, но не фатально. К этому времени у меня уже была установлена антенна, пока на самом высоком дереве, но её высоты в тридцать метров хватало, чтобы связь в телефонном режиме осуществлялась как минимум до Смоленска, как я предполагал. Вот и не мешало бы её проверить. Я показал Пахому переносную радиостанцию, помещённую в сундук. Через полчаса объяснений по использованию рации и клятвенного заверения, что колдовства нет (так мне и поверили), мачта ладьи от антенны не пострадает и всё творение рук хитроумных греков, гораздых и не на такие выдумки, мы провели тренировку. Я отъехал на лодке метров на триста от базы и вызвал купца. Ильич кричал в микрофон, что всё слышит и даже видит меня на реке, правда плохо, но если я помашу тряпкой в руке, то неуверенность рассеется. Пришлось помахать. После этого случая Пахом Ильич окончательно перестал ставить под сомнения мои слова, но отнёсся к новым возможностям с изрядной долей скептицизма, хотя и признал, что вещь нужная. После того, как я его предупредил, что пользоваться рацией надо осторожно, без лишних глаз, купец осознал свою причастность к некой тайне, а это связывает сильнее многих договорённостей. Пообещав не совершать глупостей, Ильич задал вопрос, более чем по существу, – в какое время поворачивать рычажок, чтобы услышать меня? Договорились на полдень. А чтобы этот самый полдень не пропустить, для определения времени ему были отданы часы, чему он обрадовался гораздо больше рации. Амулет блестит, тикает, а под стеклом иголочки двигаются. Две иголочки вверху – значит полдень. Разве не прелесть? После тщательного изучения часов настала очередь Пахома Ильича меня удивлять. Приглашение священника, после урегулирования земельных вопросов, я даже не рассматривал, а зря. Вторая власть в тринадцатом веке уже крепко вгрызлась зубами в право окучивать подвластный народ и своего куска не отпускала. И если смерд мог не задумываться над вопросами вероисповедания, точнее оплаты десятины, путём бегства в леса, то боярскому сословию сей представитель был просто необходим. Ещё одна причина, по которой встреча с церковью была неизбежна, оказалась территориальной. Место стояния шатра ориентировочно совпадало с одним из давно заброшенных капищ. На старинном пергаменте Ильича, передаваемом из поколения в поколение, где были обозначены торговые маршруты и города, скромный холм с камнем по пути на Мстиславль был обозначен свастикой. Как мне объяснил купец в своё время, стоянка окрест этих мест была самой безопасной. Следуя из этого, молебен в одном из храмов Смоленска с упоминанием имени и места был просто необходим, а личная встреча избавила бы от множества вопросов. Во избежание подозрения в связи с язычниками я поручил заказать молебен и привести служителя культа к камню, дабы он благословил начало стройки. На следующее утро после нашего разговора ладья ушла в Смоленск. Началась моя легализация.

* * *

Возможность оценить удобство нового вида связи Пахом Ильич испытал через несколько часов после отхода ладьи в Смоленск. До сего момента самой скоростной передачей послания считалась голубиная почта. Безусловно, удобная и пережившая века, она заслуживает самых лестных отзывов, но есть один недостаток. Время общения между людьми напрямую зависело от расстояния и мускульной силы птицы, то есть скорости. А время, как известно, определяется на основе этих величин. Именно времени у новгородского гостя и не было. Пахом вышел на связь и сообщил, что его преследует судно, не иначе как с выгонцами, появившееся из притока реки совсем недавно, когда команда остановилась на отдых. Во враждебных намерениях лихих людишек он не сомневается, а так как против течения ему не выгрести, воинов он оставил мне, то ладья идёт назад. Тати совсем рядом, и помощь нужна как никогда. Время было дорого, потерять купца мне не хотелось, слишком многое было поставлено на него. Я, Савелий и ещё четыре бойца, которых отобрал сотник, спешно грузились в лодку. Прихватив свой карабин, я окинул взглядом отряд. Пара арбалетов с запасом болтов, лук, у каждого чекан и нож, на голове каска, тело защищено бронежилетом ЖЗЛ, прикрытым поверх спасательным. Пришлось пояснить, что оранжевая безрукавка удержит на воде, если случится свалиться за борт. Лодка выжимала всё, на что была способна. Вскоре мы прошли приток Хмары, Тушемли и через несколько километров заметили купеческую ладью, а за ней разбойничье судно, уверенно настигавшее свою жертву, прижимая новгородцев к берегу. Главарь татей, громадина, грудь с аршин, в помятом шишаке и в меховой безрукавке на голое тело размахивал топором, задавая темп гребле, зычным голосом подбадривал своих подельников, обхватив второй рукой рукоять руля, умудряясь правильно держать курс. Ещё два человека, под стать гигантскими размерами предводителю, стояли на носу судна, готовя деревянные крюки с верёвками. Остальные на вёслах. Навскидку их было даже меньше команды купца, но эта троица «культуристов» с лихвой заменяла десятерых.

Ильич практически достиг берега, когда мы почти поравнялись с ним. Выключив двигатель, я изготовился к стрельбе и выпустил весь магазин в сторону бандитского струга. После громко работающего мотора карабин, снабжённый глушителем, стрелял практически бесшумно. Удачно ли я расходовал боезапас, не знаю. Скорее всего, мазал безбожно, лодочка ведь ходуном ходила. Но, несмотря на все препятствия, перезарядившись, с подключившимся к работе стрелком, только и успевавшим накладывать на тетиву стрелы, плотность огня стала достаточной для безоговорочной победы. Предводитель разбойников, взмахнув руками, перелетел через борт. Одному из метателей крючьев оторвало пальцы на руке, а его подельнику пуля угодила в лоб, выбив затылочную кость вместе с мозгами. Лишившись основной ударной силы, команда на вражеском корабле ударилась в панику. Бандитский струг развернуло, и тут уже сработали арбалеты. Четыре раза я менял магазин, и последние пули впивались в борт уже безжизненного корабля, оставшегося под властью течения реки.

Когда мы на вёслах подошли к застрявшему на песчаной отмели судну Пахома, пираты не проявляли никакой активности. Слышались вопли раненых. Струг, с торчащими из бортов вёслами несло течением к новгородской ладье. Вскоре он замер, накреняясь на левый бок, зацепившись за выступающие из воды ветки давно сломанного дерева. Новгородцы даже не пытались сойти с мели, всё ещё не веря в чудесное спасение. Команда столпилась на корме, всматриваясь на скатившиеся в кучу тела преследователей.

Теперь можно было осмотреть приз. Метров пятнадцать длиной и два с половиной шириной, судно навскидку имело тонн шесть водоизмещения. Резное оголовье форштевня разбойничьего струга расщепилось, в бортах некоторые дырки насквозь, но серьёзных повреждений не было. Немного подлатать, и пяток годков ещё будет бороздить речные просторы. Подплыв к стругу, два бойца шустро перебрались на него.

– Живых больше нет! – крикнул кто-то из абордажной команды, закончив добивать раненых.

Рязанцы подобрали оружие: топоры и пару дубин, обитых железными кольцами. После этого скинули тела за борт, отчего судно качнулось, рассталось с удерживающей его корягой и избавилось от крена. При обыске струга нашли кучу коротких верёвок, мёртвую женщину, прикрытую мешками, и несколько колодок на шею – стандартный набор охотников за живым товаром, как пояснили мне чуть позже.

За это время новгородцы слезли с мели, обошли по воде корабль разбойников и пристроились рядышком. Я перелез на ладью через трофейное судно, попутно осматривая пиратскую посудину. Плоскодонка, с отвесными, источенными жуком, изрядно потрёпанными бортами и заострёнными оконечностями, не внушала доверия. Набойная ладья Пахома Ильича была куда надёжнее, массивнее, правда, уступала в скорости по сравнению со стругом, но это преимущество для меня значения не имело.

– Пахом Ильич, помнишь, я за камни тебе говорил, а ты сомневался, на чём перевозить? Вот баржа, владей.

Долго упрашивать новгородцев не пришлось. Привязав призовое судно к ладье, Ильич направил на него своего помощника, а я поздравил купца с удачным завершением боя, похвалил за сообразительность с рацией и пожелал счастливого пути. С тем мы и отплыли, но не одни. Пришлось брать с собой раненого родственника кормчего. Бедолаге угодил дротик в плечо, нанёсший серьёзную рану. Что удивительно, каменный наконечник располосовал плоть как великолепно заточенная бритва, и крови как бы не литр вытек, отчего бледный новгородец был в полуобморочном состоянии. До базы ехали, не проронив ни слова. Савелий с бойцами были под впечатлением. Украдкой поглядывали за спину, бросая взгляды то на лежащий в моих ногах карабин, то на меня. Уж больно понурым я выглядел. А в душе моей была полная пустота. Я впервые стрелял по живым людям и кого-то наверняка убил. Сразу после боя я об этом не думал. Чувство ответственности за людей, которые пошли за тобой, скрутило нервную систему в крепкий кулак. А вот сейчас, когда всё пошло спокойным чередом – нахлынуло. Нет, меня не выворачивало наизнанку, я не покрывался потом и не трясся от волнения. Я был в какой-то прострации, словно вокруг меня несуществующий мир, а всё, что я делаю, совершает кто-то иной, сидящий внутри, скрывавший до поры до времени своё существование. И если бы не случайный всплеск воды, вызвавший брызги, попавшие мне на лицо, то даже не представляю, как бы я жил со всем этим дальше. Придя в себя, я зачерпнул ладонью воду из реки, омыл лицо, бросил взгляд на карабин и подумал, что не совсем удачно выбрал оружие.

После прибытия, когда все манипуляции с йодом и перевязкой раненого новгородца были закончены, я сидел на складном стульчике у костра, как ко мне подошёл сотник.

– Алексий, что за оружие у тебя такое? Похоже на твои самострелы, а тетивы нет.

Я показал патрон от «Сайги», плоскогубцами вынул пулю, объясняя принцип действия газов, ссыпанный на кору порох поджёг, после чего предложил сделать выстрел по мишени. Рязанец замялся. Тогда я смастерил детскую рогатку из медицинского жгута и выстрелил из неё пулей. Это было более понятно, и Савелий согласился попробовать повторить выстрел. А вскоре, с моей помощью нажал на спуск карабина. Голову чучела просто оторвало. Пуля удачно попала в шест, на котором был закреплён мешочек набитый пожухлой травой, но все эти подробности были не важны. Эффект превзошёл все ожидания. Подглядывавшие за стрельбой воины уважительно загалдели, выкрикивая поздравления. С удачным выстрелом поздравил и я, а вечером, сидя в плетеном кресле на веранде попивая ароматный зелёный чай в компании Бориса, вспоминал прошедший день в средневековье.

События с пиратами поставили под сомнения мою военную подготовку. В тире я стрелял весьма метко, но в реальном бою две трети выстрелов ушли в молоко. А ведь бил менее чем с тридцати метров, и стрел в ответ никто не пускал. Тем не менее, я прекрасно осознавал, что карабин можно применить как оружие обороны всего лишь от нескольких противников. Я же умудрился столкнуться с целой бандой, и неприятности, как известно, имеют особенность только нарастать. Вывод напрашивался сам собою: нужно оружие, которое поразит врага в большом количестве за один выстрел, причём я должен был оставаться в недосягаемости для ответных действий. Автомат хорош, только где его достать? Нарваться на неприятности проще простого. С моими возможностями доступно сделать только пороховые гранаты, а ещё неплохо бы иметь огнемёт, но расстояние, на которое он выпускает струю огня, не превосходит дальности полёта стрелы из самого паршивого детского лука. Нужен совет, и желательно профессиональный, а ещё лучше обзавестись знакомыми с доступом к вооружению; не гражданскому и криминальному, а к самому настоящему, армейскому. Желания иногда сбываются, главное вести поиск в нужном направлении. В конце недели, когда я забирал в Смоленске на оптовой базе самосвал с кирпичом, позвонил Левин. Вроде как случайно он оказался на фабрике по производству окон и предложил пропустить по стаканчику, мол, выкроилось немного времени. Рассудив, что для благого дела тридцать вёрст никак ни крюк, я согласился.

Разговор касался в первую очередь денег. Появилась возможность выгодно вложиться, и меня поставили перед фактом, что практически все средства с того секретного счёта пошли в работу. Не хочу сказать, что я бы лучше распорядился деньгами, напротив, услышанный процент был сопоставим с рискованным банковским кредитом, но то, что всё произошло без моего ведома, несколько напрягало. В итоге вся беседа шла внатяжку, пока на экране работающего в кафе телевизора не пошли кадры документального фильма. Исторические зарисовки рассказывали о предании про византийский огнемёт, и тут Борис рассказал мне один случай. Оказывается, у Фирташа есть младшая дочь, которая замужем за подполковником из ВДВ. Пару лет назад, во время застолья при обмывании новых звёздочек после очередной командировки по горячим точкам, прозвучала история, пересказанная мне во всех подробностях. Суть её в том, что возле какого-то аула, почти в овражке у дороги происходила передача крупной партии наркотиков, и народу там собралось, видимо-невидимо. Наверху о сделке знали, но что-то не поделили и дали команду на уничтожение не только басмачей, но и товара. Боец подполз на расстояние четырёхсот шагов до оных и одним выстрелом из огнемёта «Шмель» зажарил всю банду.

– Представляешь, – Левин поднял указательный палец вверх, подчёркивая значимость слов, – один выстрел ракетой, и пятьдесят шашлыков. Вот тебе и огнемёт! Солдат получил медаль «За отвагу», а зять Фирташа – повышение по званию. То, что бандитов было в два раза меньше – в сводке не указали. Цифра пятьдесят была предпочтительнее. Ну, там виднее.

– Мне бы то же не помешал такой огнемёт. Сможешь достать?

– Ты уверен в том, что просишь? Ты идёшь по стопам Феди, не рано ли?

– Так как?

– Любой вопрос решаем.

На этом наше чаепитие подошло к концу. Левин быстро собрался и уехал. Через несколько дней он позвонил, сообщив, что в ближайшие два дня мне не стоит отлучаться из дома и ждать звонка с номера, который тут же продиктовал. Сомневаться в его словах я не стал, оставалось ждать. За время домашнего сидения к дому всё чаще наведывался грузовичок курьерской службы, привозя как большие, так и не очень посылки. Мною были куплены щитки для защиты рук и ног, кирасы из ударопрочного пластика, державшие удар арматурой, и наконец-то прибыли кольчуги с койфами. В последний день моего вынужденного заточения на телефон пришло сообщение: «Буду через пятнадцать минут, открой ворота». Огнемёт привёз родственник Моисея Исааковича. К трубе с ручкой прилагалась дополнительная ракета. Хотя оружие было одноразового применения (прикрепи прицел и можно стрелять), мне постарались всучить абсолютно бесполезный боезапас, неизвестно каким образом попавший к воякам. Возможность применения его как фугаса промелькнула в голове, и мне пришлось сделать вид, что так и должно быть.

На следующий день после этих событий я привёз ручную бетономешалку и переправил в средневековье. Цемент таскал весь день. Вес исчислялся в тоннах, но я боялся, что его не хватит. Поляна за камнем обросла пеньками, а вот машина перехода, на мой взгляд, работала всё медленнее, теперь приходилось ожидать открытия двери, чего раньше не было. Тут в голове всплыло условие завещания. Пять лет, наверное, это время, за которое портал накапливает энергию переноса. Возможно, своим шастанием я израсходовал её так много, что машина стала тормозить. После очередного путешествия, переместившись в своё время под Смоленск, я вызвонил Полину и рассказав о своих подозрениях.

– Необходимо сократить количество переходов, – предложила Полина, – хотя бы в два раза. Я выезжаю к тебе, как только участок «рабицей» огородят. Если что-то надо купить здесь, говори, я привезу.

Это подтолкнуло меня заказать габионы, вернее только сетчатые контейнеры из-под них. Камня и прочей гальки мы уже насобирали достаточно, так что заполнить их сможем самостоятельно, а что получается из подобной стены, земли и ежевики через несколько лет, я хорошо представляю. Договорившись обо всём, Полина согласилась забрать из Починок прочий строительный груз, приобрести несколько ручных швейных машин, запасные иглы к ним, нитки и прибыть ко мне. Создание швейной фабрики было навязчивой идеей, которой, к сожалению, не суждено было сбыться. Пахом подрядился женщин изыскать, вот и будет для них работа – рубахи шить. Только мог ли я предположить, кого привезёт купец?

Через пару дней за воротами раздался протяжный звук автомобильного клаксона. С грузовика сгружали будущую швейную фабрику, арматуру, крепления, стальные жалюзи и ролеты на окна, металлоконструкции и специальный канадский лак, который вроде бы не боится огня, и многое другое. Несмотря на обилие всякой всячины, хитом сезона стал патефон. Чудо техники пятидесятых годов заводилось ручкой. Пять пластинок с русскими народными песнями в исполнении Людмилы Зыкиной, какого-то оркестра и хора Советской армии вместе со стопкой других исполнителей, имена которых выцвели от времени. История приобретения была нелепа и случайна, Полина покупала мыло грязно-жёлтого цвета, когда к ней обратилась старушка, с предложением приобрести у неё музыкальный агрегат. Ибо в её понимании человек, скупивший весь запас мыла в хозяйственном магазине, и мыслить себя не мог без патефона. В результате счастливого случая я обзавёлся интересной вещицей, вокруг которой будут происходить весьма любопытные события. Музыкальные шкатулки были известны давно, так что, технического прорыва в истории я не совершал, посему с лёгкостью и безрассудством забрал патефон в средневековье вместе с пластинками.

За то время, пока мы занимались заготовкой строительных материалов и расчисткой территории «медвежьего уголка», в пятидесяти верстах на север, в стольном граде Смоленске происходили интересные дела. Ильич снюхался с нужными людьми. Выкупил сгоревшую год назад лавку, напоминающую небольшой домик, подремонтировал фасад и стал торговать. Изделия из шёлка снова чуть с руками не оторвали. За короткий срок Пахом стал известен как «торговец заморским товаром» и, уже имея некоторый вес в купеческом мире Смоленска, стал прощупывать почву для нанесения визита к князю. Земляки подсказали, как отыскать ключницу «первой леди», а та за две булавки устроила передачу подарка жене князя с наилучшими рекомендациями и в нужном месте. Дело происходило в лавке Пахома Ильича, куда как бы невзначай заглянула княжна, впечатлённая рассказами ключницы. Это был прецедент. Первые люди города по рынку не бродят, если что-то надо, им и так принесут, но случилось что случилось. Ильич тут же поклонился в пояс, выказал восхищение красотой да мудростью женщины и, дабы та сама в этом смогла убедиться, преподнёс зеркало, которое вскорости упаковали и унесли слуги. Уже уходя, княжна поинтересовалась, чем сможет отблагодарить, в силу своих возможностей и скромного влияния. Купец вскользь упомянул о проблеме и попросил об аудиенции у правителя, а там как карта ляжет. Для супруги князя это было сущим пустяком, но понимая, что разговор без поддержки нужного человека не будет иметь силы, на следующий день через свою ключницу свела Пахома Ильича с одним боярином из Полоцка, ближайшим другом детства князя Святослава. После чего настропалила мужа, и Пахом предстал пред очами властителя земли смоленской Святославом Мстиславичем в нужном свете (свой парень, надо помочь). В те непростые времена уважение выказывалось самым банальным способом – дарами, иногда услугой, но подарки были предпочтительнее. Князю были переданы часы от боярина из Мурманска, а от самого купца преподнесены две полосы стекла. То ли настроение у сиятельной особы было хорошее, то ли подарки понравились, но результат встречи превзошёл все ожидания. Полоцкий боярин с новым кортиком на поясе что-то втолковывал Святославу на ушко, тот утвердительно кивал, а затем подписал заранее подготовленный пергамент.

После аудиенции у князя с баржей, нагруженной камнем, битым кирпичом вперемежку с уцелевшей плинфой и кусками известняка, последовал мытарь, который должен был сосчитать душ и оценить имущество, с коего полагался налог. Дорога для него была знакома. На верхнем Соже стояли замки-усадьбы местных феодалов, так сказать, ближняя ко двору знать. Ковшары, Воищина, Колычёвское, Бобыри – везде он побывал в своё время. Тут всего-то вниз по реке на пару десятков вёрст, но даже не дойдя до причала, чиновник удовлетворился малой мздой и не поехал. Если б на телеге да по накатанной дороге на Мстиславль, он бы с радостью, а качаться два дня на лодке – увольте, возраст не тот. Но если серьёзно, всё уже давно было решено и сосчитано. Боярин из Мурманска был признан подданным князя смоленского, о чём указывала соответствующая грамота, написанная единым текстом без знаков препинания. Взятками на Руси решалось всё. Так было, так, видимо, и будет.

4. Новгородский купец и месть киевлянина

Смоленская пристань гудела. Новгородский купец, торгующий заморским товаром, давеча наделавшим столько шума на рынке города, скупал булыжники. Куна серебра за возок, наполненный камнями, размером с голову человека. Деньги на земле валяются, где такое видано было? Горожане отправляли своих детей собирать камни, подростки сколачивали ватажки и, умыкнув телегу со двора, работали на свой страх и риск, подбирая всё, что плохо лежит. Через день город облетела весть, что на торгу появились кубки из прозрачного камня, под названием «стаканы». Люди приходили, приценивались, но покупать отказывались. Те, кто не мог похвастаться богатством, использовали деревянную или керамическую посуду. Зажиточные предпочитали пить из серебра, а ценителей изящества пока не попадалось. Расстроенный Пахом выставил перед лавкой приказчика и заставил его попивать из стакана морс на виду у всех. Должного действия реклама не произвела, было продано две штуки приезжему киевлянину, и всё.

Однако события приобрели несколько криминальный оборот. Перед закрытием рынка, лавку навестил тот самый киевлянин, его заинтересовала подзорная труба. Торг не принёс результатов, однако ночью бдительная стража, прикормленная Пахомом, схватила шайку воров. Рядовой, казалось бы, случай, ан нет, в главаре бандитов Ильич опознал своего покупателя. После непродолжительного мордобоя выяснилось, что струг, использовавшийся для складирования камней, киевлянину был очень знаком. Да настолько, что когда-то принадлежал ему. Пахома пасли несколько дней, готовясь отомстить за побитых разбойников ограблением и поджогом торгового места купца. Всё ждали, когда звонкого серебра в лавке насобирается достаточно, да невтерпёж стало. С утра воскресенья, как было принято, при всём честном народе ожидалось судилище. Накануне Ильич целый вечер готовился, обдумывал речь и примерял ярко-жёлтую шёлковую сорочку с новыми, очень прочными портками синего цвета. Штаны были превосходны, только вот зачем нашивать дополнительные лоскуты материи на тыльную часть, купец понять не мог. Рубаха-то навыпуск, лоскутов с медными заклёпками не видно. Так и не придумав как выставить напоказ задние накладные карманы, Пахом Ильич затушил огарок свечи и улёгся спать. Только утром на суд Ильича так и не вызвали, судить стало некого. Киевлянин сбежал из поруба, а двое задержанных подельников скончались на дыбе при допросе.

Беда, как обычно, не приходит одна, лавку стали обходить стороной. С чьей-то подачи товар Пахома всё чаще стали называть дьявольским. Купец поначалу решил, что это происки завистливых товарищей по торгу, однако мысль эту отбросил. У монополиста нет конкурентов, есть только недоброжелатели. Для их выяснения и распространения опровергающей всяческие злые козни информации пошататься по городу был отправлен Евстафий, брат жены Ильича. Такое занятие для него было не впервой. Будучи в Бирке, шурин сумел пустить слух о караване с медью, который вот-вот придёт, после чего Пахом скупился так, что утроил свой капитал в Новгороде. Медный караван в итоге подошёл, но только через два месяца, под самый конец навигации, а ложка, как говорится, дорога к обеду. Подающий надежды на торговом поприще родственничек обладал даром моментально оценивать ситуацию и извлекать выгоду из сложившихся обстоятельств. Был незаменим в щекотливых делах, и если б не прокол с чудо-лодкой, то вообще не имел бы нареканий. Побродив по разным местам, выслушивая сплетни и всякие разговоры, вставляя своё веское слово, там, где того требовалось, Евстафий доложился о проделанной работе. Воду мутил не абы кто, а настоятель церкви Михаила Архангела, той, что была построена ещё при Давыде Ростиславиче и являлась резиденцией смоленского епископа. Спорить в одиночку с высокопоставленным церковником Ильич не рискнул. Служители Господа, хоть и не лезли в торговые дела паствы (хватало торговли зерном), однако случая поиметь выгоду с чего-то нового не упускали. Прецедентов хватало, посему решив не откладывать дело до завтра и отплыв по реке на пару вёрст, новгородец повернул на Нагать и связался по рации со мной. Решались сразу два вопроса. Первый – это поп с обрядом освящения строительства усадьбы во избежание нехороших слухов, второй – получение поддержки церкви в торговых делах. Выслушав рассказ купца о его приключениях, я предложил встретиться на верхнем Соже. Насколько удачно для меня подвернулась история с раненым, я сказать не могу, но выздоравливающий родственник кормчего с ладьи Пахома Ильича прекрасно знал, как добраться до места рандеву. Так что свернуть не в тот ручной рукав мне не грозило, да и члена команды можно было вернуть в свой коллектив с такой оказией.

Пара тюков набивного ситца и чудо механической мысли в виде швейной машинки с запасом ниток перекочевало в резиновую лодку. Она, в виде подарка настоятелю церкви, скорее всего, перейдёт в хозяйство жены священнослужителя. Через год, а может и раньше, от работы сломается игла или несмазанный механизм заклинит. При ремонте её доконают окончательно, а к тому времени меня уже тут не будет. Отцепив от цепочки золотой крестик, я помазал его клеем и прижал к корпусу. Теперь всё богоугодно, по крайней мере, я так думал.

За то время, пока мы в пути, Савелий научился управлять лодкой, и теперь появилась возможность прокатиться в качестве пассажира. Мерцающая в лучах заходящего солнца водная гладь, буквально гипнотизировала, и на меня нахлынуло воспоминание. Не удержавшись, я опустил ладонь в реку. На шлюпочной стажировке это называлось «пустить леща». Мелочь, но воспоминание о юности обрадовало меня. Много лет назад, в Севастополе, на первом курсе военного училища мы старательно гребли на шестивёсельном яле, а рулевой мичман рассказывал о флотских традициях; гребец, сломавший весло у основания рукояти, получал отпуск домой. Конечно, мысли были о доме, и мы вгрызались в весло с удвоенной силой, втайне мечтая переломить его. Боже, как давно это было, где теперь страна, которой давал присягу? А может, название страны никогда и не менялось, есть Русь, она никуда не делась. Клятва, данная СССР, равна присяге, данной Руси. Что ж, я буду защищать Родину, в каком бы времени она не находилась, во имя памяти деда, сгоревшего в танке под Брестом, во имя моих сокурсников, погибших на «Курске», во имя женщин и детей, которые с надеждой смотрят на нас, защитников Отечества. Даже строительство усадьбы для меня стояло на втором месте. Разгребая всяческий хлам на чердаке, я наткнулся на сундук с записями дяди Феди. Были там в основном его стихи, но несколько заметок о событиях тех лет, когда он регулярно перемещался, пролили некий свет на мою голову. Оценить правдоподобность исторических дат можно было лишь пережив их, а в записях к тому же, упоминались места, находившиеся рядом со мной. Этим я и решил заняться. Орда, хозяйничавшая на Руси, приближалась к Смоленску. Крупный торговый город был, несомненно, в их планах. И никто не даст гарантии, что передовой отряд разведки кочевников уже сейчас не отмечает места переправы, не высылает шпионов, пытая местных жителей и вербуя проводников. «История повторяется» – эта фраза из дневника, как краеугольный камень засела в моей голове, не давая успокоиться.

К восьми вечера мы добрались до места встречи. Тихая заводь на первый взгляд выглядела естественным творением природы, но в ближайшем рассмотрении угадывалась рука человека. То тут, то там можно было рассмотреть искусственно насыпанные дамбы, а вырытый узкий канал промеж двух холмов говорил о титаническом труде не одного поколения. Вот, каким образом из Днепра попадали в Сож. В моё время этого уже ничего нет, даже болот, появившихся в этих местах, через пару сотен лет. Оно и понятно, всему своё время. Уже сейчас от старого поселения, когда-то здесь обитавшего, осталось лишь одно напоминание в виде ушедших в землю разваленных землянок, да поросший репейником вал. Возле него, у чудом сохранившейся пристани, не иначе как выстроенной из лиственницы, стояла ладья. Отложив все разговоры на светлое время суток, мы отужинали на берегу и разместились на ночлег по своим кораблям. Ужасней ночи, чем эта, я не припомнил. Комары вились столбом, у противоположного берега квакали лягушки, по воде скользили ужи, а над головой несколько раз пролетали какие-то птицы. Естественно, утром я был не в духе и непонимание купца в работе механизма воспринимал не совсем адекватно. Тем не менее, когда Пахом в четвёртый раз правильно заправил в шпульку нитку и вторую нить с катушки вдел в иголку, мы попрощались как старые знакомые. Мой путь лежал обратно на юг, а новгородцы отправились к Смоленску.

Ночь в городе торговый гость провёл беспокойно, во сне ему являлся красномордый мужик в сапогах, поразительно похожий на настоятеля церкви Михаила Архангела. Снимая обувь, он неспешно перематывал портянки. Вместо ступней у гостя были копыта. Второй сон был ещё хуже: сбежавший киевлянин предстал перед купцом в обгоревших тряпках. На красных от ожогов руках тлели сгоревшие волосы, которые рассыпались угольками в одно мгновение, вновь отрастали, чтобы снова сгореть. Размахивая саблей, он грозился то вспороть живот, то утопить ладью, то забрать подзорную трубу, которая была в руках у Пахома. Голова татя была выбрита, одного уха не было, а на груди сверкала золотая треугольная бляха.

– Господи, спаси и сохрани, – пробормотал спросонья Ильич.

Перекрестившись несколько раз, Пахом утёр вспотевший лоб и посмотрел по сторонам. Лампадка у образа потухла, тем не менее, на ощупь он быстро отыскал выставленный с вечера ковшик с водой и, испив, вышел во двор с тревожными мыслями: «Приснится же такое, врагу не пожелаешь. А батюшка-то, с копытами, как такое возможно?»

Отойдя от сложенной поленницы дров, возле которой образовалась лужица, купец посмотрел на начинающее светлеть небо и вернулся обратно.

– Евстафий! – позвал Пахом своего приказчика.

Помощник спал, прислонив голову к мешку, в котором лежала швейная машина. Выполняя наказ Ильича беречь подношение пуще своего глаза, он не расставался с ценным грузом, так и уснул в обнимку. Что снилось братцу любимой жены, осталось для Пахома тайной, но пережитый страх надо было на ком-то выместить.

– А ну вставай, пёс. Я ужо на ногах, а ты всё дрыхнешь. Собирайся живо, к настоятелю пойдём, будь оно всё неладно.

– Не сплю, не сплю, Пахом Ильич. Мешок стерегу, всю ночь глаз не сомкнул. Как почивать изволили?

Лучше бы Евстафий и не спрашивал, купец заново вспомнил пережитый сон, по лицу пошли красные пятна. В порыве гнева Пахом на ходу замахнулся ногой, желая пнуть приказчика, но не рассчитал и, промахнувшись, упал на пятую точку. Евстафия как ветром сдуло, схватив мешок, он отбежал к двери, где замерев, поискал глазами укрытие, куда ж спрятаться? Босиком бегать по двору было несподручно, а пострадать от ног Ильича не хотелось и вовсе. Действующие лица на мгновение замерли.

– Прости, Евстафий, не с той ноги встал. Сон бесовский мне приснился, тать киевский во сне приходил, жизни обещал лишить.

– То бывает, Пахом Ильич, сплюнь через левое плечо да свечку в храме поставь.

Совет был дельным, а главное легко исполнимым, поплевав три раза, купец отправился завтракать, обдумывая на ходу, какие слова сказать настоятелю, дабы прекратились слухи о дьявольском товаре. В голову, как назло, ничего не лезло, да ещё простоквашу на рубаху пролил. Не задался день, видит бог, не задался.

* * *

Весеннее солнце стояло в зените, ласковые лучи к этому времени набрали ту силу, когда вместо приятного тепла становится жарко и люди стараются найти какое-нибудь укрытие, чтобы спустя пару часов вновь вспомнить о нём. Дежуривший при лавке монах Иннокентий освящал крестом каждого покупателя, попутно попивая холодный квас из собственного стеклянного стакана. Глиняную бутыль с напитком он взял у себя в трапезной (квас вышел замечательный), а вот стакан ему достался благодаря душевной доброте Пахома Ильича, согласившегося передать товар на исследование. Отрешённым взглядом Иннокентий поглядывал на церковную кружку, в которой в лучшие времена иногда лежал крошечный осколок янтаря, или позвякивал кусочек меди, брошенный очередным горожанином. Из этой меди монахи мастерили нательные крестики и продавали уже за серебро. Сегодня жертвовали из рук вон плохо, хотя люди заходили. Оставаясь наедине с приказчиком, Иннокентий заводил с ним разговор: то о погоде, то о церковных праздниках, затрагивая иногда житейские темы, на которые всегда хочется поговорить. Монах спрашивал с почтением, словно ученик у преподавателя, хвалил Евстафия за сообразительность, ставя его много выше хозяина. Мол, и умён и находчив, присмотреться – так и красотой Бог наделил, небось, девки вокруг сохнут, а речь ведёт, так и проповеди не читают. И прожженный приказчик поплыл, забыв, как сам таким же образом убалтывал клиентов на покупку никчёмного товара.

– Так что это за войско такое, струг разбойный побившее? – невзначай задал вопрос Иннокентий.

– Войско то называется… отр… рядок… твою нехай! Рать «Меркурий», во как.

– Наверное, и воевода у рати есть?

– А как же, боярин Лексей. А с ним сотник рязанский. Савелий с нами из Мстиславля шёл, а потом у грека этого остался.

– И как, преуспела рать в воинском деле?

– Хм-м… – усмехнулся Евстафий, – скажешь тоже, преуспела. Они выгонцев полупили, глазом моргнуть не успел. Полсотни татей было, грохот, треск, а как глаза открыл, то они уже на ладье нашей.

– Кто на ладье, тати?

– Не, меркурьевцы. Лихих людишек к тому времени ужо в реку скинули, а воевода их, значит, к Пахому Ильичу подошёл и лыбится так, словно комара назойливого прихлопнул, а не людей жизни лишил. Струг подарил, а он, новый в Новгороде, худо-бедно дюжину гривен стоит. Этот, конечно, и на треть от цены не потянет, но всё ж. О чём это я, а… вспомнил. Так вот, пожелал, стало быть, он счастливого пути, прыг в свою лодку и был таков.

– И сколько было меркурьевцев, тоже полсотни? – Иннокентий задал вопрос и в то же время как бы усомнился в правдивости рассказчика.

– Пятеро их было, в бронях оранжевых, шеломах зелёных, с самострелами, злые как черти.

– Пожрать бы чего, – вдруг сказал Иннокентий, – у тебя есть, что на зуб кинуть?

– Пирожки вчерашние, будешь?

В это время в лавку зашёл покупатель, и приказчик стал заниматься своими непосредственными делами, пополняя казну Пахома Ильича, помня о собственном наваре, и напрочь забыв о разговоре с монахом, словно и не было его.

Вечером того же дня, Иннокентий докладывал настоятелю о разговорах среди торгового люда, денежных потоках и появившемся на берегу Сожа грозном отряде «Меркурий», воины которого играючи разделались с пиратским стругом. Мало того, спасая купца, не проявили алчности, а даже наоборот, отдарились. Именно последнее обстоятельство заинтересовало церковного главу. Какой смысл рисковать жизнями, если с этого ничего не получать? Ответ напрашивался сам собою. Этих воинов добыча интересовала постольку-поскольку, так как у них стояла явно другая задача и тати оказались в неудачном для себя месте и времени. Но было и ещё одно обстоятельство, о существовании которого мало кто знал. В начале года настоятелю стало известно, что то ли в Смоленск, то ли в Киев с какой-то миссией направляется доверенное лицо патриарха. Наличие же какого-то воинствующего грека, действующего без всякой логики, только усложняло и без того сложное уравнение политических сил. Посему церковник решил перестраховаться.

– Интересно, пусть людишки Одноухого разнюхают там всё. А ежели удача будет сопутствовать, то нехай разорят гнездо бесовское. Негоже нам иметь глаза лишние в том месте, сам знаешь, кого ждём, иди с богом.

Настоятель перекрестил спину монаха, скорее по инерции, чем из чувства долга, поправил рясу и пошёл по направлению к подвалу, где сидел Пахом Ильич, обучая тощего служку премудростям работы швейной машинки.

Новгородец оказался в щекотливой ситуации. С одной стороны, после щедро проплаченного молебна об успехах торгового начинания Пахома Ильича, механического подарка, оцененного купцом в четверть пуда золота, он получил благословление своих трудов и какого-то попа в свою лавку, который должен был своим видом показывать, что бесов в товаре нет. С другой стороны, купец должен был показать, как работает механизм, и обучить с ним обращаться. Вот в этом и была загвоздка, данный в обучение двенадцатилетний служка при церкви был очень трудолюбив, но абсолютно бестолков. Ильич стал раздражителен, ученик постоянно прерывался на молитвы, отвлекался во время объяснения, шпулька с ниткой из рук подростка выскользнула и закатилась в щель, между кирпичами, которую в затемнённом помещении и найти сложно, не то что достать. С трудом выковыряли. Перенести урок на следующий день или уйти Пахом не мог, и дело было не в слове, данном настоятелю, обучить отрока. Дверь была заперта снаружи. Один раз принесли поесть, ему было на один зуб. Голод, придурок, молившийся на коленях в углу – всё бесило купца, Ильич даже хотел поколотить мальчишку, но в стенах храма не рискнул. Невдомёк было, что столь искусно разыгранный спектакль с полоумным служкой имел задачу довести психику новгородца до белого каления.

– Как там, в лавке, справляется ли Евстафий? – вслух пробормотал купец, как в это время дверь отворилась и в келью вошёл настоятель.

– Как идёт обучение, сын мой? – обратился священник к подростку.

Тот встал с колен, незаметно кивнул и замер как статуя.

– Ступай с богом отрок, опосля расскажешь.

Настоятель приблизился к Пахому, ледяным взглядом окинул купца, дождался, когда дверь за служкой закроется, и, вращая перстень на пальце, начал допрос:

– Значит, ты говоришь, что Алексий – ромей из Мурманска? Странно, не помню такого места, а почему войско «Меркурий» называется, сколько людей в нём, за что живут, как сотника зовут?

Новгородец, желая поскорее выбраться из мрачного помещения, рассказал все, что знал. А как же не рассказать, вроде как исповедь. Умолчал только о рации, потому, как не спрашивали, как связь поддерживал. И было у Пахома ощущение, как будто воли его лишили, и даже хотевши солгать, не смог бы. Выйдя на улицу, он подобно сонной мухе брёл по дороге к себе в лавку, торг давно закрылся, и Пахому остро захотелось выпить чего покрепче, да и закусить плотно не помешало бы. Харчевня была рядом с рынком, а запах гороховой похлёбки с ветчиной безошибочно указывал направление. Ноги купца сами донесли его до сего заведения.

– Много пить, много есть, – сказал купец, протягивая старую арабскую монету с угрожающей надписью: «Кто монету не возьмёт, тому смерть», половому.

Расплатившись «чёрным дирхемом», Пахом уселся за стол. Он давно желал избавиться от этой монеты, имевшей хождение только в пределах Бухары, да всё никак не удавалось. И вот, вроде как всё получилось, а радости так и не прибавилось. Было ли шумно, Ильич не понимал, словно уши заложило ватой. Может, из-за этого он и не расслышал, как в харчевне началась драка, а занятый поглощением еды не увидел, как лихой посетитель, замахиваясь доской от лавки, стоя спиной к Пахому, треснул его по башке. Бум! В глазах новгородца вспыхнул свет, возможно, были и искры, затем темнота и полное спокойствие. Очухался купец после ушата холодной воды, вылитой на него на улице, перед харчевней. Немного подташнивало, на лбу шишка, шапки и кошеля нет, рубаха из дорогого шёлка порвана.

– Хоть сапоги не спёрли, гадёныши! – высказался новгородец, вставая на ноги.

Вот и вышел обман с монетой боком. Пахом, тем не менее, всю дорогу к лавке ругал то трактирщика, то соседей по столу, а то и стражу, не уследившую драку. Не было счастья, так несчастье помогло. Ильич вновь стал отчётливо слышать, радость вернулась в его сердце, жить стало интересно и жизнь была хороша. В лавке, не ответив на расспросы о внешнем виде, он лёг спать. Кошмары его не мучили, однако под утро во сне явился настоятель храма, на этот раз сзади из умышленно проделанной дырки на рясе у священника торчал хвост с кисточкой на конце. Оный предмет подобно змее извивался и щёлкал по полу. Настоятель со злостью шипел, но подойти ближе к Пахому не мог, всё время наталкиваясь на стену из стекла, которую Ильич воздвигнул перед приходом беса. Вскоре видение исчезло, но появилась огромная улыбающаяся рожица Лексея. Прошла сквозь стекло, подмигнула и испарилась.

* * *

Незадолго до полудня, отойдя от городских причалов до первого отдыха гребцов, Пахом Ильич вышел на сеанс радиосвязи. Новгородец ретировался из Смоленска, отдав распоряжение торговать в лавке до победного конца, то есть с утра и пока не продадут весь товар. То ли ночной кошмар, то ли интуиция купца, помноженная на авантюризм, гнали Ильича прочь от города, подальше, на базу Лексея. Бывший пиратский струг, заваленный на три четверти булыжниками (больше нельзя, на волоке тяжело), с четырьмя девочками двенадцати лет, взятый на буксир, изрядно тормозил продвижение. Ветра не было, гребцы делали свою работу, а Пахому казалось, что всё стоит на месте и даже утка у берега плывёт быстрее. Изволновавшись, купец спрятался под тент из шкур и открыл сундучок с рацией.

– Лексей, Лексей, это я, Пахом. – с опаской прошептал и замер, не подслушивает ли кто?

Вообще-то услышать голос, а точнее приглушённую речь человека, на судне, идущем на вёслах, под ритм гонга, вернее бубна, невозможно. Если не бьют в натянутую на обруч кожу, то загребной подаёт команду. Под этот крик и грохот вёсел о воду Ильич сказал, что необходимо срочно увидеться, а так как разговор деликатный, то он, собственной персоной, себе в убыток спешит на встречу. Это означало, что никакого злата-серебра он не везёт, но семьдесят вёрст по реке просто так преодолевать не станешь. Значит, что-то случилось.

Наряду с этими событиями строительство у камня велось ударными темпами, уже был выложен фундамент стены и столбы из арматурных прутьев, обложенных мелкими булыжниками. Из корявых, необрезных досок сколачивали щиты, ставили параллельно друг другу между пролётами и в полуметровый промежуток между ними клали камни, заливая раствором. Таким образом, обозначили периметр. Камней, привезённых первой баржей, хватило только на это, благо речного песка – завались, и можно было использовать прибрежную гальку. Лесорубы валили лес, двое рабов, делавшие со мной доски для причала, так и остались работать на пилораме. Возле их рабочего места уже возвышалась приличная гора опилок, стружки и не менее величественная, метра в три высотой, конструкция из сохнувших досок. Вот только с возведением дома пришлось обождать, строить из сырого леса было нельзя, а запаса прошлогодних брёвен явно не хватало. Артельщики натаскали заготовки к камню с палаткой, и вскоре холм превратился в лесозаготовительный склад, отсекая обзор со стороны леса. Видя это, Савелий распорядился поставить смотровую площадку на дереве, и если бы не моё вмешательство, то так бы оно и было. В итоге первое деревянное строение с крышей стало напоминать караульную вышку, десяти метров высотой, которую можно наблюдать в местах не столь отдалённых моего времени. На вышке установили аккумуляторную батарею с ветряным генератором, а к ним подлючили прибор ночного видения и дешёвое переговорное устройство. Всё, что видел караульный, мог моментально знать сотник. Савелий же докладывал мне только в случаях, требующих немедленного решения. Караул из двух постов сократили до одного, что дало больше времени на подготовку воинства. Каждый день вперемешку со щелчками спускаемой тетивы арбалетов и лука изредка слышался звон учебных клинков да громкая поучительная речь Савелия. Меч не предназначен для парирования, рубящий удар можно сбить с поражающей траектории, но лучше уклониться, посему и звон редок. Чем выше класс мастерства мечника, тем меньше от него шума. По три часа в день рязанцы тренировались до седьмого пота, отдыхали, а затем снова брались за оружие, устраивая поединки.

– Атакуешь слева, шагай только левой ногой! Велимир, сколько раз тебе можно повторять? – кричал Савелий. – Это правило выживания в сече.

– А если два врага рядом? Я же к нему спиной повернусь.

– Рывком! Вот так! Смотри, нога проходит мимо передней в проходящем шаге, раз! Ускоряешься и рубишь. Отскок! Выпад с передней ноги, подбиваешь меч противника – и он твой. Ноги и бок у него открыты, делай что хочешь.

– Как яйцо, – сделал вывод Велимир, – разбил, съел, выкинул.

– Где-то так. Открыл, расчистил, закрыл. Щит! Щит выше!

Предводителю моего воинства за бой с пиратами я сделал подарок. Теперь один из перстней с искусственным рубином украшал безымянный палец Савелия. Как-никак командир должен отличаться от рядовых бойцов, тем более бывший сотник. Тогда я и задумался, что за птица Савелий? Сколько солдат было в сводной дружине рязанского князя? Две, максимум три с половиной тысячи. Из них полтысячи действительно дружинников, экипированных, обученных и служащих, так сказать, по контракту, остальные оруженосцы. Двадцать, даже двадцатьпять тысяч горожан не смогли бы содержать больше. Да и было ли их столько? Следовательно, Савелий – один из немногих приближённых к князю, и только великая нужда заставила его наняться охранником на ладью, да и то, скорее всего, маршрут следования совпадал. Ведь когда восемь охраняют десятерых, это нонсенс, не соловьёв-разбойников же конвоировали. А если он из рязанской знати, где все многочисленные родственники? Со временем эту загадку я думал разрешить, а пока, почему бы просто не послушать, о чём говорят люди? Выйдя из палатки, обошёл лагерь вокруг, снял пробу ухи, предложил доложить картофель. Повар уже был в курсе, что это за клубни, соглашаясь со мной, кивнул головой, и как только я отошёл от кухни, пробормотал, мол, только испортит всё, но картошку чистить стал. Вот так, за заботами прошёл ещё один день. Все ждали прибытия новгородской ладьи, и где-то ближе к вечеру с вышки раздался свист. Никак к телефону привыкнуть не могут. Так что слова Савелия: «Ладья Пахома приближается, Лось говорит, струг тянут, – я уже не слушал. Лосем звали караульного на вышке. Вместе со мной он ходил на резиновой лодке, когда мы били разбойников. Здоровый крепыш, отчего-то молчаливый, во время боя забывал обо всём и пёр напролом, за что и был удостоен своего прозвища ещё в Рязани. Раз оставался жив, значит, подобная тактика для него оправдывалась. Сотник стоял рядом со мной и ждал ответа.

– Хе, опоздал Пахом к ухе. Савелий, распорядись, чтобы разгружали баржу, заодно подъёмник опробуем.

Эту конструкцию, состоящую из двух деревянных полозьев, соединенных поперечными досками, на которых была установлена вагонетка, мы соорудили совсем недавно. Сверху с помощью блока корзину с грузом тянули на возвышенность, разгружали и аккуратно спускали своим ходом, стопор не позволял тележке слететь в воду, а ребро колеса не давало соскользнуть в сторону. Более десяти пудов не грузили, так что конструкция пока выдерживала. Промятые полозья легко было заменить, да и строилось всё это только для перегрузки песка.

По методу бурлаков с помощью каната подвели баржу к причалу, пришвартовали, после чего стали перевозить булыжники. С прибытием камней, с утра можно было возобновить строительство куска стены, защищающего лагерь со стороны реки, и хотя все прочие работы мы свернули, переквалифицировавшись поголовно в грузчиков, всё равно не успевали. Баржа дала течь ещё вчера, столкнувшись с плавунами и подобраться к ней из-за булыжников было невозможно. Разгруженный на четверть струг мы с трудом вытянули на берег, серьёзно повредив днище, и пока последний булыжник не выгрузили, Ильич не отходил от судна, охая и ахая. А уж опосля мы пошли в шатёр для приватного разговора. Купец заметно похудел, малиновая сорочка уже не облегала пузо, как при нашей первой встрече, сам он был немного рассеянным и уставшим. Но больше всего в глаза бросался лоб: шишка величиной с половину грецкого ореха. Все попытки спрятать её под чёлкой разрушал ветерок. Отсутствие головного убора надо было исправить. Была у меня про запас шапчонка, хоть и трикотажная, но для весенней погоды в самый раз. Подобные шапочки через шесть веков будут вязать девушки Туманного Альбиона, чтобы защитить головы английских солдат от пронизывающих ветров так «обожаемой» ими Балаклавы, с тех пор и название у них соответствующее – «балаклавки».

– Пахом Ильич, возьмите шапочку, вечером становится прохладно, а простудиться сейчас ну никак нельзя.

Новгородец сообразил, что к чему, принял подарок с достоинством и сразу же прикрыл увечье, ну так не простужаться же, право слово.

В шатре стояли столик, два раскладных стульчика и множество ящиков, образующих как бы дополнительные стены. Включённый фонарь, подвешенный к петельке верха, освещал всё это ярким белым светом. Комаров не было, роза ветров данного места такова, что вреднючих насекомых от реки сносит в сторону леса, а может, что-то ещё им мешает. Тем не менее, продолжительно пользоваться фонариком в пятидесяти шагах от камня я бы не рискнул, налетают вмиг. Не дав Пахому открыть рот, я указал пальцем на фонарь:

– Специальная лампа, последняя разработка наших алхимиков.

Купец явно приехал искать защиты, значит, наличие такого артефакта только убедит его в правильности решения. Если б Ильич стал спрашивать принцип действия светильника, пришлось бы наврать, мол, особо выкормленных светлячков в банку насадил, пусть проверит на досуге. Новгородец оценил лампу, потрогал пальцем и поведал мне всё, что произошло в Смоленске. О том, как сидел, словно неразумное дитя уставившись на перстень в келье у настоятеля; о том, как смог вспомнить разговор только после удара по голове, и о том, каков мерзавец трактирщик, срезавший кошель со многими гривнами. Мне хотелось добавить, что ещё были куртки замшевые импортные три и многое чего другого, но тут разговор резко переключился на другую тему. Пахом Ильич заострил моё внимание на своих снах, ибо считал их знамением чего-то важного. Аргументы у него были не убедительны, и я уже стал тяготиться подробным перечислением многочисленных случаев, когда «сон был в руку», стараясь перевести всё в шутку, как наш разговор прервал Савелий. Подойдя к палатке, попросил меня выйти к нему.

– Лодка в полуверсте от нас, парус спустили, идут по течению о двух вёслах, народу много. И ещё, Алексий, они достали щиты, а на корме несколько человек в шеломах. Это набег, если примем бой, многие лягут. Можно успеть по-тихому отойти в лес, а ночью напасть самим.

Невесело как-то мне стало, совсем невесело. Ночной бой с хорошо вооружённым противником – это не расстрел бандитов, у которых самым грозным оружием был топор и дротики с каменными наконечниками. Вот только уйти в лес нельзя. Конечно, с точки зрения тактики, напасть из засады это правильно, но тогда разрушится легенда о посланце. Что ж это за «спаситель», который заглядывает в будущее, но бежит от кучки вооружённых людей? Тут требуется не просто дать отпор, а сделать это жёстко, показательно и кроваво, чтобы при крохотном сомнении все крамольные мысли выдувало как дым из трубы. А пока что надо самому проверить, что ж там за опасность такая?

– Пахом Ильич, пойдём, посмотрим, что за гости к нам идут. Вон на ту смотровую башню поднимемся и посмотрим.

Мы забрались на вышку, купец ворчал, что в такую темень ничего не видно, но когда посмотрел в оптику, перекрестился.

– Там, – показывая рукой в сторону реки, – киевлянин безухий, из сна!

Время было дорого, план возник, пока слезал с вышки. «Змей Горыныч» – вот решение проблемы. За двести шагов до причала русло реки делает поворот, и будет прямая видимость противника. Уж в этих условиях я попаду, не могу не попасть. Бегом в палатку, вытащил ящик, прикрепил прицел на «Шмель», трубу на плечо и на причал.

– Савелий, расставь людей за деревьями, приготовьте арбалеты, остальным спрятаться, за мной никому не стоять, – сказал я, пробегая мимо сотника.

Куда прятаться, мы не отрабатывали, будем надеяться на людскую сообразительность, главное, что была команда, а значит, есть план ведения боя. Так людям спокойнее.

* * *

Луну периодически закрывали облака, но даже этого мерцающего освещения было достаточно для наблюдения за рекой. Пока я ожидал появления противника, мой мочевой пузырь готов был лопнуть от напряжения. Посмотрел по сторонам, себе под ноги, присел на одно колено, думал, пройдёт мандраж и чуть не прозевал. Напротив меня, шагах в двухстах, на пологом берегу возвышались две ели: одна рогатая, будто расколотая молнией и росшая в две стороны, а вторая нетронутая, посему вытянувшаяся вверх на четверть высоты соседней. Именно оттуда, из-за поворота реки появилась ладья. Бившие короткими движениями о водную гладь вёсла ни с того ни с сего вдруг вспенили её по бортам. Мне показалось, что меня заметили. Уж больно резво, лодка рывками пошла прямо к месту нашей стоянки. Для нападающих сейчас важна скорость, жилы будут рвать, лишь бы скорее добраться до места высадки. Внезапной атаки не получилось, и каждая отнятая у защитников секунда это не выпущенная по нападающим стрела, либо не спрятанная в землю монета, кому как больше нравится. Как же стрелять, с упреждением, без, а противник уже совсем рядом. Ах, была, не была, площадь накрытия большая, авось не промажу.

– Пуск! – крикнул я.

Выстрел заглушил мой голос, ракета полетела по направлению к ладье, и мне показалось, что она, срикошетив от воды, угодила точно в мачту. Водная гладь в мгновение осветилась огромным огненным шаром. Пламя, сжирая кислород на много метров вокруг эпицентра, испепелила судёнышко, разорвало его на куски, вгрызлось в реку и распалось. «Объёмный взрыв» – пронеслось в голове, и ударная волна в ту же секунду достигла меня. От неожиданного толчка я не то что оступился, – потерял опору под ногами, словно меня кто-то смёл огромным веником. И всё, что я помню, как неловко взмахнул руками, пытаясь уцепиться за воздух, труба «Шмеля» потянула назад, и одежда стала невероятно тяжёлой.

Я ничего не слышу, от яркого света до сих пор больно глазам, это пройдёт, это не страшно, плохо другое, взрослый человек натурил в штаны. Какая стыдоба, чувствую, как покраснел, уши малиновые. Что делать, что делать? Сейчас все увидят, и авторитет упадет до нуля. Пытаюсь вздохнуть и вместо воздуха меня обожгло водой.

В холодную реку я вошёл как топор: всплеск, бульк и разошедшиеся волны. У края причала глубина метра три, и даже если бы я встал во весь рост, то это бы слабо помогло. Спасло чудо или желание выжить. Выбравшись на карачках на берег и выплюнув остатки ужина вместе с водой из лёгких, я отдышался, упал на спину. Необъяснимое веселье нахлынуло, вынесло напрочь все мысли, голову в области висков сдавило, разум отказывался служить, сквозь смех меня снова вытошнило, и наступил покой.

* * *

– Дышит, живой! Ратибор, Лось! Несите Алексия в шатёр. Положите и бегите к лесорубам, проверьте там. Микула, Прохор, захватите верёвки, пошукайте на берегу, всех, кто выплывет, вяжите и сюда.

Командный голос Савелия вывел из ступора весь лагерь, люди засуетились, подбросили хвороста в костёр, который еле тлел. На шум взрыва прибежал Фрол со своими людьми, в руках топоры, их чуть было не приняли за разбойников, но сотник, казалось, видел всё и всех. Приказал мастеровым сесть на землю возле палатки, где прятались девочки, и не мельтешить перед глазами. Как назло, стал накрапывать дождь, грозящий перерасти в приличный ливень. Лесорубы-строители потихонечку стали возвращаться к себе, а новгородцы во главе с Пахомом Ильичом перебрались под брезентовую крышу бани.

Очухавшись, я приоткрыл глаза, неприятный привкус во рту, в ушах гудит, словно там заработали маленькие турбины. Подвигал челюстью, сплюнул – не помогло, неужели контузило, каким образом? До корабля одноухого было около ста шагов, что ж это за огнемёт такой? «Инструкцию до конца прочитать надо было», – подсказал внутренний голос. Кое-как встал на ноги и расстегнул молнию, открывая дверь перехода. Жизнь одна, показаться врачу просто необходимо, если ничего серьёзного, то вернусь обратно.

Самоуверенность сыграла со мной злую шутку, о каких таких успешных действиях против кочевников можно говорить, если даже оборона собственной базы от атаки разбойников не подготовлена. Это хорошо, что удалось потопить банду на подходе, попытались бы они напасть со стороны леса – всё, картина маслом. Артель Фрола вырезали бы мгновенно. Пахом, скорее всего, утёк бы на ладью и дал дёру. Савелия с бойцами смяли бы атакующей массой, и ничего б они не успели бы сделать. Сколько бы я смог застрелить из пистолета? Пять, может шесть, про дальнейшее не хотелось думать, приступ тошноты подкатил к горлу, еле сдержался, чтоб не вырвало в комнате перехода.

– Лёшенька, что случилось? Весь бледный, мокрый, а запах, чем от тебя несёт? – Полина помогла дойти до ванной комнаты и стала снимать с меня одежду. – Это в стирку, где так можно извазюкаться? Наверное по бабам пошёл, вот тебя в речке и искупали.

– Какие бабы, Полина. Бандиты напали, бой был. Звони Фирташу, нужен врач, до города я не доеду, скажи лёгкая контузия.

Тёплая вода из душа смывала с меня грязь и песок прошлого, заботливые руки мылили голову, стало хорошо и приятно. Вымытого, закутанного в халат меня довели до дивана. Мокрый платок на лбу и тазик на полу, в случае, если станет тошнить, в таком виде меня и застал приехавший с зятем Моисея Исааковича врач. Пока доктор, в сопровождении Полины отправился мыть руки, Лёня поинтересовался, что случилось.

– Из «Шмеля» стрелял по плоту, да так, что в реку свалился.

– Ну, ну, мне-то можешь не заливать, тут речка шестьдесят метров шириной, на таком расстоянии тебя бы сдуло от взрыва.

– Вдоль реки стрелял, – соврал я.

– Лёха, зять у меня человек правильный. Никому не пытается понравиться и никому не старается угодить. С дерьмом общаться не будет, даже за хорошие деньги, посему и живёт бедно. Так вот, насчёт тебя он предупредил, что добрым делом ты занят, и просил помогать по мере возможности, но всему есть предел. Не хочешь говорить правду – не говори. Но если дураку доверить гранату, то он себя ею и подорвёт.

Подобное сравнение несколько обидело меня, но крыть было нечем, да и доктор уже входил в комнату к больному. Леонид пожелал выздоравливать, просил звонить и пошёл к автомобилю дожидаться врача.

Неделю отлёживался, глотал витамины, пил какие-то настойки, в общем, набирался сил. Два раза приезжал эскулап, мерил давление, смотрел зрачки, заставлял выполнять упражнения на координацию движений, оставаясь мною очень доволен, да хвалил Полину, которая презентовала ему сумку неотложной медицинской помощи, нашпигованную современными препаратами. На восьмой день моего заточения я стал собираться в дорогу, пора было навестить базу в «Средневековье». На машине съездил в Хиславичи, купил в кондитерской огромный торт «Наполеон», девочкам пакет ирисок и, взяв из подвала амфору с кагором, отправился навещать свой отряд. Чудесное выздоровление, сухая одежда, всё должно было вызвать вопросы, на которые мне бы не хотелось отвечать, но деваться некуда, не оставлять же начатое на полпути.

Выйдя из палатки, я попал под дождь, да такой, что через минуту пожалел об отсутствии дождевика. Вымокнув достаточно, чтобы не вызывать расспросов, я решил позвать Савелия, как в это время небо осветил разряд молнии, будто трезубец Нептуна, вынырнув из облаков, ударил в землю.

– Савелий! Где все?

Первое слово прозвучало громко, а вот остальное скрыл грохот грома. Сотник уже спускался с вышки и чуть не слетел с мокрой лестницы.

– О, Алексий, быстро ты очнулся, грешным делом подумал, Богу душу отдавать собрался. – Сотник улыбнулся, но было видно, что застать меня на ногах он не ожидал.

Восстанавливать статус-кво «посланца хранителей» надо было немедленно, повернувшись к воинской палатке, показывая на неё рукой, отдал приказ:

– Собери всех, кроме караула, немедленно.

Сотник пронзительно засвистел, собирая рязанцев, а я тем временем, заглянул в палатку, где разместились дети. Приехавшие с Пахомом девочки жались друг к дружке, боясь высунуть нос за полог. Их никто не обижал, обещали накормить, но, выходило, что не до них теперь. Юные создания напрочь отказывались вылезать из-под крыши, опасаясь грозы, и только предложение испробовать заморские конфеты, позволило переселить их ко мне. Ириски, маленькие коричневые параллелепипеды посыпались на столик. Они были без обёрток, но для детей, никогда в жизни не видевших ни сахара ни карамели, это было сокровище.

– Держать во рту, пока не растает, – сказал я, взял конфету со стола и, сунув себе в рот, грозно добавил: – Съесть все, иначе отсюда не выйдете.

Посмотрев, как четыре маленькие ручки потянулись за лакомством, подхватил амфору с вином, мощный фонарь и отправился к отряду.

Воины во главе с сотником уже сидели в палатке, все семь человек. Ещё когда мы стояли у вышки друг против друга, я успел окинуть взглядом Савелия и теперь мог сравнить. Кажется, особых перемен в нём не произошло. В минуты раздумий он всё так же сдвигал свои выгоревшие брови, на одной из которых не зарастала короткая проплешинка, оставшаяся от давнего боя на стенах Рязани. По-прежнему через плечо в тёмно-коричневых ножнах у него висел меч, а правую руку защищал широкий кожаный напульсник. И только прищуренные глаза затаили за это время в своей глубине настороженность и звериную беспощадность. У каждого есть изъянец, потому что грех и жизнь – брат и сестра. И если от чужого глаза можно его скрыть, то от своих людей никогда. Харизма возросла, вот, что изменилось.

– Подведём итоги. Сегодняшнее нападение показало, что нам по силам одолеть любого противника, если он движется по воде, но не факт, что когда враг будет на суше, мы с ним легко справимся. В общем, сработали мы хорошо. Не думаю, что лихих людей возле нас так много и что в ближайшем будущем можно ожидать повторной атаки. Тем не менее, обезопасить себя надо. Среди нападающих Пахом Ильич опознал некоего безухого киевлянина, который пытался ограбить и сжечь его лавку в городе, значит, неспроста он появился здесь. Посему, режим несения службы оставим прежний, однако уделять особое внимание одиночным путешественникам. Любителям просто причалить, поглазеть и языком почесать тут больше не место: среди них наверняка шпионы. Вся торговля до ворот. Вопросы, предложения будут?

Воины зашевелились, обдумывая сказанное, их взоры устремились к сотнику, что он скажет. Выдержав паузу, Савелий указал пальцем на сосуд и поинтересовался, что в нём.

– Вино там, кагор, как раз запас на подобный случай, – ответил я, передавая ёмкость самому младшему из бойцов. – Велимир, наливай в братину, горло совсем пересохло. Да ещё это купание, будь оно не ладно.

Принцип раскупоривания моих амфор рязанцам был уже знаком, так что сложностей не предвиделось. Вино цвета крови пенилось, лилось в кубок, наполнило его до краёв, и потрясающий аромат перебил все запахи воинской казармы. Собравшиеся стали не столько обдумывать мои слова, как шмыгать носами. Не сразу, посмотрев то на сотника, то на меня, кто-то толкнул Велимира в бок.

– Выстроить стены и держать оборону, место хорошее, с трёх сторон густой лес, всадники не пройдут. Мне здесь нравится, – высказал своё мнение самый младший, отпив и передав братину следующему.

– Справа обрыв, яр почти отвесный, дно усеяно камнями, там ладью не провести, днище расколет. Слева по реке кустарник у самого берега, даже если высадятся, идти будут к причалу, на подходе посечём стрелами. Стену нужно двумя башенками у ворот усилить, а на склоне колья вбить. – Кубок пошёл по кругу и достиг сотника.

– Лес это хорошо, это друг, но и враг одновременно. Захотят, подпалят деревья, за день задохнёмся. Тут дожди через каждые шесть дней, пожара особого не будет, но нам хватит. Лес на сто шагов надо вырубить, чтоб даже пней не оставалось. Но я о другом хочу сказать. Сидя за стенами – ворога не одолеть. Хотим победить – надо наступать. Рвать супостата на стоянках, как волки, укусил и отошёл, бить ночью, устраивать засады. Мы зачем к Святославу Мстиславичу шли? Рать собирать, землю Рязанскую освобождать, али забыли, что по костям жён наших кочевник лютый ходит, детей малых в полон гонит. Прости меня, Алексий, но если ты решился отсидеться за стенами крепкими, нам не по пути. Оружие чудесное тебе не поможет, уж как стены града нашего велики и прочны были, в шесть дней пали, а этого места и дня не удержать. – Савелий отпил вино, вытер рукавом рот и передал братину мне.

– Есть резон в словах твоих, сотник, да только клятву ты мне давал служить Руси верно. Крепостицу, с тобой или без тебя достраивать будем, это не обсуждается. Камня, к сожалению, мало, тем не менее его хватит закончить арку у причала, и с укреплениями я согласен. Поднимем высоту всех стен на аршин, а башенки из поленьев и глины сделаем. Теперь о твоём желании. К князю можешь не идти, это последний год его жизни и мысли его о киевском престоле, а не о далёкой Рязани. У Святослава своих забот полон рот. Рязань уже не вернуть. Нет её, сгорел город дотла, и дружину тебе никто не даст. Врага будем бить здесь, на этой земле. А вот сиднем сидеть, как ты говоришь – не выйдет, так что нам по пути. Многое мне известно о вороге лютом, даже когда и где он двигаться будет. Путь его и через нас пройдет, как реки схватятся льдом, так и поползут их тысячи. Через Смоленское княжество может пройти почти тумен. Конечно, не сто сотен кочевников, а около трёх, может пяти, тысяч точно. Хотя зимой мало еды, опыт последних лет показывает, что всё ж таки передовой отряд в состоянии проскочить по замёрзшим рекам до тридцати вёрст в день. Причём без особых забот. Обоз такого войска существенно отстаёт, а значит, подкрепления у них не будет и нам надо справиться с тысячей или двумя. Отвернём орду от Смоленска, войска Бату навсегда забудут про Новгород, а значит, Северная Русь уцелеет.

– Это как же десяток десять сотен одолеет? – не сдержавшись, спросил Велимир, получил локтём в бок и замолчал, склонив голову.

Не принято старших перебивать, но уж больно этот вопрос у всех на языке крутился, нашёл слабину и вырвался. Что мне было ответить? Рассказать о том, что я случайно прочёл записи своего дяди, где сообщалось о каком-то крупном отряде, как он решал эту проблему и как еле спасся? Нет, это выглядит смешно, но кое-что поведать можно.

– Кочевники будут двигаться к Днепру, двумя или тремя отрядами. Через нас будет проходить головной отряд, первая тысяча, самые лучшие. Обоза практически нет, идут двуконь. Как вы знаете, без сна они обходиться не могут, к вечеру выбирают открытое место, где можно попасти лошадей, и становятся лагерем. Это открытое место в трёх верстах от нас. От стоянки в направлении будущего маршрута обязательно высылается разведка. В их случае – это дальше по реке. Её надо будет перехватить и истребить кроме одного человека. «Счастливчик» доложит, что попали в засаду. Что бы на месте врагов сделал ты, Велимир?

– Собрал бы всех и перебил засаду, – не поднимая головы, как бы под нос пробурчал самый младший.

– Будем надеяться, что тысяцкий будет постарше и пошлёт небольшой отряд конных лучников. Мы не будем стоять на месте и двинемся им навстречу. – Я достал карту местности, снятую с воздушного шарика, стилизованную под старину, и указал точку, где мы будем находиться.

– Вот отсюда, уничтожаем противника. Если у вражеского командира варят мозги, а иному вряд ли доверят тысячу, то атаковать он больше не будет. Дождётся утра, пошлёт донесение, что нарвался на неприятеля, проведёт основательную разведку и, возможно, попытается атаковать всеми силами. По берегам реки непроходимый лес, значит, наступать будет по льду, ширина реки больше ста шагов, в атаку пойдут все, кроме резерва. С помощью одной придумки мы сильно проредим атакующих, а когда они выйдут к крепости, уничтожим их. Остаётся перебить оставшихся в лагере, а как это сделать, пока не знаю. Повторно выманить их не удастся. Так что либо назад отойдут, либо пойдут другой дорогой. Будем думать после окончания боя у крепости и надеяться на чудо.

Закончив речь, я посмотрел на присутствующих и остановил взгляд на Савелии. Из всего отряда только он мог дать дельный совет, исходя из своего военного опыта.

– Чудес, Алексий, не бывает, есть удача. А она улыбается только тем, кто заранее всё планирует, а не бросается в бой, надеясь на авось. Это мне в своё время Евпатий говорил, воевода от Бога. Зело удачлив боярин был, думу свою так же рассказывал, всё на песочке прутиком малевал, камешки расставлял, прямо как ты. Только до холодов дожить ещё надо, к тому времени, может, и надумаем чего.

Сотник взял кубок, допил вино и поставил возле карты, вроде как завершил совет. Не хочет смириться Савелий, что не он старший, ну да хрен с тобой, золотая рыбка, у каждого свои задачи и свои цели. На данный момент они у нас совпадают, дальше, как говорят в Одессе, «будем посмотреть». Однако нельзя уступать. Последнее слово должно быть за мной.

– Выжившие тати с утопленной ладьи есть?

Микула со своим дружком Прохором ходили по берегу в поисках выплывших, даже верёвку с собой прихватили, да всё без толку. Они и поведали мне, минуя сотника, что на их берегу никто не показался, а на противоположном видно не было. Савелий встревать не стал, вопросов больше не было, пора было закрывать совещание.

– Всем спасибо за службу, свободны.

Встал, отряхнул прилипшее сено с брюк и вышел на свежий воздух, дождь, к концу нашей беседы уже закончился, и лишь редкие капли стекали по натянутым тросам палатки. Климат в этой области России довольно мягкий, но туманы и частые дождики, так любимые рыбаками, мне не нравятся. Житель Севастополя, привыкший к особенностям проживания у моря, попав в среднюю полосу, чувствует себя немного дискомфортно, пока не закончится акклиматизация организма. Мои же шастанья, туда-сюда, видимо, давали какой-то сбой в его настройке, и вечерами меня знобило. Тёмные кучевые облака, принёсшие непогоду, уходили на север, луна освещала лагерь, и в это мгновенье мне показалось, что рядом с палаткой мелькнула тень.

Когда в темноте зрение подводит человека, на выручку приходит слух. Постояв пару секунд, стараясь не дышать, вслушивался, анализируя малейший шум. В палатке бойцы обсуждали греческий огонь, спаливший ладью, в костре потрескивали догорающие поленья, на караульной вышке боец громко испортил воздух, стоп. Возле походной бани шорох, точно, это шаги, кто-то крадётся и очень старается ступать тихо. Бегом к бане, успеть разглядеть, если удастся, задержать лазутчика. Вот, что значит забыть об осторожности и тайне вкладов, тьфу, планов.

– Итить твою…ать! – с долей досады, голос Пахома огласил окрестность.

Подбежав к нему, увидел купца стоящего на четвереньках, который так спешил остаться незамеченным, что не разглядел натянутого троса. Результат налицо.

– Сколько верёвочке не виться, конец всегда найдётся. Поднимайся, Пахом Ильич, разговор у нас с тобой назрел. Жить или умереть, будет зависеть от искренности сказанного, – сказал и вытащил из кобуры пистолет.

– Э-э… по нужде вышел, а тут это, вот я и того, – Оправдывался Ильич, показывая на верёвку. При иных обстоятельствах можно было и поверить, но не сейчас. Слишком много совпадений.

– Пахом Ильич, ты руки за спину заведи, дабы я видел их. Ага, вот так, за поясок. Пошли потихоньку к шатру моему, там и поговорим.

Зайдя в палатку, я увидел забавную картину. На раскладном столике лежала одинокая ириска, так сказать повод для девочек не покидать уютного убежища, освещаемого фонарём. Вроде и конфеты все съедены, но условие-то до конца не выполнено. Восемь глаз смотрят на коричневый брусочек, руки тянутся, желудок требует, но разум запрещает.

– А ну брысь отсюда к костру, подкиньте в огонь дров, ждите меня там. – Стоя в пол-оборота к купцу, проводил взглядом стайку девчонок, бегущих к догорающим углям. Я так и не узнал их статус, рабыни или вольнонаёмные, не до них сейчас.

– Присаживайтесь, гражданин Пахом Ильич. Или как вас там называть?

Фраза, взятая из известного кинофильма, не произвела на купца должного впечатления, похоже наоборот, придала тому уверенности.

– Лексей, ты что, головой ударился? Какой такой гражданин? Почто перед людьми позоришь, руки за поясок, может, ещё, куда их засунуть попросишь?

Тон новгородца попахивал откровенной дерзостью, почти хамством. Сломить волю подозреваемого, пойманного так сказать «не отходя от кассы» с наскока не получилось, придётся методом кнута и пряника.

– Молчать! Слушать! Отвечать, когда спрошу, – сказал резко, глядя в глаза и направив пистолет в лоб, левой рукой достал нож, может, так поймёт, что шутки кончились. – Только что ты подслушивал у воинской палатки. Тебя заметил и опознал часовой на вышке, о чём и доложил. Вопрос первый – кто дал задание подслушивать на совете? Или ты мне не всю правду рассказал про подвал церковный? Отвечать!

Новгородец несколько раз моргнул, улыбнулся, сообразил, что не к месту, и выдал целую историю.

– Лексей, любопытство это всё моё, я как своё имя услыхал, так и стал прислушиваться. А как о Новгороде узнал, ноги идти отказались, помочь захотел в деле твоём, город свой от врага спасти. Это ж получается, что зря мы серебро на откуп отдавали. Поверили степнякам, а они вон как. Мало им Торжка, нехристям! Ежели что надо, ты только скажи, всё сделаю, живота не пожалею. Поверь мне, Лексей, вот тебе крест, детишками своими клянусь, не было никакого умысла, мы ж с тобой эти, «копанёны». – Пахом достал нательный крест, поцеловал и несколько раз перекрестился.

– Компаньоны правильно говорить, француз… франки так называют сотоварищей, которые дела торговые вместе ведут, с капиталом общим. Влип ты, Ильич, по самые помидоры. Тайну подслушал, знаешь много. Два пути у тебя есть, либо – со мной, до победного конца, либо – на тот свет. – Понятным всем жестом показал движение ножа по горлу.

– С тобой, Лексей, с тобой. Не за страх, не спужался я, Новгород сберечь хочу. – Пахом снова перекрестился, и уставился на меня, ожидая ответа.

Легко как-то всё получилось, закрепить бы вербовку. Припугнуть, так бестолку. Вот бы детишек его в заложники, так содержать их негде, да и неспортивно это, чай не террорист с Дубровки. Впрочем, можно схитрить.

– Вот что, Пахом Ильич, есть у меня специальное снадобье. Как только ты его съешь, после этого никто тайну нашу не сможет узнать, даже под пыткой лютой. Штука эта на два года рассчитана, каждому по половинке, получится, что год у нас есть. А по истечении года тайна уже перестанет быть таковой.

Достав из кармана брикет гематогена и надавив ножом по нему, разделил на две части и съел свою половину. Купец взял свою долю, понюхал, прожевал и высказался:

– Ух ты, сладкая. А есть ещё? Тайну закрепить.

– Закреплять не надо, средство сильное, но очень опасное. Перебор, и всё, каюк. Хочу тебя тортом с чаем угостить, лучшего закрепления не придумать. Будешь торт?

Пахом покрутил ладонями, мол, не откажусь, пробовал ли он торт, не знаю, но то, что предложили съестное, догадался. Распаковав коробку с «Наполеоном», горячий чай был в термосе, мы устроили чаепитие. Новгородец облизывал пальцы, умудрился прикусить язык, пытался запомнить рецепт приготовления сказочного кушанья, поведал мне, что пирог с привозным изюмом, который раз в жизни готовила его жена, вкусен, но в подмётки не годится многослойному «Наполеону». Ещё раз расспросил про торговца, привезшего кушанье, и, получив с собой кусок, завёрнутый в пергаментную бумагу, успокоился. Пожелав спокойной ночи, мы расстались, утро вечера мудренее. После завтрака Ильич должен был отправляться обратно в Смоленск, где в кузнечном ряду сделать необычный заказ: трёхлучевую железную звезду, с вертикальным острым шипом посередине. Необычность состояла в том, что количество звёздочек было пять тысяч. Зачем изобретать велосипед для борьбы с конницей, если это уже давно сделали до тебя. Какая-то светлая голова в Древнем Риме, а может и такой же, как я, пришелец из будущего, для противодействия слонам Ганнибала придумал доски с большими гвоздями. Задумка сработала, и Сципион остановил «танки» Карфагена. Так почему бы не воспользоваться опытом древних против монгольского отряда? Я засыпал, надеясь, что мне приснится что-то хорошее или хитрый стратег, который расскажет, каким образом разгромить отряд кочевников.

5. Большая политика и приключения Пахома

Утро светит ярким светом

Стены старого кремля,

Почему же люди летом

Не несут пожертвования?

Примерно такую песенку напевал про себя настоятель церкви Михаила Архангела. Паства жертвовала скудно, но руководство церкви никогда не делало основную ставку на подобный источник дохода. Даже оказание различных услуг религиозного характера не было так важно, как коммерция. А именно, торговля хлебом, вот что питало серебром вместительные сундуки храмов. Однако этот постоянный ручеек прибытка стал неумолимо слабеть. И дело было далеко не в падении урожайности. Такое периодически случалось, и, как правило, сопоставимо возрастали цены, выравнивая баланс, и всё было бы как раньше, если бы не сокращения посевных площадей. Нехорошие слухи с востока гнали не только горожан с насиженных мест, но и смердов. Иными словами, капитализация смоленской епархии пошла вниз, а вслед за этим стал сокращаться бюджет, обрубая финансирование второстепенным проектам. Люди не перестали думать о Боге, просто мысли о райских кущах всё слабее подкреплялись звонкой монетой. Не понимали прихожане, что на голодный желудок священнику может не хватить сил донести молитвы в уши Создателя. Деньги были нужны как никогда, проклятый князь костью в горле стоял у настоятеля. После захвата Смоленска Святослав Мстиславович железной рукой правил в княжестве, обновил стены города, увеличил дружину, дал льготы кирпичных дел мастерам, передушил заговорщиков, но ничего не дал храмам. «Полоцкий выкормыш», так называл настоятель князя, в очень узком кругу единомышленников. Может, и остался жив священник, только благодаря тому, что круг этих друзей состоял всего из трёх человек. Ровно год назад, в такой же солнечный майский день, из далёкой Византии прибыл тайный посол с письмом. Сообщение было ужасающим, Рим намеревался раздвинуть свои католические владения на восток. Четвёртый крестовый поход показал истинные намерения папского престола: вместо борьбы с сарацинами армия воинства Христова разграбила Константинополь, столицу ненавистной Риму Византийской империи. С благословения понтифика Иннокентия III крестоносцы лили кровь своих братьев-христиан как воду, вывозили православные святыни, устанавливали новый мировой порядок, в котором иной вере места не было. Смоленское княжество, по плану, попадало в сферу влияния Ватикана. Настал вопрос фактического выживания, так как со стороны степи двигалась ещё одна смертельная опасность – монгольские орды. И если угроза с запада была фатальна на примере Византии, то с восточным противником ещё можно было как-то договориться. В угоду сохранения паствы церковь уже попрощалась с государственной независимостью, и приняла решение остановить нашествие католичества на Русь, путём интеграции в сообщество восточных завоевателей. Вот там-то и нашёл поддержку настоятель. Доверенное лицо, выбранное из единомышленников, отправилось к Бурундаю, в ставке которого было заключено соглашение, по которому темник обязался сохранять православную церковь, не препятствовать священнослужителям в их занятии, беречь храмы, не отбирать земли в Смоленском княжестве. В качестве ответных действий было обещано открыть ворота города при приходе монголов и помочь составить перепись населения. После захвата княжества кочевники пообещали поход на Польшу, что окончательно снимет вопрос о католическом влиянии на востоке. В конце концов, Бурундай сдержал обещание и вторгся в Польшу, однако мог ли тогда предполагать посол, что почти через триста лет в одна тысяча шестьсот одиннадцатом году, словно в подтверждение пословицы о посеянном ветре и её урожае, именно его Петропавловский храм будет превращён поляками в костёл. Ставленнику Византии было жалко русский народ, стонущий под пятой завоевателей, но интересы церкви были превыше всего. Апостериори подсказывало – выжить любой ценой. Цена в данном случае была – предательство.

Настоятель посмотрел на икону, опустился на колени, что редко позволял себе, прикрыл глаза и осенил себя крестным знаменьем. Всё происходило по велению души, в подобные моменты священник отрешался от окружающей действительности, впадал в состояние блаженства и единения с чем-то больше, чем весь мир. Он чувствовал, что Бог рядом, видит и слышит его, испытывает боль и страдания, радость и восторг, точно так же как и он сам.

– Всё ли я сделал для сохранения церкви нашей? Подскажи мне, Господи. Сомнения одолевают меня, тысячи душ хочу погубить невинных, во сохранение зерна веры нашей православной.

Настоятель открыл глаза, в состоянии молитвенного экстаза слёзы потекли по его щекам, и не заметил подслеповатый священник, как замироточил лик Иисуса.

После дневной обедни в келью настоятеля постучались, прибыл Иннокентий, в грязной, в нескольких местах разорванной рясе, без головного убора, видно было, что торопился о чём-то сообщить и не успел привести себя в надлежащий вид. Порядок в облачении в стенах церкви был строжайший, и подобный непотребный вид мог привести к суровому наказанию, но видимо весть, которую принёс помощник, того стоила. Настоятель вспомнил, что отсылал две седмицы назад Иннокентия к одноухому киевлянину с целью прощупать некого мурманского боярина, так некстати нарисовавшегося в свете недавних событий.

– Говори, сын мой, что случилось? – ласково сказал церковник.

– Киевлянина и его людей больше нет, батюшка. Всех сжёг огонь. Безухий разведал место стоянки Алексия, как начало смеркаться, мы на ладье поплыли туда, двадцать человек, столько лихих людей смог собрать в Мстиславле твой верный Аристарх. Я был с ними почти до конца. Перед поворотом к стоянке Аристарх предложил мне высадиться на берег, для того, чтобы зайти с тыла с двумя его лучшими ратниками. Как только мы стали пробираться через кустарник, раздался страшный грохот и ладья окуталась пламенем.

– А где сам Аристарх? – перебил Иннокентия настоятель.

– Он, он только успел произнести два слова: «Греческий огонь». Кусок весла проткнул его насквозь. Потом сверкнули молнии, и начался дождь. Тело Аристарха никто не найдёт. – Иннокентий перекрестился и склонил голову, наказания за невыполненное задание было не избежать, но вины за собой он не чувствовал.

– Ступай переодеться, отдохни, после вечерни будь у меня.

Настоятель присел на лавку. Он уже и думать забыл про какого-то пришлого Алексия, однако придётся вновь всё проанализировать.

«Всё не так, – стал размышлять священник, – какой к дьяволу греческий огонь, бывает и шар-молния сжигает дом. Хотя Аристарх служил у кесаря, мог и узнать. Тогда беда, такое оружие доверяется начальнику очень высокого ранга. Комесу, иногда гекаконтарху, если уж совсем припечёт. А если Алексий прислан из Никеи? Вот это уже интересно, надо будет понаблюдать за ним. Много с ним неясно, какие-то механизмы приволок с собой, зачем так позиционировать? Сидел бы тихо и сопел в две дырочки, так нет, дом каменный строит, точно ромей, славянин бы построил из дерева. Знать о наличии и месте проживания соглядателя – это уже наполовину обезвредить его. Что думать о комаре, когда грозит пожар в доме, князь Смоленска – вот главная заноза. Время дорого, нужно снова собрать ватажку из недовольных правлением Святослава людей, вооружить, обучить, содержать их, наконец. Серебро, как же нужен этот металл, как раз тогда, когда его нет».

Мелодичный перезвон с колокольни прервал размышления настоятеля, немой звонарь Герасим опробовал новые, только что привезённые колокола. Круглый сирота, потерявший дар речи при виде гибели своей матери, Герасим скитался с паломниками слепцами. От города к городу, от монастыря к монастырю. В Смоленске жестами объяснил прежнему звонарю, просьбу подняться на колокольню и подёргать за веревки. Шестидесятилетний дед смилостивился и разрешил ударить в колокол один раз, было это на следующее утро после Пасхи. Так и появился ученик звонаря Герасим при церкви. С тех пор прошло десять лет, немой немного усовершенствовал крепления канатов в звоннице, приспособил дощечки и стал играть музыку. Не зная ни одной ноты, не имея возможности произнести ни слова, Герасим играл произведения на главном и средних колоколах. Импровизировал, мог повторить перезвон через несколько дней после его исполнения. Настоятелю нравилось, люди были в восторге. Вот и принял решение священник приобрести новые, маленькие колокола, размеры которых несколько раз немой показывал руками. Было у Герасима два сокровенных желания, о которых он часто думал, первое – собрать весь город перед колокольней, на которой он исполнял перезвон, второе – снова научиться говорить.

Ой, полным-полна моя коробушка,

Есть и ситцы, и парча.

Пожалей, душа-зазнобушка,

Молодецкого плеча!

Выйди, выйди в рожь высокую,

Там до ночки погожу,

Как завижу черноокую —

Все товары разложу.

Цены сам платил немалые,

Не торгуйся, не скупись.

Подставляй-ка губки алые,

Ближе к молодцу садись!

Вот и пала ночь туманная,

Ждёт удалый молодец…

Чу, идёт – пришла желанная,

Продаёт товар купец.

Катя бережно торгуется,

Всё боится передать.

Парень с девицей целуется,

Просит цену набавлять.

Знает только ночь глубокая,

Как поладили они…

Распрямись ты, рожь высокая,

Тайну свято сохрани!

Новгородский купец в шестой раз заводил патефон и слушал песню, так близкую его сердцу, под названием «Коробейники». Ах, какая песня, прямо про него поётся. Шестнадцать лет назад, торгуя в лавке отца, Пахом познакомился со своей будущей женой. Ну и что, что супружницу зовут не Катя, и после знакомства не было ржи, но всё остальное-то было. Тоска охватила Ильича, захотелось домой, к жене, детишек повидать. Старшей доченьке Нюрочке уже четырнадцать годков скоро, копия Марфы растёт. Такая же красавица будет, очень любит монетки считать, монеток немного, несколько булгарских пуло и парочка византийских, но всё сложено в деревянную шкатулочку, которую купец сделал сам и подарил дочери. Бывало, сядет Нюра на колено, откроет свой заветный сундучок и рассказывает – на эту денежку куплю платье красное, на эту сапожки, а на эту лавку торговую – радуется сердце отцовское, душа поёт от воспоминаний. Годы, конечно, неумолимо бегут вперёд, и будущим летом пора сватов принимать, но образ дочери запомнился именно таким. Лексей, узнав о девочке, перед отплытием просил передать от себя подарок: мешочек монет круглых и парсуну, им нарисованную. На рисунке сам Пахом Ильич на фоне ладьи с командой, как живые. Пусть, мол, играет дочурка, батьку вспоминает. Хороший у него компаньон, дай Бог ему здоровья.

– Скоро Смоленск, вон камень приметный, к закату будем в городе.

Громкий голос кормчего прервал идиллию Ильича, пришлось прятать патефон в рундук и думать, как ловчее уговорить кузнецов сделать скидку на звёзды шипастые. Сорок шесть пудов железа, это не шутка. Пусть изделия из самого паршивого материала, не булат же, однако цену заломят наверняка несусветную. Будет ли столько гривен расплатиться? В Новгороде этот вопрос решился бы мимоходом. Коваша, Ижорка, Суйда – не просто названия рек, в болотах этого междуречья добывают руду, и дефицита опарошного железа нет, а вот, как обстоит с этим делом в Смоленске, купец не представлял.

К причалу подошли ровно перед закатом, разгружать практически ничего не надо, струг остался на починке у компаньона. Товара для Смоленска Ильич почти не привёз, пара кубов досок, коробка с иголками, платки с цветами и с десяток амфор с вином не в счёт, старые запасы еще не распроданы. Оставался груз для Новгорода, так чего его разгружать, если завтра снова в путь. Купец сошёл с ладьи, перехватил поудобнее сундук с патефоном и зашагал по направлению к своей лавке. Ценный груз Новгородец никому не доверил нести, хочешь что-то сделать правильно – делай сам.

«Вот и пала ночь туманная, ждёт удалый молодец, чу, идёт – пришла желанная, продаёт товар купец», – напевая под нос куплет понравившейся песни, Ильич зашёл в дом-лавку. За стойкой, при свете двух лучин, Евстафий палочками отмечал количество проданных вещей. На восковой поверхности пластины рисунками были обозначены товары, которые продавались в лавке. В случае продажи стакана возле рисунка, усечённого снизу треугольника ставилась палочка. Подобную бухгалтерию Пахом придумал сам, было очень удобно, когда много предметов торга и запутаться очень легко. Вводить ценники пока не решался, хоть и советовал компаньон, ибо сам процесс разговора во время сделки Ильичу очень нравился. Да и знал он весь свой товар наперечёт.

– Пахом Ильич! Слава богу, объявился, – Евстафий отложил восковую дощечку в сторону, – я уж начал подумывать, что оставил ты меня здесь навсегда. Вот сегодня трубу подзорную продал и три пары стекла для глаза. Мойша-аптекарь купил, зело радовался, только перед твоим приходом ушёл.

Пахом прекрасно помнил аптекаря, тот приценивался к стеклянным изделиям ещё перед его отъездом, и тогда к консенсусу они не пришли. Наверняка Мойша выждал, пока жадный купец уедет, и решил попробовать договориться с его приказчиком.

– И много сторговал?

– По номиналу, Пахом Ильич, трудно с ним торговаться, два раза уходил, потом возвращался. – Евстафий вздохнул как-то обречённо и развёл руками, мол, «не смогла я, не смогла».

– Главное продал, а с великим наваром али без, сейчас не столь важно. Гривны нужны, дело одно есть, завтра с утра в железный ряд загляну, к обеду думаю идти на Новгород, ты здесь останешься. – Пахом открыл дверь, отделяющую торговое помещение от подсобки, и направился в свою комнату. – К середине лета вернусь, пойдем, казну сдашь.

Спустя полчаса Ильич располагал данными о состоянии торгового баланса. Выслушал местные новости, скопившиеся за время отсутствия, посмеялся над местной боярыней, которая несколько раз присылала ключницу с просьбой заменить зеркальце (может, и пошла с того времени поговорка о неправильном зеркале и кое-чем кривоватом), поинтересовался попом, не пришедшим на дежурство, и вскоре уснул. Ночью купцу снилась старшая дочка, строчившая на швейной машинке. Нюра сидела в платье из изумрудного бархата неописуемой красоты, повернула голову к отцу, встала, крутанулась вокруг себя, улыбнулась, мол, какая пригожая дочь у тебя. Постояла пару секунд, и вдруг в руках у неё оказался странный наряд, детали Ильич рассмотреть не мог, но подойти ближе к дочери не получалось. «Это платье для жены посадника, сама сделала, по лекалам дяди Лексея, приезжай поскорее, папочка, мы тебя ждём», – сказала дочка, и сновиденье закончилось. Пахом вскочил с постели, снова вещий сон. После событий на реке Ильич стал верить во всё, что ему приснится. Домой, скорее домой. Надо спешить.

– Евстафий, ты где?

Никто не отозвался. После того как купец уснул, приказчик выпил стакан вина из амфоры, напиток ему понравился, и в результате объятия Морфея застали его за стойкой лавки. Пройдя через подсобку, в открытую дверь Пахом понаблюдал за храпевшим помощником, ругаться и будить не стал, вспомнил о звёздочках и пошёл умываться.

Железный ряд находился на окраине торга, кузни мастеровых людей стояли вообще у самой реки. Пройдя мимо бронников раскланявшись со знакомым купцом из Пскова, Ильич подошёл к кузнецу, торговавшему подковами и различной железной мелочью. Для вида покрутил в руках петлю для двери, дожидаясь, пока его заметят и заведут разговор. Подмастерье кузнеца, уловив кивок мастера, приблизился к Пахому, поздоровался и стал расхваливать мастерство учителя. Новгородец выслушал высокохудожественный трёп, согласился с великолепными навыками железных дел мастера, усомнился в качестве товара и, воспользовавшись новым, услышанным от Лексея словечком «перетереть», попросил хозяина проводить до кузницы. Собеседник был не против. Заказов не было, а раз так, то и уголь попусту жечь не стоило, вот и сидел на торгу, возле своего лотка. Вскоре они стояли во дворе небольшого дома.

– Подобных звёздочек мне надо пятьдесят сотен, качество железа не интересует, шип, торчащий из центра, должен быть очень острый.

Новгородец протянул мастеру образец, выполненный из дерева. Предстояло договариваться о цене, сроках изготовления, задатке и разных нюансах, так любимых Ильичом.

– Пятьдесят пудов только железа, прибавить работу, срочность изготовления… итого восемьдесят новгородских гривен.

Кузнец назвал сумму, с сомнением посмотрел на Пахома и уже собирался уходить обратно на торг. Заказ был практически невыполним, дело не в том, что звёздочки можно было делать из бесполезного чугуна, – такого количества железа в Смоленске просто не было. Не представляя, что при работе с железом, отходы зачастую превосходят массу изделия, купец просто растерялся. За всю свою торговую деятельность он только один раз связывался с металлами, и то, это была контрабанда, да и меди было немного. Тем не менее, опыт имелся, а следовательно, и своё мнение, жаль дилетанта.

– Пуд серебра за эту игрушку? – возмущённо переспросил Пахом Ильич. – И почему пятьдесят пудов железа, тридцать шесть надо.

– Пахом Ильич, никто в Смоленске не возьмётся за этот заказ. Мне придётся скупить все крицы, которые только есть в наличии, и их может не хватить. Полтора месяца не отходить от горна и, скорее всего, просить соседей о помощи. Это окончательная цена и пятьдесят гривен задаток за железо. – Мастер покрутил в руках деревянную поделку и вернул её купцу.

Новгородец не стал спорить, пообещал походить по рынку и к обеду дать ответ. В казне было двадцать две гривны серебра да три золотых монеты, вшитые в портки. Денег недостаточно даже для задатка, а ещё в Новгород дорога, оплата на волоке. В совершенно расстроенных чувствах – «подвёл компаньона, пообещал, что всё устрою, а на деле не получилось, надо думать, как выкручиваться» Пахом топал в свою лавку.

У прилавка ошивался Иннокентий. Завидев купца он направился к нему и с ходу выдал известие, от которого у Ильича подкосились ноги. Швейная машинка возвращалась обратно, взамен принимались деньги, шесть фунтов золота. Именно в эту сумму хитроумный предприниматель оценил свой дар церкви. На станине агрегата был изображён знак качества, который при тщательном расследовании мог быть расценен дьявольской пентаграммой. Следовательно, мастерская, где изготавливали данный механизм, выбрала явно не того покровителя. Купец, скорее всего, был введён в заблуждение, так как золотой крестик всё же присутствовал (который пытались, судя по царапинам на корпусе содрать), а знать, и вина дарителя не полна и на подобный случай есть решение. Всепрощающая церковь всегда стоит на страже своей паствы. Предложение, от которого нельзя было отказаться, звучало так: деньги или костёр. А если первого нет, то стража вон, рядышком. Не случись бы казуса с «железным заказом», Пахом смог бы найти выход, да хотя бы к князю на поклон. Но мысли как-то спутались, воля обмякла, и купец вывалил перед церковником гривны. Долго уговаривать служителя культа не пришлось. Забрав всю наличность да прихватив маленькое зеркальце с дюжиной стаканов в счёт причинённых неудобств, Иннокентий поспешил к настоятелю.

Позабытый всеми Герасим, выполнявший услуги носильщика, остался в лавке, рассматривая диковинные товары. Трогать не стал, а попросить, чтоб показали, не мог. Так и стоял истуканом. А в это время разворачивался завершающий акт трагедии. Стремительный взлёт на торговом поприще переформатировался в крутое пике финансового кризиса. Пахому было плохо, в предынфарктном состоянии он лежал на лавке. «Краше в гроб кладут» – так оценил состояние патрона Евстафий. Требовался какой-то позитивный толчок, радостное событие, дабы хоть как-то стабилизировать удручающее состояние психики шефа. Патефон сиротливо покоился на столике, показывая всем видом, что только он сможет утолить горе хозяина. Ильич собрался с силами, подошёл к механизму, завел его ручкой и поставил первую попавшуюся пластинку, затем выпил воды, заботливо принесённой помощником, и лёг слушать песни. В это время чуткий слух Герасима уловил знакомый тембр голоса, его невозможно было ни с чем спутать. За стеной пела его мать, ласково, с нежной грустью в голосе, пела песню, которую он никогда не слышал. Деревянная дверь приглушала песню, но разве может что-то остановить сына, спешащего на зов матери?!

В этот вьюжный неласковый вечер,

Когда снежная мгла вдоль дорог,

Ты накинь, дорогая, на плечи

Оренбургский пуховый платок.

Я его вечерами вязала

Для тебя, моя добрая мать,

Я готова тебе, дорогая,

Не платок, даже сердце отдать.

Чтобы ты в эту ночь не скорбела,

Прогоню от окошка пургу.

Сколько б я тебя, мать, не жалела,

Все равно пред тобой я в долгу.

– Мама! Мама! Я здесь.

– Дверь слетела с верёвочных петель. Подобно урагану, Герасим ворвался в комнату Пахома.

– Мама. – Звонарь уставился на раструб патефона, из которого звучала песня, упал на колени и, схватившись за голову, зарыдал.

Пусть буран все сильней свирепеет —

Мы не пустим его на порог.

И тебя, моя мама, согреет

Оренбургский пуховый платок.

И тебя, моя мама, согреет

Оренбургский пуховый платок.

– Немой заговорил. Господи, чудо, чудо! – Евстафий вбежал вслед на помощь хозяину и всё видел своими глазами, не переставая креститься, повторял о чудесном исцелении.

Через семьсот три года, во время страшной войны, на передовую к Советским войскам приедет агитбригада. Известнейшая народная певица Лидия Русланова три часа будет петь песни, которые транслировались на передовой. Эти три часа немцы не предпринимали никаких атак, стояла мёртвая тишина, все слушали волшебный голос. Сколько жизней тогда спасла Лидия – не подсчитать. Вот оно чудо, чудо человеческого голоса.

Посмотрев на заговорившего Герасима, Ильич сам онемел на несколько секунд. По приезду, в Смоленск купец как-то раз специально ходил слушать местную звезду колокольного перезвона, в родном городе подобного звонаря не было. Окружавшие Пахома слушатели поведали, что мужик, работающий на колокольне, нем с отрочества.

«Бог забирает, но что-то даёт взамен», – так рассудил тогда новгородец. И вот, на его собственных глазах произошло чудо. Музыкальная шкатулка компаньона вернула дар речи Герасиму, рыдающему перед ней. В россказни попов о том, что хромые ходят, а слепые видят после принятия пилюль, освящённых неизвестно где, Пахом не верил. Но тут, это другое дело, чудо налицо. Факт, с которым не поспорить, аксиома не требует доказательств.

– Мама, мама поёт, – сквозь слёзы снова заговорил звонарь.

Ильич подошёл к звонарю, погладил по голове, кое-как успокоил:

– Всё будет хорошо, мама оставила свой голос, чтобы ты вспомнил о ней, – после чего приказал Евстафию принести квас.

Сейчас главное не спугнуть чудо, сделай что не так, и всё пропало, полдела приобрести, вторые полдела – удержать. Песни на пластинке закончились, и Герасим попросил:

– Я хочу слушать мамины песни.

В его голосе была настолько сильная просьба, что Пахом не смог отказать. Есть такое качество в русской душе, когда голодный отдаёт последний кусок хлеба, чтобы накормить путника, а нищий снимает свою рубаху, чтобы согреть замерзающего. И как ни хотел купец забрать с собой в Новгород патефон, повинуясь какому-то внутреннему чувству, решил оставить.

– Ты можешь приходить сюда каждый день, Евстафий будет пускать тебя послушать мамин голос. Но ненадолго, голос устаёт.

В этот момент завод пружины закончился, и пластинка перестала вращаться. Герасим понял, что мама устала петь, встал на ноги, поклонился в пояс Ильичу, перекрестился на патефон и пошёл в церковь. В своей голове он слышал самый ласковый голос своего детства, нежно шептавший ему: «Никому не говори ни слова, и второе желание сбудется».

К Пахому Ильичу вернулись прежние силы, энергия вырывалась из его груди, жажда действия сломила недуг.

– Евстафий, я к Лексею, видишь, беда у нас случилась, остались без кун. Но ничего, сам видишь, с нами Бог. Торгуй в лавке, как и раньше, за пару недель обернусь.

– А кузнец как? – Напомнил приказчик.

– Ить, забыл совсем.

Пахом надел сапоги и поспешил к железному ряду, предупредить кузнеца, что решение откладывается в связи с непредвиденными тратами на благо церкви. Не пройдя и половины пути, он столкнулся нос к носу с мастером железных дел. Тот выглядел немного задумчивым и даже опечаленным, словно плохую весть услыхал. Перекинувшись парой слов, так сказать, поприветствовав друг друга, они отошли под большое яблоневое дерево, в тенёк, где Пахом понял, отчего собеседник такой мрачный. Князь распорядился в первую очередь из всего запасённого железа делать оружие, всё остальное побоку. Так что, за заказ коваль не берётся, да и остальные кузнецы нарушать распоряжение не будут. Три сотни наконечников с горна это не баран начихал, спать будет некогда. От этих известий Ильич повеселел. Во-первых, сохранил лицо в торговом мире, посетовал кузнецу, что уже гривны сготовил, но раз приказ князя, то вопросов не имеет. Во-вторых, не по его вине, а в результате непредвиденных обстоятельств сорвалась обещанная поставка компаньону. Теперь – это уже общая беда, а не его одного.

Через пару дней после известных событий, пройдя по реке с полсотни вёрст, купец воспользовался рацией. Объяснив сложившуюся ситуацию, он услышал: «Пахом Ильич, раз такая история с железом и кузнецами, да и с серебром туго, то долг мой помощь вам оказать. Жду в гости, на Новгород пойдёте от нас. Конец связи». Новгородец закрыл сундук на замок и почувствовал лёгкий толчок, будто кто-то киянкой стукнул о днище. Под палубой что-то свалилось, и надо было полюбопытствовать, что бы это могло быть. В трюме ладьи размещались: шесть бочек с дёгтем, большое зеркало, вымученное на свою долю прибыли, два листа стекла, которые по планам купца будут украшать окна его терема в Новгороде, три шёлковые сорочки, сыну на вырост, сундук со специями и разнообразный хлам, не имеющий такой ценности, как остальной товар. Днище было относительно цело, пробоины не случилось, и Пахом собрался вылезти наружу, как его взгляд упал на швейную машинку в мешке. Вспомнив недавний сон и то, что подарка для любимой доченьки не было, он решил обязательно выкупить механизм, хотя бы в долг. Уходя торговать на юг, Ильич знал, что жена на сносях и рождения пятого по счёту ребёнка, судя по подсчётам супруги, следовало ожидать на днях. Вот жизнь-то торговая, ни разу его не было дома, когда рождались дети. Всё время либо в дороге, либо в чужих городах. Об умерших кровиночках Пахом старался не вспоминать, двое выжило – и то хорошо. Тем не менее, мысль о появлении ещё одного представителя в его роду потянула за собой горестные размышления. Если б не алчность церковников, то поход был удачным, но и за язык купца никто не тянул, сам оценил механизм. Пыль пустить в глаза захотел, почувствовать себя первым купцом на Руси, вот и поделом. Надо будет разузнать, где это град такой, Мурманск, находится? Если один человек столько добра оттуда приволок, значит, есть смысл договориться с соседями и самим так сказать пощупать за тёплое вымя склады неизвестного города. Вот только что туда на продажу везти? Может, свои кистени?

На голодный желудок думалось плохо, и новгородец решил перекусить. Развязав котомку, заботливо приготовленную Евстафием, отрезал ножом кусок очищенного от соломы сала, отломил хлеба, пошукал в сидоре чеснок, не нашёл, и принялся снедать. «Вот так-то оно лучше», – похлопал себя по пузу Пахом. До стоянки Лексея ещё далеко, можно и поспать.

6. Путешествие в Новгород

Купец, следуя традиции, прибыл под заклон, опоздав на ужин, но успев к вечернему чаю. Сладкий напиток с бутербродом воспринимался здесь как приятный бонус, дающий возможность поболтать о том, о сём, без каких-либо ограничительных по времени рамок. Ну, почти, так как больше пол-литровой кружки на руки ни кому не перепадало, а засиживаться за столом с остывшим чаем получалось не у многих. Впрочем, с приходом ладьи сделали исключение. Опустевший самовар наполнили заново, а помимо чая можно было испить пива, чем прибывшие незамедлительно воспользовались. Пока мероприятие шло своим чередом, Пахом Ильич пересказал мне последние новости. Если приказ князя можно было понять: скорее всего, разведка донесла о подготовке вторжения; то действия духовной власти иначе, как рэкет, назвать было нельзя. Некорректное поведение настоятеля церкви меня возмутило. Получить в пользование такое сокровище и так тупо им распорядиться, не говоря о том, что дарёному коню в зубы не смотрят. Вообще больше ничего не получат, раз такое свинство. Добавив про себя несколько выражений покрепче, я принялся размышлять. Согласно Уставам Владимира I и Ярослава Мудрого, всё, что связано с оккультной символикой, попадало под церковный суд, врачи, кстати, тоже. Лезть в чужой монастырь со своими понятиями о справедливости было, по меньшей мере, глупо, если не опасно. Как урегулировать ситуацию с настоятелем, кроме как заплатить, на текущий момент я даже не представлял. Мой компаньон остался без денег, и насколько я понял, долг до конца то ли не выплачен, то ли закрыт стаканами с зеркальцем. Своей вины я не отрицал, а посему надо было подсобить купцу таким образом, чтобы самому остаться с прибылью и его не обидеть. К тому же мне вдруг захотелось попутешествовать. Не как все нормальные люди – заранее продумав и подготовившись, а спонтанно, с бухты-барахты.

– Пахом Ильич, – намекнул я, – а не пригласить бы вам меня посетить Новгород, никогда там не был. Если есть место на ладье, я мог бы прихватить с собой немного товара на продажу. Да и звёздочки, сдаётся мне, у вас на месте справить дешевле выйдет. Что скажете на это?

– Кхе, кхе, – доедая остатки торта, Ильич чуть не подавился, с хитринкой в глазах посмотрел на меня, поёрзал на стуле и, отпив глоток чая, дал ответ: – Место найду, сколько ладья позволит. Приглашаю тебя, Лексей, дом отчий посмотришь, с семьёй познакомлю. Дочка у меня мастерица, шить шибко любит. Как говорить научилась, так и не выпускает из рук иголку с ниткой. Платья по каким-то лекалам шьёт.

Услышать подобную фразу тут, в тринадцатом веке, это невероятно. Девочка, работающая с лекалом, должна как минимум знать таблицу умножения, представлять приближенную развёртку на плоскости объёмной человеческой фигуры и оперировать таким понятием, как градация, да знать хотя бы основы геометрии. Подобный багаж знаний было затруднительно получить даже в Магнаварской школе Константинополя, не говоря о каких-то Парижских и Болонских университетах.

– Ильич, только честно ответь, ты знаешь, что такое лекало?

Пауза в разговоре затянулась. Собравшись с силами, Пахом рассказал, что дочь являлась во сне, показывала платье и упоминала про это незнакомое слово, связывая его именно с дядей Лексеем. Поняв, что о снах собеседник может рассуждать до бесконечности, а я когда-то, сам того не помня, ляпнул про лекало, аккуратно перевёл разговор на строительную тему, в которой услышал много лестных слов о возведённых сооружениях. Ещё перед отъездом купца артельщики стали класть стену у причала. Она шла параллельно реке и без применения осадной техники являлась практически неприступной. Атакующие должны были преодолеть четырнадцать метров в горку, после чего упирались в каменное сооружение высотой почти в два человеческих роста. При желании, конечно, можно вырубить лес на другом берегу реки, поставить катапульту и проломить фортификационное сооружение, но овчина выделки не стоила. Оставшиеся три участка огораживали габионами и сколоченными деревянными щитами, между которыми сыпали песок вперемежку с выкопанной глиной. Таким образом, возникал неглубокий ров перед забором. Глубже не выкопать, так как глина настолько вязкая, что лопату не выдернуть. Отдельного внимания заслуживали обитые стальными пластинами ворота. Вспомнив о них, я перешёл к обсуждению тех, кто ещё вчера, вооружившись кистями, окрасили полосы железа по всем правилам, чтобы, не дай бог, не заржавели. Речь шла о детях. Не так давно я и узнал, каким образом они оказались у Пахома. Оказывается, девочек продали родители – нечем кормить. Прошлогодний неурожай в княжестве сильно проредил население, смердам зерна хватало только для сева и цены взлетели на порядок. Если бы не река, умерли бы с голода. Предложение Ильича спасло несколько нищих семей и сохранило четыре детские жизни. Купец на кресте пообещал, что берёт девочек на работу, и жить они будут недалеко от города. Полина, узнав через меня о судьбе несчастных, тут же взяла над ними шефство. Втайне были подготовлены наборы невест: сарафан, рубахи до пяток, ленты, красные сандалии, рейтузы, гребешок с украшениями, яркие крупные бусы и тоненькое золотое колечко с дешёвым камешком. Помня о нравах и устоях, бытующих в средневековье, оставлять девочек в лагере было опасно. Большое количество мужчин, оторванных от женского внимания, представляли для детей серьёзную угрозу, и дабы не доводить до греха, проблему стоило решать немедленно. Так возникла идея устроить бойцам маленький отпуск, с возможностью посетить Смоленск, а заодно наладить речное сообщение, о чём мы и договорились с Пахомом Ильичом перед его уходом к ладье. Выйдя к кадке с пивом, я обнаружил коротающих вечер Савелия с Ратибором и позвал сотника к себе. Вопрос с поездкой для меня был уже решёный, и осталось только посвятить в дела своего заместителя.

– Савелий, как ты смотришь на то, чтобы сходить в Смоленск со своими людьми на пару дней. Два бойца останутся в лагере охранять. Доберётесь с нами до города, обратно наймите посудину. Как обернётесь, попутным судном отошлёшь оставшихся двоих. Мне придётся отлучиться по делам в Новгород, через месяц вернусь.

Сотник с готовностью воспринял первое предложение и очень скептически отнёсся ко второму известию.

– Восемьсот с гаком вёрст за две седмицы? Ты хоть представляешь, сколько времени надо добираться до Новгорода? Это до Киева восемь дней, так там река сама донесёт.

– Сколько по времени добираться и каким путём, я могу только догадываться. Савелий, если знаешь, расскажи, будь добр.

– Вы пойдёте по Днепру, повернёте на Касплю, оттуда по Западной Двине до Жижицкого озера, затем будет волок до Ловати, оттуда через Ильмень-озеро доплывёте до Волхова, а там рукой подать до Великого Новгорода. Как Юрьевский монастырь увидел, конец пути. Будучи молодым, мне один раз довелось по этому пути пройтись. Так что туда течение будет помогать, а вот обратно… идти вверх по реке на десять дней дольше. Полтора месяца займёт только дорога, это если без долгих остановок.

У Пахома ладья почти порожняя, груза весомого нет, на волоке перетянут быстро. Но всегда надо рассчитывать с запасом. Течь в судне может случиться, или того хуже, плавун пробьёт корпус. Я к чему это говорю тебе, Алексий, харчей, которые здесь есть, хватит дней на десять, кун от тебя пока не видно, но то ладно, одно дело делаем, а вот мастеровые через месяц всё построят, кто работу принимать будет, расплачиваться с людьми?

Рассказ Савелия несколько охладил моё желание ехать в гости к Ильичу. Покататься по реке это одно, а вот скакать на ладье по рекам и озёрам полтора месяца, это уже не романтика, а тяжкий труд. Несмотря на эти доводы, как говорится: волков бояться – в лес не ходить, и путешествию быть, но все остальные аргументы, которые предоставил сотник, оказались убийственные. Стоило покинуть строящуюся усадьбу на длительное время, как все бы разбежались. О налаженном канале поставки продуктов как-то не озаботились; запасов мы не делаем и кроме как с реки (к сожалению, в лесу много волков, но слишком мало годного в пищу прочего зверья), питаться негде. Даже если бы мы и наладили поставки продовольствия, то серебряных прутиков, которые использовались, как наличные деньги, в изобилии у меня не было. Вся казна умещалась в двух ладонях. В Севастополе, на радиорынке, я смог купить куски серебра, общим весом около шести кило, выплавленного из контакторов и прочих деталей с бездарно проданных на металлолом кораблей. Паяльной лампой переплавил серебро в брусочки: по двести четыре и по пятьдесят один грамм. Это и был мой неприкосновенный запас на всякий случай. Все же мои попытки конвертировать товары в благородный металл провалились. Золотые монеты, привозимые из Византии, тут редкость. Ими не расплачиваются, берегут, закапывая в землю. Не намного лучше ситуация и с другим денежным эквивалентом, шкурками. Белками, куницами и прочей пушистостью здесь меняются по старинке. Однако крестьян они мало интересуют, да и мне как-то не с руки. Сто раз прав Савелий: пока не закончены основные работы, надо находиться тут. Вояж в Новгород придётся отложить до лучших времён. Снарядить купца компактным товаром, обеспечить его безопасность и ждать, пока вернётся обратно с грузом звёздочек, а самому заняться решением проблем, не дававших мне свободы перемещения. Помимо этого остро стоял вопрос вооружения моего отряда. В предстоящих действиях контактное боевое столкновение я исключал. Воевать хотелось дистанционно, но вооружать бойцов огнестрельным оружием не рискнул, максимум, на что был готов, приволочь короткую пушку. Картечный залп погоды не сделает, но как оружие последнего шанса, могло пригодиться. Пусковую трубу «Шмеля», утонувшую у причала, как ни старался, так и не нашёл. Оптический прицел на ней приказал долго жить. Дно песчаное, течение сильное, может и унесло, а может, водяной спёр. И если я ещё думал, чем вооружить своих, то с новгородским кораблём вышло как-то само собой. Что ни приложишь – всё сгодится. Каждому из команды досталось по абордажной сабле, маленькому топорику, каске и ножу, а также короткому гамбензону с нашитым на брезент кольчужным полотном. Самому Пахому Ильичу помимо хорошего бронежилета презентовали военно-морской китель, тельняшку и фуражку с кортиком. Переодевшись в обновки, он форсил по лагерю, вызывая удивлённые взгляды окружающих. Немного сложнее и дольше по времени вышло с ладьёй. Её оснастили двумя арбалетами с поворотными опорами. На форштевне и киле, для усиления конструкции от износа при вытаскивании на берег, закрепили полоску стали. Вместо кожаного бугеля – бронзовый. Заменили такелаж, вант-путенсы, парус, поставили лебёдки, блоки и установили якорь, убрав старый камень на верёвке. Сама ладья состояла из более полутора тысяч разнообразных деталей, и добавление ещё двух десятков никак серьёзно не сказывались на её мореходных свойствах. Просто управляемость и надёжность судна возросли.

Пока шли работы в «Средневековье», Полина готовила сводную таблицу размеров от сорокового до пятьдесят шестого. Обхват и увеличенный обхват груди, ширина переда, спинки и многое другое. Были приготовлены выкройки, любезно предоставленные бывшим портным Смоленского театра, по которым шились платья прошлых веков. Моисей Исаакович в этом здорово помог, сам ездил и упрашивал пенсионера. Учитывая, что с арабскими цифрами могли возникнуть проблемы, порядок действия кройки и шитья записали на диктофон. Знакомый с использованием «пойманного голоса», Пахом удивился для вида, понажимал на кнопочки и обещал познакомить дочь с чудом технической мысли. Всё было рассказано по урокам, три часа мы сидели в палатке, включали запись и согласно инструкции повторяли манипуляции с сантиметром и листами кальки. Одновременно с этим, Ильич пристрастился к шоколаду. И лишь упоминание о медицинских последствиях прервали бурное поглощение коричневых плиточек, завёрнутых в серебристую фольгу. Данные отходы купец не выбрасывал, аккуратно разглаживал и складывал в шкатулку. Перед самым отплытием на борт ладьи были перенесены последние рулоны бархата, атласа и шёлка. Запас продовольствия на тридцать дней, бухта проволоки и связка топоров для оплаты на волоке. Судно было готово к отходу.

Мы с Ильичом сидели возле сложенных брёвен, обсуждали нюансы водного и сухопутного маршрута. Пахом рассказывал прописные для себя истины, в точности копируя интонации своего отца. Много лет назад, также просвещая розовощёкого барчука, Илья, доходивший с караваном до Царьграда, внушал базовые знания своему отпрыску.

– Понимаешь, Лексей, так давно заведено. Ладья идёт двадцать вёрст, потом короткий отдых. Мы их «Никола» называем. Караван идёт семьдесят вёрст за два дня, потом сутки отдыхает. На ладье-то, ведомо, быстрее, да только зимой по рекам не ходят. На волоках, работают местные жители, в добрую навигацию приходится иногда очередь отстоять. Хороший купец бережёт волоковые куны пуще глаза, ибо если нет серебра, то заберут товаром, по убыточной цене.

– Это как? – спросил я.

– А что понравится, то и заберут. Гришка, сосед мой по торгу, два года назад дюже сильно погорел на волоке. Тройная цена ему за его хитрость вышла.

– А считают по весу или по размеру корабля?

– Всё вместе. В каждой ватаге на волоке есть шишка, он только посмотрит на ладью, так сразу и цену назовёт. Намётан глаз.

– Так, наверное, подкупить его можно, раз он навскидку цену назначает?

– Не, чтобы шишкой стать, не один год тяговиком надо поработать.

Во время беседы Пахом нередко вставлял одну и ту же фразу: «Жалко, что не можешь ты своих людей оставить, познакомил бы я тебя со своими сотоварищами. В Мурманск сходили бы, ты родню свою проведаешь, глядишь, и торговлю учиним». Новгородец не сдавался до последнего, новый торговый маршрут так и маячил перед его глазами. Вот таким образом открывались неведомые земли, холодные моря, а иногда и новые материки.

Наконец настало время отхода. С новгородской ладьёй отправилась большая часть моего отряда, тянули жребий, кто идёт в первую увольнительную. Девочек, с рюкзаками за спиной, отпустил проведать своих родителей под присмотром сотника. Савелий, по прибытии в Смоленск, должен был разместить своих людей в лавке Пахома, откуда те будут совершать набеги в трактир, либо по другим понравившимся местам. Всю амуницию бойцы оставили в лагере, с собой взяли только холодное оружие. Шесть человек в одинаковых рубахах, трикотажных шапочках, плащах с капюшоном, холщовых штанах и хромовых сапогах смотрелись несколько комично, но кроме меня на это внимания никто не обратил. Сотник получил семь гривен для бойцов и две для себя. Промотать такие деньги за несколько дней было нереально, но делалось это с прицелом на будущее. Люди должны были почувствовать заботу. Аналогично поступил и с Пахомом Ильичом. Прощаясь, я передал ему три великолепных меча. Один ему самому, второй его сыну, а третий для Александра, который княжил в Новгороде, с заделом на будущее.

Ладья отошла от причала, повернулась ко мне бортом, шесть пар вёсел ударили в воду, судно на мгновение замерло и рванулось вперёд.

«Доброй дороги, возвращайтесь», – подумал, махнул рукой на прощание и стал подниматься в горку, к тому месту, где уже заканчивали возводить арку ворот, как за спиной кто-то стал запевать.

Живет моя отрада в высоком терему,

А в терем тот высокий нет хода никому,

А в терем тот высокий нет хода никому.

Я знаю, у красотки есть сторож у крыльца,

Но он не загородит дороги молодца,

Но он не загородит дороги молодца.

За то время, пока Пахом слушал пластинки, команда ладьи успела разучить несколько куплетов. И теперь над гладью реки неслась песня, которая, как известно, строить и жить помогает. Природа, в ответ на залихватскую мелодию, решила помочь поющим, и вскоре, втянув вёсла вовнутрь, судно пошло под парусом. Оставшиеся без работы гребцы продолжили музыкальное занятие, только уже веселее.

Войду я к милой в двери и брошусь в ноги к ней,

Была бы только ночка, да ночка потемней,

Была бы только тройка, да тройка порезвей,

Была бы только тройка, да тройка порезвей.

7. Савелий

Смоленская пристань приняла новгородскую ладью как раз к началу вечерней службы в церквах, в пятницу, между четвёртым и пятом часом. Отличное время для отдыха, когда солнце неуклонно ползёт на закат, но ещё согревает своими жаркими лучами землю, почти как в начале полудня. Пахом Ильич, потерев широкой ладонью кончик своего носа, сморщился. Расчёт-то был причалить гораздо раньше, да не срослось. Взятые на откуп топоры теперь не продать с двойной выгодой, придётся отдавать на волоке, где истинной цены в жизнь не получить. Тем не менее, оставался знакомый кузнец, он обязательно поймёт, что за чудесная сталь, так что надежда получить хоть какой-нибудь навар оставалась. Решив по дороге проводить пассажиров до своей лавки, заодно и Евстафия предупредить, что возможны квартиранты в лице бывших охранников, Пахом перешагнул через борт. От причала до торговых мест десять-пятнадцать минут неспешного хода. Не зря говорят: поспешай не торопясь, и вместо того, чтобы размеренно подняться в горку, Ильич ускорил шаг. За это время он успел взмокнуть в кителе, но показать обновку брату жены, да и остальным достойным людям было просто необходимо. Подобного покроя кафтана не было ни у кого в городе, а если не похвастаться, так для чего тогда новая одежда? Сам бы он и в телогрейке чувствовал себя более чем комфортно, но на что не решишься ради поддержания нужного имиджа. Торговые ряды были уже закрыты, когда Пахом в обход добрался до своей лавки, расположенной на самом краю торжища. Людей он повстречал немного, вечером уважающие себя купцы не торгуют, придаются отдыху и размышлениям, но поставленная задача была выполнена. На столь необычный кафтан обратили внимание, признав в новгородце то ли италийца, то ли византийца, на что владелец кителя только усмехался степенно раскланивался с соседями по торгу, производя фурор, называя себя.

Приказчик Пахома Ильича также относился к себе с уважением, а посему лежал на лавке хозяина и потягивал через соломинку из гранёного стакана медовуху. Как-то они (соломинка и стакан) сами соединились, когда опорожнялся махонький бурдюк. Евстафий попробовал и сразу оценил изобретение, так даже было приятнее смаковать напиток. Как он раньше не сообразил? Однако делиться открытием было не с кем. Два нанятых из местных помощника, сиречь охрана, ушли помолиться. Евстафий догадывался, что молебен происходит недалеко, в ближайшем питейном заведении, но отказать в выполнении духовных потребностей не мог. В такой обстановке и застал купец своего шурина.

– Совсем нюх потерял, ирод? Почему в лавке грязно? На прилавке мыши сидят.

– Пахом Ильич, дорогой, какое счастье. Сейчас всё подмету, а мыши, так то к прибыли, разве в нищей лавке будут они сидеть?

Ильич частенько начинал своё внезапное появление с разноса приказчика. Зачастую это происходило в шутку, внимание можно не обращать, но это была традиция, согласно которой все роли заранее расписаны. Евстафию самому нравился спектакль, где он с удовольствием подыгрывал патрону. И если свояк изображал рассерженного хозяина, поймавшего кота у крынки со сметаной, то приказчик, исходя из сюжета – оправдывался, извинялся, в итоге получая кисломолочную продукцию. Заканчивалось всё дружеским смехом, подсчётом казны и весёлыми историями.

– Два дня у нас в лавке будут жить люди Лексея, возможно будут ночевать, тут уж как придётся, заодно покараулят. Я в Новгород и обратно, сестре будешь привет передавать? – Ильич спросил для проформы, всё основное будет сказано на рассвете.

– Скажи, жив, здоров, занят делом. Постой, Пахом, а откуда такой кафтан? Дай-ка посмотреть на тебя.

Новгородец развернулся вокруг, достал кортик из ножен, продемонстрировал, показал пальцем на козырёк фуражки:

– Очень удобно, солнце глаза не слепит, Лексей отдарился, – после чего засунул руку в карман, достал завёрнутый в фольгу кусок растаявшего от жары шоколада, протянул шурину, мол, угощайся. – Я к ковалю, опосля поговорим.

Пока Пахом Ильич навещал кузнеца, Савелий в это время сопровождал детей. Об этом его попросил Алексий, в противном случае, отдал бы приказ одному из своих воинов, но уговор есть уговор. Домик рыбака, куда они направились, стоял невдалеке от торговых причалов подола, за городскими стенами. Убогое жилище на две семьи, наполовину зарытое в землю, окон не видно, отапливается по-чёрному, животины нет – полная нищета. Девочки бежали впереди, что-то щебеча, показывая дорогу, постоянно останавливались, поджидая размеренно шагающего сотника. Им хотелось скорее увидеть матерей, поклониться отцам, смотрите: какие мы пригожие, с обновками, совсем уже взрослые, деньги заработали, подарки принесли, как радостное настроение вмиг улетучилось.

– У вас два дня, – проворчал сотник, – к лавке купца Пахома придёте сами. Хоть одна опоздает – иссеку плетью!

Савелий посмотрел на встречу родителей с детьми, скрипнул зубами и зашагал прочь. Его жена и двое малолетних сыновей пропали без вести в сгоревшей Рязани. Может, и спаслись, верил, что живы. Сотнику захотелось выпить, залить хмельным мёдом горе, отвлечься от переживаний, а возможно, просто поговорить с кем-нибудь. Ведь не хотел он девочек стращать, грубость как-то сама с языка слетела. Как назло, в Смоленске, не то что родичей, даже знакомых не было. Миновав подол, рязанец прошёл воротную башню и вскоре оказался на торговой площади, а спустя сотню шагов стоял на утоптанной земле перед крепким домом в два этажа с распахнутыми створами, в которых толпились с два десятка горожан, откуда со двора доносился гул речи, заразительный смех и женское повизгивание. Именно про это место рассказывал Пахом, описывая его как оплот веселья, разврата и невероятных приключений. Не зря закон трактира гласил: можно делать всё, что позволит твоя мошна.

В харчевне Ефима было не протолкнуться, на противоположной стороне от входа заезжие скоморохи давали представление. Многие зрители пришли просто поглазеть, а не делать заказы, посему и оставались у дверей. Может, и видно оттуда неважно, зато воздух чище. Их не прогоняли, лучшая реклама подобного заведения – большое количество посетителей.

– А ну с дороги!

Савелий не стал расталкивать зевак, поданная командным голосом фраза образовала узкий проход в помещение. При свете коптящих в потолок светильников на перстне сотника сверкнул камень – рекомендация платёжеспособности клиента. Таких гостей хозяин таверны встречал сам, провожал до почётного места, интересовался здоровьем, испрашивал пожелания. Мимоходом рассказывал о кулинарных достижениях своей жены, которая готовит только избранным, а не кому попало. Непременно восхищался тонким вкусом клиента, красивой одеждой и прочими вещами. В общем, сыпал комплименты. В сотый за сегодня раз, проделав вышесказанное, смахнув чистым рушником невидимую пыль со стола, Ефим наклонился к уху сотника и прошептал:

– Всего за две ногаты наверху ждёт очаровательная особа из Смаракавна, зовёт себя гурией, только для дорогих гостей.

Сотник достал четверть гривны, за неимением мелких денег, положил на стол перед Ефимом и ловким движение пальцев крутанул серебряный прутик. Пока брусочек крутился, он осмотрел находящихся в харчевне людей, своих воинов не было.

– Мёда хмельного, гуся запечённого принеси, и ещё, тут должны были находиться мои люди, вот с такими мечами, – Савелий приподнял ножны, показывая эфес оружия, – где они?

Трактирщик оторвал взгляд от серебра, которое делало последние обороты, накрыл своей ладонью и ухмыльнулся:

– Известно где. Давно наверху, – указывая пальцем в потолок, – у гурии, деньгу не платили, пожрали и сразу туда.

Их разговор на минуту был заглушен громким хохотом, пронёсшимся по залу харчевни. В это время на импровизированной сцене появились куклы. Сделанные из дерева и соломы, неуклюжие, размером с локоть, но в одёжках. Одна напоминала удалого молодца в красной рубахе, вторая была в сарафане с прикреплённой в руке скалкой, символизируя прекрасную половину человечества. Артисты держали кукол в руках, сидя на корточках, озвучивали их, и были практически незаметны. Многое было позволено манекенам, ведь по условию представления, говорила кукла, а не человек. Ну не деревянный же чурбак тащить на правёж, если сказано что-то обидное. А говорилось зачастую крамольное, однако скоморохов никто не обижал, да и случай был явно не тот. По сюжету пьесы первая кукла приставала ко второй, делая недвусмысленные намёки на совершение интересного действия. Та отнекивалась и после попыток физического контакта колотила ухажера по голове палкой. В завершении спектакля парочка приходила к согласию, и тут скалка оказывалась в руках молодца. Теперь уже первая кукла отмахивалась от назойливых требований второй. Публика от смеха чуть ли не каталась по полу, с разных сторон давались советы: как, и что делать.

– Ступай, – промолвил Савелий, не обращая внимания на жалобу Ефима, – людям моим ни в чём не отказывай, пусть едят от пуза и веселятся.

Взгляд Савелия был сосредоточен на озвучивающей куклу девушке. Она стояла у самой стены, в руках держала погремушку и трясла ей, когда совершался удар скалкой по голове манекена. Что-то знакомое проскальзывало в чертах её лица, и это сходство с близким ему человеком не давало покоя.

– А если не хватит серебра? Веселье и питьё стоит дорого, – подстраховался Ефим, потоптавшись для приличия. «Кто знает этих пришлых? – рассуждал трактирщик. – Сегодня тут, завтра там. Четверть гривны с лихвой покрывала весь заказ, но если щедро платят, значит, и требовать будут за свои деньги по полной программе. Опять же, решат, что за всё заплачено и начнут куролесить, пока стража добежит, можно и живота лишиться, споря о ценах с пьяными воинами. С них станется, да толку от этого уже не будет».

– Тебя никто не обманет. Будет мало – меня можно отыскать в лавке новгородского купца Пахома Ильича. Наверх, – Савелий посмотрел на потолок, – я не пойду. Свободен.

Девушка завораживала и притягивала к себе, очень похожая на жену сотника в молодости, она напомнила о пережитой любви, коротком семейном счастье, разбудила чувства, которые, казалось, безвозвратно утеряны. Даже если бы в харчевню сейчас вошёл Иисус Христос, Савелий его бы не увидел. Представление закончилось, в ладоши никто не хлопал, денег не подавали тоже. Все считали спектакль неотъемлемым атрибутом к выпивке и закускам. Девушка обходила посетителей таверны с подносом, на который предварительно было положено несколько резан, улыбалась, но добиться пожертвований не могла. По договору с трактирщиком, им позволили давать представление, предоставляли крышу над головой, но не более того. Серебро, лежащее на подносе, было последним. Конкуренция у скоморохов серьезная, и выступать на торгу, где реально можно было заработать, им не позволили местные артисты. Надежда на сегодняшний ужин таяла с каждым шагом. Проходя мимо сотника, а он замыкал круг посетителей, она готова была расплакаться.

Бум! Брусок серебра глухо ударил о деревянный поднос, резаны подпрыгнули и тоненько зазвенели в ответ. Таких огромных денег никогда не платили за выступление, девушка перевела взгляд на щедрого зрителя, поклонилась и замерла, не смея отвести глаз от симпатичного мужчины. Ухоженная бородка, шрам над бровью, пронзительной синевы глаза, волосы коротко пострижены скобкой, крепкие длинные пальцы. Судя по одежде, не иначе князь, может боярин, никак не меньше. Поверх чёрной кожаной кирасы дорожный без следов пыли плащ, абсолютно новый. Перстень с красным самоцветом, несомненно, дорогущий меч на столе, рубаха гладкая, тончайшей работы, правда, странная – без вышивки. А может, вышить затейливый рисунок некому? Задержав взгляд на рубахе, девушка произнесла:

– Это, очень много, князь. Столько серебра наше выступление не стоит.

Ангельский голос только укрепил чувства Савелия. Девушка постояла несколько секунд и двинулась в сторону своей труппы.

– Постой, как звать тебя? – Сотник даже привстал с лавки, чтобы как можно ближе быть с источником своих волнений.

– Елена, – прошептала девушка, улыбнулась и ушла.

– Имя как у цесаревны, может, увидимся завтра?

Савелий наверняка знал, что с утра будет ждать её и попытается познакомиться поближе, но слова вырвались как-то сами собой, щёки покрылись румянцем, будто не тридцать пять лет сотнику, а шестнадцать.

– Приходи, буду ждать. – Всё, что услышал Савелий в ответ, и опустился на лавку.

Через минуту был принесён глиняный кувшин с хмельным мёдом, а вскоре поспел и гусь. Аппетита не было, прожевав мясо, сотник подозвал Ефима, приказал отнести кувшин своим воинам, похвалил трактирщика и отправился ночевать в лавку Пахома. Было уже темно, около десяти ночи. За последнюю неделю Савелий настолько привык к часам, что время суток отмерял по цифрам, как это делал Алексий. «Сейчас в лагере должна быть смена караула на вышке», – подумал он.

Воспоминания о служебных обязанностях спасли сотнику жизнь. Не было фразы «жизнь или кошелёк!», просто резкий свист кистеня из-за спины разрезал воздух. Почувствовав движение замахнувшейся для удара руки, Савелий дёрнулся вправо, сделал два шага вперёд, развернулся и выхватил меч. Нападавший тать был достаточно грозным противником против подвыпившего купца, но против воина, прошедшего школу обращения с оружием с детства, не тянул.

– Обознался, – пролепетал разбойник и со всех ног бросился наутёк.

Зная местность, как свои пять пальцев, скрыться для бандита не представляло сложности. Это понимал и Савелий, догонять не было смысла. Постояв пару секунд, вслушиваясь в удаляющийся топот ног, сотник опустил оружие в ножны и довольный приключением весело пошагал к лавке.

Как только заря забрезжила и небосклон окрасился в розовато-золотистый цвет, Пахом Ильич отплыл домой, предварительно договорившись с рыбаком о перевозе дружинников в лагерь Лексея через два дня. Небольшое судёнышко имело хоть и плохенькое, но парусное вооружение и подходило для обозначенных целей более чем какое-либо другое. Ильич предпочёл рыбацкую посудину ладьям купцов по двум причинам: первая – рыбак был обязан ему, что пристроил девочек, вторая – в недоверии самого Пахома к собратьям по ремеслу. Последняя была основополагающая, о рыбных местах не распространяются, а быть эксклюзивным реализатором товаров Лексея оказалось не просто выгодно, сотрудничество выводило новгородца на новую ступень его развития, и делить с кем-нибудь свой успех он не собирался. Так что, представив рыбака сотнику, купец попрощался и был таков.

Савелий не стал дожидаться, пока ладья отчалит от берега, махнул рукой на прощанье и поспешил в трактир. За поясом покоился подарок, маленькое зеркальце с ручкой. Его уступил Пахом Ильич, в счёт предстоящих расчётов с византийцем. Как он говаривал: «Отдал бы и так, но товар подотчётен». Вообще Ильич нахватался от Алексия новых непонятных слов и вставлял их, где только возможно. И что любопытно, Савелий и сам стал замечать за собой, что не только понимает их суть, но и сам использует заимствованные слова. С каждым шагом, подходя к месту возможной встречи с Еленой, сотник всё более волновался. Вот как бывает, не встреть желанную девушку в харчевне, непременно напился бы, и кто знает, смог ли услышать тогда татя-душегуба? Наконец он увидел её.

Елена прогуливалась у забора, как раз напротив трактира. Словно каждое утро совершала подобный моцион. Запал посетитель ей в душу, ой как запал. Такой весь из себя ладный, пригожий, и главное надёжный, подобно скале. А кто она? Приблуда, беженка из Коломны, из всех родичей только сестра в Рязани, да и то, видимо, померла. Не выдержало девичье сердце, увидев Савелия, бросилась к нему, не добежав пару шагов, остановилась. Девушка растерялась, душа рвалась навстречу желанию, гордость же вцепилась двумя руками в юбку и не давала сделать и шага. Так и замерли они, один напротив другого. Тут и сказать нечего – любовь.

* * *

Проводив свояка, Евстафий перекрестился на церковь, прочёл про себя непонятно какому святому посвящённую молитву, на предмет удачи в торговле, и принялся открывать лавку. Большой деревянный щит на железных петлях откидывался от окна и укреплялся на двух берёзовых стойках, торчащих из земли. Получался этакий прилавок выносной торговли. На него выкладывался самый яркий товар, который должен был привлечь покупателей-ротозеев. Их обслуживают помощники, они же зазывалы, а по совместительству охранники. Когда-то и Евстафий начинал свой путь на торговом поприще именно с работы на лотке, но теперь его задачи другие. Настоящий покупатель с лотка брать ничего не будет, его товар находится в самой лавке. Вот тут работа для Евстафия, он принимает окончательное решение о цене, может угостить клиента напитками либо какой-нибудь снедью, согласно обстановке послушать или рассказать сплетни. Нравилась приказчику такая работа, ни о чём думать не надо, сиди да торгуй. Будущее рисовалось радужным. На будущий год Пахом Ильич обещал в Новгороде подыскать невесту, из купеческого сословия. С хорошим приданым, как же иначе? А там…

– А что, подумаешь, это сейчас приказчик, через год-другой сам дела вести смогу. Новгородский купец Евстафий, звучит! – вслух высказал свои мысли и тут же осмотрелся, не слышал ли кто. Семь гривен сумел накопить помощник Пахома, для крупного товара маловато, а вот в долю вступить – как раз. Частенько снаряжают в Новгороде корабли в складчину. Бывает, с прибылью возвращаются, но чаще, больше начинающих купцов никто не видит. Об этой стороне торговой медали лучше не думать. Рискованное это мероприятие, искать новые торговые пути, но как говорится: кто не рискует, тот пьёт только квас.

– Доброго здоровья, – раздался голос в дверях, – есть ли хозяин в лавке?

Мойша-аптекарь вошёл так тихо, что Евстафий вздрогнул от приветствия. Одежда на посетителе напоминала не то рясу, не то балахон, подвязанный тонюсеньким ремешком, а тощая фигура – скорее привидение, чем живого человека. Такой за верёвку спрячется и видно не будет. Приказчик не любил аптекаря по многим причинам, и одна из них та, что тот торговался за каждую мелочь, как собака дерётся за последнюю кость; и делал это не в пример лучше его самого. Тем не менее, это был первый покупатель, а он, как известно, определяет успех торговли на весь день. Посему Евстафий выдавил из себя улыбку и произнёс:

– И тебе не хворать. Купить что-то хочешь, али так, поглазеть?

– Хм, поглазел бы, если б было на что! – парировал Мойша.

Соврал, конечно, но иначе поступить он не мог. Совсем недавно, смутить его, можно было лишь свитками Торы, написанными в обратную сторону, но слишком уж качественный был товар у новгородца. Да что там говорить, ни у кого такого не было. Взять хотя бы набор игл и скорняжное шило с отверстием для нити. Даже в этих простых вещах всё было продумано, что и придраться не к чему. Аптекарь обвёл пальцем полки: – Есть у нас мнение, что купец, привезший такой диковинный товар, наверняка имеет на продажу некоторые инструменты.

– Это какие такие струменты?

Евстафию стало интересно, только что обдумывал, куда вложить гривны, а тут почти готовый заказ. Возможно, это был шанс, который выпадает редко, и упустивший его жалеет о сём много раз чаще.

– Златокузнецкие, – Мойша выдержал паузу и уточнил, – держатели разнообразные, механизмы для проволоки, точильные и шлифовальные камушки. Кто таким торгует, тот знает. Ну что, сам ответ дашь али Пахома Ильича позовёшь?

Аптекарь с утра наблюдал, как купец уходил на ладье. Смог бы он заинтересовать Пахома с выгодой для себя – это вопрос, а вот с приказчиком, подыгрывая на его чувствах, можно и попробовать. Евстафий же в свою очередь знал, что последнее время свояк привозит товар от Лексея, а вот есть ли у того набор златокузнецкий, не представлял. Не имел он понятия и о том, как тот выглядит. Не спрашивать же у аптекаря, который сразу поймёт, что продавец не владеет информацией, в результате чего собьёт цену. Но точно помнил, как Пахом оговорился: «В Греции всё есть, а значит, и у Лексея будет». Посему и ответил больше утвердительно, чем уклончиво.

– Возможно, и есть, на складе посмотреть надо. Товар-то мы тута не держим. Лавку-то спалить хотели. Слыхал? Вот тож. Спустя седьмицу приходи, дам ответ. Только как платить будешь? Товар зело редкий.

– Мы подождём, платить будем золотом, инструменты должны быть как у мастеров из Венето. Будут лучше, будет больше золота.

Кто такие «мы», аптекарь не сообщил, похвалил стекло для глаза и ушёл, оставив приказчика со своими мыслями. А Евстафий думал о том, что если срастётся, то он непременно скажет, что латиняне со своим «струментом» и рядом не стояли. И не потому, что так для торга надо сказать, просто был уверен в этом.

* * *

Возле костра очага, в котором горели дубовые плашки, одиноко сидел на лавке Савелий и смотрел в полные грусти глаза возлюбленной, слушая рассказ Елены об её скитаниях. Дыма над костром не было никакого, только весёлое пламя тянулось вверх ясными языками, словно пыталось пробиться сквозь невидимую человеческим глазом преграду, посылая во все стороны устойчивый жар. Девушка рассказывала обстоятельно, редко пропуская значимую подробность. Бродячая труппа скоморохов подобрала её по пути в Киев, где в густонаселённом городе хотели подзаработать. Для чего взяли – непонятно, но два раза пытались снасильничать. Покойный руководитель театра тогда отбил её у мерзавцев, но жизни те не давали. Работала только за еду, кормили раз в день. От былой красоты не осталось и следа, некогда дорогая и нарядная одежда поизносилась, в общем, хоть в омут.

– Я заберу тебя с собой. Будешь жить у меня, только знать должна, – сотник задумался, но, переборов себя, договорил: – Жёнка у меня есть, Пелагея звать, в Рязани осталась. Когда на прорыв шли, видел, как терем огонь охватил. С детками моими там в подполье сидела. Ты на неё очень похожа.

Елена разревелась, старшая сестра Пелагея как раз жила в Рязани. После смерти родителей от болезни Елена собиралась податься к ней, но на беду, посреди дороги пришли известия о нападении кочевников, которые сожгли град. Повернули было назад, но поздно. Кого на тракте порубили, кто в неволю угодил, а она чудом спаслась, убежав в лес. В том, что сестра была замужем за Савелием, она уже не сомневалась. Полюбить мужа сестры было великим грехом, но сердцу ведь не прикажешь. Девушка вытерла слёзы, провела ладонью по голове сотника и снова заплакала. Втайне каждая девушка мечтает встретить своего принца, и пусть он без лошади, с ним можно и на край света, лишь бы позвал.

– Где находятся скоморохи? – Савелий решил известить артистов, что Елена не вернётся, ну и заодно поучить кое-кого из любителей беззащитных дам.

– На заднем дворе, у колодца. Пьяные ещё, полночи пиво пили, сама на кухне спала, побоялась. Жена трактирщика приютила, – сообщила девушка.

Сотник прошёл зал харчевни, миновал кухню и очутился во дворике, где у колодца, на грязной подстилке, валялись трое работников шоу-бизнеса. Рядом стояла деревянная кадка с водой и привязанная на верёвке коза. Двое спали в обнимочку, один позади другого, третий отдельно. Подойдя к одиноко лежащему, Савелий пнул по его заду ногой, схватил руками за уши и приподнял с земли.

– Кто из вас, псов смердячих, домогался Елены? – прорычал Савелий.

Очухавшийся артист попытался выскользнуть, да не тут-то было. Только больно ударился затылком о торчавшую из стрехи рукоять серпа.

– Я, я ничего не делал, какая Елена, я вообще с жёнками не могу, не любы они мне, – запищал ответчик, наделав в штаны. – Они это, Сидор и Тишка, а я нет, ой, больно.

Отшвырнув засранца, сотник посмотрел на сладкую парочку, названные «звёзды» вызывали чувство брезгливости. Подхватив кадку, он вылил воду на спящих и поочерёдно врезал каждому по морде.

– Елена уходит со мной! Вы, убогие, чтоб близко к ней не подходили. – Сплюнул на землю, подождал, будут ли возражения, развернулся и поспешил к любимой.

Где поместить девушку, сотник не знал: у самого ни кола, ни двора, если только отвезти в лагерь и упросить Алексия уступить шатёр? Как-то несерьёзно, да и не место женщине там. Жалко, Пахом уехал, наверняка бы дал дельный совет. Денег на покупку дома, не говоря уже о тереме нет, того, что осталось, хватит только на кратковременный постой. Придётся идти в лавку и поговорить с Евстафием. Приняв решение, он приблизился к Елене.

– Мы идём к моему знакомому, это недалеко, в торговом ряду. Поживёшь пока там. Вещи какие-нибудь, то, что забрать надо, у тебя есть?

– То, что мне дорого, на мне. Забирать нечего, всё ценное давно обменяла на еду.

Сказав несколько утешительных слов в ответ, Савелий украдкой посмотрел на почти истлевший сарафан и понял, что одежда на его спутнице гораздо хуже, чем на девочках, которые приехали с ним на побывку домой. А ведь те были на правах рабынь. От ощущения, что его возлюбленная могла подвергаться унижениям, он резко взял девушку за руку и буквально потащил за собой, прочь от этого места. Хоть и было больно, но Елена уже не плакала, слёз просто не осталось.

* * *

– Что делать? Что делать? – скороговоркой бурча под нос, приказчик метался по лавке, поднимая пыль с пола. Бросить торговлю, нанять лодку и мчаться к Лексею Евстафий не мог. Свояк узнает – голову оторвёт. Савелий, кого можно было попросить передать на словах заказ, с утра утопал в харчевню. Будет ли он в состоянии выслушать и понять его после посещения питейного заведения – не ясно, да и захочет ли уезжать раньше оговоренного срока? Заинтересовать бы его чем-нибудь да поскорее сплавить в лагерь, но чем? Пригоршни золотого песка таяли на глазах, покрывались дымкой и уносились в сторону аптекаря. Ещё бы чуть-чуть, и они бы исчезли вовсе, как в лавку зашёл сотник и сразу перешёл к делу:

– Евстафий, поговорить надо. Нужна твоя помощь, приюти на несколько дней женщину.

– О, Савелий, – новгородец чуть не подпрыгнул от радости, – лёгок на помине.

Приказчик вздохнул, из просителя он превращался в оказывающего услугу благодетеля. Выслушав все тонкости просьбы, посетовал на сложность и отсутствие жилого пространства, тем не менее, дал согласие подсобить. Елена с пряником в руках переместилась в комнату хозяина лавки, где в двух словах было дано пояснение: где что лежит и как этим пользоваться. Только девушка скрылась за дверью, Евстафий деликатно уточнил, как обращаться с дамой, и, получив в ответ грозный взгляд, сделал вывод, что лучше как с сестрой. Теперь пришла очередь приказчика попросить оказать помощь в содействии по доставке инструмента. Мотивация была проста, Пахом Ильич дал распоряжение изыскивать золото для своего компаньона.

А тут оно само плывёт в руки, вот только товар нужен другой. Если вдруг златокузнецкие инструменты у Лексея есть, а у него, судя по рассказам патрона, чего только не зарыто, то их срочно нужно откопать и везти сюда, в лавку. А уж великий купец Евстафий всё устроит как надо. Придя к обоюдному согласию, сотник отправился навестить своих воинов, а хитрый приказчик заводил патефон, ставя понравившуюся пластинку, так как пришёл Герасим.

8. Встреча с кочевниками и торговые дела

В самом начале утренней зари, когда на реке полный штиль и нет ни малейшего дуновения ветра, пар от воды приподнимается на несколько десятков сантиметров, зависая в воздухе подобно пуховому одеялу. Чем выше диск солнца встаёт над горизонтом, тем быстрее оседает дымка над гладью, и наступает момент, когда пограничный слой, между водой и нагревающимся воздухом толщиной с ладонь. Нет лучшего момента, чтобы забросить удочку в реку, терпеливо ожидая первой поклёвки. Пузатенький красный поплавок, как бы дразня, ныряет в воду, сигнализирует – пора. И тут главное не спешить, наживку заглатывает сразу только хищник, и в силу своей наглости срывается с крючка он чаще других. Однако сейчас для меня важен сам процесс, и подойдёт и щука с карасём, и окунь с судаком, и жерех с сомом, да и любая другая рыбина, так как сегодня в воскресенье ожидается большая уха. Давно мы намечали устроить рыбный день, да всё никак не получалось. Строительная артель взяла выходной, оно и понятно, люди не двужильные. Фрол ещё с вечера предупредил, что работникам нужен отдых, странно косясь по сторонам в палатке, не находя не то что складня, а даже маленькой иконки или, не дай бог, фигурки идола. Тишина, не слышно ставшего привычным утреннего стука топоров, визга пилы или шуршания бетономешалки, лагерь спит и видит последний сон. Поплавок резко ныряет в воду и уже не всплывает, удилище изогнулось, процесс пошёл.

Тук! Длинная стрела впилась в жилет, чуть выше области сердца и расщепилась посередине. Толчок хоть и был сильным, однако свалить с ног человека весом в центнер не смог. Пробив насквозь ветровку, древко наклонилось к моим ногам и благодаря слою материи теперь болталось как маятник. Всё это было настолько неожиданно, что ума хватило только посмотреть на противоположный берег реки, откуда прилетел смертоносный подарок. И не было никакого ступора, когда ноги деревенеют и шагу не ступить. Обидно за рыбалку стало, клёв только начался, а тут такое… Мысль о том, чтобы открыть ответную стрельбу, даже не пришла в голову, да и куда палить, ничего не видно же, сплошные заросли. Подсознательно понимая, что надо уходить с линии атаки, я засуетился. Шагнул влево, затем вправо. Куда бежать-то? Впереди вода, позади пригорок. Вдоль по бережку? Вот и заметался, не находя решения, да ещё с удочкой в руках. Слава богу, длилось это не долго. Вторая стрела воткнулась в землю немного левее меня, точно по ходу движения и я припустил со всех ног, так как вмешалась третья сторона.

То, что не смог заметить я на противоположном берегу, прекрасно разглядел Велимир. Не подфартило парню поехать в Смоленск, короткая палочка досталась, когда воины тянули жребий. Вот и дежурил на вышке, минуя «собачью вахту», хоть в этом повезло. Дни тренировок не прошли даром, рязанцы уверенно попадали в голову неподвижного чучела со ста аршин. И когда на противоположном берегу реки вскрикнули, лучшего сигнала и быть не могло, бегом к воротам. Так и добежал с удочкой в руках, Майкл Джонс бы позавидовал. Пойманная рыбина ещё била хвостом, когда я появился с карабином наперевес из шатра. Каску надеть забыл, запасные магазины тоже не взял.

– Тревога! Подъём! – кричал я.

Хоть бы кто откликнулся, сонное царство. Но нет, ошибся. Полог палатки зашевелился, Ратибор высунул голову, ошалело посмотрел на меня, и новый протяжный вопль огласил окрестности. С вышки ещё раз стукнула тетива арбалета, голос смолк. Через минуту повторный выстрел, правда, без результата. У приоткрытой створки ворот мне ровным счётом ничего видно не было.

– Велимир, что там? – спросил я.

– Видел троих, остался один! Прячется в кустарнике, за липой, лука у него нет, боится высунуться.

Сзади, по утоптанной земле у ворот, звеня железом, злой, не выспавшийся Ратибор тащил арбалет, держа под мышкой второй руки щит. Что значит профессионал: и каску надел и оружие при нём.

– Смотри за воротами, – крикнул ему, – я наверх.

В это время из палатки стали появляться люди, не сговариваясь, они побежали к сложенным в штабеля брёвнам. Может, и было там безопаснее, но явно ближе до чащи, где при желании можно было укрыться. Проворно взобравшись на вышку и прильнув к брёвнышку, поддерживающему крышу, я стал всматриваться в лес.

– Вон липа, – Велимир рукой показал направление, где прятался противник, – за ней он.

Для меня что липа, что ясень – разницы нет: на юге такие деревья – редкость. Поэтому доверился биноклю. Под изогнутым в сторону реки деревом прятался враг. В паре метров от него, на сломанных ветках, с вошедшим по самое оперение арбалетным болтом в засаленном и потрёпанном халате, лежал человек. Если бы не шапка, в коих ходят жители степи, не раз виденные мной по телевизору, в жизнь бы не догадался, кого подстрелил караульный. Рядом с телом валялся лук, и это, по-моему, было единственным его оружием. Второго я заметил с трудом, из кустов были видны лишь сапоги без каблуков, с дыркой на пятке. Судя по внешнему виду, вояки были не из лучших. Оставшийся в живых степняк изредка выглядывал из-за ствола дерева. Наметившись подобрать лук, он уже проделал себе проход в орешнике и ждал подходящего момента. Жаль карабин без оптики, но имеем то, что есть. До дерева шагов сто, не больше. Листва немного закрывала обзор, но без особых помех. «Лес наш друг, но он одновременно и враг», кажется, так Савелий говорил. А что, если спровоцировать прятавшегося за деревом?

– Велимир, стрельни левее липы или прямо в ствол, если попадёшь.

Видя, откуда высовывалась голова, прицелился чуть правее ствола липы и стал ждать. Расчёт прост, на перезарядку оружия надо время, кочевник захочет скрыться и побежит после выстрела сквозь кустарник. Боец уловил ход моих мыслей, кивнул и, прицелившись, вогнал болт в землю перед деревом. Кочевник не побежал, а снова высунул голову, в последний раз в своей жизни. Практически сдвоенный хлопок выстрелов и звон упавших гильз.

– Готов! – обрадовался я, – Велимир, осмотри лес с тыла, особенно где землянки строителей, как бы с двух сторон не зашли.

Стены ещё не закрывали весь периметр, оставался широкий проход к лесу, через который Фрол с бригадой катали брёвна. Рязанец, как заправский пограничник, прислонив ладонь к бровям, осмотрел местность.

– Там никого, артельщики выползли, глазеют по сторонам. Если кто-то и остался, то спрятался не хуже лисы.

Со стороны реки так же никакого движения. Вернее, я не могу ничего разглядеть, если б с неба посмотреть? А что, шарик же можно запустить, камера снимет местность, и часть вопросов отпадёт. Если степняков было трое, то это дозор или дезертиры. Решили поохотиться, жратвы раздобыть, вот и вышли к реке. Значит, невдалеке есть лагерь, а там, возможно, остался кто-то, только как они через лес прошли? Пора слезать на грешную землю, да щуку подобрать, пока не раздавили.

Стоящий за камнем и накрытый маскировочной сетью в три слоя мотоцикл оброс ящиками. Возле него расположился мой персональный умывальник с натянутой бельевой верёвкой и висящим на ней полотенцем. Честно говоря, я уже и забыл о том, что свои вещи из моего времени надо прятать. Если Фрол при виде заработавшей бензопилы с испуга сел на землю, а теперь валит деревья, только визг стоит, испугает ли его маленькая тележка на четырёх колёсах? По-моему, окружающих больше страшили природные катаклизмы, неурожай и загадочные болезни, от которых невозможно излечиться. С остальными необъяснимыми явлениями как-то справлялись. Правда, было и ещё одно обстоятельство. Моё равнодушие к религии, отсутствие молитв и никакого намёка на строительство часовенки, возможно, создавали дополнительное напряжение. Если хватает денег на каменный забор, то уж дом Божий, всяк можно поставить. Что бы кто ни говорил, а с общественным мнением считались всегда. Ну да ладно, разберёмся и с этим. Перед запуском зонда специально перекрестился, ведь наверняка подсматривают, черти.

Всё прошло в штатном режиме, а через десяток минут, просматривая кинофильм прямо с камеры, чуть не присвистнул. Шарик на этот раз снесло ветром немного на северо-восток, и было видно подобие просеки, образовавшейся от лесного пожара, ведущей в сторону современных Починок. Невдалеке от неё, на маленькой полянке возле оврага, был разбит бивуак. Видно не ахти, но дымок от костерка заметен. Четыре чёрные точки можно было принять за лошадок, следовательно, либо там только животные, либо ещё один степняк. Разглядеть в подробностях, что творится в лесу, на той стороне реки, не удалось. Тут инфракрасную камеру надо иметь, сквозь листву не разобрать, что под деревьями.

– Ратибор, лезь на вышку, на смену. Мы мотнёмся на ту сторону. Убитых осмотрим и постараемся коней привести.

– Вдвоем пойдёте? Эти гады на засады горазды. Смотрите, как бы ни случилось чего.

Дельное замечание Ратибора, прав он, но проверить стоянку просто необходимо, не хватало ещё гостей с луками. А раз не получается с количеством, компенсируем качеством и будем тешить себя надеждой, что в лесу лук не так грозен, как в степи. На этот раз экипировка была полной, лучше перебдеть. На моторной лодке, воспользовавшись веслами, пересекли реку. Пока я ногой вбивал колышек с тросом и поглядывал по сторонам, Велимир притащил тела убитых. Честно скажу, на тех монголов, с которыми я когда-то общался на соревнованиях по борьбе, ни капельки не похожи. Скорее на таджиков или узбеков. Совсем невысокого роста, хоть и плечистые, но по виду из той когорты, которых и бить в полную силу опасаешься. Кажется, схватишь такого за шею, сожмёшь, чтоб дух вон, ан нет. Именно с такими, тщедушными, надо держать ухо востро. А посему, давить их надо без всяких разговоров и сносок на хлипкость.

Быстро обшарив их не найдя ничего ценного мы стали углубляться в лес. Пройти напрямую здесь мог только медведь, кустарник не пускал, подобно забору. Покрутившись, мы выбрали маршрут, по которому шли кочевники. То есть сначала ползком пару метров под ветками, а потом на корточках. Как они вышли к реке в тёмное время суток, для меня оставалось загадкой. Не иначе, бродили вокруг не первый день и всё здесь разнюхали. Так что, все разговоры о неприятии жителей степей наших лесов полная ерунда. Хороший воин приспосабливается к любой обстановке: хоть в горах, хоть на равнинах. Не сразу, а значит, с каждым новым днём шансы врага растут. Ломясь сквозь чащобу, я ощущал, как изнутри распирает какая-то злость, мстительное чувство, словно у голодного хищника, преследующего ускользнувшую добычу. Вскоре мы оказались среди редколесья, и шедший впереди рязанец остановился, стал к чему-то принюхиваться. Я тоже повёл носом, ясно – костерок близко. Обменявшись безмолвными взглядами и жестами, стараясь не шуметь, мы разошлись в стороны и двинулись на запах. На полянке у родника тлел костёр, никаких кастрюль или шашлыков уже не было. Остатки еды в виде костей с кусками мяса на коре да грязный полупустой бурдюк. Метрах в десяти от стоянки четыре изрядно волосатые лошадки, похожие на пони, жадно щипали траву и фыркали, прогоняя муравьёв. Уродливые деревянные сёдла лежали отдельно, два копья и больше никакого оружия. Кочевник сидел на траве, прислонившись спиной к берёзе. То ли спит, то ли на затухающий огонь глядит. Жужжащая над ним муха кружит, но не садится, видать, брезгует. В плен его взять, что ли, так какой с этого прок? А вот коней – очень даже возможно. Если вести по одному вдоль оврага, а потом через березняк до реки, то за пару часов можно управиться. В тот момент, когда я уже прицелился из карабина, справа от меня возник Велимир, отрицательно покачал головой и показал на меч. Мол, хочет его убить сам. Препятствовать не стал, может, у человека личные счёты с врагом, а может, убивать любит. На всякий случай, после того, как он встал во весь рост и направился к берёзе с кочевником, оружие в сторону не отводил. Учуявшие запах чужака даже сквозь дым, лошади заржали и бросились в сторону от костра. От этого шума степняк моментально очнулся, вскочил на ноги и, не глядя по сторонам, метнулся к копьям, словно защита от всех бед находилась именно там. Как только он схватился за древко, во взгляде у него появилась уверенность. Теперь на поляне стояли два воина, один, защищающий свою Родину, и второй, пришедший её грабить. Бой длился секунды. Не видя привычных доспехов на противнике, степняк бросился на него с копьём, покачивая им из стороны в сторону. Велимир с поднятым мечом над головой навстречу. Обладая необычайной ловкостью, которая не всякому даётся, и неожиданно не только для меня, а и для врага, рязанец качнулся как маятник, пропуская летящее копьё, и через мгновение, красивый, тонко рассчитанный удар, помноженный на инерцию бегущего вперёд тела с резкой остановкой, обезглавил кочевника. Голова упала на землю, а из разрубленной шеи фонтанчиками брызнула кровь. Такое я видел только в японском кино про самураев, но тут всё было красивее и грациознее. Шея коротка, и ошибиться, выполняя подобный финт, можно только на пару сантиметров. Одно дело набивать руку на манекене, и совсем другое в бою. Когда рост противника оцениваешь единственным взглядом, и времени на короткий вздох, а возможность нанести удар может появиться только раз. Поэтому отсечённые головы в схватке редкость, воину проще ударить по корпусу или по руке. Результат практически одинаков. Проводив через мушку прицела упавшее тело, я вышел на полянку.

– Молодец! Кто научил так с мечом работать? – поинтересовался у победителя.

– Савелий с отрочества обучал, сотник наш. Он бы не сразу убил, поиграл бы сначала, да и кожу бы на шее чуток оставил, чтоб голова вроде как отрублена, а вроде, как и нет. Я только с позапрошлой осени этот приём разучил. Ещё пару годков и тоже так смогу.

Велимир вытер клинок, спрятал в ножны и с моего согласия стал осматривать сумки, сложенные за сёдлами. Из ценных вещей: золотые височные кольца, серебряный кубок восточной работы и шесть квадратных монет. Полное отсутствие продовольствия, заводных лошадей и скудность обмундирования у кочевников доказывали, что мы побили каких-то бандитов. Оружием они тоже не блистали. Пара боевых кистеней, один лук с саблей и то, наверное, краденые, да копья с кривоватыми древками. Но вот карта на куске кожи с изображением реки и местами стоянок торговцев наводила на мысли, что кочевники могли быть разведчиками. Это обстоятельство мне не понравилось. Погрузив трофеи на лошадей, мы тронулись в путь и где-то к десяти утра вышли к реке. Мерзкий «пони» дважды пытался меня лягнуть, и один раз чуть не укусил. Опыта в обращении с лошадьми у меня не было, если не считать конной экскурсии по горе Ай-Петри, так что пришлось помучиться. Кое-как организовали переправу, причём моему напарнику пришлось раздеться догола и плыть с лошадьми рядом. Без сопровождения они упорно не хотели лезть в воду. Поговорка: «упрямый как осёл» в моём понятии стала намного шире.

На берегу, у причала, нас встретил Ратибор, оставив вышку, для того чтобы помочь перевести трофейный табун. В лагере к этому времени царило оживление. Как-никак случилось неординарное событие. Понаблюдать за трофеями собрались все мастеровые строительной артели. Люди переговаривались о происшествии, делились мнениями.

– Добрая животина, выносливая, – высказался за всех Фрол.

А вот рабы, евшие гуляш с лапшой у костра, в нашу сторону не смотрели, все, кроме одного. Невысокого роста, кривоногий, сильно похожий на цыгана мужичок, пожирал глазами четвероногих друзей и улыбался как-то по-детски, шмыгая носом.

– Любишь коней? – спросил я, подойдя к нему.

Цыган встал, поклонился, проводил взглядом мохнатых чудовищ.

– Жить без них не могу.

– Взаправду разбираешься и все тонкости знаешь?

– С детства с лошадьми рос.

– Слушай, расскажи-ка мне, как определить возраст коня? – Добавив про себя: «Все говорят: по зубам; только никто не знает, по каким. По крайней мере, из моих знакомых».

– Зубы обязательно смотреть надо, но сколько на самом деле лет коню, может ответить только хозяин. На двенадцатую весну все зубы лошади уже сточены и, чем сильнее они выпячены, – цыган пальцами ладоней изобразил что-то вроде клюва, – тем они старше. Совсем старых лошадей я не видел. Дед как-то рассказывал мне, что у его прадеда конь прожил сорок лет. Одно я знаю точно, что пятилетний жеребец, когда мне исполнилось два десятка, считался моим ровесником.

Цыган по-своему был прав. Первые два года все зубы у жеребёнка молочные. Но после первого года чашечки двух передних зубов стираются. У двухлеток стираются чашечки на всех остальных зубах, особенно на резцах. На третьем году у лошади появляются первые постоянные зубы. Сначала зацепы, а потом остальные. Изменяется и прикус – постав зубов вытягивается вперед. Это происходит на протяжении всей жизни. У четырехлетней лошади на постоянные меняются средние зубы и так до пятилетнего возраста. В возрасте от шести до восьми лет начинают стачиваться чашечки на нижних постоянных зубах лошади. С этого момента она считается уже взрослой. В возрасте от девяти до одиннадцати лет начинают стачиваться чашечки на верхних постоянных зубах лошади. Вот и не узнал я, как определять точный возраст лошадки, потому что его знают лишь те, кто растит их с рождения до самой смерти. Тем не менее, чернявый мужичок явно разбирается в этологии лучше всех остальных, а душевный порыв, с которым он рассказывал, не оставил во мне и капельки сомнений.

– Раз такое дело, назначаю тебя штатным конюхом. Чем кормить и ухаживать дам чуть позже. От работ освобождаешься, проверь, все ли здоровы, и помой их. А то блох нахватаемся, что ещё надо, говори.

– Простор им нужен, – было заикнулся цыган, – выгуливать надо.

– Где ж я тебе простор возьму? По кругу выгуливай. Леваду какую-нибудь сооруди из обрезок досок. Теперь это твоя забота.

Цыган с помощью верёвки связал коникам передние ноги и прохаживался возле них, ожидая обещанный инвентарь. Со стороны мне казалось, что конюх разговаривает с лошадьми, он что-то шептал им в уши, поглаживал, те же в свою очередь кивали головами. Настроение после известных событий было великолепным, про большую уху уже не вспоминал, да и время упущено. Однако появилась новая забота – пополнение в хозяйстве. Вроде радоваться надо, а на поверку получается, что горевать впору. В Русской армии на одну лошадь в день, при постановке её на довольствие, выделялось четверть пуда овса, столько же сена и четыре фунта соломы. В моём представлении трофейным лошадкам этого бы хватило с головой, но лишнего зерна в лагере не было, солома и сено отсутствовали вообще, не говоря уже о конюшне, где содержалась бы скотина. Таскать корм через портал в принципе возможно, но как-то неправильно. Ладно, зерно, оно тут в дефиците, но с остальным-то можно на месте разобраться. Например, пасти четвероногих за забором, травы там хоть и немного, но на первое время хватить должно. А дальше, придётся надраить коней собачьим шампунем от насекомых, откормить, чтоб лоснились, и продать поскорее. Гривны две за штуку, думаю, дадут, пусть приказчик Пахома этим занимается.

Народ потоптался и стал расходиться по своим делам, сетуя на то, что не притащили ни одного живого бандита. В этом случае была бы возможность посмотреть на казнь. А так, лишившись развлечения, придётся судачить лишь о бое, подробности которого охотно поведал Велимир. Бригадир строителей, в отличие от остальных, задержался на месте и пошёл ко мне. Фрол смял в руке шапку, но кланяться не стал.

– Хозяин, поговорить бы, – произнёс он.

Серьёзное выражение лица артельщика мне не понравилось, отношения у нас были дружественные, насколько это возможно между заказчиком и исполнителем. И когда всё уже оговорено, а тебя начинают грузить дополнительными просьбами, хочется спросить, а чем ты раньше думал, когда соглашался и подписывался на исполнение? Но выслушать человека, при всём при этом надо.

– О чём поговорить хотел? Слушаю.

– Неспокойно тут, недобрые люди сюда приходят.

– А там, где спокойно, только хорошие люди ходят?

– То верно, везде всяких хватает. Но здесь место особое и особого отношения к себе требует. Вот и решили мы крест сегодня установить, денег за это не возьмём. Ежели не дашь на то добро, люди разбегутся. Боязно здесь.

Строитель мял в руках головной убор, ожидая моего ответа. Вот, ещё одна забота. Хотя рациональное зерно в его словах присутствует.

– Фрол, крест вы, конечно, можете поставить, брус и гвозди есть, да только этого недостаточно. Справа от будущего дома хотелось бы построить часовню. Мы про неё изначально не договаривались, посему заплачу отдельно, так людям и передай.

* * *

Спустя несколько дней после истории с появлением у нас лошадей дежуривший на вышке Ратибор заметил на реке лодку. Знакомая однообразная одежда на сидящих в ней людях не оставляла никакого сомнения: из стольного града возвращаются наши отпускники. За эти дни караульные вымотались капитально. Смена каждые четыре часа, ни выспаться толком, ни отдохнуть по-человечески. Ребята старательно не замечали усталости, но со стороны-то виднее. Военная наука говорит, что максимально безопасный для здоровья срок работы в подобном режиме – шесть суток. Дальше начинаются неприятные процессы в организме, люди начинают тормозить. Здесь цена усталости бойца – жизнь всего лагеря, посему ночью я старался подменять их в самую сложную вахту.

Савелий вернулся совершенно другим человеком, от прошлого сотника остались только меч и одежда. Помолодел лет на десять, походка летящая, улыбается, девочек с лодки на руках перенёс. Может, в лотерею выиграл? Надо будет спросить.

– Здрав будь Савелий. Как съездил, что видел?

– В Смоленске много чего интересного, если всё рассказать, до утра не успею.

Пожав друг другу руки, мы пошли обсуждать новости в мою палатку. Сотник угощался холодным пивом, припасенным мною для торжественной встречи, оставлял пену на усах, изредка хрустел солёным сухариком и говорил, говорил…

– Только представь, Алексий. Стою, на неё смотрю, а шага навстречу сделать не могу. Воздуха в груди не хватает, вот тут всё сжало.

Савелий второй раз описывал мне встречу с его ненаглядной Еленой. Можно было только порадоваться за влюблённых, жизнь-то продолжается, и рано или поздно подобное должно было произойти. В конце беседы всплыла информация о златокузнечных делах.

– Значит, Евстафий получил заказ на инструменты ювелирные? Каков фрукт. Если платят золотом, то всё устроим. Лодочника не отпускай, говоришь это отец наших девочек? Отлично, с утра он повезёт в город Ратибора и Велимира. И ещё, Савелий, поедешь с ними. Присмотришь за ребятами, заказ отвезёшь. И вот ещё что, с женщиной тебе определиться надо. Держать её в лавке совсем не дело. Может, сюда её перевезти, хотя лучше уж домик в Смоленске прикупить. Да, так и надо поступить. Пошли пока коней посмотрим, сухарём угостим да покумекаем, что с ними сделать можно и на какие гривны недвижимостью разжиться.

Допив ячменный напиток, с кульком сухариков мы отправились на лужайку. Конюх выкупал лошадей, расчесал, убрал из грив и хвостов всяческий мусор. После шампуня, бока животных играли угольным блеском. Сами коники, метр двадцать высотой, ходили возле цыгана как дети вокруг мамы.

– Вон тот, жеребец, из рук есть не будет. Не вздумай угощать его, Алексий. – Сотник безошибочно определил монстра, который хотел меня покусать.

– Тогда корми его сам. Пока сюда вели, брыкался, в жизнь бы не поймали, сам за остальными пошёл.

– Ха, я тоже не буду, – Савелий показал пальцем на цыгана, – для него хозяин сейчас он. А конь хорош, очень выносливая порода, целый день скакать может. В бою, супротив фарей, не сдюжит, мелковат; зато на переходах, если сумеет оторваться от погони – не догнать.

Сотник прочитал целую лекцию о том, как всеми правдами и неправдами завозили в Рязанское княжество лошадей, стремясь улучшить породу. Штраф за убийство коня составлял двенадцать гривен серебром, в то время как за смерда – всего три. Ценность трофеев росла в геометрической прогрессии, продавать четвероногих уже расхотелось. Плана использования коней ещё не возникло, но чувствовал, могут они нам пригодиться.

– Савелий, а что, если мы оставим лошадей насовсем, выправим приличную сбрую. Зимой, когда река замёрзнет, не на коньках же нам кататься?

– Оставляй, конь никогда не помешает. Недалеко отсюда, вверх по реке луг, так что за сено можно не беспокоиться, если накосить никто не помешает. Сёдла и упряжь проще в Смоленске заказать, шорник продаст готовые ремни, а вот седельник должен посмотреть на лошадь. Можно и сразу купить, а на месте подогнать, но будет не то. Конь для воина – это боевой товарищ, ему будет в радость носить седока, ежели сбруя удобна.

После этих слов сотник подошёл к злому жеребцу, посмотрел тому в глаза, улыбнулся и протянул кулёк с сухариками цыгану. Конюх принял бумажный пакет, попробовал лакомство, цокнул языком: то, что надо, и принялся скармливать лошадям с рук. В раннем детстве, будучи в Прибалтике, на ужин я получил бутерброд, посыпанный сахарным песком. Приятель отца, приехавший на коне с соседней усадьбы, был у нас в гостях. Лошадка стояла во дворе, посматривая на пацанёнка с хлебом своими огромными карими глазами. В тот вечер я остался голодным и очень довольным, что спас лошадь, как мне тогда казалось, от голода. Вот и сейчас, смотря на кормление коня, я вспоминал своё детство. День прошёл не зря.

Ранним утром перед палаткой я вместе с Савелием складывал в сундук заказанные инструменты. Обошлись они недёшево, специально были подобраны только те, которые при известной смекалке можно было изготовить в средневековье. Качество стали, конечно, для этих мест заоблачное, но всё имеет свой срок службы. Лет через сто инструменты придут в негодность, и умелые руки мастера будут их лишь копировать. Цанги, надфили, клещи для протяжки проволоки, шперак, кусачки и тиски были завёрнуты в пергаментную бумагу. Плашки, ригели, фильеры, расколотка кастов, анка-куб с пунзелями положили в отдельные ящички. Самым сложным инструментом оказались ручные вальцы, но не по принципу работы, а из-за способа установки. Они крепились к столу болтами, о которых здесь и слыхом не слыхивали и даже если оставить всё, как есть, то пришлось бы добавлять гаечные ключи. Так что пришлось мне заменить болты винтами-барашками. Все инструкции по применению в виде сопроводительных иллюстраций были переданы сотнику, и работа кое-каких инструментов на их основе продемонстрирована. Даже далёкий от ювелирного ремесла рязанец, изучая шестидесятистраничный справочник, раскрашенный акварелью и гуашью, всё сделал с первого раза. Кое-что так и не попало в список передаваемых вещей. От пузырьков с химией пришлось отказаться, набор кислот так и остался в двадцать первом веке, до лучших времён. Ещё пять с половиной веков средневековые смоленские ювелиры буду обходиться без них. Закончив с посылкой, настала череда подарков. Передачу для Елены собирала Полина, и что лежало в объёмном свёртке с меня ростом, можно только догадываться. Я так и не стал смотреть, хотя картинки на упаковке сообщали о наличии одежды. От себя передал две кольчуги, длиной до колена. Универсальная валюта. Насколько я знал, на них можно было купить хороший дом и содержать прислугу длительное время. А как Савелий распорядится подарком – это его личное дело.

– Евстафию передай: основной упор на качество стали, из которой сделаны инструменты. За весь сундук надо получить шестнадцать фунтов золота и шкурок соболя на пошив трёх больших шуб. Учебник тоже можно продать, гривны за две. Не думаю, что из этих цветных картинок специалист сможет почерпнуть что-нибудь новое и интересное, но вкупе может и получиться. Конскую сбрую не забудь, приказчик пусть подсобит. – С таким напутствием отправлял сотника в Смоленск.

Лодка отчалила, сытый и довольный рыбак грёб за троих, пятнадцатифунтовый шмат сала, лежащий в котомке, и пяток копчёных кур, замотанных в холстину вместе с тремя караваями хлеба, стимулировали лучше пафосных слов. Но не только это добавляло ему сноровки. Мы договорились о постоянной связи с городом, где рыбацкая лодка становилась как бы связующим звеном. Не бесплатно, конечно.

* * *

Через несколько дней, ближе к вечеру, двое крепких мужчин в одинаковых плащах, в сопровождении третьего несли тяжеленный сундук зелёного цвета, по своим размерам похожий на гроб великана. Любой армейский прапорщик, прослуживший сутки на складе, опознал бы в нём ящик для хранения боеприпасов. По цифрам и буквам на крышке без труда определил бы и содержимое. Да только не родился ещё этот военный, а если б и оказался в этом месте и в это время, то всё равно бы ошибся. У добротной двери торгового павильона, расположенной на самом краю площади, троица остановилась, дождалась еле тащившегося за ними рыбака с громадным мешком за плечами, и сопровождавший груз воин пару раз ударил кулаком по доскам. Сотник торопился, хотелось поскорее увидеть возлюбленную, обнять, поцеловать, сказать нежные слова. А тут, дверь заперта, и никто не отзывается.

– Эй, открывай ворота!

– Иду, иду. Не стучите. – За дверью послышалось движение засова, и сквозь просвет показалась заспанная физиономия приказчика. – Наконец-то, Савелий, заходи, дорогим гостем будешь. – Евстафий спросонья выпалил первую пришедшую на ум фразу, пятясь к прилавку и пропуская вовнутрь прибывших людей.

Не успел сотник пройти через торговый зал, как навстречу выбежала Елена. Девушка не сдержалась и бросилась возлюбленному на шею. Слёзы радости катились из её глаз, с их расставания неделя прошла, превратившаяся для влюблённых в вечность.

– Савелушка, сокол мой ясный, – не переставая поглаживать, повторяла она.

Воины, нёсшие сундук, переглянулись, одобрительно оценивая выбор командира, поставили поклажу и тактично вышли за дверь. Если надо – позовут. Где размещаться, точнее ночевать, они уже знали от своих сослуживцев. Выданное сотником серебро лежало в загашнике и спешило преобразиться в вино, женщин и бурное веселье. Вскоре так оно и вышло. Отправив Елену в свою комнату и пообещав поскорее присоединиться к ней, сотник отпустил своих людей в трактир и попросил Евстафия срочно привести аптекаря, хотелось поскорее покончить с торговыми делами.

– Да разве так можно? – воспротивился приказчик. – Негоже на ночь глядя торговлю вести.

– Зови немедля, торговаться будешь завтра, сейчас я объясню, что к чему и как не остаться без головы.

– А ты мне расскажи, не дурнее Мойши, я всё запомню, – не унимался Евстафий. Присутствие посторонних при таинстве торга его не устраивало.

– Да мне плевать, глупее ты этого аптекаря или умнее. Алексий назвал свою цену. Шестнадцать фунтов золота и рухлядь соболья, на три большие шубы. А за учебник две гривны. Торговать я с тобой не буду, не по чину мне. Усёк? Да и справишься ты лучше меня в этом деле. Но кое-что мне надо передать на словах покупателю, уж не обессудь, Евстафий. – Сотник приблизился к ящику, отщёлкнул запоры и достал оттуда мешки с кольчугами. – Вот ещё, такое дело… завтра нужно продать эти брони или поменять на дом. Поможешь?

Приказчик понял, что спорить бесполезно, разговор переходил на другую тему, тяжело вздохнул, кивнул головой, соглашаясь, и отправился к аптекарю.

* * *

В Смоленске находился целый квартал иноземцев, даже церквушка у них своя была, где хранились сбережения и особо ценный товар, но иудеи предпочитали селиться отдельно ото всех. Всего пара-тройка домов, пристроенных таким образом, что один, как бы являлся продолжением другого. Таким образом, и забор был одним для всех, и оборонять жилища в случае чего сподручнее было. Мойша совсем недавно вернулся от клиента и при свете масляного светильника готовил снадобье для немецкого купца. Случай был рядовым, а посему, вращая пестиком в ступке, он задумался. Хорошо ли он живёт и будет ли светлое будущее у его детей? В общем, о том, о чём размышляют все родители. Мысли приходили всякие, но больше плохие, а те, от которых отдавало позитивом, получались несвязанными. Да и их прервал какой-то шум за воротами. Громко залаял пёс, ему ответили из соседнего двора, и спустя минуту ученик аптекаря поскрёбся в дверь, отворил и, не заходя в комнату, доложил:

– Учитель, к вам купец Евстафий из Новгорода, по срочному делу.

– Пусть обождёт, я занят, – пробормотал аптекарь и чуть не выронил ступу. – Из Новгорода? Ишая, ничего не говори купцу, я уже иду.

Через пару минут аптекарь спешил за новгородцем, наплевав на лекарство для заболевшего немца. Торопился так, что позабыл снять фартук с застиранными пятнами крови, отчего походил на мясника с взъерошенными волосами. Случайный прохожий наверняка бы испугался, но человек с мечом, которого Мойша встретил в лавке Пахома, сам заставил его чуть ли не затрястись от страха. В мрачном помещении искусно вычеканенная фалера с керикеоном на кожаной кирасе воина светилась белым светом. Казалось, что обвившие жезл змеи дрожат от нетерпения наброситься на окружающих их людей, а сам он говорил обрывистыми холодными фразами, но чётко, словно повторял по заученному, и в его голосе прослеживалась такая уверенность, какая присутствует только у наделённых серьёзной властью людей. Понимая, что перед ним находится всего лишь посланник, аптекарь даже представить не мог, кто же тогда стоит за ним. Страх усилился от незнания, потому что показываемые инструменты были словно из другого мира. Ни один ремесленник не смог бы так обработать металл, когда не различить ни вмятинки, ни царапинки. За каждым надфилем, молоточком, плашкой – возможно, стояли десятки дней кропотливой работы, но не это было главным. Не почувствовал Мойша в этих изделиях частичку души, которую каждый мастер вкладывает в своё творение. Все инструменты казались, упорядочены и подчинены определённым размерам, словно являлись результатом какого-то бесконечного процесса, где их выпускают сотнями, если не большим числом. В конце своего монолога воин достал из ящика вальцы, поставил на прилавок, подождал, когда приказчик принесёт дополнительный светильник для усиления эффекта презентации, и крутанул ручку механизма, пропуская через валики медную проволоку. Получившийся кусочек металла был настолько тонок, что только мерцающий свет свечи смог обозначить его своими бликами.

– Если данные инструменты покинут пределы Смоленского княжества, то в Западной стене Иерусалима появится записка с просьбой наказать весь род одного аптекаря. От народившегося младенца до испускающего свой дух старца. Расстояние для нас не проблема.

– О цене поговорим утром, – вставил свои пять копеек Евстафий, спеша выпроводить за дверь ошалевшего от услышанного и увиденного Мойшу.

Когда работник фармацевтической промышленности удалился, приказчик усталым взглядом смерил Савелия и попросил оказать небольшую услугу – покараулить ночь в лавке. Евстафий прекрасно осознавал, что, несмотря на логичное предложение присмотреть за явно не дешёвыми вещами, услугу сотнику оказывает он, а не наоборот. В данном случае было не только совпадение интересов: одним нужно помещение без свидетелей со свечками, другому и вправду хотелось выпить. В самый последний момент, когда презентация инструмента подошла к своей финальной части, он вспомнил про пустующий терем возле детинца. А ухватив удачу за хвост, выпускать её из рук приказчик не собирался и решил доделать все дела сегодня же.

– Развеяться мне надо, отдохнуть от дел купеческих. А завтра пристрою твою броню и с домом что-нибудь придумаем. Ну как, согласен?

– Лады, – раздалось в ответ.

Спускать серебро в трактире экономный новгородец не стал, всё с собой. В двухстах шагах стояла лавка псковского купца Прокопа Фёдоровича, где торговал его дружок Семён, такой же приказчик, можно сказать почти земляк. Как-то раз он приезжал с санным поездом в Новгород, забирать воск. Там и познакомились на почве любви к медовухе. По возрасту они были одногодки, интересы схожи, так что препятствий к возникновению дружбы не наблюдалось, а встретившись за много вёрст от родных земель, старались поддерживать отношения как можно чаще. Теперь новгородец шёл к псковчанину с взаимовыгодным предложением, заодно выпить, а если захочется поесть – то и заночевать. Планируя перекупить дом Прокопа Фёдоровича, доставшийся тому по суду, предприимчивый приказчик знал, что строение для псковского купца как пятое колесо в телеге и независимо от его местоположения на холме цена обещала быть привлекательной. Двухэтажный домик в пределах городской стены тянул на десять, иногда пятнадцать гривен. Возле детинца или у храма – естественно дороже. И тут уж как сторгуются. Правда и товар на обмен был шикарен. Кольчуга в Смоленске торговалась по двенадцать полновесных гривен серебром, могли продать и дороже, если покупатель требовал вплести украшения или закрепить заговорённую вещь. Зеркальные пластинки металла, дополнительно защищавшие область груди, как раз походили на эти вставки. В общем, обмен мог состояться.

Утром следующего дня, прибежавший Евстафий только успел приготовить лоток к торгу, как появился аптекарь. Создавалось впечатление, что в эту ночь никто из находившихся в лавке не сомкнул глаз. И если Мойша провёл бессонную ночь, размышляя над личностью тайного покровителя новгородцев, приказчик не выспался, потому, что пил хмельной мёд с пользой для дела, то Савелий прикрывал ладонью шею, скрывая лиловый синяк, образовавшийся после бурных любовных ласк. Сославшись на неотложные дела, сотник покинул лавку, собираясь проведать своих людей в харчевне, по пути заглянуть к кожевенникам да прицениться к сёдлам и упряжи. Оставшись вдвоём, продавец и покупатель обступили ящик.

– За весь сундук тридцать два фунта злата и мягкой рухляди собольей на шесть шуб. – Евстафий открыл торг.

К десяти утра семь дюжин шкурок ценного меха вкупе с восемнадцатифунтовым мешочком золотого песка и двумя гривнами серебра перекочевали в закрома новгородца. Четыре раза перевешивали благородный металл, разница между эталоном веса Смоленска немного отличалась от новгородского. Естественно, вес последнего был больше. Пришлось воспользоваться псковской, а затем и киевской гирькой. В итоге было высчитано что-то среднее, которое обозвали «золотая середина». Евстафий был уверен, что его надули, так как киевский купец, предоставивший свой эталон, был внешнее похож на аптекаря, особенно глазами и носом, тем не менее, сделка завершилась. Помощники приказчика притащили сундук с покупками в аптеку. Покрутившись с минуту – может, перепадёт от щедрот покупателя на кувшинчик пива – и с пустыми руками отправились обратно. Как только за ними закрыли засов на двери, Мойша запрыгал от счастья.

– Радость! Радость пришла в наш дом, Барух. Жадный новгородец расстался с сокровищем, цену которого не знал. – Аптекарь обнял ювелира и показал на сундук. – Ну, скорее, скорее открывай!

Барух бен Лейб, больше известный в Смоленске как златокузнец Борох Лейбов, поджидал Мойшу в его аптеке. Пятнадцать лет назад, бежавший от погромов из Англии, он скитался по Европе и, в конце концов, оказался в Смоленском княжестве. Талантливый ювелир, немного алхимик, по непроверенным данным злостный фальшивомонетчик обрёл на Руси вторую Родину, женившись на младшей сестре аптекаря. Поговаривали, что здесь он просто скрывается от кредиторов, но в эти сплетни никто не верил. Золотые цепи, замысловатые браслеты, лошадиная упряжь и утварь с его клеймом покупались по всему свету влиятельными особами, так как считались очень носкими. Барух добавлял в золото медь, отчего его вещи не так быстро теряли форму, в отличие от изделий других ювелиров. Даже отсутствие добычи благородного металла в княжестве не препятствовало его работе. Из одного обрезанного по краям безанта он делал кольцо, которое продавалось за три полновесных, и монеты постоянно находились в обороте, но с недавних пор спрос упал. Епископства резко охладели к его церемониальным чашам и лишь немногие ещё делали ему заказы. Бароны и графы больше не присылали своих поверенных, а жадные до денег богачи торговались за каждый грош. Цену перебивали итальянские мастера, себестоимость их изделий была ниже, и Барух беи Лейб ещё долго бы искал выход из сложившегося положения, пока не увидел одну вещицу. Соблюдая осторожность, он не пошёл смотреть инструменты, было достаточно покрутить в руках подзорную трубу, чтобы оценить качество оборудования, на котором она была изготовлена.

Ювелир доставал инструменты из ящика, внимательно рассматривал, откладывал в сторону, а иногда вновь брал их в руки. Что-то проверял, а что-то нет, доверившись своему опыту. Но один раз усомнился, провёл надфилем по ногтю и утвердительно кивнул головой. Через какое-то время он добрался до самого дна сундука, извлекая пробирный камень. Раскрыл деревянный пенал, понюхал, обозвав его лидийским, после чего проверил три набора пробирных игл для разных сплавов и надолго замер перед машинкой с рукоятью. Судя по рисунку, всё было предельно просто, но его интересовал сам принцип механизма. С помощью винта можно было регулировать толщину проката. Колоссальный выигрыш во времени. Тут же пропустил через вальцы медную проволоку, оставленную для пробы, Барух вскоре раскатал её до толщины конского волоса. После чего несколькими движениями пальцев сплёл из неё ромашку и полным восхищения голосом произнёс:

– Праздник Шавиот у нас сегодня, урожай, который будет собран с помощью этих вещей, сделает нашу семью богачами, – оторвался от покупок, подошёл к шурину и расцеловал его.

– Есть одно условие, Барух бен Лейб, – произнёс Мойша, как только был облобызан, с очень серьёзным видом, стараясь подчеркнуть важность произнесённых слов, – сопровождавший сундук воин… в общем, он запретил увозить инструменты из княжества. Представляешь, он знаком с нашими святынями и знает, что мы делаем у Западной стены храма Иерусалимского. Никто здесь об этом не знает. Мне показалось, что свои обещания он выполняет, несмотря ни на какие затраты. А его демонстрация с проволокой не что иное, как объяснение, каким образом он это сделает.

– В своём ли ты уме? – ювелир посмотрел на аптекаря с подозрением. – Куда я побегу отсюда? К франкам, а может, к подлым италийцам? Чтобы меня снова избили, и, обобрав до нитки, голого выбросили на улицу? Я только здесь спокойно стал засыпать по ночам. Лучше платить двенадцатую часть за перевозку и жить, чем потерять всё. Мне и в голову не могла прийти идея бегства, хватит, набегался. К мастерам здесь относятся с должным уважением.

Мойша не стал спорить или что-то доказывать, порадовался за родственника и пошёл доделывать лекарство от диареи для прожорливого немецкого купца. Истолчённая сушёная черника, вперемешку с двумя зёрнышками перца была смешана с яичной скорлупой и ссыпана в глиняный стаканчик.

– Ишая, отнеси снадобье немцу, за редкое чудодейственное лекарство из, – задумавшись, – скажем из Иордана, десять кун серебра с него. Ночь не спал, готовя его. И чтоб монеты не порезанные были.

– Учитель, но Иордан – это река.

– Откуда немец об этом узнает? Иди уже! – Аптекарь улыбнулся, зевнул и отправился почивать, слишком напряжённым выдалось утро.

Купцы немецкой слободы боялись обращаться к русским знахарям, в результате переплачивали за медицинскую помощь втридорога. Естественно, Мойша этим пользовался. Местная знать также совершала эту ошибку, и лишь когда совсем припекало, находясь чуть ли не на смертном одре, посылали за народными целителями. Парадокс, но за всю историю только два правителя Руси отказались от услуг иноземных врачей: Сталин и Андропов.

А в это время на другом конце города, выслушав своего приказчика Семёна, рассказавшего о возможности продать неликвидную недвижимость, напоминающую о прошлогодней неудаче, умываясь из ковшика, крепенький мужичок средних лет согласился выставить дом на торги. Прокоп Фёдорович состоял в Псковской гильдии купцов, торгующих воском, созданной в противовес «Ивановской общине» Новгорода. Разница у них была лишь в сумме обязательного взноса. В граде на Волхове платили пятьдесят гривен, псковчане же ограничивались тридцатью. Во всём остальном гильдии были близнецы-братья. Даже профессиональный праздник, двадцать четвёртого июня, в день рождества Иоанна Предтечи, отмечали одинаково: ставили пудовую свечу в главном храме. Чтобы подчеркнуть свою принадлежность к «вощникам», по повелению Прокопа, на лавке была намалёвана толстенная пчела, при ближайшем рассмотрении напоминающая трутня. То ли художник на купца обиделся, то ли в другом свете представлял мир, история умалчивает. О рисовальщике уже никто не помнил, а лавку с пчелой знал всякий. Знали также о головках воска, называемых «Пи», весом в одну капь (что равнялось восьми ливонским фунтам, а уж если переходить на общепринятую меру, то тянула она на четыре пуда), завёрнутых в рогожу и сложенных в крепкие бочки. А то, что в подвале лавки, которая фактически была торгово-закупочной базой Пскова в Смоленске, хранились чуть ли не все запасы воска, никто из посторонних и не догадывался. Псковские купцы готовили ответный удар по новгородцам. Год назад товарищ по гильдии не оказал Прокопу денежную помощь при закупке воска, хотя и мог. Псковчанин вынужден был отказаться от сделки, в результате чего новгородцы подчистую скупили всю вощину в Полоцке и стали монополистами в течение года на рынках Балтики. По решению суда гильдии, дом ненадёжного товарища перешёл Прокопу Фёдоровичу в качестве отступного, а сам он был назначен главным скотником. Так что забот у него хватало и без продажи дома.

– Десять гривен, Сёма, не меньше. Смотреть на этот терем противно. Плесни на выю, вот так, уф-ф, ледяная, ирод!

Добро на продажу дано, и после водных процедур купца Семён побежал исполнять.

* * *

Воистину, сегодняшний день был для Евстафия счастливым. Падшего ангела не иначе обвёл бы вокруг перста указующего, если б дорожки пересеклись. Всё у него получалось, даже за приобретённый дом не пришлось отдавать гривны, сошлись на одной кольчуге. Псковский приказчик не поленился и сбегал к патрону – показать брони, оцененные чуть ли не по весу серебра. Дело оставалось за малым, найти прислугу и переселить Елену, так некстати оккупировавшую комнату хозяина. Дожидаясь Савелия, приказчик подсчитывал прибыль, отложив треть выручки для Пахома Ильича. Получалось неприлично много. Обманывать хозяина на крупной сделке Евстафий не стал, проверка будет неизбежна, хватит и процентов. А вот с кольчугой и теремом, тут непосредственно заслуга его самого. За один день личный капитал удвоился, не грех и горло промочить.

После обеда в лавку зашёл сотник, узнав о решении жилищной проблемы, потребовал немедленно показать дом и вместе с Еленой отправился на смотрины. В заброшенном тереме давно уже никто не жил. Мальчишка Филимон, присланный Семёном для передачи имущества, лихо перелез через забор, открыл ворота с внутренней стороны и запустил новых владельцев.

– Тута колодец есть, только почистить надо. – Филимон поклонился и, не получив дальнейших распоряжений, быстро ретировался.

Терем выглядел довольно сносно, однако хоромами его назвать было нельзя. Нежилой дом быстро приходит в запустение, но для сотника это не имело никакого значения. Возвращаться в Рязань он уже не хотел. Савелий с Еленой остались осматривать дом, попросив Евстафия привести из трактира Ратибора с Велимиром. Приобретённое строение надо было зарегистрировать в княжеской канцелярии, где при двух свидетелях подтверждался договор купли-продажи. Оформлять сделку без видоков было возможно, но здание явно превышало стоимость трёх гривен. Вскоре дружинники, прихватив на первое время небольшой запас снеди, в сопровождении приказчика появились у ворот купленного дома.

– Савелий-то молодец, только в Смоленск попал, а уже жёнку себе нашёл, дом вот купил, – делился своими мыслями Велимир.

– Станешь сотником, и у тебя терем с жёнкой будет. А что это челяди не видно? – Ратибор покрутил головой и остановил взгляд на Евстафии.

Приказчик упустил из вида данную проблему, пришлось изворачиваться.

– Так дня не прошло, как купили, кабы кого с околицы брать нельзя. Тута спешить не след. С утра людишек и приведу.

После удара церковного колокола, уплатив сорок резан пошлины, в Смоленске появился новый горожанин: сотник Рязанского князя Савелий с супружницей Еленой. О том, что брак не освящён, тактично умолчали. Венчание отложили на конец лета, договорившись провести его без лишнего шума. Остаток дня для новоиспеченных горожан прошёл в хозяйственных заботах. Купить надо было абсолютно всё, начиная от горшка и заканчивая метлой. Савелий старался успеть, но в итоге понял, что лучше всё это взвалить на плечи женщины.

Увольнительная подходила к концу, на причале, закреплённом за новгородцами, бойцы перетаскивали в рыбацкую лодку сёдла и упряжь, которую только что принесли от кожевенного ряда. Корзина с мягкой рухлядью была укутана куском кожи, защищая ценный мех от просмоленных досок судна. На берегу из общей массы людей выделялась пара, стоящая невдалеке от причала. Одежда женщины, казалось, была сделана целиком из стали и бирюзы, блестящие чешуйки на длинной безрукавке переливались, отражая солнечный свет, вызывали завистливые взгляды проходивших мимо дам и молоденьких девочек. Ярко-голубой сарафан из редчайшего шёлка с вышитыми понизу цветами, доходил владелице до щиколотки, из-под него были видны сиреневые сапожки на высоком массивном каблуке. Кокошник в виде скошенной к затылку шапочки кубанки был украшен рисунком неизвестных птиц с длинными перьями на хвосте. Изюминкой наряда являлся газовый шарф, повязанный вокруг шеи и спускавшийся с плеч подобно лебединым крыльям.

– Сотник рязанский, со своей боярыней. Ишь, как милуются, – авторитетно заявила подружке торговка пирожками.

Торговавшая на рынке города более десяти лет Степанида знала про горожан и гостей столицы, если и не всю подноготную, то уж явно более остальных. Каждый человек чем-то одарён, и она не была исключением. Сплетни так и крутились вокруг неё, словно были созданы и выдуманы лишь для одной цели – достичь ушей очаровательной пышногрудой хохотушки с крепким кулаком, милым личиком и звонким голосом.

– А что это на ногах у неё? – продолжила интеллектуальный разговор собеседница Степаниды. – Каблук, какой странный, а зад как выпятила, фу, бесстыжая.

– Дорогу! Дорогу! – вдруг раздалось за их спинами.

Разговор прервали грузчики, катившие бочки с дёгтем на ладью, пришвартованную у соседнего причала. Торговки прыснули в стороны, облаяли работников порта и разошлись по своим делам. Жизнь продолжалась.

9. Строительство лагеря и поездка в Смоленск

Наконец-то начали возведение дома. Наблюдая за работой артели, каждый раз удивлялся точному инженерному расчёту плотников. Вроде бы строительство велось на глазок, а в качестве инструмента всего лишь: топор, рубанок и верёвка – придраться было не к чему. Но есть в деревянном зодчестве один нюанс, который создан самой природой. Бревно изначально конусное, так как основание дерева шире, чем его вершина. Поэтому бревна, используемые в стенах, сужаются от одного конца к другому. Для компенсации этого дерево чередуют в стене, постоянно сопрягая в каждом последующем ряду тонкий конец с толстым, так, чтобы полная стенная высота была одинакова. Верхнее бревно приспосабливали к опорному, сопрягая в точности контуры каждого из них. Угловые замки древесины тщательно, неоднократно подгоняли друг к другу, так, что гвоздик не всунешь. Два плотника через каждые два аршина сверлили буравчиками отверстия для нагелей, а бригадир, в основном занимаясь очерёдностью подаваемого дерева, следил за тем, чтобы брёвна укладывались северной стороной наружу, а южной внутрь, да забивал киянкой деревянные стержни; сетуя, что по уму лес надо было валить зимой, дабы хорошенько успел отлежаться. Понятий о влажности, регуляторов климатического контроля и прочих современных хитростей Фрол не знал. Опыт поколений подсказывал возможную осадку здания и способы борьбы с этим, о чём бригадир строителей мне поведал после обеда:

– Осядет терем, видит бог, осядет. Ты, Лексей, зря торопишься. Эх, раньше деды окоряли лес вкруговую, на корню, да на два аршина, да на пару годков оставляли, а затем всем миром валили и сразу по зимнику везли. Отец ещё застал, я ещё помню как, а внуки и вовсе позабудут. Сейчас так не делают, спешат все, жить торопятся, а надо бы… Мы-то, конечно, постараемся, да только первый год следи особо за сыростью.

– Прослежу, – ответил я, – ты мне вот что скажи, сумеет ли Игнат печь положить по новому чертежу?

– Игнат – печник от Бога, такие руки ещё поискать надо. Ни одна печь у него ещё не развалилась. По правде говоря, ту хитроумную, как ты задумал, он никогда не мастерил, но справится.

Фрол был настолько уверен в своих людях, что не терпел возражений, а я продолжал сомневаться. Если по поводу успешного возведения дома можно было не беспокоиться, то с печью такой уверенности не наблюдалось. Дело было даже не в новизне технологий, принцип работы печи был иной. Настолько отличный от общепринятых стандартов того времени, что не понимая его, ошибиться в мелочах при кладке было равносильно потери всего. В качестве основы была взята печь Кузнецова. В надтопочной части такой печи нет каналов для циркуляции дыма, вместо них горячие газы поступают в так называемый «колпак», расположенный над топливником замкнутой камеры. В верхней его части концентрируются самые горячие газы. Отдав тепло, они охлаждаются и, опускаясь вниз, уже оттуда поступают в дымовую трубу. Чтобы ни произошёл полный конфуз, мы с Игнатом смастерили маленький макет печки из кубиков и клея, выполняя постройку строго по инструкции. Печник сразу уловил преимущество новодела, однако продолжал колебаться. Из имевшихся в его распоряжении материалов печь не получалась. Глину и песок брали местную, качество у них отменное, а вот с кирпичом была беда. Все его попытки изготовления плинфы заканчивались провалом, только время потерял. Пришлось привезти современный огнеупорный шамотный и отожженную проволоку для вязки стенок, а вместе с этим и все остальные аксессуары. Очажную плиту, чугунные дверцы, решётку и задвижку достал с трудом – весьма популярны русские печи и, к сожалению, выпускают их ограниченным числом. На этом моё участие в «стройке века» было завершено, но появилось одно неудобство, вход в портал оказался открыт для посторонних глаз. Палатку пришлось переставить почти у вышки. Исчезать в камне на глазах у множества людей – опасно, тут уж никакие иконы с крестами не помогут. «Демонов» никто не отменял, но ситуацию спас производственный случай. В ночь, после перемещения палатки, запасы вяленой рыбы, развешанной на верёвках, были похищены каким-то зверем. Если раньше наличие огромного валуна внутри будущей конструкции я объяснил своей прихотью, что было расценено как угодно, но только не мудростью, то в силу сложившихся обстоятельств предложение о дополнительной кладовой никто не пропустил мимо ушей. Кто платит, тот заказывает музыку. Вход оброс прямоугольным срубом, чем-то напоминающим флигель, и был в понимании для всех большой кладовой для пивной закуски, где камень играл роль холодильника.

* * *

От причала только что отошла лодка, в которой сидели оставшиеся не у дел девочки. Они отправлялись обратно в Смоленск. Савелий прохаживался рядом, нервно поглядывая в мою сторону, скоро ли я освобожусь. Предстоял вояж в столицу, знакомство так сказать с бедующей дочерью. Подготовка была проведена на должном уровне. Узнав, что Савелий купил для невесты дом, Полина потребовала срочно привезти видео, на котором в обязательном порядке на фоне покупки должны стоять сотник с Еленой. Тут, как говорится, проще отдаться, чем объяснять, что не можешь. На радостях от предстоящего пошива шубы из соболей Полина расщедрилась, и всевозможная домашняя утварь теперь горой лежала на берегу, а я старательно рассовывал её в надувную лодку. Вскоре, накрытая брезентом и привязанная к «Стрижу», она выглядела как баржа с грузом. В принципе, таковой она и являлась, но основное её предназначение оставалось иным. В случае непредвиденных обстоятельств мне хотелось бы иметь в районе волока резервное лежбище. И тут наплевать на конспирацию, когда на кону собственное здоровье. Недалеко от заброшенного поселения, где я не так давно передавал Пахому Ильичу швейную машинку, был оборудован маленький ангар. Вернее замаскированная землянка, куда помещалась трёхметровая моторно-гребная лодка, канистра с бензином, сменная одежда, Иж-12 с патронами и запас провианта. Собрать конструкцию из фанеры, алюминиевых шпангоутов и полиэтиленовой плёнки не представляло сложности, гораздо труднее было всё это засыпать грунтом и маскировать. В принципе, всё необходимое было туда завезено, кроме самого плавсредства. Так что с рыбаком мы условились встретиться через два дня, как раз у того причала из лиственницы. Там мы пересядем к нему, а «Стрижа» на буксир. В городе, помимо семейных заданий, я хотел кое-что уточнить. За день до отъезда караульный с вышки заметил одинокую лодочку, которая вместо того, чтобы причалить к пристани, вдруг резко развернулась и стала удаляться. Всё бы было хорошо, да только крутилась она в том месте, где была сожжена ладья с татями, и пассажир был в монашеской рясе, а до ближайшей церкви сорок вёрст. Что делал монах в лодке, мы так и не узнали, слишком резво ушли шпионы в сторону города. Это и стало той последней каплей, когда настало время ответных действий. Нездоровый интерес церкви к Пахому Ильичу, ночная атака разбойников, монах-шпион на месте гибели корабля – всё это ещё не складывалось во взаимосвязанную цепочку, но связь уже чувствовалась. Получалось, что вокруг нас происходили разнообразные события, о которых мы узнавали в числе последних. Создавшееся положение требовалось немедленно исправить, и сделать это возможно, располагая хотя бы минимальной сетью информаторов. Вот этим я и собрался заняться. Один из кандидатов на роль соглядателя, новгородский приказчик Евстафий, подходил наилучшим образом: смекалист, вороват, немного трусоват, родственник Пахома Ильича, тщеславен, хитёр, любит выпить и стремится к карьерному росту. Подобные качества можно расценивать при вербовке двояко, но если серьёзно, других вариантов пока не было. Следовательно, никаких тайн. Просто попросить поинтересоваться некоторыми людьми, как бы невзначай, за соответствующее вознаграждение, а там видно будет. С его профессией сложности это не представляет. На торгу узнаются все новости города и окрестностей, самые осведомленные, конечно же, трактирщики, только они уже вероятно являются доверенными людьми власть предержащих. Но и Москва не сразу строилась. В большую политику города мне лезть глупо, не тот уровень. Прожил бы здесь пяток лет, оброс бы связями, тогда – пожалуйста. Однако и сидеть «тише воды, ниже травы» уже не подходит, кто-то упорно пытается мне насолить, и не принимать ответные меры уже нельзя. Кто этот недоброжелатель, очень хотелось выяснить. Из кандидатов на роль врагов подходило несколько группировок: Смоленский князь, православная церковь, преступный мир, торговые конкуренты.

Для князя моя персона слишком незначительна, в государственные вопросы, как то: территории, налоги, система управления, мне хода нет. Пятачок земли, который я оттяпал, никакой ценности не представляет, даже наоборот, лишнее укрепление на границе княжества, за чужой счёт, только на пользу государственному аппарату. Высокого титула нет, дружины, способной на серьёзные действия – тоже. Мыто заплатил и до свидания, до следующего года. Меня даже на случай войны не известили, что делать и куда приезжать на сбор. Князя можно вычёркивать.

Церковь, кроме пакостей моему торговому партнёру и шпионов, которые были замечены у лагеря, препон пока не ставила. Правда, оставался вопрос в десятипроцентном налоге, но и священника пока видно не было. За что ж платить-то? Значит, пока под вопросом.

Преступный мир, конечно, пострадал от моих действий. Одно судно захвачено, второе потоплено. Если Пахом Ильич опознал одного из воров на ладье, который был замешан в попытке мести за разбойничий струг, значит – это уже управляемая система мероприятий. А вот кто стоит за ней, предстояло выяснить.

Купцы-конкуренты пока тоже под вопросом, торгует ли кто стеклом в городе, помимо Ильича – не известно. Насколько я знал, покупали изделия только для перепродажи на рынках Западной Европы. В самом Смоленске они не пользовались должной популярностью, в отличие, скажем, от тех же плотничьих топоров, чугунных утятниц или шёлковых сорочек. Евстафий наверняка лучше знает, у него и спросим. Вот с такими мыслями к вечеру мы причалили к Смоленску.

Столица княжества расположилась на левом берегу Днепра, от современного Смоленска где-то восьмая часть. Город походил на крепость, которая имела вал, начинавший свой путь на востоке у верховьев Зелёного ручья. Далее он шёл до Козловского оврага, минуя его, прерывался проходами и круто поворачивал на север, затем на северо-запад до Пятницкого ручья. Таким образом, линия вала как бы разделялась на три опорных участка. Первый прикрывал с напольной стороны Козловскую гору, второй – Соборную гору и третий – северную часть Вознесенской и Воскресенскую горы. Прибрежная часть стены выстроена из дуба, обмазанного глиной, и была наиболее массивной, остальные стены обнесены тыном. Видя это, я потихоньку стал понимать, что постройка каменного забора – довольно серьёзное фортификационное сооружение для этой эпохи и местности. Но если театр начинается с вешалки, то град на реке с порта. Разнообразной высоты причалов, облепленных лодками и плотами, с торчащим лесом мачт здесь штук двадцать. Как объяснил рыбак, многие пристани закреплены за городами, которые постоянно торгуют в столице, но есть и общие. Подвёл лодку к мосткам – плати пошлину, причальный сбор. Не хочешь – добро пожаловать на косу, стой по пояс в воде, пачкайся в тине, но если с товаром прибыл, лучше заплатить, иначе замучаешься оттуда к воротам добираться. Для нас бы подошёл этот вариант, рыбак собирался к вытянутым на берег долблёнкам, но мы выгрузились как купцы. Ворота в город закрывают перед закатом солнца, о чём громогласно возвестил воротный стражник, пришлось поспешить, чтобы не ночевать на берегу. Прощаясь с лодочником, я упросил присмотреть за лодкой. Об этом мы с ним договорились заранее, тем не менее, напомнить не помешает.

От причалов к воротам дорога шла под горку. Впереди девочки с рюкзачками, за ними я с Савелием, приспособив старое рыбацкое весло на плечах с навешанными на него узлами. Так и несли, как заправские охотники тащат убиенного кабана. Пройдя метров сорок, весло предательски затрещало, не выдерживая нагрузки, и мы плюнули на это дурное занятие. Наняли грузчиков, кои с самого начала пути предлагали свои услуги. Ребята взялись за дело профессионально, оставалось только догонять. Дом сотника тут знали, благодаря красавице Елене, которая произвела фурор на пристани своей одеждой. Степанида не поленилась и проследила за ней до самого терема, чтобы потом похвастаться перед подружками своей осведомлённостью. Те рассказали своим мужьям, знакомым, и понеслись по городу сплетни, из которых выходило, что Савелий вывез из горящей Рязани богатую казну, жену княжну и заморскую чудо-птицу, говорящую человеческим голосом. Что расскажут грузчики, переносящие объёмистые узлы, – оставалось только догадываться.

Самым сложным было не глазеть по сторонам, ведь всё, что было по пути к терему сотника, напоминало музейные экспонаты. Сорок шесть лет назад Смоленск практически сгорел дотла, уцелели лишь детинец и часть западной стены города с пристройками – ручей спас. Судя по новым деревянным домикам, пожары здесь так же часты, как у нас автомобильные аварии. Однако это часть истории, а следовательно, голова вращалась на шее чуть ли не по кругу. По ту сторону Днепра я приметил пару десятков изб и множество огородов, не считая прибрежной полосы – это всё, что удалось разглядеть, пока не прошли ворота. Со слов лодочника, литвины и черниговцы периодически совершают набеги, и селиться в предместье народ особо не хочет, тем не менее люди живут.

Общая площадь города была оценена мною не более шестидесяти пяти гектаров. Улицы покрыты деревянной мостовой, правда, не все, а, так сказать, главные дороги. Прямо как у нас, в центре прилично, а там, на окраинах, где властители носа не кажут – яма на яме. Вот на такой проспект мы и вышли с Подола, минуя ворота. Дом сотника находился возле Пятницкого острога, где размещалась княжеская резиденция. Вроде и не центр, а район престижный, тут все домики в два этажа, есть и повыше, но в основном придерживаются однообразной архитектуры. Полчаса хода – и носильщики остановились возле ворот скромного особняка. Над полутораметровым частоколом забора выглянула голова мальчишки, похожего на Филимона. Признав хозяина, он распахнул створку, а сам побежал к дому. Занеся узлы во двор, один из грузчиков протянул руку. Стал вопрос об оплате. У Савелия денег не было, у девочек тем более. У самого в кошеле только гривны и четверти.

– Вот что, уважаемые. Здесь четверть гривны. – Достав сплющенный серебряный прутик из кошелька, показал старшему амбалу.

Грузчики переглянулись между собой и уставились на серебро.

– Часть от этого – вам за работу, за вторую часть вы должны с утра привести сюда человека, желательно женщину, которая знает, что творится в городе. Договорились?

Старшина взял прутик, поклонился, посмотрел на своих подельников и молвил:

– Найдем, боярин, такого человечка, можешь не сомневаться. Утром будем тута.

Довольные оплатой грузчики поспешили к себе на Подол. К закату, попивая пиво или что покрепче, они будут рассказывать новые истории о рязанском сотнике, у которого в слугах боярин. Самым интересным в этой истории будет то, что платит боярин за перенос шести увесистых узлов не пару резан, как все, а четверть гривны. Знать и вправду знатную казну из Рязани сотник вывез.

Хозяйка встретила нас перед дверью. Небольшой поклон в мою сторону, в руках деревянный ковшик, похожий на большой половник с кривой короткой ручкой. Мне, как гостю, довелось испить кислый квас, аж передёрнуло всего. Находясь в средневековье, пил только кипячёную воду либо минералку из фляги. Но нарушать традиции не стал, средства от отравления и расстройства желудка лежали в аптечке и находились в одном из узлов. А дальше меня заинтересовало поведение женщины перед мужем. Елена поклонилась Савелию в пояс, причём не из-под палки, а от души. Уважение стопроцентное, улыбка на лице, в глазах радость, движения размеренные, осанка стройная, никаких лишних слов.

– Прошу, заходите в дом, желанные гости.

Хозяйка пропустила нас вовнутрь, на девочек ноль внимания и закрыла дверь.

«Вот тебе раз, – подумал я, – а вещи? А девочки у порога?» Действия Елены у меня не укладывались в голове, но как выяснилось, решение, кого впускать в дом, а кого нет, заносить вещи или оставлять на улице, принимает муж. Сотник, увидев любимую, обо всём позабыл, в результате произошло недопонимание.

– Савелий, – произнёс я спустя минуту, – я пока вещи занесу и детей пристрою. А ты будь добр, выясни, где мне тут можно разместиться?

Первым делом мы занялись освещением терема, так как два окошка, разделенные на ячейки и затянутые бычьим пузырём, были каким-то недоразумением. Открывались ли они, проверять не стал, но то, что солнечный свет практически не пропускали, было свершившимся фактом. Никаких керосиновых ламп, а тем более электрических фонарей, понятное дело не было. Использовали свечи, которых с собой было более чем достаточно. Семь подсвечников из бронзы с массивными отражателями разместили по периметру светлицы, в которой находился большой стол. Стулья и табуретки отсутствовали как класс, только широкие лавки у стен, что впрочем, неудобств не доставляло. В воздухе одновременно пахло деревом, пылью и какими-то травами. Мы стали действовать по заранее оговорённому плану. Разобрали баулы, стол переставили таким образом, чтобы можно было сидеть с двух сторон, накрыли скатертью, большую керамическую бутыль с вином торжественно водрузили на середину. Затем стали размещать посуду и съестные припасы, приготовленные к ужину. В основном копчения, способные вынести несколько суток дороги, и продукты в вакуумной упаковке. Замечу, что в нашем распоряжении были изотермический контейнер и термосумки, вместившие в себя мороженое, фрукты и шоколадные конфеты. К столу девочек звать не стали, бутербродный ужин был у них в рюкзачках. Разместившись на первом этаже, дети с помощью «лягушки» надули свои матрацы и готовились ко сну. В это время появилась хозяйка. Не зря говорят: по одёжке встречают. Бордовое бархатное платье с длинными разрезами по бокам. Под ним белая нижняя юбка, защищающая ноги от посторонних глаз, на груди цепочка с кулоном, явная бижутерия, но эффектная, обшитые кружевами рукава, а на голове самая настоящая корона. И только присмотревшись при свете свечей, понял, что это хитрый головной убор с обручем. Он одевался на короткий, почти прозрачный платок и водружался на голову. У сотника от удивления рот раскрылся:

– Еле… Елена, это Алексий, боярин из Мурманска, мы тут, там, вместе… – Савелий не находил слов, надо было официально представить гостя, садиться за один стол с незнакомцем было не принято. Вдруг враг или, хуже того – кровник.

– Алексей, мы с Савелием строим вместе невдалеке крепость, позвольте разделить с вами трапезу, – доложился хозяйке дома, выручая сотника.

Хотел было добавить про прекрасный вкус в выборе одежды, но вовремя остановился. Комплименты о внешнем виде жены можно говорить только мужу, иначе в его присутствии это можно расценить как ухаживание. Наконец-то пришедший в себя сотник сел во главе стола, по правую руку от него, протиснувшись, уселась Елена. Сесть напротив хозяина дома не представлялось возможным, в связи с отсутствием посадочных мест. Пришлось размещаться с края, невдалеке от дамы. В томительном ожидании мы уставились на стол. Наличие на нём вилок смутило хозяев дома, подобная сервировка была не принята. Вилками, напоминающими миниатюрные вилы, пользовались, но только для удержания продуктов на основном блюде во время порционной резки. Ситуацию надо было исправлять, причём таким образом, чтобы не унизить сотника в глазах жены. Ведь доверился он мне в этом деле, и логично было предположить, что в курсе всех нюансов.

– Позвольте показать вам, как едят у меня на Родине. Будет очень приятно, если вы последуете моему примеру.

Холодные закуски стали перемещаться на большие тарелки. Ловко орудуя столовыми приборами, распределил угощение, вынул пробку из бутыли и разлил янтарный Токай по хрустальным фужерам, произнеся тост: «За здоровье хозяев, за крепость дома, наличие большого количества детишек и долгих лет жизни». Обошёл стол вокруг, чокнулся бокалами с сотником, затем с Еленой, выпил половину и сел на место. С помощью вилки и ножа отрезал кусок буженины, отправил его в рот и стал жевать. Потом подцепил шпротину, краем глаза посматривая, как повторяют за мной остальные. Получалось у них неважно, и если бы не салфетка, предварительно положенная на колени, по моему примеру, то платье пришлось бы основательно чистить. Русские люди быстро учатся всему незнакомому, так вышло и на этот раз.

Ответный тост произнёс Савелий, вставать не стал, прямо из-за стола поднял в руке бокал с вином и произнёс:

– Восславим Бога за то, что мы живы, за радость, которую мне дали.

Сотник повернулся в сторону любимой и склонил голову. Елена кокетливо улыбнулась и сразу же стала серьёзной, произнося тихеньким голосом слова благодарности. Выглядело это умилительно. Застолье продолжалось, после того как очередной кусок курицы превратился в косточку, из дорожного холодильника было извлечено мороженое. Немая сцена, глаза по пятаку.

– Очень вкусно, очень. – Это были вторые слова, после благодарности, произнесённые хозяйкой за столом.

Объяснять происхождение заморских фруктов и клубники, которая была расценена, как огромная земляника, не пришлось. Раз стоит на столе, значит, так и надо. После бокала Токая Елена заметно опьянела и к напитку более не притрагивалась. Как ей удавалось держать ровно спину, не облокачиваясь на стену, аккуратно отправлять в рот мороженое, закусывая ягодами, было выше моего понимания. Из рассказа Савелия я помнил, что благородному воспитанию взяться было негде, но оно налицо. Впрочем, видно, что старается. А дальше, мы как-то расслабились, и беседа из куртуазных выражений: «передайте, пожалуйста, вон ту тарелочку», «ах, соль так вредна» плавно перетекла в нормальное общение, при котором обсуждаются разнообразные события, не возбраняются эмоции, иногда сопровождающиеся жестикуляцией. Савелий рассказал занятный случай на охоте, я про гору Афон и море, воду которого пить нельзя, а Елена поведала историю о белом волке, чем-то похожую на сказку.

За три часа до полуночи, когда свечи превратились в коротенькие огарки, стали укладываться спать. Место мне предложили в соседней со светлицей комнате, размером вдвое меньше прихожей в типовой квартире. Чулан без окон, доска на ножках у стены, ни подушки, ни перины, вот и все удобства. Замечу, отнюдь не худшие условия, в которых мне приходилось бывать. Осмотрев свою опочивальню, я стал обустраиваться. Пыльник сойдёт за простыню, а вот с подушкой что-то надо решать. Надул крепкий полиэтиленовый пакет воздухом, завязал, вроде не травит, и, положив в мешок, оставил на лавке – подушка готова. Снял рубашку с ботинками, кое-как укрылся безрукавкой, подумал, что надо было спросить про уборную, немного поворочавшись, я уснул.

– Дядя Алексий! Дядя Алексий! Поднимайтесь, к вам люди вчерашние пришли, у ворот дожидаются.

Разбудившие меня девочки проснулись первыми, из интереса стали ходить по дому, осматривая, что к чему. Наткнулись на стол с остатками еды и доели всё подчистую. В этот момент и расслышали стук в ворота. Вчерашние грузчики выполнили условие договора и привели самого знающего человека в городе, по их мнению.

Торговка пирожками Степанида откликнулась на их зов из чистого любопытства. Собрав корзинку с только что испеченными булками, прикрыла их чистой холстиной, помолилась и отправилась в сторону Пятницкого острога к дому рязанского сотника. Два портовых грузчика решили проводить свою протеже до места, дабы показать, что договор выполнен. По дороге слопали по одному хлебобулочному изделию, дождались, пока ворота раскроются, и представили Степаниду.

– Это жёнка нашего товарища Васьки Щуки. Всё знает, а чего не знает, то выдумает, как узнать (лучшей рекомендации и быть не может). Мы, это, пойдём, боярин, работать надо. Коли чего надо поднесть, мы завсегда готовы. Нас на Подоле все знают.

Поклонились и ушли. Кто все и кто они – так и не понял.

– Проходите во двор. Э… как вас, кстати, звать-величать? – поинтересовался я, пропуская через ворота пухленькую женщину.

– Степанида Щука, – раздалось в ответ.

Торговка подхватила корзину и шагнула во двор. От неё пахло свежей выпечкой и ромашкой. Пшеничного цвета волосы были прибраны под вышитым бисером красно-коричневым платком и заплетены в две косы как колбаски. Платье представляло собой длинную, доходившую до икр ног рубаху из грубой льняной ткани с разрезами по бокам, скрепленную шнуровкой. Под ней выглядывала ещё одна рубаха, более тонкой выделки с красной оторочкой по низу. На ногах деревянные сабо.

– С чем пирожки? – спросил я у женщины, пока она оглядывала двор.

– С вишней, без косточек! – по-деловому ответила торговка и распахнула холстину, прикрывающую предмет торга.

– По чём продаёшь?

– Пять штук за куну, и один просто так добавляю, если человек хороший.

Получалось шесть пирожков за серебряный дирхем. Однако не слабые цены на кулинарные изыски. Хотя, если сравнить привычные мне пирожки и изделия Степаниды, то современные проиграют по весу и объёму как минимум вдвое.

– А чего яйцом не мажешь, перед тем как в печь отправлять?

– Больно умный?

Слово за слово, и у нас завязался разговор. Поговорили о тесте, всевозможных начинках, и я, почувствовав себя профаном в данной области, плавно перешёл на интересующие меня вопросы без особого энтузиазма. Моё предложение рассказать о преступном мире Смоленска, описать подозрительных людей, где собираются, кто руководит, встретило решительный отказ. Не помогла и четверть гривны.

– Мне моя жизнь дорога, куны там не пригодятся. – Степанида показала пальцем в небо.

Но после того как я сходил в дом, отыскал в одном из пакетов ванильный сахар и презентовал горстку Степаниде – всё же втёрся в доверие. Обновлённый пирожок ей понравился, и я стал заходить в разговоре с другой стороны. В итоге нашего общения выяснилась проблема самой торговки. Придурковатый сынок Егорка в порыве любви к дочери местного кузнеца деревяшкой от забора огрел по голове брата любимой, когда тот пытался утащить сестру с посиделок. Беда в том, что после совершённого действия, сын кузнеца Пётр три дня не ест, не пьет, а только блюёт. Стража, понятное дело, хулигана замела, и Егорку на днях из поруба потащат на правёж. Знающие люди предложили откупиться, согласно Русской Правде, вот только таких огромных денег всем родичам даже в складчину не собрать. Может, это и подло, играть на чувствах матери, но других кандидатур не было, а посему, немного подумав, я произнёс:

– Степанида, если мне получится вызволить твоего сына и договориться с кузнецом, ты согласна ответить на мои вопросы и помочь кое в чём?

– Если спасёшь мою кровиночку, то отслужу, вот тебе крест. – Женщина поднесла пальцы ко лбу, ожидая моих слов.

– Договорились, попробую. Как звать кузнеца и где его найти?

– Данилой кличут, мастер-бронник. Кузня его напротив кирпичной мастерской. – Рука Степаниды совершила движение вниз к животу, затем к левому плечу и к правому.

– Жди меня тут, – уже на ходу в сторону двери предупредил торговку, – сейчас вернусь.

По всем рассказанным симптомам у паренька типичное сотрясение мозга. Инструкция в аптечке при таком случае есть, сам недавно был в похожем состоянии. Дав задание девочкам рассказать проснувшемуся Савелию, что дядя Алексий отправился в кузнечный ряд к Даниле-броннику по срочному делу, вооружился, прихватил сумку с лекарствами, деньги и вышел во двор.

– Веди, Степанида Щука, к Даниле, будем спасать твоего сына.

Ворота за нами закрыла шустренькая девчушка, и мы отправились в сторону Зелёного ручья, почти к самой реке. Протиснувшись между двух возков, перегородивших и без того узкую улочку, пройдя шагов триста, я обнаружил, что мы уже обошли холм с детинцем и спускаемся к овражку, возле которого и протекает ручей. У воды паслись козы, а рядом с ними бегала собачонка, мелькая повязкой на задней лапе. Вот такой городской пейзаж перед кузнечными домами. Вскоре мы были почти на месте.

– Дальше не пойду, вот его кузня. – Торговка сняла с плеча корзину и уселась на короткое бревно, лежащее у дороги.

Понятно, боится, так даже лучше. Схожу один. Сплюнул через левое плечо, поправил саблю и зашагал в сторону калитки, за которой возвышалось строение из трёх стен с неполной крышей, над которой торчала короткая труба. Дымок хоть и еле сочился, тем не менее, звон молотка стоял знатный, словно только крицу стали околачивать. В кузнице познакомился с Данилой, представился путешественником с юга, знающим искусство врачевания. Поинтересовался, льняным ли маслом он воронил уже готовую к продаже кольчугу, не подошедшую мне по размеру, дорога ли проволока и где он достал такую великолепную наковальню. Слово за слово, и я плавно перешёл на тему о лекарском труде и рассказал историю о чудесном исцелении, при котором врач как бы передал частичку своей жизни умирающему пациенту. Кузнец сам поведал о сыне:

– В бане сынок лежит, как раз за кузней. Плох очень.

Пётр лежал на полатях полностью раздетым, прикрытый холстиной как простынёй. Лицо его отекло, дыхание еле слышно, пахло валерьянкой, видимо поили, чтобы облегчить страдания. Возле больного на расстоянии руки стояла колода с водой и ковшиком для питья. Создалось впечатление, что местные эскулапы ничем помочь не смогли, раз кузнец согласился воспользоваться услугами незнакомца. А может, приготовленные доски для гроба, стоявшие у стены, были тем знаком, когда надеются только на помощь свыше.

– Данила, оставь нас одних, твой сын при смерти, буду его спасать, тебе на то смотреть негоже.

Кузнец не стал спорить и вышел из бани, правда, недалеко.

Растерев руку спиртом, вколол Петру сорокапроцентный раствор глюкозы для снятия внутричерепного давления. Парень стал постепенно приходить в себя и что-то бормотать, покачивая головой. Спустя полминуты его вырвало, и он чуть не слетел с лавки. На жаргоне подобное состояние называется «вертолёт». Насколько помню, медицинский справочник советует срочно устранить головокружение. Если Пётр выживет, то теперь ему придётся частенько жевать морковку, пичкая себя витамином В-6, а пока – бетасерк, в качестве болеутоляющего подойдёт максиган, либо анальгин. Двадцать таблеток выдавил из упаковок и сложил на два куска бересты.

– Данила, иди сюда, знаю, что где-то рядом! – крикнул в открытую дверь бани.

Кузнец не заставил себя долго ждать и появился в проходе. Увидев пришедшего в сознание Петра, схватился левой рукой за свой затылок и громко выдохнул. Отче наш не успел прочесть, а сынок очухался. Помощь при спасении можно принять от кого угодно, пусть знахарь не крестится, молитв не читает, бес с ним. Главное сына поднять.

– Вот пилюли, – показываю рукой на бересту с таблетками, – три дня будешь давать сыну по две в день с этой кучки и вот с этой.

– Давать. Понял. А что это?

Название лекарства для кузнеца ничего не прояснило, и лишь подсказка, что это высушенный сок особых растений, как-то успокоила его.

– Четыре последующих дня по одной из каждой кучки, – продолжал я, – постарайся не тревожить больного, полный покой, сон, питье, которым его поили, тоже давай. Если нет валерьянки, вот склянка с валокордином. Десять капель на черпак воды.

Зачерпнул ковшиком воду и накапал из пузырька десять капель. Взял четыре таблетки, поднёс ко рту Петра и заставил запить лекарство. Делал всё медленно, чтобы Данила видел и запомнил.

– Батя, кто это? – прошептал ослабевшим голосом Пётр.

– Лежи, сынко, спи, знахарь вылечит. – Данила погладил сына по голове и остался с ним, пока тот не уснул.

Дождавшись, пока Пётр засопел, я еле слышно произнёс:

– Сил слишком много отдал, завтра загляну, проведаю. Вот ещё что, никаких судебных тяжб или споров, покуда сын твой на ноги не встанет. Иначе всё насмарку и лекарства не помогут.

Данила кивнул головой, после чего я вышел из бани и неспешно пошёл к поджидавшей невдалеке Степаниде, оставив наедине сына с отцом. Врать торговке не имело смысла, если Пётр три дня не поднимается, изредка приходя в сознание, то возможен ушиб головного мозга. Выживет, уже хорошо, а будет ли нормальным после травмы – это под вопросом.

– Плохо дело, парень еле жив, – на ходу сказал я.

– А что же делать? – Степанида остановилась, чуть не плача, схватила меня за рукав и развернула к себе.

– Ждать! Даст бог, подниму его на ноги. Пётр получил самое лучшее лекарство в этом мире. Будем надеяться на крепкий молодой организм. Пока идёт лечение, суда не будет.

Убрал женскую руку со своего рукава и зашагал дальше, к дому сотника. Торговка не отставала и следовала за мной, возможно, именно во мне она видела единственное спасение своего непутёвого сына.

* * *

В тереме Савелия, сидя у холодной печи, я размышлял, какой фигнёй я занимался последние дни. Рядом стояла корзинка с пирожками, Степанида была принята на постоянную работу с окладом треть гривны в месяц. Учитывая, что корзинка пирожков стоила одну ногату (1 новгородская гривна = 204 грамма серебра = 20 ногат; 1 ногата = 2,5 куны), из которой чистая прибыль – тридцать процентов, то это было неплохое предложение. Фактически она становилась управляющей дома, или как тут было принято – ключницей. Ей вменялось в обязанности покупать и готовить еду для обитателей дома, следить за порядком да иногда, попутно продавая пирожки, интересоваться на торгу за всевозможными воришками и постараться выяснить, где они собираются. Конечно, это лучше, чем ничего, но не стоит себя обманывать, эффективность такого агента оставляет желать лучшего. Через два дня надо было отправляться назад к камню, а я толком так ничего и не успел. Что я делаю в Смоленске? Почему вместо решения своих вопросов я сталкиваюсь с новыми проблемами? В деле расследования, кому я наступил на хвост, за эти дни я не продвинулся ни на шаг. После полудня по плану надо было навестить Евстафия, но мне казалось, что это дохлый номер, идти не хотелось, невидимая паутина под названием апатия окутала и предлагала сдаться.

Ровно в полдень, прихватив с собой в качестве провожатого Степаниду, я нехотя отправился в торговые ряды. Людей на улицах мало, детей дошкольного возраста совсем не видно.

– Степанида, отчего малышей на улице нет? – поинтересовался у торговки.

– Мор девять лет назад был, народу померло – тысчи. – Сопровождающая как-то с грустью посмотрела на меня, поправила плетёную корзинку, пропуская меня вперёд. – Вот и берегут деток, не пускают за ворота, – услышал со спины.

Вскоре мы оказались на окраине городских торговых рядов. Торг делился на две части: первая на Подоле, рядом с причалами, вторая в самом городе. Отдельно от всех торговали немцы, но это только на словах. Их круглая церквушка, сиречь склад, стояла за городскими стенами, однако вести коммерцию и селиться они предпочитали за укреплениями. Всеми правдами и неправдами иноземцы постепенно скупали, чаще арендовали лавки и смешивались с купцами из Руси. Рынок есть рынок, тут свои законы. Лавка Пахома Ильича мало чем отличалась от своих собратьев по ряду. У кого-то торчал флажок, прообраз современного рекламного баннера, чаще на фасаде рисовали картинку – билборд, с изображением профилирующего товара, а были и просто без опознавательных знаков.

Вообще-то, торговые места за века не претерпели каких-то серьёзных изменений. Прилавок с навесом из соломы или дранки, иногда подобие небольшой избушки, или вообще, просто стол. На окраине рынка товар нередко располагался прямо на земле, но ближе к площади, в отличие от Подола это было редкостью.

– Вот лавка новгородца, у которого товар заморский. – Степанида указала рукой на маленький домик, с большим окном и раскрытой дверью, возле которого суетилось пару человек. – Я тута поторгую. Пирожки! Пирожки румяные! – Голос торговки был звонок и в радиусе нескольких метров перекрывал шум торгующего люда.

Я вошёл в помещение лавки, пригнув голову и миновав подвешенные китайские колокольчики. Пахом Ильич повесил их, когда узнал, что звон прогоняет нечистую силу.

– Долгих лет жизни, Лексей. Какими судьбами в Смоленске? – приказчик узнал меня и вышел из-за стойки навстречу.

– Добрый день, Евстафий. Вчера прибыл в город, у Савелия в доме остановился. Где нам можно поговорить, чтоб не мешал никто?

Приказчик показал пальцем себе за спину, и я, переведя взгляд с подвесных весов на полки с товаром, обнаружил потайную дверь, завешанную медвежьей шкурой. И если само торговое помещение размещалось на слабо-освещённых двенадцати квадратных метрах, то подсобка походила на купе железнодорожного вагона. Только потолок ниже и окошко совсем крохотное. Из мебели два вытянутых армейских ящика по бокам, прикрытых матрацем; между ними стол, под ним ещё один сундук, уже местного производства, и полки на стенах. Сверху свисает светильник, в виде маленького колеса, на котором расположены подсвечники, правда с одной свечой. В общем, офис как офис, конечно, для своего времени. Усевшись на ящик, я вытащил из сумки бутыль с вином, а Евстафий тут же сообразил пару стаканов и нехитрую закуску из мочёных яблок. После короткого застолья в кабинете Пахома я услышал всё о конкурентах на смоленском торжище и в ответ поведал приказчику свои мысли по поводу происходящих в последнее время неприятностей. Евстафий оживился, но ничего путного предложить не смог, отчего заметно расстроился. Вот тут я и предложил ему посодействовать, намекая на возможное расширение ассортимента, особенно в сфере товаров народного потребления. Только вопрос безопасности решить – и можно начинать. Недолго думая приказчик Пахома Ильича согласился, и дальнейший разговор перешёл к деталям.

– Два дня буду в городе, где найти дом сотника, надеюсь, знаешь. Если что-то срочное, известишь лично. В дальнейшем оставляю тебе приборчик, на который можно записать голос. Все свои мысли говори вот сюда, – показав отверстие в диктофоне, где размещался микрофон, – приборчик с записью спрячешь в корзинку со шкурками и передашь рыбаку, который отвезёт её мне.

– Как все мысли? – не понял Евстафий.

– Нажмёшь на эту кнопку и расскажешь всё, что касается нашего дела, а также всё, что передаст Степанида. Она сейчас стоит перед лавкой и торгует пирожками.

Приказчик попробовал записать свой голос, затем прослушал, удивился, насколько его речь смешна со стороны, нашёл сходство с патефоном и остался доволен. Резидентура в Смоленске была открыта. После того, как торговка оказалась представлена Евстафию, преуспевающий коммерсант провёл небольшую экскурсию по лавке в присутствии потенциального покупателя. Признаюсь, кабы работники в торговых рядах супермаркетов применяли подобную практику, на них бы ходили смотреть как на артистов. Не обладая навыками по манипуляции сознанием, приказчик Пахома Ильича умудрялся настолько запудрить мозги, что к чугунной кастрюле, которую горожанин изначально собирался приобрести, вполне осознанно были куплены крышка для неё, сковорода, половник и рукавица-ухватка. Едва произошёл расчёт и лисьи шкуры были отложены в сторону, как перед покупателем отодвинули шторку со стены и предложили посмотреться в зеркало, вроде как бонус к покупке. Заинтересовался ли горожанин приобретением данной вещицы себе домой – утвердительно не скажу, но то, что обязательно расскажет об этом, без сомнения. Закончилась экскурсия на улице. Евстафий похвастался лотком и посетовал на внешний вид лавки, испорченный обугленными брёвнами. Как ни крути, надо было покрасить лавку со стороны фасада в яркий цвет или хотя бы побелить брёвна известью, как у соседей. Согласились на известь, которую я обещал прислать первой же лодкой.

До обеда оставалось немного времени, сидеть в лавке купца было не интересно, а вот полюбопытствовать на архитектуру города, точнее на кирпичные храмы, даже очень. В этом мне охотно согласился помочь Герасим, ответивший кивком головы на мою просьбу. Звонарь никому не рассказывал, что научился говорить, общался только с Евстафием, и то тихо. Ожидая проводника, я тактично вышел из лавки, оставив Герасима наедине с патефоном. Находясь на улице и сохраняя в тайне прослушивание пластинок, стал свидетелем любопытного зрелища. Маленький мальчик, лет восьми, явно стараясь и получая удовольствие от своего занятия, рисовал заточенным прутиком на запылённой дощечке людей, которые проходили мимо него. Сидя на коленках, в двух метрах от меня, юный художник настолько чётко соблюдал все пропорции, что мне захотелось узнать, откуда такие таланты? Присаживаясь на корточки рядом с ним, я спросил:

– Эй, пострелёнок, и давно рисовать умеешь?

– Ой, дяденька. Я больше не буду.

Юное дарование быстро заштриховал рисунок и приготовился задать стрекача.

– Постой, не торопись, – удерживал я его за руку, – хочешь получить в подарок карандаш и настоящую бумагу?

– Хочу. А что это такое?

Пострелёнок заинтересовался. За явно бесполезное занятие с точки зрения горожан никто его не ругал, даже наградить пообещали.

– Смотри. Это карандаш, а это бумага. – Достал из сумки, перекинутой через плечо, небольшого размера блокнот, наподобие того, который был передан Пахому Ильичу. – Делаешь то же самое, что на земле, только вместо прутика вот этой палочкой. На бумаге рисовать удобнее, да и резинкой, если что, подтереть можно, но самое главное, с собой унести запросто. В блокноте точилка приспособлена – карандаш точить. Вот, смотри, как это делается. – Провернув карандаш, отдал подарки художнику.

– Спасибо, дяденька. Меня Андрейка звать, – сообщил мальчик, собираясь поскорее показать новые вещи своим сверстникам.

– Как закончится бумага с карандашом, – крикнул вслед убегающему сорванцу, – приходи в лавку, что за мной стоит. Спросишь Евстафия, он выдаст новую бумагу вместо изрисованной и карандаши.

Полна Русская земля талантами, главное – вовремя их разглядеть, помочь, поддержать, а зачастую просто накормить. И стало бы на Руси в сто раз краше, зазвенела бы её слава по всему свету. Ведь на одного Андрея Рублёва приходились сотни художников Андреек, зарывших свой талант в землю, от безысходности, голода, лишений и непонимания.

Вскоре из лавки вышел Герасим, посмотрел по сторонам, заметил меня и махнул рукой, мол, следуй за мной. Минуя торг, мы вышли в узкий проулок, шириной метра в три, и направились к самому красивому храму города кратчайшей дорогой. Видимо, звонарь спешил к себе на работу, шагал широко, размахивая зажатым в руке пирожком, точь-в-точь, какие испекла Степанида. Евстафий, как один из немногих, знавший тайну Герасима, сдружился с ним и всегда угощал друга чем-нибудь съестным. Минут через сорок мы оказались перед церковью, которая, по мнению моего провожатого, и была вершиной зодчества столицы. Как ни странно, но звонарь работал совершенно в другом месте, посему, показав рукой на храм, распрощался. Церковь Петра и Павла предстала предо мной.

Начнём с того, что в декоре храма есть странная непоследовательность или, точнее, особая система: северо-восточный угол комплекса явно не привлёк внимания заказчиков и строителей северной галереи – там не было сделано особого придела. Поэтому при взгляде с востока комплекс выглядел асимметрично: у южного угла был придел со своей главой, а вот, с севера ни придела, ни главы не было. Можно подумать, что здесь сказались художественные взгляды архитектора, когда зодчий выделял главный видовой аспект здания и не боялся асимметрии в композиции галереи и приделов. Но всё объяснялось проще. Потом, спустя некоторое время, мне рассказали, что строительство северо-восточного придела-усыпальницы не заладилось, так как несмотря ни на какие ухищрения каменщиков, кладка разваливалась. Пошёл слух, что в том месте могила волхва, в результате чего строители отказались возводить придел, да и выделенные средства подходили к концу. А пока что я разглядывал розовато-белую затирку из извести и кирпичной крошки, покрывавшую стены храма. До выпуклых крестов на угловой лопатке и элементов декора, углублённых в кладку, руки штукатуров не дошли. Но отойдя немного в сторону, чуть издали, я понял, почему так произошло. Храм был бело-розовым, с оставленными открытыми кирпично-красными деталями декора. И даже если тому виной было какое-то событие, несвязанное с проектом, то в итоге всё получилось лучше, чем планировалось. Прихожанин, стоявший возле церкви, в белой рубахе с красной вышивкой потрясающе гармонировал с цветами здания. Греческие строители внесли что-то русское, близкое к нашему сердцу – тем самым смягчили общую строгость архитектуры храма. Вынув из сумки камеру, я включил её и обошёл церковь вокруг, снимая здание, после чего вошёл внутрь. Освещения было явно недостаточно, детали не разглядеть, тем не менее, интерьер храма также торжествен и строг, как и его внешний облик. Мощные крестчатые столбы, связанные подпружными арками, несущими с помощью парусов светлый многооконный гранёный барабан главы, впечатляли. Людей же, чьи потолки в домах не превышали двух метров, подобная высота должна была приводить в восторг. В глубине алтаря находилось сложенное из плинфы седалище для клира. Стены и своды храма были покрыты росписью, расписаны были и плоскости оконных амбразур, напоминающие рисунок кирпичной кладки. Даже мне, привычному к размахам современной архитектуры, посмотреть было на что, единственное, что смущало, так это забредшие за мной две курицы и не обращавшие на это ни какого внимания служащие. Какие и кому ставить свечи, я не знал, можно ли находиться с саблей в церкви – тоже. Перекрестился, поклонился и вышел наружу.

До дома сотника добирался больше часа, элементарно заплутал. Пока переправился через реку, зашёл не через те ворота, попросил прохожих объяснить дорогу – объяснили так, что оказался в противоположной стороне, в общем – тяжко. Если в приморских городах все дороги ведут к морю, то тут – не только к реке, а ещё и к ручьям. В итоге, выйдя к Пятницкой, с трудом отыскал особняк Савелия. Во дворе переполох. Степанида растопила печь и вовсю шуровала на кухне, отдавая приказы. Девочки помогали, носили воду из колодца, подмели двор, убрали в доме. Сам сотник готовился к аудиенции у князя. Перед моим приходом прибыл посыльный, который сообщил пожелание правителя немедленно увидеть светлейшими очами нового горожанина. Видимо, слухи о несметных богатствах, привезённых из Рязани, достигли резиденции Святослава Мстиславовича. Савелий сидел на лавке, на втором этаже, наматывая свежие портянки. Парадного костюма для выхода в свет не было, а явиться к главе княжества в повседневной одежде равносильно высказать тому неуважение. Хорошо хоть догадались взять у Евстафия шёлковую сорочку. Выход из ситуации предложила Елена. Среди подарков, переданных ей, была накидка бирюзового цвета, в виде плаща с капюшоном на одной пуговице. И если женщине она доходила до пят, полностью укрывая тело, то на сотнике материя заканчивалась у колена без возможности застегнуться на груди. Тут пришлось проявить смекалку. Сняв с шеи золотую цепочку, я сделал петельку и закрепил на пуговице, второй конец продел в отверстие, куда вставляется пуговица, щелчок застёжки – стильный наряд под названием «корзно» готов. Вместе с посыльным Савелий отправился на приём к князю.

Вечером, после ужина, сотник рассказал, что Святослав интересовался обороной Рязани, так сказать от первого лица, расспрашивал о тактике кочевников, действиях защитников, количестве воинов. Вскользь поинтересовался, как удалось выбраться из горящего города с тяжёлыми сумками, много ли людей вывел и где они сейчас. В конце разговора коснулся самой щекотливой темы. Савелий был поразительно похож на покойного князя Давыда.

– Что, прямо так и сказал? – перебив рассказ сотника, спросил я.

– Ошибся Мстиславович, не на Давыда я похож, а на своего деда. – Савелий распутал цепочку, застрявшую в пуговице, и передал мне. – А вот дед покойный действительно был похож на Вячеслава Ярославина, князя Смоленского ибо был ему бра… Это я сам от него случайно услышал, когда ещё без портков ходил.

Степанида отодвинулась от двери, ведущей в светлицу, и на цыпочках стала спускаться на первый этаж. Вот это новость, хозяин дома предок известного Вячеслава Кесарийского. Ох, не зря она задержалась в доме.

На следующее утро я навестил сына кузнеца. Пётр пошёл на поправку, видимо, лекарства дали необходимый толчок молодому организму, и состояние больного можно было расценивать как стабильное. Данила чуть ли не прыгал от счастья. Единственный сын, помощник, наследник секретов и продолжатель славной кузнецкой династии мог уже пить юшку из ухи и внятно отвечать на вопросы. Для меня же пришло время непростого разговора. Мы остановились перед кузней и теперь смотрели друг другу в глаза.

– Послушай, Данила. Есть один вопрос, который вскоре придётся решать.

– О чём ты, иноземец? Если об оплате за врачевание, то не беспокойся, оплачу, сколько скажешь. – Бронник хлопнул ладонью по поясу, где, по-видимому, должен был висеть кошелёк.

– Плата будет большая. Сын челядинки моего друга виноват в том, что произошло с Петром. Суда не должно быть.

– Вот ты как, Алексий. – Данила стал серьёзным, улыбка исчезла, пудовые кулаки сжались. – За сына, то, что лечишь – спасибо. Да только не простое дело тут. Роду обида нанесена, кровная обида. Понимаешь?

– Возьми виру, кузнец, по Правде. С того света парня вернули.

Данила задумался. Этот вопрос уже обсуждался у него дома, и к общему решению родственники не пришли. Слова кузнецу дались через силу, но перечить спасителю сына он не стал.

– Добро, Лексей, если сынок мой Егорушка будет здоров как раньше, то виру назначаю в двадцать гривен. Так по Правде будет, о том уже толковали.

Я кивнул соглашаясь, а сам задумался. Платить серебром возможности не было, прутиков осталось слишком мало. Вообще-то был расчёт отдать набор инструментов для изготовления кольчуги, но в кузне я увидел практически те же самые приспособления. В итоге моё предложение выглядело бы весьма скромным. Помимо этого мне захотелось подружиться с кузнецом. Тут лучше дать больше, чем надо. Вот только что? Секрет нержавеющей стали или температурный режим отпуска? Толку с этого, если в своей кузнице он не сможет использовать полученные знания.

– Данила, сколько стоит твой самый лучший доспех? – поинтересовался у мастера.

Кузнец вспомнил свою лучшую работу, когда черниговский сотник, будучи в составе посольства, не торгуясь, заказал для себя новые доспехи.

– Хм, черниговец в прошлом году отвесил сорок гривен за полный доспех, три месяца ковал. Железа свейского уйма ушла, угля ещё больше. Только к чему этот вопрос?

– Договоримся так. Тебе принесут к концу недели бронь, как раз на Петра. Таких доспехов ты ещё не видел, думаю, не хуже, чем у черниговского сотника. Её стоимость оценишь сам. Так согласен?

Данила согласился взять виру товаром, но условие выздоровления сына стояло на первом месте. На том и расстались. День прошёл без происшествий и приключений. Степанида выяснила, что местные воришки ошиваются на Подоле, главарь у них – владелец мелкой харчевни по кличке Несун, но серьёзных дел за ними нет. Кошеля режут, так где такого нет? Все о том знают, но пока не пойман – не вор. Грозные тати, обитающие вокруг города, недавно сгинули, и о них ничего не слышно. Большего разузнать не удалось, хотя и этой информации было достаточно. Дальнейшее пребывание в Смоленске не имело смысла. В полдень следующего дня рыбак доставил нас к тому месту, откуда забирал, и, пообещав появиться к концу недели уже к строящейся крепости, отбыл назад. Он становился связным, с обязательством бывать у нас четыре раза в месяц. Не бесплатно, конечно, а за мешок пшеничной муки и полпуда соли, не поваренной «чёрной» поморской (запечённой на хлебной основе с добавлением водорослей), а белой, которую с лёгкостью можно было продать за две третьих гривны. Что такое соль для рыбака, объяснять не требовалось.

По приезде в лагерь меня ждало разочарование, и я чуть было не поругался с Фролом. Плотники приостановили работу, выстроив только первый этаж, при этом закончив часовню. Причиной тому была печь, требовалось время для каких-то экспериментов и свободный доступ сверху.

– Ещё три дня ждать, – авторитетно сообщил Игнат.

Спорить с печником, не владея тонкостями строительства системы отопления, было бесполезно. Ночью, часа в три, пока никто не видит, пробрался к двери камня и через секунду стал стаскивать с тележки мешки и тюки с необходимыми вещами. Последний мешок был самым тяжёлым, в нём лежала бригантина для Петра вместе со шлемом, поножами и наручами с рукавицами. То, что размер брони несколько превосходил габариты сына кузнеца, а лицевая часть шлема хундскугель походила на волчью морду, меня не смущало. Если Данила работает с доспехом, то наверняка подгонит по любой фигуре и маску заменит на что-то подходящее. Картинка с расположением стальных досок прилагалась, и повторить изделие не составляло бы большого труда, если… вот тут и должен был сработать мой план. Одинаковая толщина пластин по всей площади, а также просверленные, а не пробитые отверстия обязательно заинтересует мастера. Всё это заставит Данилу искать меня и выспрашивать, а уже тогда я буду ставить ему условия. Мне захотелось заиметь кузнеца либо обученного подмастерья у себя под боком.

Рыбак отчалил с восходом солнца под стук топоров. Отпускать малознакомого человека с дорогими вещами было опасно. Дело не в доверии, всякое может произойти на реке, и рязанцы тянули жребий, кто отправится сопровождающим в Смоленск, – победила молодость. Велимир только удивился, что в этот раз ему не отсыпали серебра на кутёж.

– А куны? Куны дадут? – спросил он, садясь в лодку.

– Держи! – Я бросил в лодку маленький мешочек с сувенирными монетками. – Тут две дюжины кератиев, это на кошт и на священника.

Проводив лодку, я направился инспектировать часовню. Это было маленькое, неказистое по сравнению с домом строение, представлявшее собой четырёхстенную избушку с ганкой и луковицеобразной крышей, выкрашенной золотой краской. Зато стоило мне в неё зайти, как тут же наступило понимание, что внутреннему убранству часовни могла позавидовать даже городская церковь. Современные иконы с изображением Георгия Победоносца, архистратига Михаила, Иоанна Воина копировали иконописцев текущего столетия и составляли иконостас. Под ними в кадиле должен был дымить патриарший ладан. По обе стороны от икон стояли подставки под свечи, а на полу расстилалась красная ковровая дорожка. В общем, один в один как на оставленных мною рисунках. Население лагеря было довольно, особенно артель строителей. Для них это являлось какой-то ступенькой в строительной иерархии. Абы кого для постройки культовых сооружений не приглашали. Только проверенных мастеров. И если в портфолио было возведение храма или красивой часовни, то расценки за их труд подскакивали иногда на четверть. Теперь необходимо было освятить их зодчество.

С поставленной перед Велимиром задачей – воспользовавшись помощью Евстафия и его приятеля звонаря уговорить священнослужителя поехать почти за шестьдесят вёрст от города, он справился. Герасима в церковных кругах знали, приказчик по идее мог гарантировать серьёзность предложения, воин – охрану священнослужителя. Так что спустя несколько дней священник Ермоген прибыл. Худощавый, с впалыми щеками, которые скрывала кустистая борода до середины груди, в выцветшей рясе, доходившей до начала голенищ сапог, в которых трое умерли, он представлял собой некий монолит несгибаемой мощи и светоча веры. Поправив на груди массивный медный крест и переложив в левую руку видавший виды посох, он перекрестил всех встречающих у причала, произнёс молитву о благополучном прибытии и стал подниматься наверх. Мы с Савелием встречали его у ворот.

– Добрый день. Спасибо, что откликнулись на приглашение, – начал я вступительный разговор.

Священник кивнул, чихнул и хорошо поставленным протяжным пафосным голосом изрёк:

– Благое дело совершено. Храм Божий давно стоять здесь должен.

Подойдя к часовне и внимательно осмотрев её со всех сторон, он зашёл внутрь, где пробыл несколько минут. После чего Ермоген появился перед нами, извлёк из заплечного мешка иссоповое кропило, глиняную флягу с освящённой водой и маленькую купель. Специально собирать народ не было смысла, присутствовали все, даже цыган. Священник встал напротив двери к нам лицом и начал читать нараспев:

– Вонмем, премудрость, вонмем. Доставляя, как всякая вода, бодрость человеку, освященная вода напоминает христианину о духовном очищении и духовной бодрости, подавая это очищение и бодрость тем, которые с верой принимают святую воду и окропляются ею.

Ермоген окунул в купели кропило, не прерывая молитвы, повернулся к часовне лицом и окропил здание с четырёх сторон. После совершения обряда зрители были обрызганы оставшейся святой водой и повторили за священником:

– И помилуй их по велицей милости Твоей, всякия нужды избавляй.

По окончании последних слов все перекрестились, несколько раз кланяясь. Церемония закончилась, и участники события направились к столам. Ужинали все вместе: воины, артельщики и рабы. Церковный обряд уравнял всех. Стоит заметить, что все мы изначально столовались, так сказать, из одного котелка; с разницей лишь в том, что столы были у всех отдельные. И вот сейчас эти столы были сдвинуты вместе. Особых деликатесов не наблюдалось, добытый на вчерашней охоте кабанчик, потушенный с овощами, хлеб и гороховая каша с квашеной капустой и киселём. Скромно и сытно.

После ужина Ермоген отправился рассматривать подарки в часовню, и поговорить я с ним смог лишь перед сном. В приватной беседе священник высказал слова благодарности за переданную ему трёхлитровую бутыль лампадного масла и большой свёрток ладана, привезённого с Афона. Смоленская церковь испытывала значительные трудности с поставками благовоний. И если не вдаваться в подробности, то пятнадцатифунтовый пакет с ладаном являлся в то время настоящим сокровищем. В год с одного дерева можно добыть четыреста граммов смолы, но несколько лет назад пожар на Халкидики уничтожил половину лесов, потребителей множество, вот и не доходил сей продукт до Смоленской епархии в нужном объёме. Последний привезённый ладан, со слов священника, был из смол ливанского кедра и давал больше запаха гари, чем благовония. Пропустив мимо ушей бурное вступление, я осознал, что Ермоген оказался довольно образованным человеком. Помимо греческого и латыни знал арамейский язык и понимал диалекты Готского побережья, но самое забавное было в том, что он мастерски владел приёмами риторики, что означало наличие учителей намного выше среднего уровня. Разговор вскоре зашёл о книгах, летописях и письменности. Некоторые латинские выражения ещё были в моей памяти, удалось блеснуть знаниями и тут же заткнуться. В ответ на греческую речь я мог только улыбнуться, ответить было нечем, но как говорится – молчи, за умного сойдёшь. Заметил ли мой конфуз собеседник, я так и не понял, так как говорить мы начали на волнующую меня тему.

– Одна у нас беда, – говорил священник, – очень мало книг, и дело не в дорогой харатье.

– Неужели недостаток грамотных писцов? – с удивлением спросил у Ермогена.

– Людей хватает, в Новгороде, например, даже многие женщины грамоте обучены. Пожары, Алексий, пожары наша беда. Святое Писание не в каждой церкви есть, только в каменных храмах разрешено хранить рукописные творения.

Священник говорил с таким сожалением, что было видно переживание человека. До изобретения печатного станка ещё было двести лет, а с пожарами и у нас справляются с трудом, помочь было нечем.

– Вот если бы ваши, из Никеи, прислали пару десятков книг с тобой, то была бы помощь.

Ермоген отпил глоток вина, внимательно наблюдая за моей реакцией. К чему это было сказано, я узнал лишь через две недели, когда священник повторно навестил наш лагерь.

– Пути Господни неисповедимы, батюшка. Книг у меня нет, а вот летописи (выделяя последнее слово), было б интересно с ними ознакомиться.

– На то надо получить благословление настоятеля, сын мой.

Священник перекрестил меня, давая понять, что беседа подошла к концу. Да и у меня самого сил уже не осталось. Сложно вести разговор, когда на тебя словно смотрят под увеличительным стеклом, стараясь рассмотреть все подробности. Лично у меня сложилось такое впечатление. Что же касалось сути, то отказа в моей просьбе не последовало, и значит, оставалась надежда сфотографировать Смоленскую летопись.

Представитель церкви задерживаться в гостях не стал. Утром, после плотного завтрака, он сел в рыбацкую лодку и отчалил восвояси. В воскресенье в келье настоятеля церкви Михаила Архангела Ермоген докладывал о поездке. Священнослужители вели разговор при закрытых дверях, однако говорили шёпотом.

– Ромей, безусловно, воинского звания, чин не малый, образован, знает латынь, при звуках родной речи улыбнулся, но говорить на ней не стал. Скрытен и опасен.

– Почему решил, что воин?

– Воинская выправка, её не спрячешь, коли привык носить доспех, и ещё, своих людей он назвал «банда», не сотня как у нас, а именно на ромейский манер. Потом сделал вид, что оговорился, – пояснил свои наблюдения Ермоген.

– Что ещё интересного видел? – заметно нервничая, спросил настоятель у собеседника.

– Лагерь построен почти полностью, использовали множество камня и досок, гвоздей вколочено немыслимое количество. Все строения на своих местах и тщательно вымерены, наверняка использовали чертежи. Я даже специально подсчитал расстояние, с точностью до полшага. Люди живут в полотняных шатрах, а не в землянках. Все воины в одинаковой одежде, работники тоже, чувствуется организация. – Ермоген на секунду прервался, давая возможность переварить информацию настоятелю.

– Говори, всё в порядке. – Настоятель махнул рукой, давая понять, что готов слушать дальше.

– Часовню выстроил богато, крыша покрыта какой-то смолой с золотом или чем-то очень похожим на это. На образах ромейские святые воители, дары преподнёс, сейчас покажу.

Ермоген развязал опухший сидор, и запах ладана заполнил келью.

– Афонский, – всё, что смог произнести настоятель, чутко уловивший аромат благовония.

– Просил Алексий передать просьбу, – глиняная амфора с лампадным маслом тяжело опустилась на стол, – зело интересуют его летописи города.

– Разрешить можно, но не сейчас. Пусть никеец проявит себя, а то ишь чего придумал, боярин из какого-то Мурманска. За дураков нас держит, света не знающих?

Настоятель поднялся с лавки, он был доволен, что послал самого опытного своего человека. Всё встало на свои места, он не ошибся в предположениях, а это всегда радует. Пройдясь из угла в угол, он отпустил Ермогена по своим делам.

10. Новгород

Парус лениво хлопнул, захватил ветер и снова повис тряпкой. Ладья шла по течению реки, помогая путешественникам поскорее добраться до дома. Безобразие с ветром началось после прохождения самого тяжёлого участка пути – волока. Пахом Ильич, сидя на баке, игрался с кортиком, раскручивал рукоятку, нажимал на кнопку пружины, подстраивал клинок к солнцу, пуская зайчики, и тут в борт ударило плывущее дерево, хорошо, что вскользь. Ладью качнуло, а кортик, выскользнув из рук купца, вонзился в планширь, чуть было не слетев в воду. Новгородец схватил дорогое оружие и, спрятав в ножны, полез осматривать борт, провожая коротким взглядом плавун. Серьёзного повреждения не было, но с тех пор парус никак не хотел поймать ветерок, словно кто-то обиделся, что сверкающая железка не ушла на дно. Один из членов экипажа втихаря даже покрошил кусок хлеба в воду – речной бог не внял подношению. Команда ладьи, помимо оплаты за рейс, имела торговую долю в грузе и соответственно переживала. Люди спешили домой, видя беспомощность паруса, стали потихоньку доставать вёсла, готовясь в любой момент вставить их в отверстия уключин.

– Покуда Ловать не пройдём, не будет нам ветра попутного, – пробурчал кормчий, косясь на Пахома.

– Будет ветер, будет, не трогай вёсла, ребята.

Купец надел на голову фуражку, подошёл к носу ладьи, опёрся рукой на осиновую балку форштевня и что-то забормотал. Парус ещё раз хлопнул материей и стал постепенно раздуваться. Скорость движения резко возросла, по ладье пронёсся гул одобрения.

– Хе, батька научил, что сказать реке надо, – обращаясь в сторону гребцов, сообщил Ильич.

Подобные заговоры существуют и до сих пор, передаются из поколения в поколение, людьми, живущими на реке. Вроде мистика, но зачастую действует. По отношению к купеческой ладье сила заговора была недолгой. Спустя час судно ощетинилось вёслами, и гребцы принялись за работу.

* * *

Летом, мелководная Ловать опасна для судоходства. В иных местах, кажется, только руку протяни с невысокого борта ладьи, как коснёшься дна. И только небольшая осадка речного судна позволяет скользить по водной глади, а не скрежетать килем, вздымая за собой ил. В Луках, названных так, не иначе из-за берегов реки, изогнутых подобно плечам стрелкового оружия, Пахом Ильич планировал провести последний длинный отдых, когда команда отдыхает сутки. Оптимально было двигаться по реке весной, в разлив, но не всегда удаётся подгадать сроки. Да и не жалел никто об опоздании, задержка в Смоленске многократно окупила потраченное время. В Новгород помимо дорогого товара купец вез идею поиска нового торгового маршрута – в Мурманск. То, что такого города не существует, Ильич не знал, в разговоре с Лексеем промелькнуло название Кола, и он предполагал, что это и есть та сказочная Гиперборея, про которую как-то рассказывал старый грек, давно обитающий в Киеве. «Жаль в этом году поход не удастся организовать, – рассуждал Пахом, – компаньон просил не затягивать с железным заказом, придётся вскоре возвращаться обратно, – добра от добра не ищут». Впереди показалась Дятлинская крепость, от острова до самого города был наведён мост. Пахом Ильич прикинул на глазок расстояние и решил подойти к пристани с форсом. Вёсла вспенили реку, рванув ладью в сторону причалов.

– Поднажмём, ребята, – подбадривал гребцов Пахом, – навались! Ии-и раз, ии-и раз.

На пристани мытарь попытался взыскать торговую пошлину, но узнав, что ладья лишь возвращается в Новгород, к себе домой (торговли не будет), взял резану за постановку у причала, покрутился немного, больше для вида, нежели из чувства долга и улизнул. Оставив вахтенного, Ильич вместе с экипажем сошёл на берег. От мостиков дорога расходилась в две стороны: одна к рынку города, а вторая к подолу, где из прочих строений выделялась просторная изба с соломенным навесом во весь двор. Над крышей витал дымок, и купец безошибочно определил предназначение сооружения. В надежде встретить кого-нибудь из знакомых новгородец отправился в харчевню, послушать новости. Из Новгорода ладья Пахома Ильича ушла в сентябре, через три месяца будет год, как не был он дома. Что происходило за это время на Родине, требовалось узнать, если и не из первых рук, то хотя бы со слов посетителей таверны. А говорунов и рассказчиков там собиралось предостаточно.

Разговоры были на неприятную тему, орденские немцы и прочие схизматики косо поглядывали на русские земли, периодически пробуя на зуб крепость обороны погостов. Слова Лексея подтверждались, для Пахома это не было новостью, новгородец кивал с серьёзным видом, слушая сказания очередного оратора, докладывавшего о скором набеге свеев на Ладогу. Ему ли было не знать? На ладье, в плотно закрытом тубусе, лежала карта устья Ижоры с предполагаемым местом высадки шведских разбойников, о котором присутствующие и не догадывались. Из торговых же новостей выходило, что мехами и воском заниматься в этом году было не столь выгодно как прежде, цены упали, зато возросла стоимость закупки хлеба. С продовольствием было туго, но о надвигающемся голоде никто не говорил, так как неурод зерновых компенсировался неплохим урожаем репы. Ни то, ни другое купца не интересовало, дёготь всегда был в цене, так что за свою мошну можно было не беспокоиться. Торговцев тканями и готовой одеждой новгородец не встретил, узнать ничего нового не смог, выпил кувшинчик пива, закусил вяленой рыбкой и отправился ночевать на свою ладью, рассказывая по пути смоленские новости купцу с соседней ладьи Захару. С ним же и договорился идти вместе на заре следующего дня.

Днём на не успевший пройти и двадцати вёрст караван из двух судов, напали ливонцы. Летучий отряд грабителей, тайно выйдя к реке, устроил засаду в узком месте. Корабль Ильича спас не только кормчий, избегая столкновения вовремя повернувший рукоять руля, направляя судно к противоположному берегу, но и то, что по жребию они шли вторыми. Всё произошло настолько неожиданно, что экипаж Пахома Ильича стал предпринимать какие-либо действия, когда идущую впереди ладью уже зацепили двумя крюками и с помощью лошадей почти вытащили на берег. Кусты, стремительно поднимаясь вверх, словно ожили и так же быстро увяли, опадая под ноги десяткам вооружённых до зубов бандитам. Реку окатил тягучий боевой клич, слившийся с короткими выдохами бросивших копья и со свистом выпускаемых стрел. Внезапное нападение всегда сопровождается крупными потерями. В самом начале боя половина команды Захара была перебита. Угодив в такой переплёт, на ладье началась паника, и метко брошенные копья только усилили её.

– Оружайтесь, православные! – воскликнул Пахом.

Участь соседа была предрешена, из вооружения на соседней ладье был лишь один лук и топоры. Пара охранников, имевших хоть какие-то навыки боя, пала первыми, голые по пояс гребцы во главе с купцом сгрудились у кормы, безуспешно отбиваясь от влезших на корабль кнехтов ножами и плетёными корзинами. От моментального уничтожения их спасала узость судна да выставленные вперёд перекрещенные вёсла, создавшие подобие небольшого барьера.

– Что ж это творится, – бормотал Ильич, спешно надевая броню, подаренную Лексеем, прямо поверх рубахи, – посреди бела дня, возле самой крепости.

Наконец-то с новгородской ладьи защёлкали луки, и первые стрелы угодили в гущу врагов – с тридцати шагов даже с охотничьими наконечниками, они смогли нанести урон. Двое ливонцев рухнули у мачты, в ответ, со стороны неприятеля вылетел болт из кустов, умчавшись в камыши противоположного берега. Вот тут-то и пригодились арбалеты. Загребные на носу за время похода освоились с оружием и, невзирая на качку, ловко били уток по пути следования обструганными ветками с небольшим камушком, экономя боевые болты. Пахом с мечом в одной и с кортиком во второй руке руководил боем. Заметив угрозу, он крикнул:

– Кирьян, в кустах нехристь сидит, помнишь, как селезню бошку срезал?

– Сделаем, Пахом Ильич.

Кирьян прицелился в стрелка, нажал на спусковую скобу, и противный визг перекрыл шум боя. Ливонец, схватившись руками за брюхо, выкатился из зарослей, оглашая воплями окрестности. Болт прошил толстую кожу доспеха с железными бляхами как картон. По правде сказать, Кирьян целился в шею, но говорить об этом никому не стал. Новгородскую ладью стало постепенно сносить течением к соседу, команда, облачившись в гамбензоны и вооружившись саблями, была готова помочь собрату по несчастью.

– Большого! Большого на коне. Семён, да не спи ты. – Ильич показал мечом в сторону предводителя разбойников.

Высокий немец в остроконечном шлеме восседал на лошадке рыжей масти, сверкая золотой фибулой плаща. Двое слуг стояли рядом, прикрывая коня от стрел круглыми щитами. Генрих наплевал на все предостережения собратьев обождать удобного момента и большим отрядом отправиться в поход на Псковские земли. Псков далеко, а добыча нужна сейчас. Понимал он также, что с отрядом в двадцать человек, достаточным для нападения даже на крупный караван, шастать возле Дятлинской крепости опасно, но жажда наживы взяла вверх. Обосновавшись в удобном для засады месте, он выжидал подходящего момента. Полупустые одиночки, проходившие по реке за последнюю неделю, его не интересовали, требовался крупный куш. И когда он уже был готов согласиться даже на рыбацкую лодку, движение по реке прекратилось. Три дня назад они доели последнее зерно, и Генрих был бы рад любой добыче, как появился реальный шанс обогащения. Рыцарь вспоминал события прошедшей ночи.

Незадолго до полуночи из Лук прискакал лазутчик. Это был недавно окрестившийся малозаметный пруссачок, посланный в город за две недели до этих событий. Он то и сообщил о ладьях, собравшихся выходить в сторону Новгорода ранним утром. С его слов выходило, что трюмы забиты товаром, а команды по три ладони человек практически безоружны. «Надо будет наградить этого червяка. А пока, всё идёт своим чередом, – размышлял ливонский рыцарь, – одна из целей практически захвачена, со второй придётся потрудиться, так как каким-то чудом она не врезалась в развёрнутую поперёк реки ладью, но такова судьба воина». В это мгновение чувство беспокойства овладело им. Рыцарь приподнял щитовую руку, но поздно. Арбалетный болт чиркнул по верхнему краю щита и вонзился в глаз, выламывая затылочную кость. Помощь святого отца в отпущении грехов не требовалась. Генрих рухнул с коня без звука, ковёр травы смягчил падение, но мёртвому телу было уже всё равно.

– Прямо в яблочко, – прошептал Семён.

Гибель предводителя ливонцев оказалась переломным моментом в сражении. Команд больше не подавалось, стрелы с соседней ладьи били в упор, победа, до которой оставалась только дотянуться – уходила из рук.

– Генрих пал! – прокричал пруссак, внося панику в рядах кнехтов.

– Поднажмём ребята! – прорычал Пахом и перепрыгнул на соседнюю ладью, как только два удара вёслами проредили строй противника. За ним последовала команда, Ильич сбил секущий удар короткого меча, увернулся от секиры и заколол кортиком первого противника, подставившего незащищённый бок. В этот момент по животу резанул вражеский нож, у Ильича аж сердце сжалось.

– На! – крикнул купец и воткнул в раскрытую пасть ливонца с ножом свой меч.

Азарт боя охватил Пахома, десант новгородцев расчленил нападавших, и в общей толчее жертвы превратились в хищников. Деморализованный враг стал беспорядочно спрыгивать с ладьи, пытаясь спастись в ближайшем лесочке. Новгородцы за ними. Кирьян подстрелил одного из сержантов, стоявших на берегу, к которому стекались драпающие ливонцы, и, не успев сбиться в подобие какого-нибудь строя, они вновь оказались сами по себе. Кто-то пытался сопротивляться, но основная масса, не ожидавшая встретиться с хорошо вооружённым противником, поддалась панике. Ильич прочертил кровавую полосу на спине бегущего, ещё одному, пытавшемуся защититься клевцом, отсёк руку. Отбил выпад копья и, сблизившись с очередным противником, вспорол тому живот.

– Секи схизматиков. Наша взяла! – орал Кирьян, оставшись на ладье.

Пахом Ильич подбежал к лошади, возле которой копошился ливонец, пытаясь вынуть ногу мёртвого Генриха из стремени. Лупанул с размаху плашмя, думая в плен взять, но видать, в пылу сражения не рассчитал удар. Враг свалился кулем. Пахом проревел медведем и, вспомнив, что помимо всего остального он ещё воевода, оглядел поле боя.

Победа была полной, в живых из всех нападавших остался только пруссак. Правда, и со стороны купцов потери были ужасны. На Захаровой ладье осталось пять человек, среди людей Пахома Ильича убитых не было, четверо легкораненых не в счёт, но на вёсла они уже не сядут. Продолжать дальнейший путь решили на следующий день, раненым требовался отдых. Пока переносили погибших под дуб на невысоком холме и скидывали добычу в общую кучу, купцы решили допросить пленного.

Пруссак Глянда был из племени кривингов и после доброго удара под дых запел подобно весенней певчей птице, жалуясь на свою горькою судьбу. Хвалил храброе православное воинство, ругал Генриха-собаку, мечтал поскорее обратиться в истинную веру, стоять на страже земель Русских и, если будет позволено, то за небольшое вознаграждение шпионить в Ливонии. Последняя фраза была произнесена явно зря, присмотревшись внимательнее к пленному, купец потерпевшей ладьи опознал соглядателя. Раненый в ногу Захар Пафнутьевич схватил за грудки пруссака и стал трясти словно грушу.

– Да этот гад сидел за соседней лавкой в харчевне, вспомни, Пахом Ильич.

– Точно он! – ни секунды не задумываясь, ответил Пахом. – Раз сидел рядом, значит, мог слышать, что на рассвете в путь пойдём.

– Это не я, меня заставили, секли кнутом, – врал пленный.

Не исключено, что пороли Глянду в детстве, да, видимо, мало. Два года назад он прибежал к ливонцам и выдал местонахождение древнего капища, охотно проводив до места отряд изуверов-паломников. Может, и прельстила возможность обретения новой веры изгоя, но, скорее всего, толчком к предательству послужил отказ старейшины выдать замуж за него свою дочь. После кровавого похода Глянду пристроили при церкви, но кроме как пакостничать он ничего не умел. Прошло некоторое время, и перед ним нарисовались перспективы: либо шпионить в Луках, либо надеть рабский ошейник. Дармоеды никому не нужны, и пруссак вызвался сам, поскольку хорошо говорил на местном наречии лучан.

– Пусть роет могилу для псов ливонских, видеть эту мразь не хочу. Стольких душ сгубил окаянный, тьфу! – Пахом Ильич сплюнул и отошёл в сторону трофейного барахла.

Тело Генриха, как вещественное доказательство разбоя, зашили в мешок, заставив Глянду обмазать труп мёдом, чтоб не протух. Сделали это не от хорошей жизни. С Ордена можно было слупить компенсацию, по крайней мере на пергаменте, либо путём взаиморасчётов. Убитых русичей похоронили на холме, проверив место, чтобы река при разливе не затрагивала могилу, а уж после этого стали считать и делить добычу. Она вышла скудной. Доспех Генриха, который Пахом по праву забрал себе, с его лошадью по цене превышал стоимость всего вооружения отряда ливонцев, но и вклад в победу был соответствующий. Так что никто не возражал. Остальное железо погрузили на ладью Захара.

– Думаю, Пахом Ильич, если б не ты, порубали бы нас схизматики. Так что лошади по праву твои, а пленника я заберу, – предложил раненый купец.

– Добро, Захар Пафнутьевич, чтоб сподручнее нам было далее идти, пяток своих людей на твою ладью дам. Дай бог, доберёмся до Новгорода без приключений.

На том и порешили. Пахом выручал соседа, не забыв при этом освободить место на корабле для коней, а тому и деваться было некуда.

Вечером, перед сном, Пахом Ильич внимательно потрогал место короткого пореза на своём жилете. За неизвестной тканью прощупывались пластинки, как чешуя рыбы, прилегающие одна к другой. По сути, если чешуйки были изготовлены из железа, то броня должна быть раза в три тяжелее, но фактически по весу была сопоставима с дедовской секирой, оставшейся дома. Удивившись этому открытию, Ильич так и не снял броню после боя, слишком много забот свалилось за один день, да и не чувствовалась она на плечах. Расположившись удобнее, он укутался в одеяло и уснул, положив руку под голову.

Глянда полночи тёр верёвку о дерево, к которому был привязан. Страх скорой смерти придавал ему силы и проворства. «Русские свиньи, всё равно сбегу», – повторял скороговоркой пленник. Вскоре пенька развалилась на торчащие в разные стороны волокна, и руки шпиона стали свободны. Осмотревшись по сторонам, пленник на секунду задумался: «Ладья пленившего его купца была всего в трёх шагах, туда перенесли оружие убитых. Схватить хотя бы нож и бежать, с голыми руками в лесу не выжить». Приблизившись к краю борта, Глянда остановился. На судне кто-то захрапел, планы рушились. Пруссак отполз назад к дереву и увидел нужное оружие, торчащее из бревна рядом с костром. Этим ножом разделывали мясо овцы, когда справляли поминки по убитым русским. Кто-то по рассеянности оставил тесак, и теперь Глянда был вооружён. «Одного, надо убить хотя бы одного, иначе дома не поверят, что удалось ускользнуть», – промелькнула у него мысль и взгляд остановился на спящем.

Во сне Пахом несколько раз перевернулся, и теперь рука лежала как раз на шее, словно кто-то подсказал защитить уязвимую часть тела. Ильичу снилась Марфа, кормившая грудью крошечного ребёнка. «Скоро, скоро уже буду дома», – говорил он ей. Жена смотрела на мужа любящими глазами, вдруг вздрогнула и закричала: «Берегись, Пахомушка!»

Глянда скривился, купца с прикрытой шеей, придётся бить в сердце. Это был тот самый новгородец, который зарубил Вальтера, а сержант всегда относился к пруссаку хорошо. То кость недогрызенную даст, то куском хлеба угостит. Обхватив рукоять двумя руками, Глянда с короткого размаха всадил нож прямо в грудь и почувствовал, как лопнуло лезвие, наткнувшись на что-то непреодолимое. У несостоявшегося убийцы глаза вылезли из орбит, когда он смотрел на обломок клинка в своих руках и приподнимавшегося Пахома. В это мгновение острая боль пронзила ногу. Нечеловеческий вой вылетел у него из горла, лезвие кортика пригвоздило к земле босую ступню прусса, и, схватившись за руку купца, Глянда отлетел в сторону, почувствовав перед потерей сознания, как нос превращается в кровавую лепёшку.

Разнёсшийся в ночи вой заставил лагерь моментально проснуться. Шпиона скрутили, добавив к разбитому носу щербатый рот. А утром, раздетого догола, накрепко связанного по рукам и ногам Глянду положили на муравейник. Чрезвычайно жестокая казнь. Человека привязывают к бревну, исключая возможность совершать движения, кладут в муравейник ноги и оставляют на сутки. От тела остаётся только скелет. Ладьи уходили на Новгород, оставляя место недавнего побоища и кричащего человека за кормой. Пруссак призывал сначала своего нового бога, затем отрекшись от него, взмолился к старым богам. Никто не пришёл на помощь. Новый был, видимо, слишком занят, старые – не помогали предателям.

* * *

Любят пускать пыль в глаза новгородцы, что поделать, торговый люд испокон веков старается показать всем, что у них всё замечательно. Терем Пахома Ильича, окружённый крепким забором, располагался возле смотрового колодца, что означало водопровод под боком и деревянная мостовая с парапетом. Хочешь пройтись пешком, не запачкав ноги, пожалуйста – гуляй на здоровье. Плахи напротив терема лежат добротные, в локоть. Такие четверть века служить будут, пока не сгниют. Ширина же самой мостовой три с полтиной аршина. Не то чтоб просторно, но и не мало, пара телег, хоть и с трудом, однако разъедутся не повредившись. Само здание, выполненное как бы из двух строений, было соединено сенями. Одна часть принадлежала ныне покойному отцу и была в один этаж, а вторая, двухэтажная, была достроена на свадьбу Ильича с Марфой. В результате перепланировки места во дворе осталось мало, но со стороны улицы это не видно. А то, что заметно, прямо кричит своим богатством: резьбой и узорами. Многие соседи купца украшали только фасад, напрочь забыв о других сторонах дома. Внешний вид здания рассказывает о достатке владельца, его общественном положении в городе. Пахом придерживался такой же концепции архитектуры, с одним исключением – на заднем дворе стоял флюгер. Причём именно для красоты, а не для определения направления ветра. Подобную конструкцию он подсмотрел в Бирке и по прибытии домой скопировал. Фольга от шоколада, сложенная в шкатулку, теперь должна была быть наклеена на маленького петушка, отчего со стороны тот будет выглядеть как из цельного серебра.

Отшвартовавшись на новгородской пристани, Пахом Ильич перепрыгнул через борт ладьи и поцеловал доски причала. Спустя несколько минут одиннадцатилетний сорванец, ошивающийся в порту, получив мелкую монетку, побежал со всех ног, неся радостную весть по указанным адресам. Сначала он навестил торговую площадь, предупредив приказчиков в лавке, а затем, помчался к терему купца. Когда Ильич прошёл через распахнутые настежь ворота, на пороге дома уже стояла Марфа с новорождённым и двое детей новгородца.

– Батька вернулся, батька! – Сынишка Илья не вытерпел и бросился к отцу. Тут же на шее повисла Нюра.

– Ой, пустите, задушите. – Из глаз Пахома потекли слёзы, вот оно, отцовское счастье.

За воротами заржала лошадь, телега с подарками наконец-то поспела за купцом. Подхватив детей обеими руками, Ильич подошёл к жене, Марфа улыбалась, показывая маленький сопящий свёрток: «Тише, разбудите сыночка», – попыталась она предупредить домашних. Ребёнок не внял и расплакался, выразить радость другим способом маленький не смог.

После обеда семейство Пахома Ильича разбирало подарки, попутно слушая рассказы о приключениях. Новгородец первый раз в жизни рассказывал чистую правду о торговом походе. Сочинять сказки не имело смысла, последние месяцы были настолько богаты событиями, что посторонний слушатель, наверное усомнился бы, а многие бы его поддержали. Да вот только никто из усомнившихся не имел механической штуки, способной сшивать ткани, коричневых плиток шоколада и замечательной фуражки с белым чехлом.

– Вот что, мои дорогие, – обратился Пахом к детям, подмигнув жене, – нам с мамкой поговорить ещё надо, а вы дуйте к себе.

В это время приказчики Пахома Ильича, Ефрем и Иван, перегружали товар. Нанятая телега уже увезла к корабельщикам бочки с дёгтем, цена и количество которых были оговорены заранее, ещё перед отплытием, теперь же настала очередь товаров для лавки. Грузчики с понягами за спиной выстроились в очередь. Вскоре задействовали лошадок, взятых на саблю, а трюм вроде и не опустел. Вопреки всем ожиданиям приказчиков львиная доля груза должна была быть отправлена не в лавку, где уже и торговать было нечем, а домой к хозяину. Увесистые, наглухо зашитые тюки из незнакомого материала, похожего на жёсткую парусину. Вытянутые в длину зелёные сундуки, оббитые по углам железом. Странные сооружения, сколочены из досок с большими щелями, пестревшие непонятными рисунками. Одна только упаковка стоила немалых денег. Именно она и заинтересовала одного из приказчиков.

– Смотри, Ваня, наверное мастер, их делающий, был зело пьян, – поделился наблюдениями Ефрем со своим другом относительно ящиков с прорехами.

Иван, помня наказ Ильича перевозить сундуки очень осторожно, сунул в отверстие ящика руку и вытянул длинную древесную упаковочную стружку. Покрутив её в руках, засунул себе в ноздрю и показал Ефрему. На громкий смех стали оборачиваться окружающие, вскоре люди, находившиеся у причала, катались по земле, держась за животы. Работа пошла веселее. Следящий и показывающий очерёдность извлекаемого груза из трюма кормчий уже больше обращал внимание на состояние внутренней обшивки корабля. Спустя пару часов ладья опустела, и гребцы перетащили судно к корабельному сараю, чтобы завтра осмотреть днище и сделать необходимый ремонт. Отплытие планировалось через пятнадцать дней, и команда торопилась успеть в срок.

С рассветом, не выспавшийся, тем не менее, весьма довольный проведённой ночью, Пахом отправился на торжище. Дом Ильича стоял в Славенском конце, до рынка – рукой подать. И вместе с тем, выйдя из дому чуточку позже, до лавки можно было добраться только спустя четверть часа. В конце улицы начиналась ложбина и мостовая сужалась, переходя в некий мостик, с которым периодически что-то случалось. С завидным постоянством сползали телеги, либо колёса слетали, либо ось ломалась, либо встречались прущие навстречу друг другу повозки, не желающие уступать дорогу. В общем, нехорошее место, из-за которого время пути до торга могло возрасти вдвое. Посему знающие люди старались пересечь этот овражек как можно раньше. По дороге новгородец обдумывал слова, сказанные Лексеем, когда они разговаривали в палатке, перед отплытием. Прямо пророчество какое-то.

«Судьба, Пахом Ильич, очень интересная штука. Вот сейчас мы собираемся воевать со степью, иначе нельзя. Чем больнее мы укусим их здесь, тем легче будет Александру принять тяжкое решение о союзе с ними. Дружат только с сильными, слабых порабощают. Рассказывать это тебе или нет, не знаю, сам решай. Даниил Галицкий, если примет сторону католиков, то сто лет не пройдёт, как его княжество рухнет. Кто из них прав, кто нет, надо ещё разобраться, ясно одно – чем меньше русских падёт в этой войне, тем лучше».

То, что князя нет в городе, Ильич узнал ещё на пристани, когда зашитое в мешок тело Генриха отправляли на ледник. Так что, после инспекции лавки путь лежал ко двору посадника, повод для этого был. Нападение на купцов не приветствовалось ни в самом Новгороде, ни в Ордене. Тело для погребения, скорее всего, заберут, а вот имущество разбойника Пахом с удовольствием продаст. Уже при подходе к лавке его окликнул знакомый голос:

– С возвращением, Пахом Ильич, как расторговался? Что-то товара не видать у тебя.

Купец соседней лавки вежливо, но как-то картинно поклонился, крутя спрятанной за спиной левой рукой дулю. Этому жесту завистливый сосед научился совсем недавно, у франков, когда был там по торговым делам. Невдомёк ему было, что в соседней стране данный жест издевательства применяют лишь уличные проститутки, подзывая к себе клиентов. Так что не стоит повторять жесты иноземцев, дабы не оказаться в глупой ситуации.

– Скоро увидишь, Григорий Фёдорович.

Пахом хотел плюнуть, да во рту пересохло, с тем и расстались соседи.

Через пару минут в лавке застучал топор. Ефрем размещал зеркала. Самое большое, аршин с хвостиком высотой, с помощью досок и гвоздей от ящика примостили на стене.

– Двенадцать с половиной фунтов золота за него, – Ильич указал пальцем на свое отображение. – Золотом брать со схизматиков, с православных можно мягкой рухлядью.

– Пахом Ильич, а кто ж купит-то? – Иван, стоявший рядом у стойки, не понял, за что столько золота. За хозяина или за огромнейшее стекло.

– У кого гривен куры не клюют, тот и купит. На зеркалах сзади вес указан, да вы, неучи, всё равно не поймёте. Записывайте на бересте, пока я добрый, учить вас буду.

Ильич подошёл к ящику, достал из кителя блокнот, на котором были записаны арабские цифры с переводом на старославянские буквы, из сумки извлёк крохотные счёты, намного удобнее неуклюжего абака, стоявшего в лавке, и началось… Ликбез, устроенный Пахомом, прервался через полчаса, пришёл первый посетитель. Наученный горьким опытом торговли в Смоленске, купец заранее отправил в Софийский храм гонца с целью привлечь любого монаха подежурить в лавке. Причиной прихода священнослужителя называлось дорогое пожертвование, привезённое от греков.

– Бесовство, чур, меня! – закричал священник, неистово крестясь, видя своё отображение.

– Сам патриарх Никейский Герман Второй освятил это зеркало, пошто напраслину возводишь? – Пахом Ильич был грозен, фунт ладана, лежащий в мешочке, перевешивал любые слова церковника.

– Бе… сам Патриарх? – Священнослужитель, услышав грозное имя, немного смутился.

Ильич приобнял монаха за плечо, словно старого товарища, и почти на ухо произнёс:

– Послушай, братец. Мне нужен священник, который будет находиться в моей лавке, покуда идёт торг. А вот это, – протягивая небольшой мешочек, – дар нашему храму.

Общий язык был найден. По накатанной схеме, Рафаил, так звали священника, согласился находиться в лавке после разрешения своего руководства. Вооружившись кружкой для пожертвований, он сидел в углу на ящике, подложив под себя овчинную шкуру. Тут же его и кормили, за счёт коммерсантов.

Пока Ильич ходил к посаднику, по пути заглянув к кузнецам, в лавке с зеркалом случилось столпотворение. Самыми массовыми посетителями стали женщины. В соседней лавке Григорий Фёдорович от злости и зависти за день похудел на пару килограммов. К нему тоже заглядывали в лавку, крутились в ней, что то осматривали, но, не найдя искомого предмета, уходили. Не повезло и сбитенщикам, Пахом Ильич чётко просчитал возможный ажиотаж, поставив своих продавцов пирожков и сбитня возле лотка лавки. Нанятый за еду пострелёнок, который извещал семью купца о прибытии, носился по торгу, рассказывая о возможности поглазеть на себя самого. То, что стоимость зеркала превышала цену полностью снаряжённого корабля для дальнего плавания, новгородцев не смущало, наоборот, подзадоривало. Бывали товары и дороже, но те скорее относилось к воинской справе, чем к предметам роскоши. В результате к дому Пахома прибыли несколько посыльных от некоторых состоятельных людей города с предложением «отобедать», то есть нанести приватный визит. Это означало, что приедут покупать и торговаться желают без лишних глаз и ушей. Большие денежки, как известно, любят тишину. Хитрый маркетинговый ход принёс первые плоды, клиентура для Нюры потихоньку определялась.

Во двор посадника Михалко Степановича Ильича пустили не сразу, пришлось немного обождать у ворот. Аудиенция заняла не более пятнадцати минут, Пахом рассказал о нападении на ладью рыцарем Генрихом, сообщил, что тело в леднике у причалов, свидетели – вся команда, а доспех нападавшего у него дома. Посадник поинтересовался, как дела, что нового в Смоленске, и выпроводил Ильича, сославшись на неотложные дела.

– Симеон, – обратился глава города к секретарю, – извести орденское посольство, что их рыцарь Генрих, подобно татю кровожадному, пробрался в наши земли и, пытаясь лишить живота наших купцов, сгинул вместе со своим отрядом.

Посадник задумался: это был третий случай за два месяца, когда на купцов нападали рыцари Ордена. Слава богу, в этот раз всё обошлось, в первых двух семьи с трудом смогли выкупить своих кормильцев.

– Рожу бы им начистить, так купцы взвоют, что торговлю перекрыли! – в сердцах вслух высказался Михалко Степанович.

– Ага, снова, как в позапрошлую субботу на Ярославовом дворе вече соберут, – подтвердил мысль Симеон.

– А мы на Софийской стороне своё сможем? Молчишь? Вот и я не уверен. Чую, – продолжил посадник, – не к добру всё это. Подталкивают нас к войне.

* * *

Пахом Ильич постоял невдалеке от своей лавки, усмехнулся, наблюдая за толкающейся публикой, и сделал вывод: «Прут как в Софию». Пора было выполнять вторую часть задуманного плана. Поправив на голове фуражку, Ильич зашагал в свой терем. Домашние уже ждали, Нюрка аж извелась вся, крутясь возле мешка, где лежала швейная машинка. Предстоял секретный разговор с дочерью. Как она отреагирует на «пойманный голос», не лишится ли чувств, размышлял новгородец. На крыльце терема сидел Илья, занятый выстругиванием из деревяшки меча. Отрок был настолько поглощён работой, что не заметил отца.

– Как успехи, Ильюша? – поинтересовался Пахом.

Мальчик оторвал взгляд от заготовки, отложил нож в сторону, встал, поклонился и поприветствовал главу семейства.

– Доброго здравия, батюшка. Мы с мальчишками на ручей собрались завтра идти, а без оружия никак. – Отрок показал почти готовый меч.

– На Тарасовец, что ли? – уточнил название ручья Ильич, подходя к двери дома.

– Исстино батюшка, на него. Рыбки половим, может, зайца споймаем. Там это, Нюрка в горнице сидит, тебя, тятенька, дожидается.

Илья хотел было проводить отца, но, заметив просунувшегося в створку ворот своего дружка Филина, подхватил ножик и прыснул со двора.

Нюра, услышав разговор отца с сыном во дворе, тут же схватила пяльцы и уселась на лавку, мол, никакого любопытства, сижу, вышиваю. Подумаешь, мешок на столе стоит, мало ли мешков в доме. В свои четырнадцать с хвостиком лет девочка умела читать и писать, с помощью больших ножниц кроила сарафаны для кукол, которые потом продавались в лавке отца. В общем, умница и мастерица.

Ильич открыл дверь в кладовку, повесил ключ на пояс и от лучины зажёг свечу. Здесь лежали сумки с выкройками, готовое платье и диктофон с записанным уроком. То, что собирался сделать Пахом, было настоящей революцией в Новгороде. Портные, конечно, были, но среди них не было ни одной женщины, а тем более девочки. Женский труд использовали на всех стадиях пошива одежды, от приготовления материала до сшивания тканей, но всегда в роли хозяина готового платья выступал мужчина. Сейчас Ильич хотел отдать все бразды правления этого бизнеса в руки своей дочери. Она будет шить одежду для знатных жён и дочерей бояр, зажиточных купцов, возможно, и княжон. Сама будет устанавливать цену, торговаться, рекламировать свою продукцию и искать рынки сбыта. Поначалу он будет помогать, но только до первого успеха. В уроках кройки и шитья было рассказано, как заинтересовать и создать клиентуру, что греха таить, он и сам почерпнул немало нового для себя.

– С Богом! – Пахом запер дверь в горнице и стал расстегивать сумки. – Слушай, дочка, внимательно, ничего не пугайся и ни слова никому, что услышишь, даже мамке.

Нюра не проронила ни звука, отец рассказывал удивительные вещи. Сказки, услышанные в детстве, о скатертях-самобранках и подводном князе уже казались старыми историями. «Пойманный голос» говорил незнакомые вещи, почти по-русски, со странным акцентом, но понять было можно, тем более тятенька всё показывал и объяснял. Красочные картинки с девушками демонстрировали такие платья, от которых дух захватывало.

– На сегодня хватит, – сообщил отец дочке, – ты чуть ли не в облаках летаешь. Никакого внимания.

На самом деле Пахом Ильич просто упарился, передвигая выкройки и показывая работу швейной машинки. После обучения смоленского служки из подвала церкви купец мог объяснить и показать принцип работы механизма даже слепому и безрукому. Но дочь задавала столько вопросов, что на некоторые у него не было ответов. Взять ту же отвёртку. Как объяснить, что с её помощью можно выкрутить винтик? Ибо следующим вопросом шла просьба рассказать про винтик с болтиком. Пришлось соврать, что обязательно привезёт мудрые книги, в которых дочка сама найдёт ответы.

– Папенька, а когда платье примерить можно? Зело интересно посмотреть, придётся ли по фигуре новый наряд. – Нюра показала рукой на объект вожделения, спрятанный под тёмной тканью плоского мешка с пуговицами, из которого торчал блестящий железный крюк.

– Как стёкла в горницу вставят, так и можно будет, плотник Тимофей, уже давно появиться должен был, где его черти носят?

Ильич отвечал дочери, одновременно завязывая верёвку на мешке со швейной машинкой, как в ворота постучались. Прибыл плотник с двумя подмастерьями, и до самого заката стену дома, выходившую на улицу, курочили и так и этак, пока не поставили рамы. Работа для всех была в диковинку, тем не менее, с помощью привезённых инструментов справились.

Утром следующего дня семейство купца собиралось идти в церковь. Хозяйка оставалась дома, присматривать за младенцем, идти в Софийскую церковь было далековато, а чтобы застудить ребёнка, много времени не надо. Марфа, помогавшая дочке надеть новый наряд, не могла оторвать от него взгляда. От бесчисленного количества стразов, украшающих платье, слепило глаза, но это можно было перетерпеть, потому как большей красоты она никогда не видела. Ильичу очень хотелось заиметь карету, которая была нарисована на одном из рисунков с моделями, но, как её сделать, купец не знал, посему просто набросил на плечи дочери огромный платок, чтоб хоть как-то прикрыть броский наряд, пока не доберутся до места.

Отстоять службу в храме Пахому Ильичу удалось чудом: приметивший его Рафаил в благодарность за афонский ладан поставил семейство слева от алтаря, чем вызвал недовольство знатных бояр – ведь места в Софии были закреплены за прихожанами в соответствии с положением, которое те занимали в городе. Пахом не входил в «золотую сотню», капиталы его были более чем скромны, но у Ильича был козырь – красавица дочь затмевала всё золото, навешанное на боярах, вместе взятых. Потенциальные женихи не сводили с неё глаз. Уши Пахома стали малинового оттенка. Стиснув зубы, купец терпел, мысленно проклиная себя, что решился на эту авантюру. Пока шла служба, Ильич то и дело слышал разговорчики о своей персоне, лестного было мало, приходилось делать вид, что плохо со слухом. Жёны и дочери бояр почти плакали, и если женщинам хотелось выглядеть не хуже купеческой дочки, то девицы готовы были рвать на себе волосы. На воскресную службу обычно водили будущих невест, своим внешним видом они явно уступали Нюре.

А вот сама виновница этих событий была довольна, ещё никогда она не чувствовала такого внимания к своей персоне, десятки парней откровенно пялились на неё. Единственное огорчало: она не знала, как себя вести в подобной ситуации. Взгляды мужчин раздевали её прямо в церкви, что одновременно льстило юной даме, давая осознать власть над смотрящими, и пугало.

«Надо будет расспросить маменьку, что делать в таких случаях», – твёрдо решила про себя Нюра.

Служба закончилась, и люди стали потихоньку расходиться, для того чтобы собраться перед входом на площади, а оттуда начать движение по домам, попутно рассказывая новости, коротая дорогу. Вот тут-то и появлялся шанс у молодых людей показать себя перед невестами. Можно было пройти рядом и громко, как бы невзначай, поведать своим друзьям, что там-то и там-то стояла такая прелесть, глаз не отвести и ради неё можно сделать всё, что угодно. Умудрённые опытом старшие просто показывали взглядом своим отпрыскам, возле кого надо продефилировать, а иногда, подсчитав все за и против, подумывали о засылке сватов. Мнение детей их нисколько не интересовало.

Выйдя из церкви, Ильич второй раз пожалел, что у него нет крытого возка на колёсах. Вокруг вертелись купеческие сынки средней руки, но надежда была на других. Умом Пахом понимал, что главное было «засветить» новый наряд дочери, остальное шло прицепом, но сердце хотело всё и сразу.

– Батюшка, можно я вперёд побегу, а то ребята, наверно, заждались? – напомнил о себе Ильюша.

Ребята договорились поиграть на ручье, имитируя нападение ливонцев на ладью Пахома Ильича. Но Пахом изображал важного купца и не собирался из-за детской прихоти менять свой образ. Раз вместе ушли, то вместе и придут домой. И тихо, чтоб услышал только сын, произнёс:

– Ступай рядом и не вздумай бежать. Обождут твои дружки.

Казалось бы, рядовое событие, а вылилось для купца тяжелее перехода через волок. Дойдя до дома, он плюхнулся на лавку под яблоней, отдышался и только на одной силе воли направился на торг, навестить лавку. Нюра же, как ни в чём не бывало, наоборот – приобретя невесть где силы, сидела у матери и делилась своими впечатлениями. Марфа иногда посмеивалась, давая дельные советы, восхищаясь не по годам умной дочерью. На ручье в это время шёл спор между ребятами, никто не хотел изображать Глянду.

* * *

На следующий день в доме посадника разгорался нешуточный скандал. Михалко Степанович битый час терпеливо выслушивал ворчание жены Милы. Кабы не любовь к своей супружнице, давно уж огрел палкой. Он вспомнил Пахома Ильича, купец давеча приходил к нему и жаловался на Орден. А жена всё пилила и пилила.

– Дочка купчишки имеет платье лучше, чем у жены посадника! Правильно мне говорила маменька, не будет с тебя толку.

– Ну не идти же мне к нему выпрашивать платье для тебя, да и не влезешь ты в него, – пытался остудить пыл жены посадник.

– Да где уж, дождёшься от тебя, увалень. Сама схожу, раз зад свой ради жены оторвать не можешь.

Мила сверкнула карими очами, ещё секунда – и посадник побежал бы к дому Ильича, выполнять прихоть женщины. Михалко Степанович боялся супружницу пуще отряда рыцарей, но мужское самолюбие выставило последний щит перед напором супруги.

– Раз так, то скатертью дорога, – выпалил посадник, немного погодя сообщив, что гривны лежат в сундуке, и счёта им не ведомо.

Предлог посещения дома купца подсказал Симеон. Из его рассказа выходило, что удачливый Пахом сумел взять на саблю рыцарского жеребца, лучшего подарка для мужа и быть не могло. Обставив свой визит поисками коня, жена посадника вскоре прибыла к терему Ильича. Разговор происходил в горнице, где уже были вставлены огромные, по тем временам, стёкла. Марфе не нравился данный разговор, стряпать делишки за спиной супруга не позволяло воспитание. Однако и жена посадника не каждый день в гости приходит, приходилось соблюдать политес. Посему сидя за вышиванием скатерти, купчиха внимательно выслушивала последние новости, вперемешку с тайными желаниями гостьи.

– Вот хочу мужу подарок к Троице сделать, да так, чтобы никто не знал.

– Я в дела мужа нос не сую, – ответила Марфа, меняя нитку в иголке.

– Ну, жёнки-то промеж собой завсегда договорятся, – напирала жена посадника.

– Давай мужа моего дождёмся, у него всё и узнаем. Он в кузнечный ряд ушёл, скоро обещался прибыть.

– А может, дочка поможет? Какой спрос с девицы? – нашла выход из положения Мила.

Нюра подслушивала за дверью и, помня наставление «пойманного голоса», уже давно зачислила в свою клиентуру гостью. Только не ожидала она, что всё произойдёт так скоро.

– Звали, матушка? – Девушка поклонилась женщинам и замерла.

Мила украдкой посмотрела на дочку купца. Парадное платье было давно снято, но изумительный пояс с бабочками и шарф, повязанный как пионерский галстук, настолько гармонировали с «простым» атласным сарафаном, что вопрос о наличии вкуса отпадал сам собою. Жена посадника о таком сочетании материи с повседневным платьем даже не сообразила бы.

После непродолжительной беседы о коне как-то позабыли. Марфа отправилась кормить малыша, Мила с жадностью рассматривала цветные рисунки, попивая сладкий вермут, Нюра же в это время снимала мерки, сверяясь со специальной таблицей. Могла ли тогда знать гостья, что через десять лет принцесса Норвегии Ингеборга будет отправлять в Новгород (так как лучше нигде не шьют) чучело своей фигуры для пошива праздничного платья, ссылаясь на дальние родственные связи королевского дома и новгородской княжны Софии? Нет, конечно. Как и то, что образцом послужит именно её наряд. Тем не менее, Мила стала первой и самой главной клиенткой в мастерской по пошиву модной одежды. Через год рядом с лавкой отца, на месте торговой палатки Григория Фёдоровича, появится здание в два этажа, на флаге будет рисунок: ножницы и сарафан. Но это будет потом, а сейчас…

Пахом Ильич шёл от кузнечного ряда и не знал, что делать дальше. Вроде бы удачно обменял привезённую сталь, и заказанные звёзды будут готовы через десять дней, но вот по второму вопросу не срослось. И на свою беду сделать ничего нельзя. Князь прибудет в город через месяц. Все попытки выяснить, где его можно отыскать, провалились. Одним из решений, которое очень не нравилось купцу, было отправляться в устье Ижоры, разыскать пограничный отряд местных жителей и передать старосте конфиденциальную информацию. Своя ладья стояла на ремонте, значит, пришлось бы нанять чужую, чтобы пересечь Ладогу. Сухопутный путь, при котором предстояло отмахать сто пятьдесят вёрст на лошади, Пахом даже и не рассматривал. Так как выбери даже путь по воде, все равно он никак не укладывался в срок предстоящей экспедиции. Идти в Смоленск по пересохшим рекам удовольствие ещё то. Одним из оправданий могло быть то, что лагерь обустраивать шведы начнут только через год, так что время есть. Ещё одной неожиданностью для него стал рассказ кузнеца, сообщившего, что свей готовят поход на корелов и все об этом знают.

– Если не знаешь, как поступить, то ничего не делай, – Пахом вслух произнёс фразу, которая пришла на ум и она очень ему понравилась.

В этот момент Иван аккуратно вкладывал обратно в ящик зеркало. Только что он заработал для хозяина девятнадцать гривен золотом, баснословную по тем временам сумму. Покупку совершили немецкие ганзейцы. Новгород тоже входил в их торговый союз, но ганзейцами новгородских купцов не называли, считая их как бы младшими партнёрами. Может, по этой причине или по какой-нибудь другой, принять от чванливых иностранцев оплату мехами приказчики Пахома Ильича отказались. Оплатить же золотом не получалось у самих немцев, его просто не было в достаточном количестве, серебра еле наскребали на четверть. Но тут Ефрем предложил комбинированную оплату цветными металлами. Немцы пытались торговаться, но вскоре согласились, и теперь с помощью больших весов Ефрем отмерял бруски меди. Свинец и олово должны были вот-вот подвезти. Пока Иван торговался, смекалистый друг сбегал к скупщикам металлов и прояснил приемлемую цену, теперь оставалось поменять медь и свинец на золото[3], а разницу положить себе в шапку. Ильич смотрел на подобное сквозь пальцы, заинтересовать приказчиков долей в прибыли было невозможно – всё равно красть будут. А так и овцы целы, и волки сыты, да и торговля более гибкой становится. Здесь главное не перегнуть палку, хороший приказчик тем и отличается, что чувствует эту грань, балансирует и всегда радует хозяина.

Судьба же купленного зеркала была незавидна – корабль, на котором оно перевозилось, попал в шторм и затонул. Была б цела вся команда, может быть, и удалось спасти судно, но немцы передрались в море, и поредевший на четверть экипаж не справился со стихией. Единственный выживший был финн, после того рейса ни разу не подошедший к морской воде, зато рассказывающий о необычном грузе, причине всех бед.

Дни проходили незаметно, терем Пахома Ильича стал самым популярным в Славенском конце. О доме с серебряным, не менее пуда, петушком ходили легенды. Жёны зажиточных купцов наперебой рассказывали истории о том, как чья-то подружка была в гостях в известной горнице, где днём светло как на улице, пила горячий сбитень и угощалась вкусным пирогом под названием «торт напульон». Это было не просто необычно, скорее, подобное общение между женщинами вообще не вписывались ни в какие сложившиеся к тому времени традиции и устои. Тем не менее, во всем революционном присутствует одна яркая черта – разрыв постепенности. А женщин, чьё социальное положение в обществе, даже в столь демократическом Новгороде, было очень низким, это не могло не притягивать.

Дом Ильича вообще превратился в непонятно что, этакий женский клуб. Одно время он подумывал разогнать эту богадельню, но заказы на пошив нарядов сыпались как из рога изобилия. Тимофей смастерил шкаф с ячейками, точно как на картинке, и теперь записи на бересте с размерами многих новгородских барышень лежали, ожидая очереди пошива. Когда вечером к терему подошёл подмастерье кузнеца с известием о готовности заказа, Пахом на радостях едва не одарил гонца куной. Настало время готовиться к отплытию в Смоленск.

* * *

За день до отъезда к отцу в кабинет забежал Ильюша и сообщил:

– Тятенька, к тебе Григорий Фёдорович со товарищи пришёл.

– Его только здесь не хватало, – сквозь зубы произнёс Пахом, – зови гостей в дом, раз пришли. Негоже держать соседей у ворот.

Пахом Ильич отправился в чулан, натянул тельник, поверх набросил китель, по дороге посмотрелся в зеркало и вышел на крыльцо. Сосед по торгу возглавлял делегацию из четырёх купцов. Двоих из них Пахом знал, остальных как-то видел, но никогда не общался.

– Доброго здоровья, гости дорогие. С чем пожаловали?

Вечерним гостям традиционный корец с напитком не полагался. Жёнки в это время уже спят, так как с первыми петухами должны идти в хлев доить корову, если есть, а затем проверить несушек на крусадне, то есть выспаться обязаны заранее. Так что без излишних политесов Ильич встретил гостей и проводил в горницу, где уже горели свечи.

– Очень ты удачно на юга сходил, Пахом Ильич, – начал разговор Григорий Фёдорович, оказавшись в кабинете, – товара редкого привёз, торговлю знатную учинил.

– Было дело, – не стал отпираться от явного Ильич.

– Прослышали мы, что завтра поутру снова в поход собрался, ты уж извини, что на ночь глядя пришли, время дорого. – продолжил разговор товарищ Григория.

– Вот что, уважаемые торговые люди, раз время дорого, то говорите по существу.

Пахом встал из-за стола, отправился к шкафчику, достал оттуда глиняную бутыль, обернулся, ещё раз пересчитал гостей и, прихватив нужное количество стаканов, снова уселся на лавку.

– В доля хотеть, герр Пахом, – коверкая слова, проговорил незнакомый купец с немецким именем Ганс Риффе.

– И как вы себе это представляете? – заинтересовался Ильич.

– Мы дадим рыбью кость, мягкую рухлядь, ты со своей стороны отвезёшь и обменяешь на новый товар, которым торгуешь у себя в лавке, – ответил за всех Григорий Фёдорович.

– И вместо одной лавки с одним товаром появится пять? – с усмешкой подвёл итог Пахом.

– Найн, – возразил Риффе, – мой корабль повезёт товар дальше, в земля франков. Их король Людовик Святой охотно купить стёкла, я недавно там быть, есть связи, друзья. После того как Святоша сильно трусить еврей, серебра у него в избыток.

Людовик IX Святой рядом королевских ордонансов запрещал христианам брать деньги у ростовщиков-евреев, а в тысяча двести тридцать седьмом году освободил своих подданных от уплаты иудеям одной трети долгов, обязав последних вернуть из уже уплаченных сумм одну треть. Об этом Пахом где-то слышал, но значения не придавал. Сейчас же, в свете новых событий, эта информация становилась важной.

Около десяти ночи купцы составили договор. В случае потери груза убытки несли все члены концессии поровну, Пахом получал треть прибыли, как владеющий информацией, где достать нужный товар. В остальном же договор мало чем отличался от «типовых» того времени. Утром исписанный пергамент отнесли в магистратуру, секретарь посадника скрепил его печатью и положил на хранение.

Поездку в Смоленск пришлось отложить на два дня. За это время Пахому Ильичу так и не удалось выяснить, кто стоит за Гансом Риффе. Друзей у иноземца практически не было, а те, кто вёл с ним дела, отзывались о коллеге неопределённо. Между тем вокруг корабля начало твориться нечто странное. Пока судно загружалось моржовыми клыками и шкурками безвинно убиенных зверушек, на ладью несколько раз пытались наняться подозрительные типы. Команду гребцов чуть не отравили во время обеда, спас пострелёнок, накормивший портового пса кашей. А когда и это не помогло, экипажу стали предлагать куны, дабы те подробно поведали прошлый маршрут. На рассвете, перед отплытием, к купцу прибежал мальчишка.

– Дяденька Пахом, Христом Богом прошу, заберите с собой, – взмолился любитель покормить пёсиков.

– Что случилось, Пелгуй? – Ильич встревожился не на шутку.

– Прибьют меня, после того как помер Ингра, пёс мой, то люди странные крутились, злые, по глазам понял, не жить мне.

Мальчишка заплакал. Вот уже более полумесяца ижорец был на посылках у купца, семьи у него не было, вроде крещёный, но всё равно считал, что мир сотворён из яйца утки. И Пахом прикипел к пацану, взяв того под свою опеку. Осмотрев мальчишку, купец сходил к сундуку с одеждой, отобрал порты с рубахой, из которых его сын уже вырос, покопался на дне сундука и извлёк поношенные сапоги.

– Добро, Пелгуй, заберу с собой. Держи.

Мальчишка ещё не верил, что почти новая одежда достанется ему, и жалобным голосом спросил:

– Дяденька Пахом, это мне?

– Переодевайся, только живо, пусть думают, что я Ильюшку с собой в поход взял.

Ильич оставил сорванца в комнате, а сам пошёл посидеть на дорожку со своей семьёй. Впервые новгородец собирался в такой нервотрёпке. Казалось, само Проведение против его отъезда, но, несмотря ни на что, решение принято и откладывать на потом уже было невмочь.

Григорий Фёдорович шёл к пристани, покручивая на пальце руки кожаный ремешок кистеня. Свинцовая гирька размером в половину большого пальца лихо совершала обороты, накручивая шнурок на перст сначала по часовой стрелке, а затем в обратную сторону. Свинчатка весила как новгородская серебряная гривна. С одной стороны, незамысловатое оружие, а с другой – незаменимый эталон веса при торговле. Фёдорович шёл провожать ладью Пахома Ильича, почти весь свободный капитал был вложен в новое предприятие, как тут не проверить? До причала с ладьёй оставалось шагов сто, как Григорий заметил знакомую фигуру Ганса, стоявшего между смолистыми маленькими лодочками, подобно черепахам лежавшими на берегу, поджидая своих хозяев.

«Тож волнуется, уснуть немчура не может», – подумал про себя Фёдорович.

Опершись для удобства на нос почти спущенной в воду рыбацкой лодки, Риффе о чём-то беседовал с рыбаком. Может и не обратил бы на этот факт своё внимание Григорий, да только изъяснялись они на латыни. Новгородский рыбак, владеющий италийской речью, это было равносильно найденной на дороге золотой гривне. Всякое, конечно, бывает, но Фёдорович много колесил по свету, разговорную речь латинян понимал. Ганс давал последние наставления своему шпиону:

– Держись рядом с новгородцем, близко не подходи, если что, всегда догонишь на волоке. Запомни, нам надо знать, откуда он берёт товар, как узнаешь – убей. Связь держи через Киевлянина Одноухого, у него таверна рядом с Воротной башней в Смоленске. По тайному знаку он поймёт, кто ты.

Новгородский купец Григорий Фёдорович был завистлив, жаден, иногда обманывал, но никогда не предавал своих товарищей. А сейчас выходило, что именно он не просто подставил Пахома Ильича, так ещё и сам оказался в дураках. Был бы он чуточку рассудительнее или даже апатичным, то выждал бы момент и вывел иноземцев на чистую воду. Но взрывной характер дал себя знать.

– Ну, ты, сволочь нерусская, – прохрипел Григорий Фёдорович и бросился с кистенём на Ганса.

Гирька ударила немца по скуле. Целился Фёдорович в висок, но проклятущий Риффе дёрнулся и почти увернулся (но почти не считается), как слева в груди Григория Федоровича что-то обожгло. Два тела упали одновременно, одно с разбитой челюстью, второе с ножом в сердце. Подельник Ганса подтащил тело новгородского купца к лодке, повернул на бок, вытащил метательный нож и, озираясь по сторонам, аккуратно притопил в реке, отмывая от крови.

– Checché si dica, lui ha ragione[4], – прошептал «рыбак», помятуя последние слова, произнесённые Григорием.

Чезаре пятнадцать лет работал на разведку дожа Венеции. Названия городов, замков и деревень, которые он посетил, не уместятся и на большом листе пергамента. И почти в каждом из них его ждал кто-то, желающий отомстить, а то и не один. Голландец Якоб Риффе, выдававший себя за Ганса, год назад завербовал итальянца, даже не осознавая, что тот – двойной агент. История вербовки была с душком, и Якоб посчитал, что Чезаре будет предан ему как собака, не понимая, в какой капкан угодил сам. Веницианцы пронюхали, что во Фландрии придумали выдувать стекло и делать из него зеркало. Все попытки перенести производство в Венецию проваливались. Чезаре как раз занимался этим вопросом, и когда Якоб отправился с двумя сундучками небольших зеркал на Балтику, то охотно сопроводил хозяина. Каково же было его удивление, когда тут, в холодном Новгороде, появились зеркала, абсолютно плоские и громадных размеров. Фландрия тут же отошла на второй план. Появилась возможность реабилитироваться за прошлые ошибки.

Перевернув едва дышавшего Риффе лицом к песку, итальянец резким движением сломал ему шею и вложив в руку нож. Чезаре оттолкнул лодку от берега и ловко забрался в неё. Помогая веслом, он отдалялся от места преступления. Единственное, о чём он сожалел, так это о мешочке с серебром, запрятанном бывшим хозяином. Не хватило ему времени разузнать, куда глупый Риффе его закопал. Памятуя о досадном промахе, тем не менее, он старался думать о предстоящем деле. Казавшееся не таким сложным, не требующим особых усилий, оно стало обрастать проблемами. А их, как известно, следует преодолевать. Он будет держаться чуть впереди новгородской ладьи, иногда отставая, то вновь нагоняя, но всегда будет создаваться впечатление, что просто совпал маршрут следования. Ну, а на волоке он уже найдёт другой способ, вплоть до того, что попросится на судно пассажиром. Как когда-то на Рейне, когда возомнивший о себе слишком многое епископ вдруг утонул.

* * *

В Ижору Пахом не пошёл и ни кого не отправил, чувствовал, что нельзя. Не поверят, а ещё хуже, объявят лазутчиком. Тем более, в Кореле вновь началась заварушка, и вольные дружины поспешили на помощь сборщикам податей. Подменив кормчего, Ильич стоял за рулевым веслом и насвистывал песенку. Одинокая рыбацкая лодка постоянно маячила на траверзе и не давала покоя вперёдсмотрящему. Им был зуёк Пелгуй. Он носился по ладье, проявляя любопытство, расспрашивал гребцов о каждой мелочи, предлагал свою помощь и очень хотел быть полезным. Его вооружили небольшим ножом, подогнали по фигуре потёртый ливонский кожаный пояс, и теперь юнга чувствовал себя настоящим морским волком. Однако его постоянное мельтешение надоедало, и ему доверили ответственный пост – смотреть на воду. Не просто осматривать округу, а именно следить за посторонними предметами по курсу корабля. Именно таким предметом и посчитал Пелгуй рыбацкую лодку. К хозяину подойти побоялся, тот был не в духе, а вот, дождавшись, когда старый моряк освободится, обратил внимание на неё кормчего. Ильич последний день провёл на нервах. После попытки отравления все продукты для команды таскали из его дома, доверия не было ни к кому. Григорий Фёдорович, обещавший проводить ладью, вообще не явился. Создавалось впечатление, что беда кружила где-то рядом и стоит дать слабину, как она хищной птицей вцепится в него и не отпустит, пока что-нибудь не случится.

– Странный какой-то рыбак, – обратился к хозяину кормчий, – течений не знает, рыбу не ловит, как думаешь, Пахом Ильич?

Новгородец пристально рассмотрел лодку в подзорную трубу. Протёр кусочком замши стекло, предварительно дыхнув на него, и вновь направил оптику на незнакомое судёнышко.

– Кажется мне, он такой же рыбак, как ты звонарь с колокольни. Рубахами вы очень похожи, вот и всё сходство. Ты глянь, сучонок постоянно на нас оглядывается. Да и сетей я не разглядел.

– Дяденька Пахом, а можно мне глянуть? – спросил Пелгуй.

– Смотри, только в воду не урони, – предупредил новгородец, протягивая трубу.

– Когда Ингра умер, этот рыбак был там. Я его крючковатый нос на всю жизнь запомнил. Дяденька Пахом, это он зло смотрел, когда я возле котла крутился и кашу брал. Ууу, гад!

Пелгуй потряс сжатым кулаком и чуть не свалился за борт. Ильич подхватил мальчика, отобрал трубу, посмотрел сам ещё раз и скрипнул зубами.

– Вёсла на воду! Живо! Кирьян, снаряди самострел и давай на нос, пусти стрелу, да постарайся не прибить гада, – отдал команду купец и подумал: «Если зуёк не ошибся, то сейчас многое узнаем, особенно, кто хотел нас потравить».

– Догонять будем? Это мы мигом, – довольно оскалился кормчий, и заорал, дублируя команду: – Вёсла! Вёсла на воду! Торопись, сучье племя!

Бросив взгляд за спину, Чезаре увидел, как ладья новгородца вооружилась вёслами. При попутном ветре это означало только одно: кого-то хотят догнать. А так как окрест версты, кроме его самого и ладьи никого нет, то ломать голову, за кем погонится корабль, не пришлось. Почуяв неладное, он повернул руль, направляя лодку к берегу. Парус хлопнул и тут же затрещал, показав длинную прореху по шву. Болт с наконечником в виде лопаточки, вспоровший холст на два локтя, просвистел в опасной близости от головы. Такой выстрел не каждому стрелку под силу. Попасть с двухсот шагов и на земле не просто, а тут озеро, и не совсем спокойное. Расстояние стремительно сокращалось, боевой темп гребли длится не более пяти минут, но за это время гребцы выжимают всё, на что способны, а в том, что смогут, Чезаре не сомневался.

– Presto, presto zitella[5], – кричал в парус венецианец, подгоняя своё судёнышко.

Убийце повезло. Лодка выскочила на песок озера с креном набок, и Чезаре рыбкой выпрыгнул из неё, а не приложился головой о бушприт, причалив, как положено. Сделав кувырок, он зигзагом помчался к роще, споткнулся и, как зверь, опираясь на четыре конечности, стал продираться сквозь кустарник. Арбалетный болт, пущенный вдогонку, лишь распорол ухо, практически оторвав от головы, но жизнь не забрал. Обливаясь кровью, итальяшка углубился в лесок и обошёл побережье по дуге, оказавшись метрах в шестидесяти от своей лодки. Спрятавшись за деревом, он наблюдал, как кто-то пошёл по его следу, как несколько людей, проверив его посудину, спустили парус, завалили мачту и привязали к новгородскому судну, а затем случилось ужасное. Преследователи не стали задерживаться, а отчалили. Догнать пешком ладью не представлялось возможным, а главное, котомка с золотой бляхой будет потеряна навсегда. Однако Чезаре выбирался и не из таких переделок. «Боже мой! Всё куда сложнее», – думал Чезаре, прижимая лоскут уха к голове.

* * *

Ильич внимательно следил за берёзовой рощей, но ничего подозрительного не замечал. По правде говоря, сквозь разросшийся малинник, куда сиганул беглец, просматривался только ствол берёзы, тонущий в тени ветвей. Вроде сам видел, как слева от дерева мелькнула тёмно-синяя рубаха рыбака, но вместе с тем, не было уверенности в своей правоте, как и того ощущения, когда всей своей кожей чувствуешь чужой взгляд. Там, где-то там скрывался враг, вот только времени в обрез и посылать людей не хотелось, но надо было. Под прицелом арбалета Кирьян полез вперёд и через пяток шагов застрял в ветвях. Колючки зацепились за одежду, и выбраться удалось лишь радикальным способом, изрубив малинник.

– Убёг гад! Пахом Ильич, ранил я его, Богом клянусь, – оправдывался Кирьян, показывая окровавленный лист берёзы.

– Бес с ним, отчаливаем, ребята.

Разложив по отдельности вещи из котомки, Пахом ощупывал каждую тряпку, ничего подозрительного не было. Рубаха на смену, буравчик, игла для вязания сетей с ниткой, полоска стали с зубчиками, напоминающая полотно ножовки, да каравай хлеба, обмотанный льняным полотном. Хлеб был свеж, не иначе дня не прошло, как пекли. Ильич давно заметил за собой, что пережитое волнение легче проходит после еды, запах хлеба щекотал ноздри, и новгородец не выдержал, оторвал кусок.

– Ух ты! – всё, что мог сказать купец. Из большого куска хлеба торчала золотая пластина. Она напоминала по форме треугольник, который как-то рисовал Лексей. Присмотревшись внимательнее, Ильич схватился за сердце.

«Киевлянин из сна, точно. Такая же бляха с отчеканенным глазом на углу пластины», – пронеслось в голове.

Команда столпилась вокруг купца, наблюдая за кусочком золота в руках патрона, и кто-то ближе к корме произнёс:

– Что там, Пахом Ильич?

– Ну, зуёк, ну молодец! – Пахом поднял находку над головой, показывая её людям. – Ребята, помните, в Смоленске татя поймали? Того, что лавку мою хотел спалить. У него точно такая же бляха была.

* * *

В это время в Новгороде возле рыбацких лодок толпился народ, в основном рыбаки с семьями, но присутствовали и двое стражников. Причиной столпотворения были два мёртвых купца, лежащие на берегу, почти у самой воды. Кто-то опознал в одном торговца готовым платьем Григория Фёдоровича, а вот по поводу второго мнения разнились. И если смерть, как известно, уравнивает людей, то только не в этом случае. Русский купец улыбался, казалось, что перед кончиной он сделал что-то очень важное, что обеспечит ему райские кущи, где апостол Пётр распахнёт ворота, впуская его внутрь. Торговый же гость, судя по одежде, с разбитой челюстью и гнилыми раскрошенными зубами лежал мордой набок, его труп перевернули, когда осматривали, отчего борода до самого уха была вымазана в тине вперемежку с песком. Вид у покойника был зловещий. Такого и в ад побоятся принять.

– Что-то нечисто, смотри, Саава, нож-то, бросковый. – Рослый, с седой бородой дружинник положил точно посередине на вытянутый палец клинок. – Это ж как уметь надо, точно меж рёбер засадить.

– С чего решил? – спросил второй.

– Господи! Учишь вас, учишь, внимательнее смотри, вишь, ножик ровно лежит, вместо рукояти верёвка намотана, баланс вымеряли, – наставлял старший воин соратника.

– Ну и что с того? – Саава никак не мог уловить ход мысли товарища.

– А то, что тот, с разбитой мордой, нож в сердце вогнать не мог. Для броска расстояние надо, а они рядышком лежат. Наш ему кистенём шарахнул, следовательно, был жив. После такого удара не скоро очухаешься, и уж точно не до ножичка будет.

– Да ну, – не поверил младший стражник, – мне давеча, когда драку промеж готландцев разнимали, дрыном по башке засветили, так я и не почувствовал.

– Балбес! Ты в шеломе был, вот и не прочухал, а если б свинчаткой, да по скуле. Да что тебе объяснять.

Стражник присел на корточки, проверил места возможных тайников на одеждах убитых и размышлял уже про себя.

«А если и смог, то кто ему шею свернул, как гусю? Был ещё кто-то. Тот, кто ножик в руку схизматика вложил. Да по незнанию в правую, покойник-то левша, по мозолям видно. Он убил нашего, затем порешил второго. Придётся к посаднику идтить, иноземца убили». – Седобородый завернул нож в холстину и направился в сторону города.

* * *

Ладья Пахома Ильича летела по реке подобно стреле, выпущенной из тугого лука. Сильный попутный ветер сводил на нет все попытки течения придержать новгородское судно. За кормой собирались грозовые тучи, но казалось, что ладья обгоняет их. До Смоленска оставался один день перехода. Ещё никогда купцу не удавалось так быстро преодолеть сложный маршрут торгового пути. Ильич включил рацию, но кроме треска ничего не услышал. Лексей предупреждал его, что на связь надо выходить только днём и радиус действия ограничен. Но сообщить о том, что компаньон уже рядом, Ильичу очень хотелось.

– Далековато ещё, – с досадой проговорил Пахом, закрывая сундук.

Он ещё не знал, что сбежавший «рыбак», убив на погосте всю семью, приютившую его на ночь, обзаведшись лошадью, преследует их. Черпая силы из ненависти к русским и жажды отомстить, убийца шёл по пятам новгородцев как гончая. В Межно он задушил монаха и, переодевшись в его рясу, играя на сострадании людей, ловко находил пропитание и где надо выспрашивал дорогу, оставляя за собой лишь трупы. Ammazzare, ammazzare[6], – стучало подобно маятнику в его голове.

11. Алексий

(глава посвящена памяти писателя Сергея Анпилогова)

На бывший разбойничий струг шумно грузилась артель строителей. Все работы по возведению крепости были завершены. Да, да, именно крепости, то, что в моё время называется скромным «куркульским» заборчиком, здесь принято считать крепостной стеной. По периметру выстроены башенки, в них на турелях стоят арбалеты со щитками, бьющие на четыреста шагов, а к ним запас болтов до двух тысяч. Выкопан подземный ход, ведущий в лес; к реке проложена керамическая труба для будущей канализации. Колодец, почти двенадцать метров глубиной, оборудован воротом с оцинкованным ведром и стопорным механизмом, в сарае есть корова, свиноматка с опоросом, два десятка кур, сделан ледник, не хуже современного холодильника. Поставлена настоящая русская баня, конюшня, летняя кухня, мастерская с кузнечным горном, казарма и амбар, забитый продовольствием. Дорожки во дворе вымощены плиткой, так что даже многодневный проливной дождь не страшен. И всё это сделано за очень короткий срок, потому что к привычному для строителей топору прибавилась обыкновенная пила. Так, по крайней мере, считал Фрол, садившийся на судно последним. Но если бы не колоссальное количество строительных материалов из моего времени, сомневаюсь, что у нас всё бы получилось так быстро. Расчёт мы произвели ещё вчера, и к моему удивлению, строители предпочли получить львиную долю оплаты обыкновенными гвоздями. Это сэкономило мне почти четыре фунта серебра, и обещанные инструменты я отдал задаром. Прощаясь со мной, бригадир не смог не выразить чувства благодарности, поклонился в пояс:

– За инструменты спасибо, детям своим накажу молиться за тебя.

– До свидания, Фрол, будет тяжко – приходи, тебе и артели здесь всегда рады.

– А я ведь приду! Уверен, не последний раз видимся.

Артельщики уселись за вёсла, кое-как, неумело стали грести. Освобождённые рабы им помогали, правда, не все. Два человека решили остаться, повар и цыган. Если суздальцам, по их мнению, было куда возвращаться, то повару-хазару деваться некуда, ни дома ни семьи. Цыган же не отходил от лошадей, ночевал прямо в конюшне и искать добра от добра не видел смысла. Свобода, она тоже разная бывает, тем более что никто их не неволил, не холопил и не заставлял делать что-либо плохое. Живи, работай, выполняй обязанности да проблем не приноси. За день до освобождения рабов у меня с Савелием состоялся неприятный разговор, сходили на охоту, так сказать. Мы беседовали в лесу на повышенных тонах. От звука наших голосов звери, наверное, давно разбежались, так что добыча нам не светила. Менталитет выходца XXI века не позволял мне хладнокровно прирезать русских людей. Это для рязанца суздальцы ничем не отличались от моравцев, угров или киевлян. Усобные конфликты настолько разобщили русский народ или ещё не успели сплотить, что порой становилось страшно. Сравнивая политику своего времени, когда украинцы, подогреваемые зелёными деньгами, хаят москалей, своих братьев по крови, доводя до абсурда военную доктрину – хочется взвыть зверем. Чтобы народ перекрестился, не нужен гром. Мы остановились, стоя друг напротив друга, и упорно доказывали свою правоту.

– Всех рабов надо убить, – настаивал сотник, – то, что они видели здесь, не должно выйти за пределы крепости.

– Савелий, я обещал освободить людей, как только закончится строительство.

– Алексий, не совершай глупости! Если не хочешь пачкать руки – так и скажи. Мои люди сделают всё сами. Ты их отпустишь – мы догоним.

– Моё решение останется неизменным. Согласен, есть риск, что ушедшие смогут рассказать о пилах, которые пилят сами, о летающем шаре на верёвке. Да только кто им поверит? Вот ты, ты бы поверил?

– Не поверил, но захотел бы проверить. Так что жди гостей. Я, Алексий, за то время, пока добрался сюда, нагляделся чуточку и на людей и на свет. Слишком ты добрый, а слишком – это уже зло.

Савелий твёрдо стоял на своём. Секреты военного сооружения должны быть секретами, а не достоянием гласности. В конце разговора каждый остался при своём мнении. Думаю, если бы не благодарность сотника за то, что я сделал для него, пришлось бы ночевать в лесочке вечным сном с ножом в затылке. Слишком уж близко к сердцу всё Савелий воспринимал, а может, просто заботился о своих, сводя любые риски к минимуму. Никакой дичи мы, конечно же, не подстрелили, зато обозначили места, где будут поставлены ловушки – волчьи ямы с заострёнными колышками. Доверять расположение минного поля никому нельзя. Колья артельщики заготовили заранее, оставалось утром отправить четверых бойцов копать ямы и обустраивать их.

За то время, пока Пахом путешествовал в Новгород, к нам стали наведываться коробейники. Хитрющие предприниматели каким-то образом вычислили наше местоположение и пытались сбыть никчемный товар. Всё началось с того, что к пристани причалил плот. Коммерсант, чем-то похожий на лисицу, может быть из-за рыжих волос на голове, стал предлагать глиняные свистульки, тетиву для лука, низкокачественные ножи и замысловатую трещотку для отпугивания нечистой силы. Если б он представился от канадской компании, честное слово – не удивился бы. Свистульку, как сувенир, купил, от остального – отказался. Или по доброте души переплатил, или предприниматель почувствовал рыбное место для бизнеса, но не прошло пяти дней, как рыжий появился снова, правда, уже на лодке и снова с той стороны, откуда приплыл в первый раз. С собой он привёз поросёнка и пяток кур. К концу месяца лагерь обзавёлся не только коровой, но и тройкой овец. Казалось, что Рыжий, так стали все называть коробейника, может достать абсолютно всё, но основной ценностью являлась информация. По своей натуре коробейники были очень общительные люди. Они ходили по деревням и сёлам, встречались друг с другом, делились увиденным и даже разговаривали на каком-то суржике, понятном только им. Выяснив, что нас интересуют исключительно продукты, стали появляться и другие, охотно менявшие плоды сельскохозяйственной деятельности на рыболовные крючки, гвозди и топоры. Вскоре подобный обмен стал не совсем интересен, так как продукты, по неизвестной причине дорожали, а мои товары дешевели, и я выставил на продажу коптильню. Не прошло и недели, как нам стали возить различные деликатесы в обмен на соль, которая была в огромном дефиците. Добывали сей продукт из единственного места, где-то под Вязьмой, и купить её можно было лишь раз в году, когда проходил соляной караван. Либо в самом Смоленске, куда привозили поваренную соль аж из Новгорода. Откуда у меня образовался запас соли, я не говорил, обмолвившись лишь про десяток пудов, которые не играли существенной роли в изменении сложившегося рынка. Тем не менее, все последующие обмены с моей стороны были исключительно на хлорид натрия, и так получилось, что Рыжий в итоге подрядился снабжать нас продуктами. В один из его приездов я узнал, что в столице скончался князь, приняв перед смертью постриг.

– Траванули князя, жёлтый весь был, когда отпевали, – выдал версию смерти властителя коробейник.

Каким образом он проник на отпевание, торговец умолчал, но судя по постоянным трениям князя Смоленска и городской верхушки, версия убийства имела право на жизнь. Со смертью руководителя княжества стоило ожидать всяческих изменений. Так как подобное событие всегда даёт толчок в какую-нибудь сторону общественной жизни, то регрессивный он будет или наоборот, прогрессивный, понимают только спустя какое-то время. Одно известно, для людей, привыкших жить степенно, ничего хорошего это не сулит. Вот и для нас кончина князя вышла боком. На следующей неделе после похорон властителя нас навестил Ермоген. Савелий, будучи на побывке в городе, гулял возле церкви, где и был перехвачен священником. Под предлогом провести молебен по усопшему руководителю княжества, служитель церкви залез в лодку и с Божьей помощью достиг пределов крепости у камня.

Обычно «гость в дом – радость в дом», но в этот раз вышло как-то не так. Плотно перекусив с дороги, вместо того, чтобы выслушать мою просьбу, священник выудил из сидора свёрнутый в трубочку пергамент и начал читать:

– …ис крепости у камня изо жита, изо ржи, изо пшеницы, из овса… десятое… на всяк год. – Так гласила грамота настоятеля[7].

– Уважаемый, так не выращиваем и не производим мы ничего, – возразил я.

На мою попытку уйти от налоговых претензий Ермоген свернул грамоту, положил в мешок и стал нагло подсчитывать количество строений и людей, попавших ему на глаза, пробурчав, между прочим:

– Кесарю – кесарево, Богу – Богово, аль забыл? Купчишка новгородский, что товаром греческим торгует, твой?

Священник особо акцентировал интонацию на последнем слове. Было видно, что похожие беседы для него не редкость и спорить с ним – себе дороже. В данном случае Ермоген играл свою роль безукоризненно. Мол, мы-то знаем, с какой стороны ложки щи хлебать.

– Хорошо, хорошо. Десятая часть будет отдана, согласно предписанию, да вот только заинтересуют ли церковь стрелы, которые здесь изготавливаются? Идите-ка за мной, – указывая пальцем наверх, – я кое-что покажу, что для вас явно интересней, чем какие-то там пшеницы и жито.

Поднявшись по лестнице, мы оказались в моём кабинете на втором этаже. Был уже вечер, и пришлось зажечь свечи. Чтобы понять стоимость подобного освещения, нужно помнить, что дюжина свечек толщиной в большой палец стоила серебряную монетку, на которую могли накормить пятерых мужчин. Ермоген, привыкший обходиться масляным светильником, поначалу не оценил подобный жест, а потом с явным удивлением осмотрел внутреннее убранство. При свечном освещении необычной для Руси архитектуры она выглядела почти мистически. Священник потрогал рукой лакированные брёвна, затем обивку кресел и увлёкся настолько, что высунул кончик языка.

– Лепо. – Всё, что смог произнести церковник.

– Это ерунда, – ставя подсвечник с четырьмя свечами на центр стола, – смотрите на это.

Несколько дней назад мы с Полиной ездили в Смоленск, погулять. В типографии, где изготавливались открытки, договорились напечатать тысячу иконок, размером со спичечный коробок. Одну из таких открыток я приклеил на деревянную пластинку, покрыл толстым слоем матового лака – получилась ладанка, которую можно было просверлить, вдеть верёвку и вешать на шею. На столе как раз лежал опытный образец моего творчества. Безусловно, аутентичность картинки с иконой текущего столетия могла быть поставлена под сомнение знатоками, вот только подобных специалистов я здесь не наблюдал.

– Бог не оставил нас, – тихо проговорил Ермоген по-гречески, перекрестившись на ладанку, – как здоровье преподобного?

Из сказанного я расслышал только слова «Бог» и «преподобный», так как говорил священник, наклонив голову, куда-то в бороду, а переспрашивать, стало неудобно. Да и разговаривать по-гречески я не умел.

– Non enim tam praeclarum est scire Russie, quam turpe nescire[8], – парировал латинской фразой слишком умного собеседника.

Ермоген тут же перешёл на родную мне речь.

– Я хотел как лучше, Алексий. Думал, тебе будет приятно. Но ты прав, даже стены имеют уши, когда речь заходит о здоровье владык. Как я понял, недавно был гонец?

Наконец-то я сообразил, что спрашивали о здоровье патриарха. Сложив это и вопрос о гонце, можно было сделать вывод, что меня связывают с представителем Никейской Византии. Теперь это стало очевидно. Придётся напустить туман секретности и попробовать сыграть роль, отведённую мне смоленской церковью. В то время в Никее был Герман II. Особо ничем не прославившись, он тихо умрёт через пару лет. Правда, числился за ним один поступок, по отношению к болгарской церкви. Герман признал патриарший сан Иоакима Тырновского, что позволяло рассматривать церковную автокефалию как признак национального государства, а по отношению к Руси подобного сделано не было. Все ожидали, что какую-нибудь преференцию всё же дадут, но никто не знал какую.

– Герман жив и здоров, это всё, что могу сказать.

Посадив Ермогена за стол рассматривать поделку, я сходил в погреб, где лежал заранее припасённый кагор в глиняных бутылях. Доски лестницы ещё не успели просохнуть, скрип, пока спускался, стоял страшный, в результате чего подкрасться к двери и не быть услышанным – просто невозможно. Впрочем, мне это было и не надо, в погребе стоял маленький монитор, работающий от аккумулятора. Камера в кабинете фиксировала всё, на что хватало её разрешительной возможности. Понаблюдать за действиями батюшки в моё отсутствие было весьма любопытно.

Священник ползал на коленках, прощупывая и простукивая доски в полу возле стены, где, возможно, были полости для тайника. Вот гость достал маленький ножичек, ловко спрятанный на руке под рясой, поковырял в углу, где в современных зданиях лежит плинтус, и ничего не найдя, расстроенный уселся на табурет, смахивая пыль с колен, чтобы ничем не выдать себя.

– Вот гад-то! – выпалил в сердцах, зная, что никто не услышит.

Несколько лет назад мне как-то рассказали историю про обиженных строителей, которые в отместку умудрились засунуть под пол отремонтированной квартиры проколотое иглой яйцо. Надо будет проверить место, где ползал священник, а пока пора подниматься наверх. Снова заскрипели доски. Обождав пару секунд перед дверью, я приоткрыл её, погасил свечу, с которой спускался за вином, и снова оказался в кабинете. Предстояло договариваться, ища пути компромисса для решения моего вопроса. Очень уж хотелось знать количество жителей в Смоленске. Если налоги в княжестве собирали со двора, то в городе, возможно, вёлся учёт самих горожан. Данные, которые были у меня на руках, о численности населения разнились очень существенно. По одним источникам выходило не более пятнадцати тысяч, по другим жителей было сорок пять тысяч душ. Суть моего предложения была следующей: Смоленской епархии предлагались ладанки в обмен на преференции церковной десятины и допуск к архивам. То, что моя крепость была закреплена отнюдь не за церковью Михаила Архангела, священник не сообщил. Тогда я не обратил на это внимания, а зря. Тонкости распределения прихожан согласно «Владимирскому указу» были известны лишь непосредственно верхушке епархии, и, знай я всю подноготную, поле для манёвра в общении с церковью существенно бы расширилось. А пока я был рад тому, что моё предложение принято. Всё, что можно было отыскать в современных архивах, составлено при поляках, с учётом политики того времени, то есть враньё на вранье. И только одна мысль, что мне удастся отыскать истину в этом непростом деле, приподняла настроение.

Молебен отслужили утром, помянув все благие деяния Святославовича. Мы с Ермогеном отправлялись в Смоленск, тайна архивов города была близка как никогда. Савелий, естественно, не упустил возможности вновь повидаться с Еленой, под предлогом – лишний меч не помешает, отправился с нами. Путешествие проходило ровно, без всяких неурядиц, и на второй день за завтраком я развязал продуктовый рюкзак, расстелил салфетку и раздал бутерброды с колбасой. И тут вышел прокол. Колбасу на Руси делали, но это больше походило на сильно посоленное рубленое вяленое мясо, без особых специй, причём достаточно дорогое в изготовлении. И если была хоть какая-то возможность обойтись без неё, используя свежий продукт, то так и делали. Сырокопчёная колбаса, купленная в супермаркете Смоленска, не только отличалась от оригинала того времени, но и была действительно вкусна и оценена по достоинству. Савелий и рыбак уже не раз пробовали подобное и вопросов не задавали, а вот Ермоген пристал с расспросами как банный лист.

– Алексий, кто привозит эту вкуснятину? – Священник показал рукой на батон колбасы в моём рюкзаке.

– Э… коробейник один, на днях привёз, – соврал, не моргнув глазом.

– Вот помню, после первой Четыредесятницы (дни самого строго поста, в среду и пятницу в течение всего года тоже пост) кусочек вяленого мяса казался мне самой лакомой пищей, ан видно ошибался. Много колбас за свою жизнь пробовал, а вот такой… – батюшка аж языком цокнул, – ни разу.

– Как только торговец появится снова, то непременно пришлю его в Смоленск, с наказом отвезти колбасу в храм, – сообщил священнику, чтобы больше не касаться этой темы.

Если бы церковник узнал, какие добавки идут в сей продукт, то, скорее всего, немедленно утопился бы. Но вскоре о колбасе больше никто не думал. В пару верстах от конечной точки нашего путешествия мы попали в дождь, да такой, что приходилось вычерпывать воду из лодки. Промокнув насквозь, злые на каприз погоды, мы с сотником топали к его дому. Ермоген проводил нас практически до ворот, на прощание предложил навестить его завтра, после заутренней, когда у него появится свободное время. Никто из нас не знал, что войска литвинов уже на подходе к городу. Выбрав удачный момент, коварные захватчики готовились войти в Смоленск через заранее открытые предателями ворота.

Племянник Миндовга Эрдвил имел около двух тысяч разношерстной небронированной пехоты и полторы сотни на конях. Если бы не ливень, который превратил дорогу на Смоленск в кашу, город был бы захвачен ровно в полночь, как и было условлено с Клопом и Гвидоном. Отряды бояр-предателей, отвечавшие за западные ворота, набранные из наёмников с соседних земель, не испытывали к городу никаких чувств. Кто заплатил – тот и командир. Егорка, сын Степаниды, как раз и записался в этот отряд, так как после событий с сыном бронника опасался, что стукнут по голове. Вроде бы и не было претензий после заплаченной виры и успешного выздоровления Петра, но как говорится: бережёного – Бог бережёт. Узнав о готовящемся предательстве, он тайком прибежал к отцу с матерью и поведал о грядущем нападении. Владимиро-Суздальский князь Ярослав Всеволодович – единственный, кто располагал боеспособной дружиной в этом регионе и мог дать отпор неприятелю, – был далеко. Всеволод Мстиславович, избранный князь Смоленска, вместе с ближними боярами находился по приглашению на охоте. И даже если бы не сто вёрст отделяли его от столицы, а всего пять – помочь городу он был не в силах.

Меня разбудила Степанида. Бывшая торговка, ставшая ключницей Елены, то ли волей случая, то ли ещё по каким причинам всегда узнавала все новости первой. Ночью, одетая в одну рубаху, она прибежала в дом сотника и, тяжело дыша, сообщила страшную новость:

– Тикайте скорее! Литвины идут! Бояре продали город.

– Гривной награжу, – уже на ходу я крикнул Степаниде: – Кличь Ваську и помогай шмотки собирать!

В доме зашевелились, девочки выносили во двор пожитки, готовилась срочная эвакуация. Вскоре примчался вслед за женой Васька Щука со своими товарищами. Теми самыми, которые доблестно несли тяжёлые баулы в день моего первого приезда. Собрав два сундука с добром и невероятное количество узлов, наш небольшой отряд спешно отправился к причалам.

Литовский набег летом тридцать девятого года как-то выпал из моей памяти, и делать что-либо было уже поздно. Успели предупредить лишь несколько человек и стали заниматься своим спасением. Остальной город спал, не подозревая о грядущей беде. В это время два боярина Клоп и Гвидон, отослав заранее всю дружину в Суздаль, пересчитывали литовское золото. Захватчики уже входили в город, когда мы стояли на пристани. Евстафий успел спрятать в тайнике самый ценный товар, известить дружка Семёна, что надо спасаться, подхватив патефон, пулей мчался к причалам, вслед за ним спешили двое помощников. Псковскому приказчику, кроме серебра, отложенного на закупку воска, спасать было нечего. Оставалось догонять Евстафия, таща за руку ещё не проснувшегося Филимона. Почти четверть гривны из этого серебра досталась воротной страже. Оказавшись за городскими стенами, мы предстали перед выбором: либо остаёмся, либо крадём чужое судно. В лодку рыбака все не помещались, к тому же она требовала капитального ремонта, и любая миля с наскоро законопаченной течью могла стать последней. Бывший разбойничий струг стоял в корабельном сарае, и про него можно было не вспоминать, так спуск на воду займёт прорву времени. К счастью, выход подсказал Семён. Его начальник Прокоп Фёдорович был в это время с большим караваном в Пскове, оставив малую ладью на попечение своему приказчику, так сказать, на всякий случай. Удачное стечение обстоятельств спасло весь план нашей спешной эвакуации. Рыбак покидать город отказался наотрез, мол, что с бедняка взять, да и лодку ремонтировать надо. Так что, прикрепив на носу фонарь, мы отплывали от Смоленска, поглядывая в сторону города – судя по всему, столица пала без сопротивления.

– Осёл, нагруженный золотом, открывает любые ворота, – сказал я, обращаясь к товарищам по несчастью.

– Твоя правда, Алексий, – Савелий обнял Елену и опустил голову, – кабы не алчность бояр, в жизнь поганым литвинам стен не одолеть. Хорошо сказал, правильно.

Кто знает, может, Рязань пала не только с помощью хитроумной китайской осадной техники? Может, и там нашлись свои Клоп с Гвидоном? Сотник не рассказывал, а я как-то всё забывал спросить.

Кое-как, за три дня мы добрались до усадьбы. У причала беженцев встречал Ратибор, подивившись новым лицам. Пришлось снова ставить палатки, двор превратился в людской муравейник. Елена, Степанида и девочки разместились в доме, Васька Щука с сыном Егором и четырьмя грузчиками – в палатке, рядом с казармой. Евстафию с Семёном достался мой бывший шатёр, там же побросали свои пожитки два лоточника и мальчишка Филимон. После того, как все были накормлены, с помощью сантиметра измерил рост и размер обуви потенциальных призывников, записал данные и разрешил людям отдыхать. Беженцы принялись осматривать крепость, я же под шумок отправился к двери перехода. Надо было заняться обеспечением прибывших людей, да на всякий случай позаботиться о вооружении мужчин, не говоря о том, что всё хорошенько не мешало бы обдумать. По большому счёту, я бы мог переждать все неприятности со Смоленском и, дождавшись завершения набега, заниматься своими делами. Но как показывает практика, если ты хоть как-то задел неприятности, то они уже не отстанут. Прямо или косвенно тебе придётся либо сживаться с ними, либо бороться до победного конца. Естественно, мириться я не собирался, а посему решил привлечь к противостоянию пришедших со мной людей и начал с железа. С десяток кольчуг, мечей и щитов изготовили в Севастополе, в кузнце на заводе «Муссон», где меня рассматривали как завхоза киношников, снимающих фильм на развалинах Генуэзской крепости. Разубеждать относительно себя не стал, пусть думают что хотят, да и мне удобнее. Понимая, что из ополчения настоящих воинов не получится, решил вооружить их арбалетами, простыми, без хитрых блоков, но достаточно надёжными. Преимущество быстрой перезарядки было важнее убойной дальности стрельбы, а натяжение в сорок три килограмма вполне достаточно для нанесения несопоставимой с жизнью раны со ста шагов. Морские робы, каски Советской армии, ремни с якорями на бляхах, портянки, кирзовые сапоги – всё было упаковано и вскоре размещалось в погребе.

На третий день оккупации Смоленска церковное руководство сообразило, что литвины не собираются ограничиваться обычным грабежом, а вознамерились вытрясти весь город до последней монетки. И если в храмах засуетились, как только прознали про неприятеля (утварь с драгоценными предметами культа зарыли в землю и спрятали в тайники), то вскоре, немного подумав, в тайные подвалы перенесли и продовольствие, после чего епископ стал диктовать письмо Владимиро-Суздальскому князю. Как ни хаяли современные историки князя Ярослава, но кроме как на него, надеяться было не на кого.

«Бог дай многа лета великому князю Ярославу Всеволодовичу всея Руси. Напой, накорми нищих своих… Господь своею милостию заступи град Смоленск и всю его отчину от иноплеменник, поганых литвин», – настоятель закончил читать грамоту, только что написанную писцом под диктовку. Свернув пергамент, передал Иннокентию.

– Всё исполню, отче. – Переодетый в монашескую рясу человек с поклоном принял свиток, поцеловал руку настоятеля и скрылся в коридорах церкви.

Незаметно пробравшись через весь город, Иннокентий спешил в ставку Ярослава. О том, что Всеволод Мстиславович станет новым князем Смоленска, было договорено заранее, но в большую политику вмешались литвины. Потерять столицу княжества своего ставленника Ярослав не имел права. Теперь от Иннокентия зависело, насколько долго продлится оккупация города захватчиками. Посыльный должен был добраться до первого погоста, взять лошадь и скакать во весь опор, дабы сообщить князю, что расстановка сил изменилась. Пора показать меч, на хитростях и интригах далее было не уехать.

Чезаре вышел к погосту в полдень, проклиная всё на свете. Проклятый дождь, идущий три дня подряд, застал его в лесу, не дав возможности даже разжечь костёр, не то, чтобы выспаться. Какой-то русский монах седлал лошадь, выслушивая рассказ помогающего ему крестьянина, наверное, хозяина. Раздобыть средство передвижения давно стояло в планах венецианца, вот только там, где возможность была, он бы не совладал с количеством владельцев. Да и повстречавшаяся ватага лихих людей сама была бы не прочь разжиться на дармовщинке. Спрятавшись за дерево, венецианец достал недавний трофей – нож с костяной рукоятью и провёл пальцем по лезвию. Как-никак, а чужой нож мог подвести в любую секунду. Хотя трещин на поверхности стали не было, Чезаре с сожалением вспомнил о своих бросковых ножах и принял решение понапрасну не рисковать. Одновременно с этим он закончил осмотр местности, выбрал кустарник возле овражка и короткими перебежками скрылся в зарослях, оставалось только ждать.

– Но, пошла! – Иннокентий, помня наказ смотрителя, не пустил лошадь в галоп, а дал время разогреться коню. За овражком изба совсем скрылась из виду и, не успев ударить пятками в бока коня, священник почувствовал чьё-то присутствие. Чужие мысли, полные ненависти, волнами исходили от малинника. В этот момент справа мелькнула тень, и на него кинулся монах-паломник с ножом в руке. Лошадь дёрнулась, и Иннокентий чудом сумел увести ногу от секущего движения клинка, однако с этим манёвром пришлось соскочить на землю. Ремень подпруги был опасно повреждён. Приземлившись на ноги, он отпрыгнул в сторону и оказался лицом к лицу с противником. Зажатый в руке нож, обращённый остриём к земле, слабое покачивание из стороны в сторону на полусогнутых ногах и холодная ненависть во взгляде. Давненько Иннокентий не видел такой стойки, наверно, со времени его обучения в монастыре. Лет пять уже минуло, как учитель-грек втолковывал искусство обращения с оружием, принятым у разных народов. Нож ведь не просто самое распространенное орудие убийства, он считается одним из самым древних. Посему и разнообразных приёмов, систематизированных и описанных, как не каждая наука, накопилось великое множество. Сейчас же в ножевом бою столкнулись две школы: венецианская и византийская. Иннокентий мастерски владел коротким клинком. Наверно, во всём Смоленске и десятка не наберётся, кто бы мог с ним сравниться в этом умении. Слегка, на четверть, открыв противнику длину своего лезвия, он внимательно осмотрел место схватки. Почва насыщена влагой, липкая и весьма не удобная для его обуви, а значит, следует держаться травы. Увидев, что коник отбежал на пару метров, Иннокентий сместился левее, оставляя солнце за спиной. Всё решиться за несколько секунд и кое-кого он сейчас удивит.

– Monaco, tu rimani qui[9], – прошипел подобно змее Чезаре.

– Qui hai torto[10], – ответил Иннокентий, растягивая слова, прекрасно понимая сказанное противником.

Венецианец на секунду смутился, свою родную речь последнее время он слышал только от себя, и это стоило ему глубокого пореза на правой руке. Нож русского монаха невероятным образом увеличился в длине и рассёк вены на запястье самым кончиком. Кровь толчками стала изливаться из раны. Как умудрённый опытом шпион Дожа пропустил короткий выпад, который практически лишил одной руки? Нож сам выпал на землю, Чезаре присел, и вместо того, чтобы схватить клинок левой, сначала подхватил горсть мокрой земли и бросил в лицо русскому. В этот момент Иннокентий приставным шагом сместился влево, уклоняясь от грязи, резко качнулся вправо и вперёд, полоснув острой кромкой по левому плечу паломника-итальянца. Рукав того моментально намок, а по пальцам потёк алый ручеёк. Чезаре взвыл, с ним расправились как с мальчишкой. И если ещё секунду назад у него был шанс сбежать и сохранить жизнь, то теперь он просто истечёт кровью. Что делать? Упасть на колени и просить пощады? Нет, никогда. Итальянец, подобно распрямляющейся пружине, прыгнул на русского, метя головой в грудь, и почувствовал, как что-то приподняло его ещё выше, упёршись плечами в живот, схватило за ногу возле паха и перевернуло в воздухе. Удар о землю был сильным, сознание почти покинуло ослабшего от потери крови Чезаре. Последнее, что он увидел, как русский вонзает клинок в его печень, вытирает кровавое лезвие об его одежду и уходит, плавно так, словно танцуя. Всё произошло настолько быстро, что острую боль в боку итальянец почувствовал, когда русский вновь заговорил с ним:

– Я бы с тобой поболтал, да уж спешу. Как вы там говорите, э… per mancanza di tempo, то есть за неимением времени… – Иннокентий подбежал к лошади, поправил упряжь и вскочил в седло.

Чезаре Ломброзо, лучший шпион и убийца Венеции, подыхал в бескрайних русских лесах. Что это за страна, где простой монах переиграл его в умении владеть ножом? На мгновение реальность мира исчезла. Апостол Пётр стоял перед золотыми вратами и не впускал Ломброзо внутрь.

– Но почему? Я всегда защищал веру, убивал неверных, сам кардинал награждал меня, – молил Чезаре привратника.

– Заблудшая душа, тебе всё объяснят внизу. – Пётр ждал следующего.

Чезаре попытался раскрыть глаза, мимолётное видение подобно утреннему туману растаяло в его голове, во рту стало солоновато, хотелось сплюнуть, удалось даже повернуть голову набок, и всё.

Иннокентий спешил в ставку Ярослава, не щадя себя. Двигаясь от погоста к погосту, потрясая печатью епископа города Смоленска, получал свежую лошадь, три часа отводил на сон и вновь отправлялся в путь. Так продолжалось до того момента, пока он не наткнулся на обгоревшие руины. Смены не было. Коня пришлось беречь, периодически слезая с него и идя рядом. Тело священника одеревенело и болело настолько, что однажды, во время короткого отдыха, схватив только что поджаренный кусок козлятины, он не почувствовал, как обжог руки. До князя оставалось четверть дня пути, когда Иннокентий не смог подняться на лошадь.

– Господи! Помоги, дай мне силы, – взмолился священник.

Голова кружилась, держась обеими руками за седло, чтобы не упасть, церковник брёл по просеке. Шажок, ещё один, пусть медленно, но каждым движением он приближался к цели. Ряса зацепилась за ветку, порвалась, но на подобные мелочи он уже давно не обращал внимания. Одной прорехой больше, одной меньше – какая разница, если на тебе остались сплошные лохмотья.

– Стоять! Кто таков? – раздался впереди голос.

Иннокентий поднял голову, протёр слезившиеся глаза и увидел всадников, перегородивших просеку. Ноги уже подкашивались, и перед тем как окончательно свалиться под брюхо уставшего коня, заметив княжеский вымпел, он произнёс:

– Свой. Дошёл. – Всё, что смог вымолвить гонец епископа.

– А ну, помогите батюшке, Ерёма! Живо к сотнику вези, да осторожнее там, не дай бог, ещё помрёт по дороге, – отдал команду старший разъезда.

* * *

Пахом Ильич оказался у причалов Смоленска ранним утром и не узнавал город. Тишина, не свойственная большим городам, подавляла своей неправильностью. Вместо топота, криков и грохота перекатываемых бочек был слышен плеск воды о борт и скрип корабельных досок. Пристань вымерла. Возле редких лодок суетились вооружённые люди, явно занимаясь грабежом. Заметив приближающуюся ладью, они стали разбегаться, но не в разные стороны, а явно ища укрытие, словно хотели спрятаться. Спустя несколько минут, видя, что ладья к причалу не идёт, грабители стали вылезать. Послышалась странная речь, похожая на русскую, но немного шипящая. Громко ругаясь, показывая в сторону судна, кто-то натянул лук и выстрелил. Стрела пролетела в нескольких вершках от головы купца.

– Литвины! Ховайся, ребята! – прокричал Ильич, прячась за борт ладьи.

Новгородская ладья не была оборудована щитами, чай по Руси шла. Опасность попасть под стрелу, выпущенную с близкого расстояния – была велика, и все пригнулись, даже кормчий, отчего ладья вильнула по течению и стала кормой к берегу.

– Навались! – скомандовал Пахом, поняв, в какую опасность он угодил.

Гребцы уже сами сообразили, что, оставаясь в таком положении, они стали великолепной мишенью, и загребные, несмотря на опасность, выпрямились, налегли на вёсла и выправили ситуацию. Корабль спешно стал отходить подальше от недружелюбного порта. Охранники Пахома, перебежав на корму, выпустили пару стрел в сторону неприятеля, так сказать, не оставаясь в долгу, но без какого-либо успеха. Впрочем, перестрелка не завязалась, какой смысл? Ладья явно уходила от лап мародёров, город большой, добычи хватит и без удачливого купца, а каждая стрела чего-то да стоит. Едва башни Смоленска скрылись из вида, Пахом Ильич дал команду на отдых.

– Никого не задело?

– Вроде все целы, Пахом Ильич, – ответил Кирьян.

Ничего не понимая, что произошло с городом, новгородцы прошли ещё с версту, пока не повстречали людей на берегу. Из противоречивых новостей выходило, что власть в городе поменялась. Рация как назло молчала, и Пахом принял решение идти на Сож.

Купеческая ладья подходила к крепости у камня подобно гигантскому лебедю, с некоторой ленцой, вальяжно вздрагивая от вёсельных толчков. Спешить уже некуда, конец пути. На берегу будет долгожданный отдых, пенистое пиво и обжигающее сочное мясо на коротких железных прутиках. Пахом Ильич заранее купил пару овец, желая сделать подарок Лексею. Как он ни старался, а приготовить так вкусно, как его угощали здесь – не получалось. То ли в особых специях было дело, то ли ещё в чём-то, но скорее всего загадка заключалась в самой компании, собиравшейся за столом.

– Как всё изменилось, а ведь помню, окромя валуна на пригорке, вообще ничего не было, – произнёс купец, обращаясь к зуйку.

Пелгуй стоял рядом по правую руку, рассматривая крепость в подзорную трубу. Мальчишка за время похода, казалось, подрос на целую голову – хорошее питание, физический труд и свежий воздух пошли на пользу молодому организму. Как ни шутила команда над зуйком, а ремень на поясе передвинулся на одну дырочку, сокращая болтающуюся селёдку[11]. До того, как попасть на службу к Пахому Ильичу, мальчишка жил впроголодь. Теперь же он юнга на «боевой» ладье, вооружён и весьма опасен, особенно, когда дядя Семён разрешает стрельнуть из самострела.

– Что видать, зуёк? – спросил кто-то из команды.

– Крепость видать, а ещё чую запах щей, – ответил Пелгуй под общий хохот гребцов.

Кормщик с точностью ювелира пришвартовал судно к причалу, и вскоре Пахом с радостью обнял своего компаньона. Евстафий стоял рядышком, уж ему-то было чем обрадовать хозяина.

– Пахом Ильич, дорогой! Рад, весьма рад тебя снова увидеть. – Обняв Ильича, похлопал я по его спине, не скрывая радости.

Если б я сказал, что встреча ограничилась только шашлыком, первым бы набил себе физиономию. Красные инкерманские вина лились рекой, свежеиспеченные лепёшки, белоснежная брынза, зелень, аджика и болгарский перец – всё было на столе, точнее на скатерти, лежащей на траве. Люди радовались, праздник был необходим. Когда Евстафий успел завести патефон, никто не понял, все почему-то решили, что поёт одна из присутствующих дам. Степанида Щука пустила слезу, услышав песню. Девочки пытались подпевать, когда куплеты повторялись, и вскоре патефон уже не играл, а песня лилась над крепостью, подобно стае журавлей, высоко и красиво.

Шумел камыш, деревья гнулись,

А ночка темною была.

Одна возлюбленная пара всю ночь гуляла до утра.

Поутру пташечки запели, уж наступил прощанья час,

Пора настала расставаться,

И слезы полились из глаз.

Сам весь в слезах своей любезной,

Он так учтиво говорил:

О чем ты плачешь, дорогая, быть может, я тебе не мил.

Уж я и плачу и горюю Все по тебе, мой друг, тужу,

А без тебя я через силу ох по земле сырой хожу.

Шумел камыш, деревья гнулись,

А ночка темною была.

Одна возлюбленная пара всю ночь гуляла до утра.

Утром Ильич поведал все тонкости своего нового торгового предприятия, названного мною банальной аферой. Голова раскалывалась после вчерашнего, и диалог периодически прерывался на подлив капустного рассола.

– Не верю этому Риффе, Пахом Ильич, нутром чувствую, кидок это.

– Кидок – это что? – не понял Пахом.

– Хмм, это когда тебя заранее хотят облапошить, обмануть, обобрать. Понимаешь? – втолковывал Ильичу свою мысль.

– Это почему облапошить? Ты, Лексей, напраслину не городи, мы договор заключили. – Ильич даже обиделся немного.

– Да пойми ты, голландцы только сейчас стали делать зеркала, выдувают шар, плющат, серебрят, а потом разбивают. Эти куски и называют зеркалом. А то, чем торгует твоя лавка, это как на Луну для них слетать.

– Пусть голландцы хоть усрутся, мне главное договор выполнить. Так дашь зеркала?

– Пахом, не горячись, зеркала будут в срок, – успокоил компаньона. – Я тебе даже секрет изготовления серебряной смеси расскажу.

Всё равно, без знания основ химии и при отсутствии нужных реактивов это пустая затея. Да и это ещё не всё. Имея под рукой азотнокислое серебро и его нитрат, вкупе с раствором аммиака и едким натром, но, не зная пропорций и условий хранения, можно остаться один на один с гремучим серебром. А это совсем не весёлая жидкость.

Окончательно протрезвели мы только к обеду. Лица у жителей и гостей крепости были изрядно помяты, но то тут, то там были слышны голоса, вспоминающие застолье. Где-то раздавался смех, а из дома неслись слова песен.

* * *

В это время во дворе детинца литвины стали простукивать землю в поисках пустот. Искали казну смоленского князя. В углах сараев копали ямы, однажды даже нашли горшок с монетами, которым было лет двести, но шесть десятков дирхемов быстро разошлись среди копателей, а основная задача так и осталась не разрешённой. Эрдвилу об этом даже не доложили – испугались. Последний, кто его навещал, вышел из покоев с разбитыми губами, сообщив, что князь как бешеный мечется по горнице детинца. Финансовое обеспечение набега трещало по швам.

– Заплатить мешок серебра этим поганцам, Клопу с Гвидоном, и не найти в княжеской скотнице ни одной гривны? – Князь развернулся лицом к своему ближнику, тот как раз и договаривался с предателями Смоленска. – Зачем вообще было идти в поход, скажи мне, Швентарагис?

Правая рука князя, назначенный комендант города, сам понимал, что попал в щекотливую ситуацию, и спешно искал выход из неё. Можно было сказать, что надо искать тщательнее, но подобное пожелание могло исходить от рядовых дружинников. От него же требовался конкретный план мероприятий, либо, на худой конец, дельный совет.

– Серебро должно быть, надо искать. Ещё можно потребовать откуп с горожан, – выдавил из себя Швентарагис.

Эрдвил замер на секунду, словно задумался, а затем вновь принялся ходить по горнице, пока не остановился у шкафа с часами. Иногда он выслушивал советы, а затем, взвешивая все за и против, выдавал понравившуюся идею за свою собственную. Причём делал это так, словно на него снизошло озарение.

– Значит так! Собери к завтрашнему утру всех, всех оставшихся бояр города и представителей купечества. Если через три дня не будет серебра, я сожгу город. – Эрдвил топнул ногой и, успокоившись, побрёл к резной лавке. «Верная дружина потерпит, и не такое бывало, но наёмники… этому сброду нужны живые деньги», – подумал он про себя.

Швентарагис вышел от князя, обливаясь потом. Внизу, во дворе, его ждали командиры отрядов с докладом о том, что творится в городе, сколько удалось награбить добра, были ли происшествия, и самое главное – сколько осталось продовольствия. Под самый конец совещания была рассказана история у причала.

– Значит, твои олухи упустили жирного купца с ладьёй? – с издёвкой переспросил комендант.

Командир наёмников, хозяйничавших на Подоле, развёл руками, его бандиты откровенно прошляпили знатную добычу, польстившись на барахло корабельщиков. Для вчерашних литвинских смердов железный гвоздь в своей котомке был куда важнее улизнувшей лодки. Но признать это – означало поставить под сомнение силу своего отряда.

– Ладья хорошо охранялась, десятки стрел были пущены по нам, – оправдывался неудачник.

– Возьми лучших своих людей и догоняй купца, раз мозгов совсем нет. Твоя доля от похода там. И помни, кто тебе её подарил, – отдал приказ Швентарагис.

Он ни сколько не сомневался, что на торговце вообще нет стрелков, а если и стрельнули один раз, так на это не стоит обращать внимания. Зато бестолковая банда оборванцев, которую уже завтра станет нечем кормить, покинет город. Да и их предводитель в случае успеха что-нибудь в клювике принесёт.

* * *

Не успели мы отобедать, как Лось доложил с вышки, что к нам на приличной скорости идёт лодка с рыбаком, который возит бойцов в город. С его слов стало понятно, что «в городе нечего жрать». Литвины, под предводительством страшного человека Швентарагиса, по всему детинцу ищут казну покойного князя, под шумок опустошая окрестные дома. Местных пока не притесняют, а если кого и жизни лишили, то совсем немногих. Оккупанты выгребли всё, что можно было есть, впрочем, забрали и то, что нельзя. Жители близлежащих деревень ушли в леса, тот провиант, который можно было отыскать в оставленных избах – подходил к концу. Завоеватели попались в ловушку. Уходить из города без серебра было немыслимо, но и с голода подыхать не хотелось. Благо река под боком. Рыбаков отпускали на лов рыбы, при условии, что им останется только десятая часть улова. Именно таким образом и ускользнул Яков из Смоленска.

В голове начал созревать план по выводу войск неприятеля из города. Если Эрдвил ищет казну, значит, надо ему помочь. Подбросить информацию, что перед захватом города деньги были вывезены в двух сундуках. Наверняка кто-то видел, как мы спешно убегали из столицы, таща ящики и мешки с добром. А если найдётся человек, который ещё и уточнит их содержимое, то Эрдвил пошлёт отряд из лучших воинов, дабы эти ящики перехватить.

Сидя в доме, мы с Савелием обдумывали план операции. Для начала определились с «засланным казачком». На эту роль подходил сын Васьки Щуки, так как Егор состоял в отряде предателя Гвидона и вроде был как бы своим для оккупантов, а главное, принимал непосредственное участие в погрузке сундуков на ладью. Если ему поверят, то обязательно возьмут с собой. Из Смоленска отряд литвинов пойдёт тем же маршрутом, что и мы, то есть по реке, и надо сделать всё возможное, чтобы, не доходя до крепости, они высадились в лесу, а оттуда дошли до подземного хода. Про этот ход надо будет сказать обязательно, как гарантию лёгкого захвата оборонительного сооружения. Учитывая тот момент, что, покидая Смоленск утром, к крепости прибываешь под вечер следующего дня, то с большей вероятностью штурм будет ночью, со стороны леса, через задние ворота. Несколько лазутчиков вместе с Егоркой, в надежде вырезать охрану, полезут подземным ходом. Открытые ворота – это практически захваченная крепость, но ведь могут и не поверить. А если нет, то придётся отбиваться по всем правилам оборонительного боя.

Вторым вопросом обсуждения стало количество людей, которое должен был назвать посланец. В крепости находилось семнадцать человек во главе с Пахомом, семь дружинников Савелия, четыре приказчика, пять грузчиков Васьки Щуки. Филимон и женщины не в счёт. Итого, вместе со мной тридцать вооружённых мужчин. Солидная дружина по тем временам, да ещё за укреплёнными стенами. Значит, пошлют на захват казны не меньше сотни.

Третьим вопросом было предотвращение отхода неприятеля назад в Смоленск. После того, как ворота в крепость будут открыты, враг, ринувшийся внутрь, будет частично перебит арбалетным залпом. Уцелевшие литвины либо попрут вперёд, напролом, либо побегут назад, к лодкам. То есть на ладьи надо напасть заранее, без шума и пыли. Охрана там должна быть минимальная, три, максимум четыре человека. Её можно снять с противоположного берега, либо стрелами, либо другим, более продвинутым оружием. Эту задачу я брал на себя. Моё ружьишко для этой цели не подходило, а вот снайперская винтовка ВСК-94 – в самый раз, и прицел ночной и глушитель в наличии. Думаю, Лёня не откажет мне в такой мелочи, тем более что домашний сарай был завален моржовыми клыками, цена которым была под тысячу евро за штуку. Оптимальное место высадки было в версте от нас. Там река хитро извивалась, и находился пологий берег с полянкой, и даже старые кострища, говорившие о популярности стоянки. На противоположном берегу от полянки – лиственный лес, легко подойти и также уйти. На этом и сделали упор в предстоящей операции.

Вскоре события приняли необратимый процесс, причём по независящим от нас обстоятельствам – к нам шли гости. Лодка, поменьше ладьи Пахома, но длиннее, чем захваченный когда-то струг, пёрла к крепости, работая вёслами вразнобой. Невооружённым глазом было видно, что гребцы сели на вёсла первый раз в жизни. Управлял посудиной какой-то старичок в разорванной на груди рубахе. Рядом с ним, на корме, стоял детина, поблёскивая кольцами кольчуги. Команда вдруг загалдела, тыкая пальцами на новгородское судно.

– Пора сходить к двери, пока в доме нет никого, – бурча под нос, сказал сам себе.

Дверь перехода находилась в так называемом погребе, холодный камень, подобно холодильнику, помогал сохранять вино и скоропортящиеся продукты. Любое моё путешествие в погребок можно было расценивать как поход за очередной бутылочкой столь почитаемого здесь напитка. Что ни говори, а вино предмет импорта, который при логистике средневековья весьма дефицитная штука на Руси.

День отдыха, еда от пуза, телевизор и бархатная кожа Полины расслабили и успокоили меня. И если б вечером не позвонил Лёня, после моего сообщения на его автоответчик, то завис бы на неделю, не меньше. Мы условились о встрече с подполковником на утро. Ценная кость должна была превратиться в оружие или, как говаривал один из классиков, то ли Исайя, то ли ещё кто-то: оралы перековались на мечи.

– Лёха, тебе какие патроны, СП-5 или СП-6? – Леонид грузил в багажник клыки, завёрнутые в мешковину.

– Да мне без разницы, какие подешевле, такие и возьму.

– Тогда ПАБ-9, у меня как раз списанные есть.

Багажник захлопнулся, и довольный зять Фирташа укатил на дачу к своему командиру, заядлому коллекционеру и удачливому бизнесмену. Как тот умудрялся совмещать службу и бизнес, не укладывалось в моей голове. Зато результат наших взаиморасчётов очень хорошо укладывался.

Винтовку привезли на следующий день, не новую, но в отличном состоянии. Пробную стрельбу произвели у реки, замечаний не было. Патронов мне отсыпали аж три тысячи штук. Именно отсыпали, потому что лежали они в полиэтиленовых кульках, а не в цинковых ящиках.

– Если за год расстреляешь, то ничего, а вообще хранить их надо согласно инструкции, – дал последний перед прощанием совет Лёня.

Мне показалось, что после трёх тысяч выстрелов винтовка придёт в негодность, но до моих рассуждений подполковнику дела не было. Меня же ждали неизвестные гости, нагло потревожившие размеренный быт в маленькой крепости.

* * *

Увидев возвышающуюся на пригорке караульную вышку, судно застопорило ход, вёсла перестали стучать по воде. Лодка ещё двигалась вперёд по инерции какое-то время и вскоре стала дрейфовать. Командир наёмников обдумывал сложившуюся ситуацию. Ладья, за которой они гнались, стояла у причала, и долгожданная добыча была рядом, но две башни крепости и каменная стена на возвышенности охлаждали пыл мародёров. За время водного пути им попадались несколько укреплённых населенных пунктов, где невысокий частокол уже наводил на размышления оставить всё на своих местах. Тогда обошлось словесной перепалкой и несколькими камнями из пращи. Тут же всё выглядело совсем печально. Тем не менее, не попробовав, нельзя иметь своё мнение о вкусе. Литвин уже собирался отдать команду править к причалу, как на одной из башенок что-то сверкнуло.

Это был тот момент, когда засветка укрепления была на руку. Мы с Савелием стояли на вышке, Ратибор поглядывал по сторонам в бинокль, пытаясь отыскать супостатов на берегу.

– Ратибор, подстрели из арбалета любого, на выбор, кто без железного доспеха, – дал я команду.

Сам же прицелился в детину, как мне показалось, командира отряда. Стук тетивы арбалета и щелчок винтовки слились в один звук. Здоровяк в кольчуге полетел в воду, а на ладье послышался вскрик, переросший в вой. Через секунду там подняли щиты, кто-то стал грести, в итоге чего ладья прошла немного вперёд, а потом стала разворачиваться.

Ратибор выбирал новую жертву, мы же с Савелием уже спускались вниз. Всё складывалось просто великолепно. Теперь Егорка под шумок нападения мог бежать из крепости, согласно придуманной легенде.

– Ты там всех не перебей, дай уйти, – шутя, подсказал сотник своему дружиннику.

Дело оставалось за малым, уговорить Егорку на самоубийственный поступок. Целый час мне пришлось рассказывать сыну Степаниды, что явной угрозы его здоровью нет, главное вести себя естественно, делая упор на корысть, мол, полные сундуки гривен, а тебе ни шиша не досталось. Выручил Васька Щука, выслушав сына, переглянулся с женой и сказал:

– Благословляю, сынок, ступай, есть время утехам, а есть время делам праведным.

Вечером, нацепив на Егора кольчугу, мы стали готовиться с Савелием в путь. Надо было спешить, использовать резиновую надувную лодку было опасно, но иного выхода не было. Отойдём на версту от крепости и запустим двигатель, чтоб больше никто не видел. Лодка уже была у сходен, как на реке показалась долблёнка. В ней сидели знакомый нам коробейник и какой-то мужичок, с рыжей бородой. Шустро работая вёслами, лодочка приближалась к причалу.

– Вечер добрый, позвольте пристать на огонёк, – улыбаясь, проговорил коробейник.

Рыжий торговец и его спутник были чем-то похожи, не только цветом волос, но и ещё чем-то. Создавалось впечатление, что есть у них общая тайна, известная только им двоим. Если коробейник был худой и невысокого роста, то его товарищ, наоборот, прямая противоположность. Но вместе – одно целое, как говорится, не разлей вода. Тут я заметил, что пояс на спутнике коробейника скорее напоминает воинский. Широкая кожа облегала талию, бронзовые прямоугольники защищали живот полукругом. Подобного защитного снаряжения мне ещё не приходилось видеть в этих краях.

– Здрав будь, Рыжий. Какими ветрами занесло? – вступил в разговор с гостями.

– Брата жены в Смоленск везу, дюже ему надо в городе побывать, – ответил торговец.

– Как звать тебя? – обратился я к шурину коробейника.

– Зови меня Айно.

Я хотел поскорее избавиться от гостей. Время и так играло против нас, но не предупредить людей не мог.

– Литвины в Смоленске сейчас, не вовремя путь туда держишь.

– Мы это знаем, поэтому шурин и попросил. Мразь одну нам отыскать надо, там его не достать, слишком высоко сидит, а раз он сюда пришёл, то уже не уйдёт. – Рыжий в мгновение стал серьёзным, рука, державшая весло, стиснула дерево так, что выступили вены.

Швентарагис, так звали кровника рыжебородого. Три года назад шурин коробейника женился на литвинке из благородных кровей, но не по христианскому обряду, а по языческому. Были там какие-то заморочки, о которых в подробностях не поведали. Жена после рождения первенца поехала навестить родню, показать сына, где сотник Эрдвила, польстившись на красоту женщины, обманом выкрал её и, не добившись взаимности, зарубил. Так что пришло время расплаты.

– Алексий, есть у меня одна идея. Давай поможем ему, – сказал мне на ухо Савелий, когда мы отошли в сторону, пока гости вытаскивали долблёнку на берег.

– Зачем?

– Я видел этого Айно в Мстиславле и что он вытворял со своим топором. Заполучить такого воина себе ни один князь не откажется, да только шиш им с маслом. Он судебный поединщик. А если мы вытащим этого литвина сюда, то Айно будет тебе обязан. Думаю, никто в Смоленске ему не даст сразиться со своим кровником. Швентарагис не простой воевода, а тот, кому поручено искать казну. Он и сам это должен понимать, вернее не он, а Рыжий. Уверен, этот лис не просто так приплыл на огонёк и всё подробно рассказал.

– Согласен. Тогда придётся немного подкорректировать план.

В горку мы поднимались уже вместе, ведя беседу о постигшем столицу княжества несчастье. Кое-какие факты поведал Савелий, высказал своё мнение и Айно, а вот за ужином, Рыжий попросил переговорить со мной с глазу на глаз. В принципе, сотник оказался прав. Нам попытались сделать предложение. Вернее посодействовать некому насквозь авантюрному плану, но в итоге согласились на наш. Лишь с утра следующего дня мы отправились в путь. Пока Савелий грёб, Егорка выслушивал новые ценные указания. Они сводились к тому, что сотник князя через слово поносил неуклюжесть какого-то Швентарагиса, грозился оторвать тому причинное место и использовать вместо женщины. Расчёт был на то, что ближник Эрдвила сам вызовется участвовать в операции по захвату казны.

Крепость скрылась из поля зрения, туман практически рассеялся, и Савелий схватил Егора, чтобы тот не дёргался или, ещё того хуже, не пытался сигануть в воду, когда заработает двигатель. Когда мы высаживались возле Смоленска, «казачок» боялся нас больше, чем своего задания.

– Запомни, – напутствовал я Егора, – не пропусти место на реке, где надо, чтобы враги причалили. Мы за тобой будем наблюдать, как войдёте в подземный ход, помнишь, он сломанной веткой отмечен, впереди тебя будет идти кто-то из литвин. Не думаю, что удастся тихонько скрыться из виду в ответвление и отсидеться в стороне. Даже не рискуй. Тебя запустят вторым или третьим под хорошим присмотром. Не нервничай, делай всё, что тебе будут говорить. Как выйдете наружу, то сразу беги к дому, не останавливаясь. Удачи!

Егор пробрался в Смоленск на закате, пройдя незамеченным вдоль ручья. Что и немудрено, так как знал город как свои пять пальцев. Там, где приезжий будет полчаса искать главную дорогу, чтобы добраться до центра, местный житель доберётся за пять минут окольными путями.

Миновав мощеную улицу, он вскоре оказался возле конечной точки своего путешествия. Хоромы Гвидона стояли недалеко от детинца, не дом, а маленький замок.

Стук, стук!

Сын Васьки Щуки постукивал в ворота, словно в маленький барабан, не сильно, но громко. В зловещей тишине оккупированного города стук раскатистым эхом понёсся по всей улице, будя дворовых по всей окрестности. Несмотря на то, что в совсем не простое время, опасаясь за свою шкуру, хозяин постоянно держал серьёзную охрану у ворот, сторожа умудрились перебдеть. Лишь только через пятнадцать минут, выслушав, что дело касается кучи серебра, а не заговора зубов для лихого налёта, впустили гостя во двор.

– Два сундука с серебром? – переспросил Гвидон.

– Вот тебе крест, отец наш родной! – Егор перекрестился три раза, не забыв скрестить указательный и средний пальцы на левой руке, как учил Лексей, чтоб Бог не наказал за враньё.

В принципе, он и не врал, добро в армейских ящиках стоило не мало, конечно, не столько серебряных гривен, сколько влезет в сундук, но в маленькую шкатулку – точно.

Утром, едва петухи прокукарекали о восходе солнца, боярин потащил Егорку в детинец, по пути пообещав всыпать десять плетей за дезертирство и наградить шапкой серебра, если казна будет отбита. Эрдвил изволил потчевать, и Гвидона выслушивал Швентарагис, это было очень кстати. Комендант Смоленска приходился боярину дальним родственником, хоть и третья вода на киселе, но всё же, какая-никакая, а родня. Говорили долго, часто срываясь на крик. Егорку же позвали только тогда, когда была поведана история про сотника Савелия и его обещания. Швентарагис задавал вопросы и махал перед глазами «казачка» острым ножом, следя за реакцией. Егорка не дёрнулся, после того, как он прокатился на моторной лодке со скоростью, превышающей галоп самого резвого коня, испугать его можно было разве что драконом. Литвин, конечно, был страшен, но не настолько.

– Ты пойдёшь с нами, будешь показывать дорогу и в лаз подземный полезешь. Коли что пойдёт не так – умирать станешь долго и мучительно, – пообещал литвин.

Комендант отпустил Гвидона, наказав собирать людей и готовиться к походу. Наконец-то всё встало на свои места. Отряд наёмников, погнавшихся за купеческой ладьёй, как раз напоролся на крепость, потерял своего командира и пяток людей. Неудачники по дороге назад разбежались, но несколько человек, преданных Швентарагису, вернулись. Они и рассказали о случившемся. По времени всё совпадало, тютелька в тютельку. В случае чего Гвидоша отвечает за своего человека. Надо доложиться князю, а этого Савелия пленить и разорвать между деревьями. А может, не докладывать Эрдвилу, захватить казну и дёрнуть к Даниилу, например. Или лучше к Конраду, тот за серебро и монастыри свои не гнушается разорять. С такой казной везде примут с радостью, хотя… проще уж отравить князя и самому попробовать занять его место. Наёмники пойдут за тем, кто заплатит, а у Эрдвила серебра уже нет, вообще ничего нет, кроме верной дружины.

– Ладно, сначала надо отбить казну, всё остальное потом, – с этими словами комендант пошёл к князю, докладывать, что местонахождение серебра обнаружено.

Эрдвил аж из-за стола подпрыгнул, когда узнал новости. Возбуждённый, он стал кружить по горнице, хлопал себя по ляжкам и что-то бормотал себе под нос. Подскочив обратно к столу, он оторвал от зажаренного целиком гуся ножку, откусил кусок мяса и, поворачиваясь к Швентарагису, обрызгал того жиром.

– Ты понял? Понял, как надо делать? Каков хитрец, иметь заранее отстроенную крепость, чтобы в случае чего спрятать казну. Кто этот Савелий, ты узнал?

– Удалось выяснить, что он был сотником Рязанского князя, утащил всю его казну, а перед смертью Святославовича долго разговаривал с ним в детинце. – Это всё, что знал комендант от слуг.

– Так ему не привыкать князей обчищать?! Наверно, уже в привычку вошло? Возьмёшь пять десятков, нет, лучше сотню моей дружины! Хотя сотни будет для тебя многовато, да и лошади в лесу не нужны, оставишь здесь. А раз так, бери отряд этого, как его…Гвидона, надо ж кому-то грести на вёслах и вперёд под стрелы лезть, и своих псов. Ну и десяток Кейстуса, так уж и быть, отдаю. Как раз полсотни и наберёшь. Казну сразу сюда, и смотри, – Эрдвил буквально прожёг взглядом коменданта, будто слышал все его мысли, относительно серебра, – не перепутай ничего.

Почти четыре десятка закалённых в боях дружинников князя, двенадцать человек изменника Гвидона, Швентарагис с тройкой своих телохранителей разместились на четырёх самых больших судах, которые удалось найти. Среди этих кораблей был и бывший разбойничий струг. Продовольствие не брали, комендант рассчитывал подкормиться по дороге и пировать уже в захваченной крепости. По рассказам Егорки, лошади там гадят овсом, так как от изобилия корма не успевают переварить съеденное, а куры не могут ходить от обжорства. Всё это внушало оптимизм начинавшим голодать литвинам.

* * *

Все последующие дни мы отрабатывали варианты по обороне крепости. Возле задних ворот вкопали шипастые звёздочки, так, чтобы они торчали из земли на высоту указательного пальца. Рядом набурили отверстий, которые как минимум обеспечат вывих ноги и не позволят обойти стену по флангам. Если атакующие преодолевали бы полосу препятствий и оказывались бы во дворе, то сразу натыкались на стальные тросы, натянутые буквой «П» на уровне колен и шеи человека среднего роста. Освещать ночной бой должны были костры, два основных и два запасных. Для быстрого поджога возле сложенных смолистых деревьев были установлены банки с бензином и спички. Филимон, как ответственный за пожаробезопасность, потренировался на макете у берега и остался весьма доволен. Все мужчины, которые прибыли в крепость, были экипированы доспехом и вооружены, кроме Айно. Рыжебородый отказался от кольчуги, мотивируя тем, что это главный бой в его жизни, и драться он будет голый по пояс. Отряд Васьки Щуки тренировался в стрельбе весь день, с перерывами только на приём пищи, болтов загубили без счёта, но оно того стоило. Вообще, русский народ быстро осваивает малознакомое оружие, снайперов из грузчиков не вышло, но поддержать стрельбу по плотной массе противника были в состоянии. От клинкового оружия они отказались, отдавая предпочтение тяжёлой палице, напоминающей палку со стальным шаром на конце, утыканную короткими шипами. Я их привёз парочку, на пробу, и, как оказалось, не прогадал. Команда Пахома Ильича, уже имея боевой опыт, получив свой участок обороны, немного потренировалась с арбалетами и большую часть времени уделяла построению, образуя линию щитов. За медицинскую помощь отвечал повар-хазарин; бинты, мази, йод лежали у него в сумке через плечо. На подхвате у него был цыган. Он постоянно жил в конюшне и, кроме ножа с кнутом, никакого оружия не признавал, так и оставался сторожить лошадей, готовый по первому требованию прийти на помощь. Наконец настал тот час, когда на быстроходной байдарке к нам примчались Рыжий с Евстафием. Коммерсанты ездили договариваться с охотниками вверх по реке об увеличении поставок продовольствия, а заодно бесплатно раздавали стрелы, с просьбой потревожить незваных гостей, если такие вдруг появятся. Из расчёта пяток от дюжины оставить на личные нужды, а остальные пустить на дело. С их слов, три лодки с чужаками встали на ночёвку недалеко от Ковшар. Ожидать их следовало не раньше шести-восьми вечера, так как со слов нашего добровольного шпиона в ладьях сидят литвины, для которых река хороша с берега, к тому же с одной посудиной им явно не повезло. Основываясь на свежих данных разведки, мы провели с Савелием последний совет.

– Главное – отбить первый натиск, второй штурм всегда слабее. Литвины перегруппируются, возможно, попытаются сделать таран и проникнуть в крепость. Тут уж вся надежда на арбалетчиков, сидящих на вышке. Если будет совсем туго, вызывай меня по рации.

Мы пожали с сотником руки, Савелий отправился руководить обороной крепости, я же с Пелгуем отплывал на место засады.

Лодку спрятали в тридцати метрах от лежки, замаскировав ветками. При свете солнца не разглядеть, не говоря про вечер, а уж тем более за ночь можно не беспокоиться. Соорудив небольшой навес из маскировочной сетки, расстелили коврики, на которых собрались лежать, пообтёрлись и стали наблюдать. Прямо под нами начинался почти вертикальный откос яра, стрельба с балкона, иначе не назвать. Пока я немного задремал, Пелгуй очень внимательно рассматривал бинокль. Если с подзорной трубой ему уже приходилось знакомиться, то тут только запрет на любые разговоры сдерживал восторги радости. Так продолжалось с час.

– Дядя Лексей, а ночью будет в двойную трубу видно? – не выдержав любопытства, зуёк прошептал мне прямо в ухо.

Приложив указательный палец к губам, кивнул головой и проморгавшись проверил шкалу прицела. Ширина реки пятьдесят шесть метров, пуля летит триста метров без отклонения, стрельба почти в упор. Никаких поправок. Работая одиночными, можно перебить весь отряд литвинов, которые окажутся на берегу или в лодках, но это теоретически. На самом деле, вживую так не получится. Большинство успеет найти укрытие – и отлавливай их потом. Оптимально, конечно, спалить врагов ещё на подходе, но нечем. Второго «Шмеля» не было, а все мечты, что граната без запала. Пока было время, показал мальчику, как снаряжать патронами магазин. Зуёк попробовал повторить и вскоре научился.

– Как только я отложу пустой магазин в сторону, сразу засовывай в него эти стрелы. Понял? – так же, на ухо сказал Пелгую. Пострелёнок кивнул головой в ответ.

Как только стало вечереть, зуёк заметил караван из трёх лодок и плота. Одну из них смогли затащить на песчаную косу берега, вторую, поменьше, просто привязали к первой, а вместе с ней и плот сдрейфовал к берегу. Вот тут и начались сюрпризы, с одной лодки люди высаживаться не стали. Хитрый противник решил нанести удар с двух сторон: с берега через подземный ход и с воды, для подстраховки. Двенадцать человек, неплохо экипированных, вооружённых копьями и большими топорами, сидели в ладье и ждали сигнала. Высадившихся литвинов было не сосчитать, они заполонили своими телами всю опушку. Тут я заметил Егорку, его нетрудно было отличить от остальных, кольчуги были далеко не у всех, десять, может двенадцать, воинов имели такой дорогой доспех. Как у него не отобрали стальную рубаху, оставалось только догадываться, видимо, удалось втереться в доверие. Двое остались у лодок, остальные, кто высадился, без лишнего шума углубились в лес. Местность, по которой они пошли, мне была хорошо знакома, сам с Егором проходил этот маршрут два раза. Оставалось ждать сигнала Савелия, как только будут обнаружены литвины у крепости, мне необходимо было снять охрану у лодок. Правда, оставался неучтённый отряд головорезов, но без него моим ребятам будет легче справиться.

Стрелка часов неумолимо приближалась к двадцати двум. Началось. Трижды кто-то ухнул филином, и на лодке засуетились, стали разбирать вёсла. Зуёк засопел, а затвор винтовки дважды глухо лязгнул. Охрана стоянки упала на землю без звука, кричать с размозжённой головой пока еще не научились. Позиция на возвышенности, четыре с половиной метра от уровня реки, мишени – как на ладони. Чтобы промахнуться – надо постараться. Люди посыпались на дно лодки словно горох. Никакой пощады завоевателям! Вы пришли на Русскую землю грабить и убивать – получите той же монетой. Факел на ладье, пока его не выкинули в реку, на пару секунд осветил поле боя. Кто-то пытался закрыться щитом, кто-то падал на палубу, не видя противника, который бесшумно, непонятно чем лишал жизни воинов; самые опытные пытались выпрыгнуть из струга, но на берег живым выползти не удалось никому. Три минуты скоротечного боя, нет, бойни. Третий магазин опустел, Пелгуй подсунул мне под руку уже снаряжённый.

«Вот молодец, не растерялся», – подумал про себя.

На ладье вой, убиты не все, теперь началась работа палача. Пуля, способная пробить бронежилет, прошивает тела насквозь, только кровь, облачками пара, иногда вздымается над поверженным телом.

– Савелий. Приём, – пытаюсь связаться с сотником по рации.

– Алексий, они пошли в подземный лаз, как у тебя? – Звук в наушнике немного приглушен, но слышимость чёткая. Савелий на вышке, я же всего в километре от него.

– Чуть больше дюжины, к тебе пошли около трёх десятков. Береги людей.

Оставалось ждать, зуёк лихорадочно заталкивал патроны, иногда они выскальзывали, но ругать за это было нельзя. Он и так сосредоточен донельзя, старается. На его глазах, считай, перебили мужское население целой деревни, и мысли у него должны быть весьма разнообразные.

«Да, они враги, но всё же люди. Может, они заслуживали хотя бы перед смертью увидеть, кто их убил? Но они пришли ночью, а значит, хотели остаться незаметными. Значит, всё правильно. В жизни именно так должно быть, не делай того, чего бы ни хотел, чтоб сделали с тобой. Так говорил дед, рассказывая, что мир произошёл из яйца утки. Дядя Лексей эту утку пас, раз у него такое грозное оружие», – думал про себя Пел туй.

Швентарагис был больше хитрым, чем опытным командиром. Поставив себя на место Савелия, решил, что рязанский сотник имеет возможность ускользнуть, бросив в бой всех своих людей, прихватить серебро и уйти по воде. Поэтому перед началом операции и принял решение подстраховаться со стороны реки, отобрав в десант самых сильных и надёжных воинов. Выйдя непосредственно к подземному лазу, литвин осмотрел место. Сквозь деревья была видна стена крепости, очень странная, сделанная из деревянных квадратных щитов, ворота заперты, не видно ни души. Ещё бы, какой глупец будет нападать со стороны леса? Смоляне перехитрили сами себя, не учли, что литвин в лесу, как белка на дереве: захочет – спрячется, а захочет – покажется. По его команде пятеро опытных дружинников полезли в подземный ход. Егорка пытался пойти первым, чтоб показать, что к чему, но усатый литвин только покачал головой:

– Кольчугу сними, шум ни к чему.

– Не буду. Если у тебя брони нет, то не значит, что и у меня быть не должно, – огрызнулся Егор.

«Ну, ну, ненадолго», – сказал про себя «усач», мысленно примеряя железную рубаху на себя.

Егорка шёл предпоследним, усатый – замыкающим. Лаз высотой в полтора аршина, с арочными балками и плотно пригнанными жердями надёжно поддерживали свод. До крепостной стены ровно двадцать саженей, и двигаться можно только на четвереньках. Так гуськом и полезли, ориентируясь на первого, у которого был короткий факел. Вооружённые ножами убийцы вскоре оказались внутри крепости, сдвинув плетеную крышку люка, чтоб могла пролезть голова. Литвин затушил факел. Надо было время, чтобы глаза привыкли к темноте. Ближе к противоположной стене тлела оранжевыми углями огромная жаровня с покатой металлической крышей, у ворот, которые надо было открыть, стоял охранник. К счастью, он что-то пытался высмотреть через крохотное окошко-бойницу в лесу, и широкая спина являлась отличной мишенью. Вот только второй часовой, прислонившись спиной к колодцу, портил всю простоту замысла. Посему начать надо было с него. Перехватив нож поудобнее, литвин, не дыша, стал подкрадываться и чуть не вскрикнул от удачи. Склонив подбородок к груди, охранник спал.

«Богато живут, охранники в кольчугах, – подумал Свиртил, – я, княжий дружинник, не имею такого доспеха, а тут каждый засранец щеголяет в броне».

Луна периодически освещала двор крепости, редкие облака иногда закрывали её, но мишень была видна. Дождавшись, пока очередное облако даст тень, убийца бросился вперёд, зажал рот сторожа ладонью и резанул ножом по горлу. Раздался скрип железа по пластику. Свиртил не поверил своим глазам, предательский холодок пробежал по спине. Спящий охранник был мертвее мёртвого. Какая-то нечистая сила, кукла – а не человек. Манекен, который можно увидеть в магазине готовой одежды, был использован мною по прямому назначению. Какое-то движение за спиной прервало удивление литвина.

– A-а… тук.

Приглушённый вскрик и стук кистеня слились воедино. Свиртил не успел упасть, как чьи-то руки подхватили его, бережно укладывая на землю, рядом с колодцем. Он уже не чувствовал, как узкий шнурок вдруг внезапно обхватил ноги и резко стянул их. Спустя мгновение руки оказались за спиной, и стяжка обхватила запястья.

О сигнале, что можно вылезать, литвины не договаривались. Свиртил никогда не подводил. Люк сдвинулся, сползая в сторону, и литвины стали один за другим выползать из подземелья прямо в лапы Лося. Егорка избежал участи побывать в руках богатыря благодаря своей прыти, вернее сильному толчку сзади. Мстительный «усач» нарочно подтолкнул «казачка», не ведая, что тем самым спасает его. Расчёт был на то, что смолянин зашумел и его пришлось прирезать. Выскочивший вслед за Егором «усач» почуял неладное и попытался кувыркнуться через голову, удачно миновал Лося, но стукнулся головой в спину проводника. В это мгновение страшной силы удар по затылку лишил чувств, а вслед за этим и жизни.

– Это я, Егорка, – успел прошептать «казачок» и со всех сил бросился бежать к дому, как учили.

Савелий видел весь ход операции и остался доволен. Поскольку теперь предстоял бой, сотник спускался с вышки, освобождая место новгородским стрелкам. Кирьян и Семён заняли позицию. Евстафий как всегда устроился лучше всех, сидя на втором этаже дома, из окна мог вести прицельную стрельбу по ворвавшемуся во двор противнику. Все были готовы и ждали, когда ворота раскроются, приглашая штурмующих внутрь, поискать свою смерть. Пройдя возле казармы, сотник кивнул полуголому воину и остановился. То, что делал рыжебородый, напомнило Савелию древнейший ритуал, о котором он только слышал, но никогда не видел. Луна вновь осветила поле будущего боя, и теперь стало видно оружие Айно.

Полутораметровая рукоять топорища, защищенная стальными полосками, была посеребрена, широкая боевая часть лезвия подобно уходящему месяцу сужалась к обуху. Рыжебородый воин никому не показывал своего оружия, боевая часть была скрыта кожаным чехлом, и только сейчас острый глаз мог разглядеть нанесённый на железе рисунок, который сопутствует дамасской стали. Айно, полный спокойствия и величия, опёршись на огромный топор, смотрел в небо. Голый по пояс, с широким боевым поясом, доставшимся от деда, он пел песню. Древнейшая песнь последней битвы, славяне пели её, когда знали, что идут на смерть. После этой песни жизни для воина уже нет, он находится в промежуточном мире, между явью и правью. Слова стихов запоминались отрывками и говорились разными людьми. Немного их осталось, кто знал все слова наизусть, ещё меньше, кто не боялся повторить целиком.

«Жаль, такой воин, но это его выбор». – Савелий понял, что больше не сможет поговорить с Айно, и поспешил к воротам. Начиналась вторая фаза сражения.

За стеной в лесу Швентарагис давал последнее указание перед штурмом.

– Витовт, Кейстус, Любарт, как откроются ворота, вы со своими людьми вбегаете во двор и окружаете терем. Постарайтесь вышибить дверь. Гвидон, твои люди проходят к воротам у реки и не дают никому сбежать. Постарайтесь как можно больше взять живьём. Пора подавать знак!

Ворота распахнулись, в темноте было плохо видно, кто это сделал, да разве это важно? Литвины побежали вперёд, телохранители Швентарагиса остались на месте, впрочем, как и боярин Гвидон. Не добежав метров десяти до ворот, плотный строй запнулся и рассыпался, послышались вопли и многочисленные литвинские проклятья. Многие шипы нашли ступни атакующих, да и другие участки тела. Перед воротами образовалась куча тел, задние напирали на передних, те протыкали ноги, падали и не давали пройти вперёд. По этому скоплению дали залп из арбалетов. Швентарагис не взял ни одного лука, все достались десанту, отвечать было нечем. Более десяти человек остались лежать у ворот, пусть убито немного, но раненые в бой уже не пойдут. Витовт уцелел, от стрел уберёг щит, а торчащие из земли, как иголки у ежа, шипы не задели ноги. Вот и ворота, впереди дом, скорее туда. Не пройдя и пяти шагов, низкорослый Витовт рухнул на землю, стальной трос зажужжал как гитарная струна, подниматься стало страшно. Из всего десятка он уцелел один, рядом упали ещё три дружинника, через мгновение свалился Кейстус с двумя болтами в груди, не помогла и куртка с железяками, нашитыми на внутренней стороне, снятая с тевтонского рыцаря.

– Отходим, засада! – крикнул Любарт, сообразив, что дело оборачивается совсем не так, как было задумано.

Литвины побежали назад, по телам раненых и павших бойцов. Быстрее, к спасительному лесу, где за деревьями можно укрыться, передохнуть, не боясь смертоносных стрел. Тут и обнаружилось, что поле перед стенами усеяно волчьими ямами. Сработали, правда, всего две ловушки, но и этого было достаточно для смятия боевого духа.

Многим показалось, что они везде, и дисциплина рухнула. Первыми, кто драпанул к лодкам, стали выжившие люди Гвидона. Сам он остался только потому, что был окружён телохранителями родственника. Швентарагис на глаз прикинул потери. Двенадцать было убито, сколько ранено – не понятно, но некоторые уже перевязывают друг друга. Много, но не смертельно. Литвины были опытными воинами. Неудачи случались и раньше, надо просто немного обождать, перевести дух и с новыми силами броситься вперёд. Колючек, пробивающих ноги больше не будет, ну а стрелы, так на войне убивают. Тем более была надежда на успешную высадку десанта, время как раз подходило, и ворота до сих пор открыты. Сейчас начнётся резня.

– Вперёд, за мной! – прокричал Швентарагис, увлекая оставшихся воинов в атаку.

Бах! Ворота захлопнулись если не перед носом нападающих, то совсем рядом. И снова волна откатывается назад, оставляя убитых и раненых. Десанта с реки не слышно, помощи ждать неоткуда. Ещё шестеро легли у ворот и, судя по всему, навсегда. Способных держать оружие осталось меньше четверти отряда. «Хоть волком вой», – думал про себя литвин. И вой раздался, да такой, что в ушах стало звенеть. Ворота крепости распахнулись, внутри зажглись костры, причём как-то сразу и очень ярко. В воротах стоял голый по пояс воин, держа в руке боевой топор.

– Я Айно! Вызываю тебя пёс Швентарагис на поединок! Бой до смерти!

Литвина передёрнуло от услышанного имени. Именно им когда-то пугала его несостоявшаяся младшая жена, проклиная перед смертью. При других обстоятельствах Швентарагис наплевал бы на этот вызов. Он не был трусом и без особого труда мог бы выйти победителем в схватке с двумя-тремя своими лучшими воинами, тем более, сейчас, когда злость от неудач только удвоила силы. Настал тот момент, когда своей удалью можно поднять боевой дух всей дружины для решающей атаки. Поединок был наилучшим выходом. Отбросив щит, который не защитит от удара двуручного топора, Швентарагис вышел на освещённый участок перед воротами. Стрелы никто не пускал, стояла тишина, даже раненые перестали скулить.

И тут он обратил внимание, насколько хорошо вооружён противник, все в броне, стальные закруглённые шлемы, почти у каждого щит, в руках топор, меч или шестопёр. Его ещё не оставляла мысль, что десант, наверное, заплутал и вот-вот начнётся атака. Он не понимал, что для него уже всё кончено, пора было думать о смерти, а не о том, как выжить. Один из телохранителей передал командиру другую секиру, с более длинной рукоятью и выслушал последнее наставление.

– Как только я подрублю ему ноги, сразу врывайтесь в крепость, – сквозь зубы, так, чтоб больше никто не услышал.

Айно не волновал бой у ворот, он видел, как тренируются люди странного Алексия, как отдаёт приказы брат по вере Савелий, насколько сплочённо строят стену щитов новгородцы. После обряда исполнения песни многое открылось рыжебородому воину, он знал, что всё будет в порядке, не знал только, как закончится поединок. Результат суда богов неизвестен никому. Перед глазами стояли его жена и годовалый сын, скоро, совсем скоро они увидятся снова. Тяжёлое дыхание противника размыло видение. Кровник был в кольчуге и шлеме, топор по размеру почти не уступал топору деда, двигался немного тяжеловато, но умело. Немудрено, плохой воин не смог бы убить его жену, которая сама стоила двоих.

– Хах! – Швентарагис не вытерпел и с криком нанёс удар первым, наискосок, чтобы обратным движением ударить по ногам.

Айно отскочил и выбросил топор вперёд, удерживая одной рукой. Приём очень сложный, так как требует недюжинной силы руки. Дед рассказывал внуку, что после такого броска соперник пытается сбить удар влево или вправо и нанести встречный. Это тот редчайший случай, когда на топорах можно фехтовать. Сильная рука может выдержать сбивающий удар, главное не бояться и послать корпус вперёд. Топор, скользя по топорищу противника, срезает пальцы, а если повезёт, то и ладонь. Любимый приём был отработан до автоматизма.

– Как же ты смог зарубить мою жену? – Айно смотрел на безрукого Швентарагиса, пытавшегося пережать культю, перехватил топор двумя руками и разрубил лицо негодяя пополам, через полумаску шлема, вонзая сталь до самой груди.

Литвины ахнули, но не дрогнули. Бой длился секунды, и их рубаку-командира поймали на какой-то ловкий финт. Любарт повёл оставшихся в живых воинов в атаку. Айно, до этого абсолютно спокойный, вдруг преобразился, медвежий рык вырвался из его горла, топор совершил полукруг, срезая чью-то голову, рассёк грудину другому. Мгновение, и стальной полумесяц возвращается обратно. Снова упали двое. Один бился против десяти, Кирьян с Семёном выстрелами из арбалетов прикрыли фланги, литвины отпрянули и, сомкнув ряды, бросились на Айно, стараясь смять его щитами. Рыжебородый рубанул по ногам, свалил ещё двоих, но голый торс уже заливался кровью, в левой руке торчал нож, бок, чуть выше боевого пояса, был разрублен, а Айно всё стоял, внушая страх врагу одним своим видом.

Савелий не вытерпел, нарушив просьбу Алексия не покидать стен крепости, он рванулся вперёд, на помощь Айно. Литвины побежали, последним, кого забрал с собой Айно, был Любарт. Топор увяз в теле десятника, а сил его вытащить уже не было.

Бегство возглавлял Гвидон, так и не обнаживший свой меч ни разу. Бежали, как кабаны, загнанные на охоте, не разбирая мелких деревьев, напролом. О раненых никто не думал, свою б шкуру спасти. Призрак непобедимого воина с топором стоял перед глазами, казалось, что он бежит сзади, и вот-вот кровавая секира опустится на голову, разрубая напополам, как спелую тыкву.

Обратно не вернулся ни один литвин, парочка наёмников Гвидона, драпанувших в начале боя, возвращаться в Смоленск тоже не стала. Какой смысл, если обещанного серебра не видать, как своих ушей. Живот спасли, и то хорошо. Так и слонялись они по дремучим лесам, пока не вышли к передовому отряду Ярослава, описав события таким образом, что выходили они белыми и пушистыми.

Раненым литвинам оказали медицинскую помощь. Выжили в основном те, кто проколол ноги при первом штурме и сумел отползти к лесу. Витовт, не получившии ни одной царапины, рассказывал все, что знал, а не знал – выдумывал. У меня создавалось впечатление, что спроси у него теорему Ферма, – Витовт и тут выкрутится. Тем не менее, основное было понятно – армия оккупантов голодает и вскоре покинет город, подпалив его в отместку.

Вечером мы справляли тризну по Айно. Герой, сумевший в одиночку переломить ход сражения, спасший множество жизней ценой своей, заслуживал самых пышных похорон. Тело, облачённое в полный доспех, положили на трофейную ладью. Класть топор рядом с героем запретил коробейник, на правах родича. Это оружие рода, секира будет служить дальше, как до этого служила сотни лет предкам Айно. Никто спорить не стал, не тот случай.

Лодку вывели на середину реки, Савелий поджог обмотанную просмоленной паклей стрелу и выстрелил навесом в её сторону. Из неё сначала заструился дымок, перерастая в небольшое пламя, ещё мгновение – она вся была охвачена огнём. Дрейфуя по реке, ладья отправилась вниз по течению в свой последний путь. Душа Айно ещё сорок дней будет находиться между мирами, пока не попадёт в Ирий – такова цена подвига.

12. Освобождение Смоленска

Эрдвил послал гонца в сторону крепости, куда почти чуть больше седмицы назад ушёл Швентарагис. Вышли все возможные сроки ожидания, пусть два дня переход туда и три обратно, день на отдых после боя, а остальное время? Гонец, а теперь уже и лазутчик, на лодке рыбака Якова дошёл до крепости, где обозрел совершенную идиллию, при которой разутые мужики, сидя в одних портах на досках причала, удили рыбу. Никаких следов боя; а самое главное – четверо дружинников князя сидят у стены в странных одёжках, похожих на халаты самаркандцев, и считают ворон. Пристав к пристани, Яков попросил продать немного хлеба за шкуру лисы и, оставив литвина на лодке, поднялся наверх, к самым воротам. Вскоре к воде прошли несколько девочек с корзинками, полными грибов, а потом показалась четвёрка лошадей, которых стали купать. Спустя полчаса Яков вернулся обратно с мешком продуктов.

– Они там что, грибы собирают? – орал князь на своего гонца.

Сбывались самые худшие мысли Эрдвила. Швентарагис, овладев казной, сумел как-то договориться с дружиной и теперь сидит в замке, наплевав на своего господина.

– Кому же можно доверять? – на всю горницу высказался князь.

Взмыленный литвин стоял молча, давать советы – себе дороже. Эрдвил был на грани бешенства. Про грибы гонец не рассказывал, но перечить князю не стал.

– Отправляйся обратно, передай этому ублюдку Швентарагису, что если через пять дней его здесь не будет с казной, то я сам приду за ним и утоплю своими же руками!

Гонец вылетел из светлицы, чуть не споткнулся и побежал к реке, в надежде отыскать приветливого рыбака, который перед поездкой даже угостил печеной рыбой. На его счастье, рыбак сидел у своей лодки, неспешно перебирая сеть, больше для вида, нежели с целью заштопать порванные ячейки. Торопиться тому некуда, жена и семья брата накормлены и ни в чём не испытывают недостатка. Дети пристроены, то, что Бог не дал сына, так это поправимо. Про запас отложена целая гривна серебра, скоро корову можно будет купить, не на одной же рыбе жить. Судьба улыбнулась простому смолянину, когда он встретил новгородского купца Пахома Ильича. А тот свёл его с новым знакомым, Лексеем, вот тут счастье и попёрло. Подумаешь, что теперь ему больше приходится работать речным извозчиком, чем ловить рыбу – главное результат. За эти рейсы, которые рыбак будет совершать в эти дни, Лексей пообещал новую лодку. Он даже видел её, одному на ней трудновато придётся, но вдвоём с братом – в самый раз.

– Яков, как хорошо, что ты ещё здесь. Надо обратно, к той крепости, откуда сегодня приплыли, – Гонец говорил, через слово вдыхая воздух, расстояние от детинца до реки приличное, попробуй пробеги, если привык ездить на лошади.

– Так вечереет уже, неужто в ночь пойдём? – Рыбак изобразил недоумение на лице, даже руками развёл, показывая дырявую сеть.

– Ты что, хочешь, чтобы тебя князь приказал утопить вместе с твоей лодкой? Живо собирайся.

Последние два слова были сказаны мягко, пока они плавали к крепости, за это время успели немного сдружиться. Рыбак бы с удовольствием спихнул литвина по пути в реку, но Лексей просил беречь наблюдателя и, если надо, даже привлекать брата. Похоже, вторая пара рук на вёслах будет необходима.

* * *

Демонстративное появление пленных литвинов в госпитальных халатах со шлёпанцами было не случайно. На следующую ночь после тризны большая часть раненых попыталась бежать. По доброте душевной, после оказания им медицинской помощи, дабы те не испытывали неудобств, поставил для увечных палатку подальше от казармы у забора, со стороны леса. Вот и поплатился: ночью, перегрызя верёвки, те, кто мог кое-как ходить, дали драпу. Не учли они одного: что с вышки в прибор ночного видения всё прекрасно видно. Двое из бежавших так и успокоились, прибитые арбалетными болтами на воротах, провисев до самого утра в назидание остальным. В стрельбе отличились Кирьян с Семёном. Во время их вахты происходил побег. Вообще, команда Пахома Ильича стала напоминать небольшую дружину какого-нибудь мелкого князька, по оснащённости переплёвывая любую баронскую западных стран того времени. После этого случая в голове возник план, как можно использовать пленных. Потеря большого отряда не могла пройти незамеченной, литвины наверняка будут искать своих. Тем более, что в деле замешаны большие деньги, и рано или поздно возникнит вопрос: а не соблазнились ли люди? Как бы верны ни были воины раньше, лояльность пропавшего отряда будет явно под вопросом. Вот и стали прогуливаться раненые в нездешней одежде, чтобы быть более заметными тому, кто с реки или ещё откуда-нибудь, будет наблюдать за крепостью. А для контроля этого процесса был приглашён рыбак, курсирующий на постоянной основе между городом и нами. Во время обострения продовольственного кризиса все смоленские рыбаки были вынуждены сотрудничать с оккупантами, но не все знали короткий путь к новопостроенной крепостице.

Живинбуд дремал всю дорогу, на лодке укачивало, ему хотелось поскорее попасть домой, не в проклятый детинец, где сидел князь, а в свою родную деревню, откуда по глупости попал сначала в воинский обоз, а затем, ловко наколов на косу какого-то немца, был примечен дружинником и стал служить на посылках. Нельзя сказать, что сложившееся положение дел было в тягость, просто ностальгия, по привычному для него укладу жизни брала своё.

– Просыпайся, Живинбуд, крепость под носом. – Яков будил своего пассажира, брызгая на того водой.

– А, что? Уже? Ох, только глаза прикрыл, да когда ж это всё кончится? – Литвин нехотя вылез из лодки, растирая затёкшую руку.

Дойдя до ворот, аккуратно постучал, как ни странно – открыли. В воротах стоял бородатый здоровяк, широченный в плечах, в гамбензоне, усиленном кольчужным полотном, и почему-то в чёрных сапогах. Крашеная юфтевая обувь стоила дорого, даже простые сапоги надевали только по праздникам, но день сегодня обычный и это смутило. Литвин оглянулся по сторонам, снял шапку и попросил проводить к Швентарагису.

– От князя я, гонец, – произнёс сиплым голосом Живинбуд.

– От Лександра, что ли? Занесло тебя, однако. Постой где-нибудь, я доложу. – Здоровяк посмотрел на гонца сверху вниз, покачал головой и повёл к большому терему.

Литвин недоумевал, какой такой Лександр, неужели за ночь князь сменил имя? А может, уже и в самом деле новый князь, что делать-то?

– Я тута обожду. – Литвин показал на лавочку у колодца.

Было раннее утро, многие ещё спали, людей во дворе не было. От колодца к двери терема вела аккуратная дорожка, уложенная ровным камнем, Живинбуд даже пальцем потрогал плитку, настолько было интересно. Вскоре из терема вышел тот же здоровяк, который встречал литвина.

– Поди не жрамши совсем? – спросил у гонца.

Живинбуд охотно закивал головой, последний раз есть приходилось только вчера, да и то один раз. Бородатый сходил в соседнюю избу с кирпичной трубой, пошукал там что-то и вернулся с крынкой кваса, тремя перепелиными яйцами и большим куском пирога.

– Ты это, не сори тута, крошки за собой приберёшь. Понял? – Здоровяк передал еду, кусок белого полотна и стал ждать, пока гость поест.

Живинбуд постучал по яйцу ногтем, разбил скорлупу и попытался выпить содержимое, не тут-то было – яйца были варёные. Недолго думая литвин слопал яйца целиком со скорлупой. Как только последние капли кваса были выпиты, из двери терема вышел воин в богатой одежде. На руке, придерживающей меч, перстень с красным камнем, во второй толстая золотая цепь, вращающаяся на указательном пальце. Цепочка раскручивалась и наконец соскользнула с пальца и, совершив короткий полёт, упала в не закрытый крышкой колодец.

– Ну что там? – Савелий не выказал ни чуточку сожаления, что дорогая вещица ухнула в криницу, возможно навсегда.

– Князь просил передать Швентарагису, что ждёт его уже через три дня у себя, вместе с казной. Иначе грозился утопить, – на одном дыхании произнёс Живинбуд.

– Ха, ха, ха… передай своему, этому, который тебя послал, что у Швентарагиса теперь другой князь. – Сотник так рассмеялся над своей шуткой, что вызвал улыбку у всех, кто его слышал.

Литвин поклонился, поставил на лавку пустую крынку, сложил льняную салфетку и поспешил к лодке, скорее от этого странного места, где разбрасываются драгоценностями, смеются при этом, и если б не часовня с золотой крышей, то вообще не понятно, как назвать эту крепость.

Яков в это время рассматривал свою будущую лодку, прикидывая, сколько рыбы влезет в трюм и как будут завидовать соседские рыбаки, а его родичи – гордиться им.

– Яков, ради всех святых, отвези меня обратно. – Живинбуд бежал по причалу и на секунду остановился. А вот и ладьи, на которых отправлялся отряд. Швентарагис явно переметнулся к другому князю.

К вечеру, после того как рыбак с Яковом прибыли в город, в Смоленске исчезли почти все лодки, остались только три, никуда не годные ладьи, способные совершить плавание только в один конец. Произошло это настолько внезапно, что никто и не заметил. А ночью началось повальное дезертирство. Из города бежали парами, десятками и даже целыми отрядами. Кто-то распространил слух, что ближник Эрдвила предал князя и, украв всё серебро, отправился обратно. Но не просто так, а расположившись в семидесяти верстах на западе от Смоленска, собирает новое войско и готов платить. Наёмники сначала не верили, даже смеялись над этим при начальстве, а сами потихоньку собирали пожитки. В итоге, количество пехотинцев сократилось до тысячи. Некоторых нерасторопных прилюдно казнили, но динамика не исчезла, рать Эрдвила таяла на глазах как сахар в кипятке.

Одновременно со всеми событиями в столице на месте высадки Швентарагиса, возле поляны кипела работа: шестеро мужчин с пилами и топорами делали замысловатую деревянную конструкцию из дуба, названную впоследствии «ёж». Ладья Пахома Ильича, зацепив канатом одно из готовых сооружений, тянула его в реку, делая четырёхметровую глубину фарватера непроходимой для тяжелогруженых судов. Якорь, сделанный из двух мешков с цементом, вперемежку с камнями, надёжно опускал «ежа» на дно реки. Полтора локтя чистой воды рыбацкая лодка пройдёт, а гружёная ладья – уже нет.

* * *

Иннокентий был вызван к великому князю на следующий день, как его доставили в расположение ставки. Ярослав проигнорировал письмо, словно потеря города была запланирована. Он мог осадить Смоленск, сил было достаточно, но долгую осаду, как высказались воеводы, держать возможности не было. В просторном шатре, примостившись на краю сундука, Иннокентий показывал на пергаментной карте Смоленского княжества место, где стоит маленькая крепость. Со слов Ермогена, в ней сидели друзья, а отнюдь не враги, как раньше думал священник. Опять же, опираясь на его данные, мешков с продуктами и корзин с ячменём там скопилось так много, что стоят под открытым небом, а не спрятаны в ямах. На память Иннокентий не жаловался, и хорошо запомнил слова настоятеля: «Единственная наша надежда – этот Алексий из Никеи, остальные предатели. Не зря Герман прислал его сюда». Епископ разрешил использовать тайного «союзника», если совсем будет плохо. Именно такой момент, как посчитал Иннокентий, и настал. Войско князя начало испытывать сложности с продовольствием, и любое отклонение от заданного маршрута только усугубляло сложившееся шаткое равновесие в логистике снабжения, когда войско ещё не голодает, но уже и не сыто.

– Мы выйдем к этой крепости и станем в трёх верстах от неё, – принял решение Ярослав. – Отсюда до Смоленска рукой подать, четыре пеших перехода. Там точно есть продовольствие?

– Да, великий князь, здесь как раз проходит просека, – Иннокентий ногтем показал на пергаменте возможное расположение дороги, – ведущая к Смоленско-Мстиславльскому тракту, а припасы должны быть.

На пятый день ускоренного марша конница Ярослава вышла к конечной точке маршрута. Разъезд захватил дезертиров боярина Гвидона, которые поведали о бое у стен крепости. Сомнений в лояльности гарнизона Алексия больше не было. Удивляло только количество защитников – без числа.

* * *

Эрдвил сам возглавил карательную экспедицию. Боярин Клоп, неплохо знавший местность вокруг города, указал самый оптимальный маршрут, по которому можно было выйти к мятежному Швентарагису. В том, что бывший комендант стал предателем, сомнений у князя не было. Особенно поразил его рассказ гонца о золотой цепочке, которую, выражаясь современным языком, спустили в водопровод.

– Это ж сколько добра там лежит? – спросил сам у себя в разговоре с гонцом князь.

– Сколько там серебра – то мне не ведомо, а вот, крыша на церкви там золотая и даже сторож у ворот в сапогах ходит, – докладывал Живинбуд.

– При чём тут сапоги? – удивлённо спросил князь, опустил взгляд на свою обувь и спрятал ноги, обутые в коровьи карбатины, под лавку. Тема сразу была закрыта.

Две сотни наёмников оставались гарнизоном в Смоленске и готовились к отправке награбленного обоза. Сто дружинников следовали тремя ладьями вместе с князем. Почти четыреста пехотинцев с остатками кавалерии направлялись по обходной дороге по направлению к Погоновичам, где и должны были соединиться с Эрдвилом. Более глупого распыления сил придумать было невозможно. Тут главную роль играло серебро, Эрдвил надеялся, что Швентарагис образумится и сдастся на милость князя. Тогда казну с остатками верной дружины можно безопасно вывезти к месту сбора, мятежника казнить и сразу уходить домой. И чем скорее это сделать, тем лучше. В городе уже свирепствовал голод, а там недалеко и до бунта.

Руки Якова ныли от постоянной работы за вёслами. Рыбацкая лодка под командованием Живинбуда шла впереди каравана. Три большие грузовые баржи, перевозившие раньше скот, следовали в кильватере рыбака. Ими управляли наёмники балтийцы, имевшие кое-какие навыки в судовождении. Наконец-то подул долгожданный ветер, небо стало затягивать тучами, видимость снизилась, да и до дождика было недалеко.

– Живинбуд, ставим парус, в такую погоду нельзя полагаться на вёсла, – предложил Яков.

Литвину до чёртиков надоело плестись по реке, тем более что на ладьях балтийцы уже стали суетиться, пытаясь воплотить в жизнь предложение рыбака. До места масштабной катастрофы оставалось не более версты.

В это время Савелий руководил постановкой противопехотных ежей на подступах крепости со стороны реки. Высадиться на берег иначе как с причала теперь стало невозможно. Дорогу к воротам прикрывали два тяжёлых арбалета, способных своим снарядом прошить насквозь воина в тяжёлом доспехе. Причём на расстоянии восьмидесяти шагов не спасал и щит. Когда последний кол был вбит в песчаный бережок, слегка омываемой водой, и Лось топором заострил конец, с наблюдательной вышки раздался голос:

– Савелий, ладья со стягом, справа по реке. Идёт к нам.

Велимир наблюдал в бинокль, как ладья Ярослава приближается к пристани. Князь Владимиро-Суздальской земли с тридцатью телохранителями изволил навестить крепость. Земля, на которой стояло фортификационное сооружение, принадлежала его ставленнику, де-юре. Фактически княжеством управлял уже сам Ярослав, и поэтому, когда судно подходило к причалу, на грозные башенки с бойницами он поглядывал как на свою собственность. Инцидент со Смоленском в его понимании был событием временным. Литвины просто опередили князя на две недели. Скорее всего, чьё-то упущение и чей-то успех в разведке. Слишком много совпадений было со смертью старого князя Смоленска, и к некоторым из них Ярослав однозначно был причастен.

Внука Юрия Долгорукого, о чём известил глашатый с ладьи, встречали на пристани, указав рукою в сторону открытых настежь ворот. Хлеба с солью не было, Елена в окружении девочек ждала у двери в доме, держа хрустальную вазу, наполненную вином. Иннокентий по дороге рассказал Ярославу все сплетни, которые касались обитателей крепости, не упомянув только одного – схожесть Савелия с древними князьями Смоленска. Плох тот игрок, который раскрывает все свои карты, а церковь никогда не играла плохо. Осушив вазу с вином, слащаво посмотрев на Елену, гость по-хозяйски зашёл в «терем». Задерживаться здесь не имело смысла, так, слегка удовлетворить любопытство. Бегло осмотрев внутреннее убранство отметив про себя полное отсутствие висящего на стенах оружия, закопченного потолка и привычных, крохотных оконцев-бойниц, князь грузно поднялся на второй этаж, в светлицу. Тут Ярослава обуяло любопытство: слишком мудрёно, со встроенным очагом, огороженным кованой решеткой, была сделана печь, огромный ковёр с изображением бордовых цветов, окаймлённых замысловатым орнаментом, на полу, кресла – под стать трону и свисающий с потолка на мощной цепи светильник из бронзы. Помимо множества свеч, на светильнике были закреплены куски хрусталя, для чего они были нужны, князь не понял, но именно они ему понравились больше всего. Подойдя к столу, Ярослав заметил искусно нарисованную карту, на которой была отмечена крепость с рекой, близлежащий лес и жирный крестик с черепом, подрисованный фиолетовым карандашом. Задержавшись взглядом на рисунке, князь ткнул пальцем на череп и поинтересовался, что бы это означало. Выслушав план операции по поимке литвинского предводителя, Ярослав криво усмехнулся, встал из-за стола, сделал знак одному из своих воинов, и тот побежал на ладью.

– Немедленно отправляемся на поляну, хочу всё видеть сам своими глазами.

Рязанец не любил Ярослава, он вообще не любил князей, которые не пришли на помощь его городу, когда того требовал долг русской крови. Посмотрев на властителя с долей презрения, Савелий возразил:

– Великий князь, у нас всего четыре лошади, и лесом на них не пройти. Плыть до места засады на ладье нельзя – выдадим себя.

– Сотник, не много ли на себя берёшь? – Князь не терпел, когда ему перечили.

– Пару дней назад мы уничтожили отряд литвинов, их была сотня, а у нас погиб всего один.

Савелий встал перед Ярославом, не давая тому выйти к двери напрямик, можно только обойти.

– Вот как? Тогда пойдём своими ногами, а ежели боишься, то дай проводника, пусть дойдёт с нами до места. – Ярослав прошёл мимо сотника, слегка оттолкнув его плечом. Безусловно, это был вызов, но сразиться с князем сотнику никто бы не позволил.

– Никто не проведёт вас без моего ведома, – Савелий говорил в спину уходящего князя, и если б не вмешательство Иннокентия, то история Руси могла бы пойти совсем по иному маршруту.

– С ума спятили? Православные! Враг под носом, а вы спор пустяшный устроили, – священник буквально бросился между князем и Савелием, – гордыню свою усмирить не можете?

– Княжью дружину проведут, – сухо сказал Савелий под одобрительный взгляд Иннокентия.

О подходе лодок с воинами нас снова предупредил коробейник. Оно понятно, его благополучие напрямую зависит от нашего, и мы в стороне не остаёмся, благодарим каждый раз. К тому же я наконец выяснил, каким образом работает разведка коммерсанта. Стоит на Верхнем Соже кому-то появиться, как вниз по реке идёт весточка. Отработана эта схема веками, а коробейник тесно связан со старостами поселений, которые и делятся с ним полученной информацией, так как имеют в бизнесе долю. Вот и получилось, что мы с Пелгуем вновь разместились на месте нашей бывшей лежки. Задача стояла одна – спасти Якова. Рыбака просто убьют, как проводника, выведшего отряд на засаду. По плану его лодка пройдёт препятствие, проскользнёт мимо поляны и, не снижая скорости, пойдёт к самой крепости, как мы условились ранее. Поворот скроет её, а идущие следом ладьи напорются на «ежи» и, возможно, затонут. В случае если враг проскочит, Яков должен плыть далее, до второго поворота, впритирку к берегу, бросить лодку и спасаться самостоятельно.

Начал накрапывать дождик, небо полностью затянуло тучами, навес защищал от дождя, но всё чаще редкие капли проникали сквозь сетку, доставляя неудобства. Наконец-то показалась лодка рыбака, ещё десять минут назад я стал думать, что наша затея провалилась и литвины не появятся, никогда.

– Дядя Лексей, вон Яков, а с ним гонец, который приходил к дяде Савелию. – Пелгуй смотрел в бинокль, рассказывая всё, что творится справа от меня.

Моё же внимание привлёк отряд незнакомых воинов, прячущихся в лесу, возле поляны. Среди них выделялись несколько человек в очень дорогих доспехах. Панцири, покрытые золотом, приходилось видеть только в музее, под стеклом, а тут вживую, на людях.

Наблюдая за лесом, чуть не пропустил самый интересный момент, головная ладья на полном ходу вдруг резко встала, скрипя и содрогаясь, прошла по инерции полметра, нос чуть зарылся в воду, корма приподнялась, и люди на ней посыпались кто куда. Всё это сопровождалось треском ломающегося дерева и испуганными криками. Фонтан воды выплеснулся из разбитого днища. Через несколько секунд тонущая ладья получила удар в борт идущей за ней посудины. Доски обшивки лопнули, корабль просто развалился как карточный домик. Третье судно успело отвернуть, но через мгновение повторило судьбу первого собрата. Шли б на вёслах, успели бы затабанить, а так… В итоге, из трёх кораблей на плаву остался один, и то ненадолго. Старая баржа дала течь, люди стали выпрыгивать с тонущего корабля, счастливчики, умевшие плавать, выбирались на берег, остальные поступали в распоряжение водяного.

Живинбуд, видя трагедию, постигшую князя, сначала схватился за нож, но потом передумал, чем спас себе жизнь. Вот тут начался триумф Ярослава. Около сотни воинов высыпали на прибрежную косу, окружая выплывших. Князь, приплывший на одной ладье в крепость, подстраховался, переправив сотню дружинников на плотах. Десант обошёл крепость со стороны леса и ожидал сигнала от князя в случае непредвиденных обстоятельств. Причём сделано было так скрытно, что караульный на вышке не заметил манёвра. Благодаря столь стремительному окружению, литвины не оказали сопротивления. Результат этого боя был понятен всем, и Эрдвил передал свой меч одному из бояр Ярослава, после чего в сопровождении свиты из трёх человек о чём-то болтал с князем.

Смоленский набег литвинов, длившийся три с половиной недели, был завершён. Владимиро-Суздальскому князю оставалось разогнать наёмников, оставшихся в городе, после чего начать запланированный поход в Литовские земли. Боеспособной армии у литвинов больше не было; кто конкретно насоветовал Эрдвилу пуститься в смоленскую авантюру, до сих пор не понятно. В плен попало больше сотни литвинов. За день до событий на реке отряд пехотинцев, шедший обходной дорогой, напоролся на основные войска Ярослава и рассеялся в лесах после короткого столкновения. Была ли то хорошо спланированная кампания или простая удача, судить не берусь. Однако не стоит забывать тот момент, что Ярослав с лёгкостью подставил один из своих городов, для того чтобы вершить большую политику.

Конфисковав все наши ладьи для перевоза войск и пленных литвинов, попутно не забыв освободить амбар от всего продовольствия, князь убыл в расположение своего лагеря. Ни спасибо, ни до свидания. О том, что не мешало бы поделиться добычей – вообще ни слова. Настроение в крепости было препаршивейшее, днём вернулся Пахом Ильич, таща на буксире наш бывший разбойничий струг и большую лодку, которую пообещали рыбаку, остальное осталось за князем.

– Поганый человек, этот Ярослав. Новгородцы его вообще ненавидят. – Ильич рассказывал, каким образом их отпустили из воинского лагеря князя. Выходило, что нам оказали величайшую милость, позволяя забрать своё имущество.

– Что ещё слышно, Пахом Ильич? – интересовался я у купца. Пролежавшие в засаде всю ночь, я и Пелгуй были не в курсе событий. Показывать моторную лодку большому отряду вооружённых людей было бы глупо. Так и оставались, пока Савелий не вызвал по рации, сообщив, что гости уехали.

– Да в лагере, почитай, сотни три всего воинов и было, давно уже ушли все, в сторону города. – Пахом рассказывал, не забывая шустро работать ложкой, Степанида готовила новомодный борщ, на аромат которого прибегали даже лесные звери.

– А полон, с ним что?

– А что с ним будет, отдадут за выкуп, а если гривен не соберут, то Ярослав их к себе в войско переманит. – Новгородец закончил обедать, вытер рот и ложку платком, сложил в специальную сумочку на поясе и уставился на нас с Савелием. Ещё пару месяцев назад рот был бы вытерт рукавом, но, подсмотрев за мной, Ильич перенял правила хорошего тона.

Информация купца подобно пророщенному зерну упала на благодатную почву. У нас оставались четверо раненых литвин, которые могли ходить только с помощью костыля. Мазь Вишневского творила чудеса, хазарин докладывал, что ещё пару дней и рогульки можно отдать на дрова. Я планировал привлечь их в отряд и даже обсуждал этот вопрос с сотником, правда, вскользь, без конкретики.

– Савелий, может, и нам попытаться переманить пленных в отряд?

– Свиртил согласится, у него кроме халата ничего нет, за остальных не знаю, надо поговорить.

Сотнику предложение понравилось, увеличение войска за счёт рекрутов из пленных было обычной практикой в те времена. Этому помешать могли только две причины: пленному было, что терять дома, либо долг перед Родиной перевешивал все заманчивые предложения. Говорили с каждым по отдельности, показывали обмундирование, которое будет передано в случае перехода, денежное вознаграждение и кандалы в случае отказа. Пахом Ильич нарочно, стоя возле палатки с ранеными, громко рассказывал о том, что у него есть покупатель на пленников из далёких жарких стран, где нет лесов, зато песок в изобилии.

Не знаю, что заставило раненых согласиться вступить в наше воинство, то ли рассказ о пленении их князя, у которого нет серебра, чтобы выкупиться самому, то ли сверкающие кольчуги, но результат был достигнут. Ненависти к своим бывшим врагам раненые не испытывали, тем более, что родственные связи между западной частью Руси и литвинами были достаточно широки. Как потом выяснилось, бабка Велимира приходилась сестрой бабке Радивила, тот, в свою очередь, был двоюродным братом Подейко, взявшим в жёны какую-то родственницу Лося. В итоге наш отряд пополнился пятью новыми бойцами.

Следующие сутки мы разбирали завал на реке. «Ежи» и затонувшие ладьи полностью перекрыли фарватер. Ладья новгородца, как локомотив, стаскивала остовы разбитых кораблей с освобождённых от якорей дубовых брёвен. И тут нас ожидала немалая удача. Путешествия литвинов по Верхнему Сожу не прошли даром, награбили они прилично. Как потом выяснилось, несколько усадеб откупились серебром, а несколько подверглись жестокому грабежу. Работа нашлась и для похоронной команды, около тридцати утопленников были подняты со дна реки. Их похоронили в одной могиле, возле полянки, где уже покоились люди Швентарагиса. Насыпав общий курган, ребята Васьки Щуки сколотили крест из досок разбитых судов. С тех пор то место и называется – Литовский курган.

В том, что Смоленск вот-вот будет освобождён, сомнений не было. Последний погибший солдат нашей войны у крепости был похоронен, пора было думать о живых. На ладью Пахома грузили не зеркала и ткани, грузили нечто более важное для настоящего момента – хлеб.

Ильич уже давно не задавал вопросов, откуда берутся все товары и продукты. Столько вынуть из тайников невозможно, да и сохранность их всегда удивляла. А качество? Взять ту же муку, что и через сито просеивать не нужно, настолько хороший помол. И почему вместо неприхотливой славянской репы отдаётся предпочтение латинской капусте? Мысли крутились в голове, отказывая в правдивом ответе. Но в этот раз, видя свежеиспеченные караваи – а печь с утра ещё не топили – купец решился.

– Лексей, от лукавого или от Бога? – Пахом разломил свежий хлеб.

– А ты как думаешь, Ильич? – Говорить правду не хотелось, врать – и того больше.

«Думаю второе, ибо людей накормить хочешь, не требуя платы», – подумал про себя новгородец, хрустнул поджаренной корочкой и пошёл в сторону ладьи. Отсутствие ответа – тоже информация.

За два часа до этого разговора приплыл Яков, сообщивший на словах, что город свободен, но не слышно ни криков петухов, ни лая псов. Наёмники оставили детинец и, подпалив несколько строений, спешно двигались на запад, пытаясь унести награбленное добро. Столицу спасло от пожара чудо, в виде дождя. А то, что успело сгореть и так каждый год горело. Вторая часть послания исходила от Ермогена и была нацарапана на бересте. Зная принятые в эту эпоху сокращения, её смог прочесть лишь Пахом Ильич. Ярослав так и не вошёл в Смоленск, остановившись в пятнадцати верстах от городских стен, где устроил многодневную охоту. Кормить горожан было нечем, а портить репутацию героя-освободителя не хотелось. Городское вече могло изрядно попортить крови. Администрацию города частично заменила церковь, но продуктов хватило только на одну раздачу, да и то достались они лишь незначительному количеству народа. Так что мы сообразили вовремя.

Новгородская ладья, тащившая на буксире будущую лодку рыбака, наполненную продовольствием, причалила перед восходом солнца, в потёмках. Ратибор с Велимиром под предводительством Савелия остались охранять провиант, а Васька Щука, побежал собирать оставшихся в живых жителей Подола. Одетый для солидности в дорогую байдану, с каской на голове и с палицей на плече, Васька стучал в двери, будил жителей, кричал во всё горло:

– Кашу будут варить прямо у причала, все желающие могут получить еду бесплатно! – и бежал дальше. Гомон нарастал по экспоненте. Сначала шум стал доноситься ближе к реке, затем перенёсся к стене, а совсем скоро забурлило и в самом городе. За это время Степанида указала, где сложить камни под казаны, куда дрова и кто натаскает воды. Впрочем, от добровольных помощников отбоя не было. Возле причала из вёсел и сетей создали буферную зону, куда складывали продукты. Через час прибежал Ермоген, упускать такой случай было непростительно, присутствие церковника при акте благотворительности давало огромный бонус церкви. Видя знакомые лица, священник пробормотал: – Вовремя подсуетился никеец, ох как вовремя. Встав в цепочку из людей, он стал передавать мешки с хлебом, а затем и вовсе оказался позади раздатчиков.

К невероятно огромному казану выстроилась очередь, подавая ёмкости, куда накладывалась ароматная каша и три-четыре куска мяса вместе с подливой. Степанида шурудила громадным половником, помешивая гречку, а справа от неё сидел Пелгуй, ловко разрезавший ножом с хитрой заточкой каравай хлеба пополам, с последующей передачей очередному голодающему.

– Савелию спасибо говорите, – как бы про себя, еле слышно повторял мальчик.

Те, кто не расслышал Пелгуя, переспрашивал у соседей, и к полудню, когда был сварен шестой казан, а обессиленная Степанида отдыхала в тени на лавке, беседуя со своими подружками, по городу прошёл слух.

– Я сама, своими ушами слышала «меркурьевцы» побили на реке литвинов, а теперь их воевода Савелий кормит весь город кашей с мясом и даёт хлеб. – Женщина с зелёным платком на голове подхватила горшок, накрыла сверху ржаной краюхой и потопала дальше, к своему дому. Её собеседница постояла с минуту, перекрестилась, подозвала свою дочку, отдала свой горшок с кашей, поискала глазами по улице, в поисках знакомых лиц и…

– Это тот Савелий, который княжну в жёнки взял и казну рязанскую привёз.

– Да ты что…

– Вот тебе крест…

Если б сейчас в городе провести выборы в князья, то Савелий набрал бы сто процентов голосов. Будь у сотника человек пятьсот воинов, он бы рискнул, но время ещё не пришло. Был вложен только первый камень в ту кладку, которая принесёт Савелию славу защитника Смоленска.

Ильич отправил двух приказчиков под руководством Евстафия прибрать в разгромленной лавке, сам же отплывал обратно, за новой партией продовольствия. После бесплатной раздачи каши было принято решение давать провиант в долг. Ермоген выделил двух писцов, которые на бересте будут записывать должников. Таким образом выполнялась поставленная мной задача – узнать приблизительное количество горожан. Все, кто приходил за крупой, называли состав семьи, указывая имя главы семейства. Приезжать в Смоленск и рыться в архиве теперь не имело смысла. Стало понятно, почему произошла столь сильная нестыковка в данных по численности населения за тридцать девятый год. Большая часть горожан из-за голода покинули столицу. Кусочки бересты подшивались по дюжине в стопке и отправлялись в церковь Михаила Архангела. Евстафий же предварительно переписывал данные к себе в блокнот, для ведения бухгалтерии. Город насчитывал чуть больше двадцати тысяч человек вместе с детьми и стариками. За всё время было перевезено шестьдесят три тонны пшеничной крупы, шестьсот мешков с мукой, семьсот литров масла и двадцать пудов соли. Если б не возможность передохнуть в моём настоящем времени, загнулся бы. Последний раз таскал мешки в подобном количестве, восемь лет назад. Фура с сахаром застряла из-за поломки, не доезжая Севастополя, в воскресенье. С утра и почти до обеда я перегружал мешки с сахарным песком в восьмитонный КамАЗ. Спина ныла два дня, денег было в обрез, нанимать грузчиков не стал. Складская машина так и ездила взад-вперёд, подобно челноку, пока не перевезла весь сахар. Сейчас было проще с логистикой, паллеты с грузом стояли прямо во дворе, зато объём…

Я не ставил под сомнение утверждение Пахома Ильича, что один человек не в состоянии накормить весь город, но спасти от голодной смерти было по силам. На время операции весь гарнизон крепости, кроме Савелия, переместился в Смоленск, голодающие могли напасть на продуктовые склады. Джутовые мешки складывали от терема и до речных ворот, я выносил мешок из дома, Савелий принимал его на крыльце и оттаскивал в сторону. К концу работы мы просто окунулись в речку, смывая с себя всю пыль.

– Алексий, а можно мне сходить с тобой туда, откуда ты приходишь? – Мы сидели на причале, отдыхая после работы, когда Савелий задал вопрос.

– Сходить можно, а попасть туда живым – нет, – огорчил я сотника ответом.

– Жаль, хотел взглянуть одним глазком, как оно там? – Рязанец улыбнулся, понимая невозможность своей просьбы.

– Пошли в крепость, переоденемся, скоро Пахом прибудет, а мы голые сидим. – Вставая, позвал с собой сотника.

Ильич прибыл через два часа после нашего разговора, сообщив, что Ярослав вошёл в столицу княжества, дождавшись прибытия нового князя Всеволда Мстиславовича. Шпионы донесли Ярославу, что в городе орудуют «меркурьевцы», накормившие за бесплатно всех голодных, угроза авторитету законной власти нарастала, ждать его полного падения было нельзя. Первое, что было сделано вновь обретённым князем, так это усиленные патрули. Решение, безусловно, нужное, но не прекратившее волну мародёрств. И лишь после десятка публичных казней город стал напоминать прежний мирный Смоленск. Вновь потянулись телеги и волокуши с товаром, загудел выкриками и восхвалением товаров торг и, наконец, ожила пристань. Скопившиеся из-за военных действий на волоке лодки устремились сплошным потоком. Пару дней было не протолкнуться, но, как и с половодьем, всё пришло к своей норме.

Ладью новгородца догрузили стеклом, зеркалами, тканями для мастерской Нюры, сахаром, вином и специями. Осталось место и для ста пятидесяти кольчуг с топорами. Их выдали за товар из далёкой Индии. Перед отплытием мы с Пахомом Ильичом заперли Пелгуя в часовне.

«Слушай внимательно, ижорец Пелгуй. На тебя возлагается самая ответственная задача. По приходе в Новгород ты, вместе с Пахомом Ильичом, навестишь князя Александра. Он только что женился на псковской княжне, так что поздравьте. Передадите ему в подарок меч, который находится у твоего благодетеля, и сообщите, что Эрих Картавый отправляет в устье Ижоры ярла Ульфа Фаси, который собирается ставить в том месте крепость, дабы сподручнее было разорять земли Новгорода. Пятнадцатого липня следующего года, если Александр не уничтожит гнездо схизматиков, то город падёт». – Запись закончилась.

Мы открыли дверь часовни и выпустили вспотевшего как в бане Пелгуя наружу.

– Дяденька Пахом, нам надо срочно плыть в Новгород, – проговорил мальчик.

– Это ещё зачем? Тут ещё дел полно, да и в Киев сходить не мешало бы, – ответил зуйку новгородец, незаметно подмигнув мне.

– Да как вы не понимаете, я такое слышал, мне надо, ой… – Ильич схватил мальчишку за ухо и высказал: – Слушаться надо старших, иди к ладье, мне самому в часовню надо. Сегодня такой день, что раз в сто лет бывает.

Наутро купец уходил в Смоленск, а оттуда прямиком в Новгород. Ладья отходила от причала, Ильич стоял на корме, махая на прощание мне рукой.

– Я вернусь, слышишь, Лексей. Я обязательно вернусь.

* * *

Гонец, прибывший с утра в детинец Смоленска с радостным известием, был награждён половинкой серебряной гривны, упоен почти вусмерть и уложен спать. А буквально к обедне в кремль вереницей потянулись подводы, навьюченные поклажей лошади, небольшие делегации и просто зеваки. У великого князя родился сын – Афанасий. Застолье было организовано честь по чести: тут был и ломящийся от всевозможных блюд стол, и виночерпии чуть ли не с литровыми ковшами, и музыканты со скоморохами, и уважаемые люди города, и множество подарков, преподносимых непрерывно в короткие промежутки между тостами. Ярослав на правах старшего восседал во главе стола, крутя в руках новый шлем – подарок от бояр города. То, что подобный шелом был потерян двадцать три года назад, когда князь драпал после разгрома с Авдовой горы, смолянские бояре не напоминали. Ещё бы, некоторые из них, как раз стояли в полках супротив одариваемого. «Великые Архистратиже Господен Михаиле, помози рабу своему Феодору» – гласила надпись, отчеканенная на золотой пластине.

– Точно, как мой старый, как мастера звать? – спросил великий князь у Всеволода Мстиславовича, сидевшего по правую руку от него.

– Пётр, сын Данилы-бронника, – ответил князь Смоленска.

Возлияние было в самом разгаре, как кто-то за столом упомянул про недавние события в городе, связанные с раздачей горячего питания.

– А где этот Савелий? Почему не празднует со мной? – удивился Ярослав.

– Так он пришлый, не наш, рязанец, – ответил боярин, вручавший шлем.

– Это не тот ли Савелий, который крепость на речке поставил? – с полным ртом еды произнёс князь.

Воцарилось минутное молчание, заслуг бояр по обороне города и оказанию сопротивления литвинам не было, а вспоминать успехи чуждых людей не хотелось. В разговор вмешался Иннокентий, который последнее время сопровождал Ярослава чуть ли не на правах духовного наставника. Размеренным голосом он произнёс:

– Та крепость на речке Сож – под присмотром церкви Михаила Архангела. Всё, что там делается, с нашего ведома. Я грамотку от епископа давеча подавал.

– Да нет мне дела до каких-то там писулек, – махнул рукой Ярослав, – было и прошло. Забыли!

Вопрос был снят. Светских людей духовные проблемы мало интересовали, у каждого своё поле, с которого снимают урожай. Тем более что на другом конце стола завязалась драка, и великий князь стал подзадоривать драчунов. А вот Всеволод Мстиславович этот разговор запомнил и взял себе на заметку. Как только Ярослав убыл со своей армией, спустя несколько дней князь Смоленска отправил с инспекцией своего нового боярина Торопа.

Задача, поставленная перед инспектором, касалась денег. Казну бывшего князя найти так и не удалось, единственные свидетели, кто мог пролить свет в этом тёмном деле – Гвидон и Клоп – исчезли после бегства литвинов. Вроде бы замкнутый круг, но с решением побочных вопросов о размещении пленников выяснилась любопытная информация. Один из десятников в доверительном разговоре намекнул на возможность правильного направления в изысканиях, а именно в поиске некого Швентарагиса, отправленного Эрдвилом к какому-то замку на Соже. Подробностей он не сообщил, но за разбитые губы, по его мнению, сказал и так, более чем достаточно. Тороп ухватился за эту идею и, сопоставив имеющиеся данные, после обедни навестил терем Савелия в Смоленске. Хозяина он не застал, но выяснил, каким образом удобнее добраться до крепости. Утром с двумя холопами и писцом он уже восседал на новой лодке Якова, единственной в городе, на носу которой была установлена удобная банка со спинкой и натянут тент над головой. Отмахиваясь от назойливых насекомых, боярин парился в меховой телогрейке по пути к пункту назначения, останавливаясь каждые два часа. Не учёл новоявленный инспектор только одного. После разговора с Еленой из дома сотника вышла пухленькая женщина с корзинкой пирожков по направлению к торговым рядам. Примерно через час Ермоген с Евстафием уже вели задушевную беседу, что было первично: яйцо или курица. А если курица несёт золотые яйца, то смотритель крусадни как можно чаще навещает её.

Ермоген намёк понял, тем более была причина отправиться в вояж, и за день до приезда Торопа попивал кагор в крепости у камня. Уже не имея сил смотреть на яства, в изобилии выставленные на столе, священник засыпал с улыбкой на устах. Новая фелонь приятно согревала плечи. Вместо старого медного креста – позолочённый, а мягкие хромовые сапоги приятно обнимают ноги, прижимаясь к сундуку, в котором покоились пятьдесят святых писаний, ещё пахнувших типографской краской. Почёт и уважение, кому ж это может не нравиться? Я же крутя в руках грамоту (плата Ярослава за продовольствие для армии), подтверждающую право собственности на кусок земли, реки и леса за боярином Алексием из Мурманска, удивлялся сложившейся ситуации. По сути, мы оказали городу неоценимую помощь, а в ответ огребли массу неприятностей. Так и рождаются легенды о сокровищах, о которых слыхом не слыхивал и в глаза не видывал. Вот и совершай благие дела.

Инспектор смоленского князя заявился через сутки после прибытия Ермогена. Встретили его с должным уважением. Даже в баню проводили, накормили и спать уложили. Вот только разговора не получилось. Надеясь встретить Савелия и задать ряд вопросов, он, к своему удивле-ниювыяснил, что хозяин укрепления не то что избалован друзьями, а просто не интересуется какими-либо покровителями. Едва были произнесены слова о княжеской казне, как в беседу вступил священник. От ворот – поворот. Приблизительно так можно охарактеризовать визит Торопа в крепость.

Ермоген почти в двух словах: «Не в том месте ищете, сын мой», – объяснил новоявленному боярину, что совать нос в некоторые области, где простирается длань православной церкви, не стоит. Торой и не подозревал, что перед смертью смоленский князь пожертвовал церкви Михаила Архангела почти всю казну, а может и не пожертвовал, кто сейчас упомнит подобную мелочь? Учитывая, что налоги, около четырёх тысяч гривен, собирались после сбора урожая, сумма не могла быть заоблачной. В основном это были меха, мёд, зерно, дёготь, изделия ремесленников и немного металлов. Самого серебра было мало, но и до этого запланированного поступления было далеко, а новый князь в роли просителя устраивал церковь больше, нежели самодостаточный владыка смоленских земель.

Получив отлуп, обиженный Тороп стал искать правды в другом направлении: церковь Петра и Павла – единственный внутренний конкурент церкви Михаила Архангела. Тут-то и обнаружилось, что паства, которая проживала на месте, где стояла крепость, закреплена за Петропавловском храмом. Для князя это не имело никакого значения, но ложка дёгтя, с подачи Торопа, была опрокинута. Начался скандал, были извлечены документы столетней давности, всплыли неучтённые луга и заброшенные деревни. Местность, где находятся современные Хиславичи, вообще числилась за Мстиславлем. А это уже попахивало подлогом документов. Престарелый епископ Смоленска сражался как лев, в ход пошли уговоры и уступки, угрозы и проклятья. Последний козырь, который бросил настоятель, были слова о предложении посетить патриарха, так как архиерей Киева властью уже не обладал. Сказано было таким тоном, что мыслящий человек догадается, за словами кроется нечто, о чём говорить нельзя. О связях епископа с Византийской Никеей вслух не говорили, но знали. В итоге пришлось поделиться, нет, не церкви – прихожанам. Низкокачественный ладан в четверть пуда весом был отдан Ермогену для утрясения вопроса о сборе церковного налога для церкви Петра и Павла.

Мы же вспоминали о подвиге Айно.

13. Манёвры

До вторжения отрядов Вату оставалось четыре месяца. Сделано было немало, но хотелось отшлифовать все действия хотя бы до оценки «хорошо». Мы подготовили место для засады, выкопали более двухсот ловушек вдоль реки, сделали даже катамаран с полозьями, чтобы быстро перемещаться по льду, но этого казалось мало. Вызванная из Смоленска артель Фрола занималась изготовлением манекенов. «Тридцать три богатыря» должны были перегородить реку, дабы указать направление атаки монгольской коннице. Деревянные фигуры крепились к короткой раме намертво, по три штуки в ряд. Два человека без особых усилий могли передвигать их. Линию длиной в сто шагов они ставили за двадцать минут. Каждая фигура была бутафорски экипирована как настоящий воин. Данила прислал двух своих подмастерьев для массового изготовления кольчужного полотна. Из тридцати пудов стальных колец с помощью обыкновенных ниток делались топики, прикрывающие только переднюю часть груди. Выглядело это так: на прямоугольном куске сукна вырезался круг, от передней части горловины шло кольчужное полотно. Создавалось впечатление, что грудь и плечи прикрыты кольчатой бронёй. Сколоченные из досок ростовые щиты красили красной краской, вместо умбона, двумя саморезами за ушки прикручивали стальную тарелку. На древки копий насаживали настоящие наконечники, даже если кто-то наиболее шустрый сумеет преодолеть все препятствия перед деревянными воинами, то вероятность быть насаженным на остриё копья на полном скаку у «счастливчика» оставалась. Пригодился и Андрейка: придя к Евстафию за новым карандашом, юный художник был немедленно мобилизован и отправлен к Елене, а оттуда, будучи на должности придворного живописца, переправлен в крепость. Запоров два портрета на деревянных чурбаках, Андрейка освоился и так наловчился, что некоторые обитатели крепости могли признать схожесть изображения на деревяшке со своим лицом. Когда мы поставили манекены у ворот и нахлобучили на них каски, то с тридцати шагов было не отличить от живых воинов. А когда добавили пару знамён и закрепили флажки, создалось впечатление некого шевеления среди строя.

Что же касалось работы вне «поля», то вдвоём с Савелием мы изготовили макет местности. Делать было не сложно. Имея в наличии распечатанные снимки с воздушного шарика, используя пластилин и подсобные материалы, управились в два дня. Зато теперь можно было наглядно видеть все действия и перемещения будущего противника. Дюймовые оловянные солдатики красного цвета обозначали нашу дружину, синие представляли врага. Макет разместили в моём кабинете, на втором этаже, тем самым превратив комнату в штаб. Сотник играл за кочевников, я – за отряд «Меркурий», потом менялись местами. Счёт был примерно равным, несколько раз Савелию с помощью хитрых манёвров удавалось разгромить оборону крепости, и наоборот. Играли пошагово, передвигая солдатиков по всему макету.

Оставался нерешённым только один вопрос: кто соберёт и возглавит ополчение для блокирования основных сил степняков в районе Долгий Мост. И если для меня всё давно было понятно, то сотник сомневался в своих силах.

– Пойми, Алексий, это не дружина. Ополчение побежит при первой опасности для своей жизни, – говорил раскрасневшийся от спора Савелий.

– Согласен, побежит. А чтобы этого не произошло, его разбавляют профессиональными воинами. Но нам взять их неоткуда. Придётся тренировать добровольцев, хотя бы два-три раза, чтобы научились строиться, а самых лучших – отдельно, – предложил я сотнику единственный, на мой взгляд, выход из сложившегося положения.

– Было б серебро, могли бы нанять наёмников, – со вздохом высказал идею Савелий.

– Ты ещё скажи сбежавших литвинов назад позвать.

– Не сбежавших, а пленённых, которых Ярослав ещё никуда не дел. Почти сотня в порубе сидит.

Сотник меня заинтриговал. Про пленных я уже и позабыл. Если об этом зашёл разговор, значит, Савелий заранее к нему подготовился, просто так бы не стал говорить.

– Может, и цену знаешь, за которую выкупить можно? – поинтересовался я.

– Двадцать киевских гривен за каждого. Эрдвила отпустили под честное слово, что к концу лета наскребёт восемьдесят фунтов серебра, но для него и половина названной суммы – неподъёмна. – Показал свою осведомлённость сотник.

Три кило серебра за каждого воина, которые по праву должны были принадлежать нам. Ничего себе копейка набегает. В голове возник план, как забрать пленных и наказать Ярослава за отказ поделиться добычей.

– Савелий, ты знаешь, что такое фармазонство?

– Не знаю, но думаю, что нехорошее что-то, – ответил сотник, лукаво улыбаясь, заметив чёртиков в моих глазах.

– Пленных выкупит Свиртил, он вроде десятником был у литвинов, а поможет ему в этом наш коробейник. Все коробейники мошенники, так что ему не привыкать народ обдуривать, – выдал я намётки плана Савелию.

Как-то недавно я прочёл статью, в которой рассказывалось, как итальянские ученые столкнулись с искусной подделкой серебряной монеты, отчеканенной в южной Италии во времена Пунических войн. Под тонким слоем серебра скрывалась свинцовая пластина. Удивительно в этой монете то, что выполнена она по технологиям нашего времени. Фальшивомонетчики тех далёких времён покрывали кусок металла тонкой серебряной фольгой и нагревали, чтобы она сплавилась с поверхностью. Или путём химического воздействия на поверхность металла, придавая ему серебряный или золотой блеск. Так вот, в той монете, микроструктура серебряного слоя указывала на то, что при ее изготовлении применялся метод гальванического покрытия. Этим способом я и собирался воспользоваться, запустив в переработку поднятый из реки литвинский клад. Свиртил не стал упрямиться, согласился сразу помочь выкупить своих собратьев. Про то, что сделка не совсем честная, мы его не посвящали, сказали только что отдаём всё найденное. Теперь надо было подготовить фальшивое серебро. При передаче выкупа, несомненно, будут проверять деньги, не олухи же царя небесного сидят в скотнице князя, а посему отнёсся я к этому мероприятию более чем серьёзно. Сам заниматься изготовлением гривен не стал, нет у меня таких навыков, да и проще было заплатить за работу, к тому же с подачи Фирташа его знакомый ювелир согласился взять шкурками, коих было без счёта. Выдавать фальшивые гривны за настоящие – нехорошо, но попробуйте достать триста килограммов серебра, да так, чтоб всё было тихо. После покупки железнодорожного вагона крупы я уже имел беседу с налоговыми органами. Хотя и старался совершать закупки в разных местах, тем не менее, поберечься стоило.

Серьёзно волновало другое: не обратят ли против меня свои мечи будущие наёмники. На данном этапе пленники просто меняли владельца, держать их в крепости было рискованно, да и негде. Строить отдельный лагерь – можно, но накладно. Приходилось всё тщательно подсчитать и выслушать мнения. Савелий, к примеру, придерживался несколько иных взглядов. Земля, на которую ступит нога воина, сама будет его кормить. Из его рассуждений выходило, что с сотней бойцов можно смело идти против любого среднего города. То есть городок с населением в одну тысячу, как, например, Рига, не мог сопротивляться воинам, которых было в десять раз меньше, и их дешевле поставить на полное довольствие. Исходя из чего, наделённые властью люди просто так такой отряд в покое не оставят. Либо постараются подчинить себе, либо изгнать, либо уничтожить. Ясно было одно, чем дольше всё останется в тайне, тем лучше. Ещё я начал замечать, что сотнику очень хочется власти. Когда он почувствовал восхищение горожан Смоленска, ему стали слишком тесны штанишки начальника стражи крепости. Требовались шаровары тысяцкого, а может и княжьи. В наших отношениях с рязанцем начинался новый этап. Он наконец-то получал то, зачем отправлялся в Смоленск, и мне стало любопытно, как изменится его лояльность по отношению ко мне.

– Ты сможешь держать их в ежовых рукавицах? – спросил я у сотника.

– Если принесут присягу, то да. – Савелий уже знал, что понимают под рукавицами из шкуры ёжика.

– Старшим над ними поставим Свиртила, он будет подчиняться тебе, но не забудь, они нужны только для ополчения.

– Алексий, давай сначала Свиртил поговорит с литвинами, узнает их настроение, расскажет им, зачем их выкупают. Понимаешь, лгать людям и использовать их втёмную – это не по-нашему. Если мне с ними идти в бой, то я должен им доверять, а они – мне, иначе не получается.

– Савелий, только честно, ты хочешь иметь свою дружину, или тебе нужны наёмники, как ты недавно предлагал.

– Хочется иметь дружину, но без тебя, Алексий, это невозможно, – сотник с грустью в голосе проговорил последние слова.

Спустя неделю после моего разговора с Савелием из Смоленска вернулся Свиртил. Перенёсший недавнее ранение с особой стойкостью он буквально полыхал здоровьем. Сложные переговоры, длившиеся два дня, завершились более чем успешно. Поспособствовали этому не только богатые дары, якобы от родичей пленных литвинов, и яростный торг за каждую гривну. Сторону покупателя поддерживал авторитетный посредник. То обстоятельство, что гарантом обмена выступал бывший приближённый Мстислава Старого, сыграло решающую роль. Старик-воевода доживал свой век и после битвы под У святом из своего удела носа не показывал, однако слава и репутация ни куда не делась. Коробейник представился его доверенным лицом, показал перстень с печаткой и пергамент, где было написано, что людям верить можно. Единственной загвоздкой был момент, связанный с недавней оккупацией и с последующими возможными волнениями, при котором произвести обмен в самом городе люди Ярослава категорически отказывались, что нам было только на руку. Понятно, что Свиртил не стал заострять на этом внимание, согласившись с небольшими отступными на транспорт. А когда Рыжий предложил нейтральную территорию для обмена, то стороны пришли к взаимному согласию. Пообщавшись с чиновниками, литвин получил возможность переговорить с пленниками. За время плена дружинники Эрдвила разругались со своим князем, вспоминая неудачный поход и гибель большинства людей. Сам же Эрдвил повёл себя недостойно, противопоставив свой гений великого полководца бездарно обученным дармоедам, которые не смогли ничего сделать. Кто-то из охраны слышал это своими ушами и счёл подобное сравнение оскорбительным, учитывая, что в дружину записывались больше по призванию, чем за деньги. Кто-то поделился полученной информацией с сидельцами, а учитывая, что подобное можно было ожидать от вспыльчивого князя, все, кому надо, поверили. После того, как в разговоре с земляками Свиртил пообещал, что будет возможность известить родных о судьбе попавших в плен дружинниках, а если кто пожелает, то и перевезти свои семьи в Смоленск, согласие на службу было получено почти единогласно. Лишь двенадцать человек отказались, это были зажиточные воины, уверенные, что родственники смогут собрать выкуп или обменять на других пленных. В принципе, и без отказников народу набиралось не мало, а спустя девять дней мы отправились к точке рандеву.

Всё происходило в тайне. На поляне, в восемнадцати верстах от Смоленска, рядом с Ковшаровым городищем, где недавно размещался походный лагерь Ярослава, произошёл обмен. Когда я наблюдал из кустов, у меня сложилось впечатление, что в этом деянии принимают участие совершенно посторонние люди. Представители Ярослава куда-то всё время торопились, нервничали и после взвешивания гривен, погрузив сундуки с «серебром» на ладью, спешно уплыли. Или боялись, что охрана из пятнадцати воинов недостаточна, или мы столкнулись с самыми настоящими мошенниками. По легенде, бывшие пленные отправлялись назад, однако в столице княжества об этом обмене никто и слыхом не слыхивал. Увели полон, и бог с ним, меньше людей кормить надо. В итоге всех перипетий фальшивые гривны укатились в Суздаль, где их история потерялась. Кто-то говорил, что они сгорели при пожаре, кто-то говорил, что их никогда и не было, но никто не обмолвился о подлоге.

Сто два человека надо было разместить, накормить и экипировать. Но это была только вершина айсберга, всплывшая перед моим носом. Проблемы с новым отрядом начались на следующий день: использовать обученных конному бою людей в качестве пехоты было неразумно. Приобрести же одновременно сотню лошадей не представлялось возможным. Скакунов, которые оставались в Смоленском княжестве, Ярослав увел с собой, а половцы, занимавшие львиную долю этого рынка – ещё в прошлом году перекочевали в Венгрию. То есть сложился известный дефицит, когда в отдельно взятой области предложению просто неоткуда взяться. Конечно, пару десятков лошадок теоретически можно было купить, но не больше. К тому же, если сотню людей не грех было спрятать в лесу, то пасти животных нужно было на открытой местности. По моим подсчётам, табун слопал бы всю траву в округе за три дня, без учёта зерновых, коих здесь не в достатке. Двадцать пять пудов овса в сутки ещё было возможно привезти, но с растительным кормом было явное фиаско. Второй проблемой стало вооружение. Литвины предпочитали клинковому оружию секиры и копья. Мечами пользоваться умели, но из-за их дороговизны вооружались топорами и навыкам клинкового боя время не уделяли. Арбалеты не признавали, луки использовали, но по сравнению со степными аналогами, их оружие не шло ни в какое сравнение. Зачем в лесополосе тугой составной лук, если с головой хватает простого? Выходило, что в открытом столкновении лёгкая монгольская конница перебила бы всех литвинов за пару минут. В концепцию боя, которую мы с Савелием намеривались навязать передовому подразделению кочевников, новый отряд не вписывался. Создалась патовая ситуация, Савелий получал дружину, которую можно было экипировать, но нельзя было использовать против нашего основного противника. И пока, я доказывал, что если основное внимание уделить защите, то и пешими эти воины будут отличным подспорьем – мне в ответ приводили убийственные контраргументы.

– Без оружия дальнего боя – верная смерть. Если только использовать отряд как чело, а ополчение в качестве стрелков, то может получиться, – Савелий размышлял вслух, сидя на бережке недалеко от палаток нового лагеря. – В колчане помещается до двадцати пяти стрел, редкий лучник не имеет запасной колчан. Пять, может семь стрел срезени, остальные на бронь. В бою больше стрел не пустить, рука устаёт, меткости не будет. Представь, что будет, если сотня опустошит свой запас и каждая десятая кого-нибудь заденет? Это уже великое подспорье, а у противника почти каждый имеет лук. Теперь смотри: каски твои, конечно, лучше чем многие шеломы, которые я видел, но лицо и шею они не прикрывают, придумать бы что-нибудь. Обидно, если в бою парней положим из-за этого.

К нам подошёл Свиртил, немного постоял и присел рядом с сотником. Литвин был мастером засад и всякой диверсионной деятельности. Не просто так он первым полез в нашу крепость через подземный ход. Так что и его мнение можно было выслушать.

– Свиртил, нам с Савелием надо съездить, посмотреть одно место, точнее, болото в Долгомостье. Хочешь с нами? – предложил литвину.

– Поехать-то можно, но дружину завтра нужно кормить, а еды уже нет сейчас, нет даже паршивого лука, чтоб подстрелить утку или кабанчика в лесу. – Свиртил как-то обречённо вздохнул, смотря на Савелия.

С поляны пришлось эвакуироваться, спустившись вниз по реке на плотах, брошенных воинами Ярослава, Савелий с отрядом пешком добрались до крепости. Я уже ждал на месте, воспользовавшись лодкой коробейника, который после того, как довёз меня, укатил по своим делам. Палатки поставили у стены, прямо возле деревьев, где недавно был бой. День ушёл на то, чтобы переписать и снять размеры с вновь прибывших, да три недели в моём времени для изготовления доспехов и вооружения. Исправительное учреждение продало мне полный комплект лесоруба: ватная куртка с брюками и шапка с рукавицами, для работы в местах с суровым климатом. И когда обмундирование стали выдавать литвинам, то с удивлением выяснил, что шапок-ушанок на Руси не было. На зиму шили островерхие колпаки из шкур, пуская по краю мех ценного зверя. Кто попроще – носили заячьи, люди побогаче – изощрялись, кто как мог. Тем не менее, новая одежда пошла на ура. Из боевой амуниции каждый имел бриганту с кольчужной юбкой, каску с бармицей, наручи и поножи, боевой топор, меч, копьё, щит и пару сулиц. Двенадцать человек, как лучших стрелков, вооружили дополнительно луками. Позаботился я и о зимней одежде, призвав в помощь скорняков средневекового Смоленска. Когда я взвесил один комплект, то пришёл в ужас. Общий вес всего обмундирования составил тридцать восемь килограммов на одного человека. Помимо этого требовалось запасное оружие, на случай поломки, походная кузница, котелки, ложки, продовольствие и много всякой мелочи, такой, как иголки с ниткой. В пересчёте на деньги XIII века одеть, обуть, вооружить пешего воина можно было за сорок пять гривен серебра. Напоить и накормить – за восемь гривен в год. Итого шестьдесят шесть пудов серебра на сто дружинников. Сумма астрономическая по тем временам, сопоставимая с короной герцога, где-нибудь в нищей Франции или Германии.

Всякое начало трудно; стоит только начать, а там закрутится и завертится так, что и остановиться невмочь. Это к тому, что при решении возникших проблем как бы невзначай начинают появляться ответы с той стороны, откуда совершенно не ждёшь. К концу месяца Ермоген предложил мне выкупить некогда крупную деревеньку. Построил её боярин Гвидон, перевезший туда удачно захваченный лет пять назад полон. Место там было неплохое, но больно глухое, расположенное на слиянии двух рек, где Серебрянка вливается в Сож. Сейчас на этом месте село Княжое. После предательства главы семейства семью Гвидона не репрессировали, но материальное положение изрядно пошатнулось. За двадцать гривен земля, на которой расположилось восемь домов с шестьюдесятью жителями, перешла в мою собственность. Точнее сам населённый пункт числился за мной, а вот люди мне не принадлежали. От моего камня вёрст шесть, но по реке выходит девять. Как раз в одном переходе от Долгомостья. Жители деревни состояли в основном из женщин, всего девять мужчин, из них семеро мальчишек, этим и обусловливалась продажа. Смерды обрабатывали небольшое поле, но питались в основном дарами реки. Суть хлопот Ермогена состояла в том, чтобы из деревни сделать село, то есть надо поставить церковь. У него и священник был на примете: подающий большие надежды чернец Серафим. Будет поп – будет и приход. В противном случае, из-за отсутствия мужского населения деревня вымерла бы. Фрол с артелью, куда влились все без исключения мои бывшие рабы, за неделю поставили новый дом, возвели частокол и принялись за строительство мельницы. Туда и переехал отряд во главе с Савелием, который периодически курсировал от деревни к городу, так как Елена боялась переезжать из насиженного места в Богом забытую глухомань.

Рязанца в городе помнили, а на Подоле ещё и уважали. Основной целью вояжей было создание боеспособного отряда из ополчения жителей столицы. Сотник мог рассчитывать на Ваську Щуку, который к тому времени сколотил ватажку в сорок мужиков. Работы на причалах практически не было. Хоть и близился конец навигации, но по сравнению с прежними тучными годами речной торговый путь умирал. Всё реже проходили ладьи купцов, караваны из пяти судов расценивались как праздник. Если бы не подогрев продовольствием, то можно было класть зубы на полку. Вот ватажка Васьки и уходила в леса под Смоленском, чтобы потренироваться в обращении с оружием, а заодно освоить тонкости боевого построения. Все были вооружены арбалетами, ослопами и ножами. Большая часть имела даже доспехи. Брони подвозились по мере их изготовления. Подмастерья Данилы, имея на руках готовые кольца, маленькие гвоздики для заклёпывания и нагрудные пластины, умудрялись производить одну стальную рубаху в день. Все дело было в распределении труда. Благодаря этому новшеству поддерживались такие рекордные темпы.

Однажды боярину Торопу донесли, что значительное количество грузчиков с Подола, все в одинаковых портках, чуть ли не каждый день ходят в леса, практически не работают, зато семьи их сыты и веселы. Случаев разбойных нападений пока не фиксировалось, но так и до греха не далеко.

– Сам проверю, – решил для себя боярин.

На следующий день, сидя в кустах, Торой наблюдал картину, от которой ему стало жутко. Более двадцати амбалов, в броне, вооружённых дубинами со стальным шаром на конце, синхронно отрабатывали приемы, нанося удары по чучелам на деревянных конях. По три человека на одно чучело. Остальные, одетые в одинаковые синие штаны и рубахи, стреляли из самострелов, да так метко, что попадали в верхнюю часть соломенного чучела с намалёванной на холстине рожицей с пятидесяти шагов.

В пылу подглядывания Торой не заметил, как к нему из-за спины приблизился Савелий.

– Живот скрутило? – громко спросил сотник у сидевшего на корточках боярина.

От неожиданности у Торопа чуть действительно не произошёл конфуз. Один, в лесу, да ещё вокруг вооружённые до зубов люди, то, что до города меньше версты, где боярин мог распоряжаться и командовать, тут не имело никакого значения.

– Ой, как скрутило, вот лопушок ищу. – Тороп протянул Савелию сорванный лист лопуха.

– Мне лопушок не надобен, оставь себе. Тут у нас яма отхожая вырыта, я тебя до неё провожу, а вот выползешь ли ты оттуда, это посмотрим. – Сотник подхватил боярина за шиворот и поволок к краю поляны, где действительно была вырыта яма с двумя жердями.

– Ай, пусти немедля, больно, – орал Тороп, многократно пожалев о своём любопытстве.

Естественно, Савелий не собирался выполнять свои угрозы, после таких деяний пришлось бы боярина убить, а вот приватно поговорить не мешало.

– Тут, боярин, люди учатся, как защищать свой город, чтобы снова не оказаться под пятой супостата. И если власть в этом помочь не может, то пусть хотя бы не мешает. А если ты вздумаешь препоны чинить богоугодному делу, то следующий разговор будет совсем по-другому. Понял? – Сотник развернул боярина лицом к краю опушки, где на шесте был установлен треугольный стяг с изображением лика святого на червлёном поле.

– Э… это совсем меняет дело, я не знал, думал, тати, – лепетал Тороп.

«Как вовремя Алексий подсунул стяг, словно в воду глядел», – подумал про себя Савелий, отпустил боярина и пошёл заниматься своими делами.

«Господи, а я-то уже думал бежать докладывать князю, что горожане смуту затевают. Вот опозорился бы», – размышлял Тороп. – Наличие стяга подразумевало под собой воинское подразделение, просто так прапор никому не давали, значит, кто-то из ближнего окружения князя санкционировал сбор и учёбу ополчения. Он-то и ответит в случае чего перед Всеволодом Мстиславовичем.

Через две недели в столицу прибыла часть дружины, отпущенная Ярославом после удачной демонстрации силы перед литвинами. Сорок человек конницы и три сотни пехоты из городского ополчения укрепили жидкий гарнизон Смоленска, которого хватало только на охрану ворот. Стража вновь стала ходить по рынку и появляться на улицах. Про отряды самообороны вскоре совсем позабыли, наступало время сбора урожая, не за горами были зажинки, включавшие в себя Медовый и Ореховый спас (Ореховый спас, он же Хлебный, отмечается 29 августа).

* * *

Я, Савелий и Свиртил излазили болота в Долгомостье вдоль и поперёк. Выбирали предполагаемое место засад, наносили на заранее приготовленную карту все возможные пути наступления и отхода, а потом переносили на макет. В общем, вели штабную работу. Мне до сих пор было непонятно, зачем отряды Вату попрутся к Смоленску, когда намечался большой поход в Крым. Нелогично, но записи дяди говорили обратное – будут, причём в немалом количестве.

– Савелий, смотри, – указывая на карте место возможной засады, – вот та рощица как раз примыкает к холму. Если поставить засаду в этом лесочке, то как раз подножие холма попадает под перекрёстный обстрел, а путь к нему лежит через заболоченную местность.

– Да, неплохо, и отойти можно спокойно к месту основного лагеря. – Сотник прочертил пальцем возможное движение наших стрелков.

Тактика боя была следующей: отряды по десять человек вели беспокоящую стрельбу, заставляя отряды охранения преследовать стрелков, которые своим отступлением выводили всадников на болотистую местность, где лошади должны были увязнуть и стать лёгкой добычей. Стратегически это отступление втягивало войска неприятеля в своеобразный сосуд из-под песочных часов, где холм был перемычкой.

– А дальше как действовать? – поинтересовался Свиртил.

На бумаге всё выходило гладко.

– Всё охранение перебить не удастся, вот здесь, на этой возвышенности, будут стоять основные силы, фланги прикроют заросли кустарника слева и лес справа. Дружину заметят и доложат о противнике. Проход к возвышенности только тут, слева и справа торфяное болото, снег скроет его. Пошлют лёгкую конницу, придётся перетерпеть. А вот когда пойдут основные силы, то ледяная корка не выдержит.

– Нападём на увязшую конницу, побьем, сколько сможем, и сразу отойдём через возвышенность в лес, а оттуда на запасную стоянку, – Савелий сам докончил мою мысль.

– Я слышал, как Швентарагис рассказывал, что кочевники наступают всегда из разных мест. И если ожидать удара только отсюда, то концовка боя будет другая. Я бы в обход послал отряд. – Литвин поставил себя на место командира кочевников и показал возможный путь обхода.

– Правильно мыслишь, отряд будет обязательно, но то – моя забота, чтобы он не дошёл не только до вас, но и вообще исчез.

Последние штабные учения были закончены. Оставалось провести людей по маршруту будущих боёв на местности. Преимущество своего поля много значит, но именно своего, где тебе известен каждый торчащий из земли камушек и каждая ямка. Во время боя некогда под ноги смотреть – ни нам, ни противнику. Так отчего ж не воспользоваться предоставленной возможностью?

* * *

Настоятель одного из самых влиятельных храмов Смоленска вместе со своим начальником службы по особым поручениям Иннокентием, при свете многочисленных свеч внимательно рассматривали пергамент с изображением русских земель. На карте, нарисованной на огромной бычьей шкуре, были отмечены не только все крупные города. Синей лентой изгибались реки, лазурными пятнами озёра, а ладьями с парусами были показаны торговые пути. Священник, стоявший позади епископа, недавно прибыл от Ярослава. Иннокентий уже доложил настоятелю, что князь не в состоянии объединить русские земли, амбиций хватило только на разграбление, не более. Значение киевского великого стола настолько прочно засело у него в голове, что он не собирается никого слушать.

– Сначала мы ушли с Русского моря, затем оставили земли половцам на юг от днепровских порогов, Колывань, Юрьев, да что там, вся Балтика псу под хвост. Теперь черёд Галицкой земли.

– Я никогда не задумывался над этим, – смущённо проговорил Иннокентий, – неужели всё так плохо? Выходит, что за последнее столетие, из-за грызни между сыновьями Ростислава Мстиславича, черниговскими потомками Олега Святославича, суздальцами Юрия Долгорукого и наследниками Изяслава Мстиславича Русь потеряла половину земель? Но ведь осталось же ещё?

– Хм-м, осталось, – епископ усмехнулся, – огромная земля ещё осталась, а единства как не было, так и нет. Надолго ли?

– Да, отче, нужна крепкая единая власть. Нужен архонт, умеющий править.

– Это ты правильно заметил. Нынешние князьки не умеют. На Руси сейчас больше полторы сотни городов. Горожанам более не нужны слабые князья. Только мы способны указать на того, кого признают властителем. И если это будет пришлый архонт, нам только станет лучше.

Священники одновременно посмотрели на дверь, прислушались, и Иннокентий, подскочив к ней, резко открыл её на пару вершков, так, что лучи света осветили коридор узкой полосой. Где-то вдалеке, под сводами, еле-еле были слышны приглушённые шаги. Криво усмехнувшись и прикрыв за собой дверь, священник вернулся к епископу.

– Русь уже потеряла половину торговых путей, путь в Царьград под контролем схизматиков, с нами более не считаются! – раздражённо продолжал настоятель, посмотрел на карту, где возле Ильмень-озера была нарисована башня, с флажком. – Новгород ещё пыжится. Глупцы! Ганзейский союз потихоньку прибирает к рукам всю торговлю, немцы после захвата Балтии обязательно двинутся туда, и мы будем заперты как в скорлупе ореха. Волоки, приносящие основную долю доходов, перестанут быть нужны, и без того скудный поток серебра превратится в пыль. Если ситуацию не начать исправлять сейчас, следующее столетие станет последним.

Епископ отпил травяного чая, прокашлялся. Иннокентий смиренно ждал продолжения.

– Проклятые латиняне задушат нас не мечом и огнём, они скупят князей с их землями по отдельности, обратят в свою веру, Галицко-Волынское княжество практически уже потеряно для нас. – Епископ махнул рукой рядом с картой, как будто смёл юго-западные земли. – Если друзья с востока не поторопятся, мы будем следующие. После того, как «друзья» перебьют всех строптивых князей, Русь подобно болоту засосёт их, обратит в православие, и вскоре они сами не поймут, как окажутся под нашей властью. Многие годы пройдут, мы этого уже не увидим, но так будет. – Епископ перекрестился и уставился на икону, привезённую более ста лет назад из далёкого Константинополя.

Православная церковь задумала объединить Русь и противопоставить католическому Риму с помощью вассалитета монгольским ордам. Политика, направленная не на одно десятилетие, отбросит развитие государства назад, сократит его границы, потеряет половину населения. И страна, с которой некогда считались все королевства Западной Европы, трепеща от многотысячных полков русского воинства, перестанет играть существенную роль на политической арене мира. Мировая политика подобна игре в шахматы, в которой жертвуют пешку, иногда фигуру, желая добиться выгодного положения. Русь вступила в стадию гамбита, ожидалась упорная борьба, которая всё же принесёт результаты. Будь на Руси другой гроссмейстер, как знать, может быть, сегодня, сидя у телеэкранов, мы смотрели новости о сборе урожая в губернии Франция.

* * *

К осени отряд Васьки Щуки насчитывал уже сто тридцать человек. Неурожай, а с ним и падение объёмов производства выставил на вольные хлеба кучу здоровых мужиков. Снова на Смоленской земле замаячила «костлявая с косой», на одно посеянное зерно выходило всего два собранных. Урожая сам-третей не было уже второй год подряд. Среднестатистический смолянин поедал в год двести сорок фунтов хлеба, но сейчас был рад и половинной доли.

В лавке Евстафия, разросшейся втрое (за счёт второго этажа и выкупленной соседней), тот, кто записывался в отряд Щуки, получал на руки сто восемьдесят фунтов ржаной муки, пять фунтов соли и два пуда ячменя. Все продукты, естественно, уходили семьям призывников, так как на военных сборах кормили бесплатно. В лавке рекрутов измеряли, записывали поимённо и отпускали, сообщив дату, когда будет сбор. Заметив, насколько это выгодно, за отцами и старшими братьями потянулись и отроки. Не много, не более двух десятков, но и им нашлось применение. Из подрастающего поколения сформировали дозорное подразделение, в чей штат входило несколько лошадей. Среди ополченцев постепенно формировались лидеры, и одним из них стал Егорка. Он настолько наловчился обращаться с новым оружием, что поначалу ему доверяли малое, а потом и вовсе поставили руководить некоторыми занятиями. Его десяток тренировался с южной стороны города у ручья, где с незапамятных времён корчевали деревья, освобождая землю для пахоты.

– Как ты самострел держишь, – делал замечание Егорка, – штуку эту к плечу прислонить надо, а не под мышку совать.

– Молоко на губах не обсохло, старших учить, может, мне так сподручней, – отвечал неуклюжий мужичок, полжизни проведший на смолокурне, а теперь постигающий азы военного ремесла.

Поначалу Егорка стеснялся, некоторые новобранцы были в два раза старше, но как-то потихоньку разница в возрасте стиралась, и где шутками, а где и грозным окриком дело по обучению двигалось вперёд. Три дня в неделю возле города проходили тренировки, основным правилом в отряде было – держать язык за зубами. Вместе собирались только один раз, когда получали кирзовые сапоги, шапочки, да порты с рубахами, и то возле причала на Подоле. Васька Щука выдал каждому по мешку с лямками и наказал слушаться десятников, мол, те знают, куда идти. Группы по пятнадцать человек, а кое-где и десятка не насчитывалось, уходили в сторону леса, ставили мишени и учились стрелять. Освоившись с арбалетом, объединялись в более крупные подразделения и учились быстрому перемещению по лесу, строго по команде, уже под руководством опытных наёмников. Нельзя сказать, что всё шло гладко. Были и огрехи, и дезертирство и просто паника. Одним из упражнений было заставить горожан залезать в окоп, высотою в половину человеческого роста, и ждать, пока поскачут всадники. Делалось это для того, чтобы люди не боялись несущихся на них лошадей. Из узкой ямы сразу вылезти невозможно, вот и оставались в ней, дабы под копыта не угодить. Зато, когда человек стоял на земле, психологическое давление снижалось в разы, лошадки казались в два раза меньше ростом, и боязнь исчезала.

– Главное – не испытывать страха! Лошадь такой же враг, как и кочевник, сидящий на ней. Не можешь попасть по поганому – бей его лошадь, – наставляли ополчение командиры.

Курс молодого бойца хоть и был сжат до невозможного минимума, но всё же принёс результаты. Горожане научились исполнять команды и кое-как обращаться с оружием. Доспехи вообще произвели на них неизгладимое впечатление, создавая впечатление неуязвимости. На ватник надевалась кольчуга или кираса, на голову шапка-ушанка, поверх каска. Обилие железа на теле придавало уверенности. Со стороны – грозное воинство, но оно ничто без одного важного для армии аспекта. Любого воина могут ранить в бою, и если каждый знает, что ему окажут помощь, то боевой дух такого подразделения на несколько порядков выше обычного. Хотя в экипировку бойца и входило по два бинта, я озаботился и большим, создав передвижной госпиталь. В городе жили два знахаря-травника, готовых оказать поддержку, но более чем сто шагов они уже сделать не могли – возраст. Оставались ученики аптекаря. Мойша отпустил Ишаю только после того, как получил и установил зубные скобы для дочки своей сестры. Опередив Пьера Фошара в его изобретении на триста лет, Барух Бен Лейб был готов заплатить любое количество гривен, лишь бы исправить кривые зубы своей дочери. Удалить ошибку природы было проще простого, но кто тогда возьмёт замуж беззубую женщину? Евстафий два дня уговаривал аптекаря и в итоге приехал в крепость, сообщив, что Мойшу волнует только одно – красота племянницы.

Когда дело было сделано, неделя ушла на то, чтобы втолковать будущему хирургу назначение тюбиков и микстур. В военно-морском госпитале Севастополя даже составили краткий справочник для лечения колото-резаных ран при минимальном наборе инструментов и лекарств. Вместе с Ишаей обучение проходил и хазарин, почерпнувший для себя много нового. На манекене отрабатывали наложение швов и постановку шин. Было понятно, что сложные ранения приведут к гибели, но минимизировать потери, имея хоть какую-нибудь возможность, было необходимо.

В этой круговерти произошло одно незначительное событие. Однажды караульный на вышке заметил ладью с иностранными купцами. То, что иностранцы путешествовали на русском судне, было неудивительно. Морские торговые суда не могли пройти по рекам, для этого в Олешье нанимались корабли перевозчиков. Городок сей был настолько популярен, что генуэзцы, вплоть до пятнадцатого столетия отождествляли его с Днепром. Коммерсанты оказались венецианцами, решившими поправить своё финансовое положение путём продажи восточных специй в дикой Руси, а заодно разведать местность. Ладья пристала к причалу крепости, и двое купцов, судя по сходству – близкие родственники, вместе с мальчиком стали подниматься к воротам, показывая руками на каменные стены и лопоча по-своему.

– Staremo a vedere chi di noi due ha ragione[12]. – Было сказано уже перед воротами.

– Buon giorno, egregi signori![13] – сказал я, встретив делегацию у входа.

– Mamma mia![14] – произнёс купец, стоявший ближе ко мне.

– Parlare russo[15], – прервал я визги иностранцев. – Раз вы на Руси, то пора научиться говорить на языке хозяев дома.

Купчишки владели русской речью, приблизительно как я итальянской, поэтому общались в основном короткими фразами, да и то через смышленого переводчика десяти лет. Поднимаясь к крепости, два брата заключили пари, на предмет, что их снова никто не сможет понять. Вот и возрадовался один из них своей победе. Вообще-то, гости из далека всегда пользовались бесспорной популярностью, так как рассказывали о том, что происходит за многие тысячи вёрст. Мне же это было абсолютно безразлично, посему сразу чётко поставил вопрос об их цели визита. Дикие венецианцы попытались всучить мне какую-то мешковину, но, поняв отсутствие интереса, достали маленький пенал с перцем, рассказывая о чудодейственном аромате, который сопровождает многие блюда при его использовании. Соглашались принять в качестве оплаты золото, на худой конец серебро, а если и этого нет, то шкурки пушистых зверьков тоже сойдут. Меня рассматривали как индейца с Мантхэттэна, при покупке острова. Выслушав внимательно бурную речь гостей, решил поиздеваться над купцами.

– Я вас понял, давайте отобедаем, а потом поговорим о делах.

На обед была уха и сочные отбивные с обильным использованием приправ и соусов. Физиономии гостей напоминали детей, у которых отняли любимую игрушку. То, что перечницей можно было пользоваться без оглядки на хозяина стола (в те времена блюдо перчили, а затем обратно ссыпали для повторного использования), вино хлестать из хрустальных бокалов и зачарованно смотреть на пузатый самовар, который сам греет воду, приводило венецианцев в полное уныние. Окончательно добило их наличие громадных стёкол в доме и расшитая бисером вельветовая безрукавка у цыгана, которая была бы предметом гордости даже у дожа.

– В Смоленске отыщите лавку Евстафия, там много чего интересного, – сказал на прощание гостям.

Это было последнее торговое судно, которое двигалось по направлению к столице княжества через нас. Дело даже не в том, что по реке, где стояла крепость, торговый путь не проходил. Умирал сам торговый маршрут «Из варяг в греки». Экономика Смоленска работала как старый двигатель, на последних каплях топлива. Шестерёнки ещё крутились, но то, что не оказывало существенного влияния на жизнеобеспечение, потихоньку останавливалось.

Две вещи могли оживить ситуацию: замена двигателя или война. В первом случае надо было менять профиль экономики, отказываться от торговли ресурсами и наращивать производство готовых изделий. Но тут всё упиралось в климатическую зону, любое изделие требовало больше человеко-часов, чем во Франции или Италии. Необходимый технический прорыв, который снизил бы себестоимость продукции, был ещё далеко, поэтому выбирали второе. Может, и были светлые головы, которые понимали, что надо изменить закостенелую систему товарных отношений, да только кто б им дал это сделать? Одновременно была нужна сильная армия и крепкий экономический тыл, денег же на всё не хватало. Вот и метались на Руси то в одну, то в другую сторону. Тридцать лет мирной жизни могли бы существенно помочь стране, но в перерывах между нападениями внешних врагов появлялись внутренние. Так продолжается и по сей день.

14. Битва у Долгомостья

Морозы ударили, как всегда, неожиданно, ладья Пахома Ильича подошла к причалу крепости рано утром, уже кроша тонкую корку льда у берега. И всё благодаря тому, что на носу был установлен керосиновый фонарь, позволявший идти в тёмное время суток. Через пару дней ни одно судно не будет в состоянии преодолеть и метра пути, навигация встала. Как только лёд окрепнет, начнётся время санных поездов. Предприимчивые купцы будут организовывать караваны по десять-двадцать возков, двигаясь по замёрзшим рекам, а кое-где и по заснеженным дорогам, в попытке доставить свой товар в места прибыльного торга.

– Ну что, Лексей, принимай свой товар. – Новгородец, одетый в тулуп, поправил бобровую шапку после удачного приземления на оледенелые доски мостков.

– Здравствуй, Пахом Ильич, как же ты обратно-то товары повезёшь? Ладья вмёрзнет, с места не сдвинуть будет, – приветствовал я новгородского друга, заботясь о его речном коне.

– Как разгрузим, то сразу в Смоленск, там, в корабельном сарае и перестоит зиму.

Компаньон развернулся лицом к команде и махнул рукой, давая добро на начало выгрузки. Команда ладьи выстроилась в цепочку, передавая из рук в руки моржовые клыки и связки шкурок. Судя по количеству привезённого товара, дела у Пахома пошли в гору. В Новгороде после смерти Ганса и Григория Фёдоровича оставшиеся в живых члены концессии выкупили все доли привезённого товара, снарядили морской корабль и отправились в далёкую Англию, искать торговой удачи.

– Пахом Ильич, может, перезимуешь у меня, людям твоим место найдётся, да и работа есть. – Упускать отряд новгородцев очень не хотелось.

– А как же, Лексей. Конечно, останемся, вижу, помощь тебе нужна. Десяти дней не пройдёт, как назад воротимся. Захар Пафнутьевич, товарищ мой, в Смоленске дожидается. В Новгород санным поездом товар повезёт, ты помнишь его, я тебе рассказывал, как от ливонцев вместе с ним отбивались. – Ильич широко улыбнулся, хлопнул меня по плечу, вспоминая недавнее приключение.

– Вот и славненько, – посвящать в тайну военной кампании компаньона пока было рано, а вот намекнуть, вполне, – а то тут дела серьёзные намечаются, люди нужны как никогда.

Как только трюм ладьи опустел, стали спешно загружать остатки продовольствия для ополченцев и ткани для Нюры. Нанесли столько, что свободного места на палубе не стало. Кормчий пошурудил в реке рукой и только по ему одному понятной примете заявил:

– Пора, к завтрашнему закату река замёрзнет, надо спешить.

Корабельщики спешно занимали свои места, вёсла ударили в воду, взметая тонкие льдинки в воздух. Загруженная ладья рвалась к Смоленску, стараясь избежать ледового плена.

* * *

Монгольский бо (шаман) в третий раз бросил священные кости, пытаясь понять их предназначение. Кость, обозначающая Белый лусут (дух воды), постоянно соприкасалась острым краем с костью Дыбджита (дух эфира, заведует погодой, дождём, снегом). Какая-нибудь шулма (ведьма) не обратила бы на это внимания, но старик помнил те времена, когда озера Хабсугул ещё не было, и очень трепетно относился к знамениям, касающимся водных духов. Он очень любил, когда за его спиной рассказывали предание, в котором шаман похитил дочь Чингисхана, когда она выходила замуж. Спасаясь от преследователей, бо превратился в каменный столб. Похищенная невеста обернулась горой, которая была похожа на высоко торчащие груди. Из них забили два источника, наполнившие водой глубокую впадину. Так образовалось священное озеро.

– Надо сделать подношение саддыку леса, что-то мне не нравится гадание, – пробурчал под нос шаман.

Он выполз из промёрзшей юрты и, опираясь на палку, побрёл собирать камни. Пирамидку шаману пришлось складывать у одинокого дерева, а как же иначе? Положишь камни просто в степи, и дух леса не поймёт, что просили о помощи именно его.

– Великий Цаган Эбугун, помоги защитить воинов внука Чингисхана от Белого лусута, – пропел бо возле пирамидки, повязывая голубой шелковый шарф хадак вокруг ствола дерева.

Усевшись на землю, старик достал из-за пазухи сделанную из берцовой кости восемнадцатилетней девушки дудку, погладил инструмент и стал наигрывать старинную степную мелодию. Но то ли узел вышел неудачным, то ли сильный порыв ветра помешал жертвоприношению. Шарф соскользнул, подобно извивающейся змее прошелестел по земле и улетел в сторону ручья.

– Проклятые чуткуры, это они помешали мне, – прошипел беззубым ртом шаман.

Ветер поднялся ещё крепче и задул, закрутился смерчем так сильно, что нестройная пирамидка зашаталась и развалилась. Могучий хан Хормусто – владыка неба – вовсе отказался от подношений старика.

«Горе, поход ждёт горе. Урусутам будет помогать их прародитель», – пронеслось в голове бо.

Шаман резво, как раньше в молодости вскочил на ноги и побежал к своей юрте. Стылый ветер дул в лицо, задувал под одежду, в итоге даже сорвал лисью шапку с его головы. Старика ничто не могло остановить, в этом порыве он выкладывался полностью, страх перед грядущим гнал его вперёд, словно позади горела степь. Монгол споткнулся прямо у юрты и рухнул грудью на оставленный рабыней казанок, старые кости не выдержали и надломились, кровь хлынула горлом. Шаман, чей род вёлся от китайской наложницы Кабул-хана, издыхал возле своего дома, так и не донеся важного известия до своего нойона. Пуская кровавые пузыри, он пытался позвать на помощь, но никто не пришёл. Где-то в степи одиноко завыл волк, а самка оленя, повредив ногу, спасаясь от хищника, пытаясь переплыть реку – тонула. Согласно преданию, монголы происходили от пары тотемных животных: серого волка Борте Чино и самки оленя Коа-Марал. Гадание завершилось.

* * *

Ладья с новгородским купцом успела дойти до Смоленска на одном слове Божьем. Утром следующего дня, когда встретились два товарища – Пахом Ильич и Захар Пафнутьевич, по льду реки можно было уже гулять. На лёд, правда, никто ни выходил, но смельчаки рано или поздно всё равно найдутся, кое-кто из них наверняка провалится, так повторяется из года в год. Что толкает людей проверить крепость ледового панциря? Безудержная смелость или всемогущее русское авось – проще ответить, кто сотворил мир.

– Санный поезд пойдёт через двенадцать дней, тридцать возков, – сообщил Захар Пафнутьевич, прикусывая нижнюю губу и заметно волнуясь.

– А нам место будет? – уточнил Ильич, переживая за наличие свободных санок.

– Пахом Ильич, нам саней не хватило, слишком много непроданного товара скопилось в городе, вот и решили к немцам везти. – Захар развёл руками, санный караван составлялся за две недели до приезда Ильича, то, что позволили присоединиться, уже удача.

– Хоть на пёсиках езжай, так и запрячь не во что, твою…итить, – Пахом выразился немного непристойно, перекрестился, попросив прощения за свой язык у сил свыше.

– Что-нибудь придумаем, друг мой, нам не впервой, – обнадёжил товарища Пафнутьевич.

К сожалению купцов, ничего путного придумать не смогли. На следующий день Пахом вроде как упросил в долг до конца седмицы несколько саней с возничими на одну поездку, посулив в качестве премиальной оплаты взять все расходы на прокорм. Но вопрос был ещё не до конца решённым. Владелец саней сам хотел отправлять свой товар, и всё находилось в стадии переговоров. Учитывая это, стали искать тягловых лошадей. Евстафий на пару с рыжим коробейником раздобыли шесть штук у общины смердов под Дросакском, невдалеке от Смоленска. Принимая во внимание, что содержать скотину зимой дорого, староста деревеньки согласился, но в залог потребовал полную стоимость коников. Деваться было некуда, пришлось отсыпать серебро, клятвенно пообещав вернуть четвероногих помощников с первой оказией. Об этом мне и сообщил Пахом по рации, установленной на зимний период в лавке, которая помимо второго этажа теперь обзавелась флюгером.

– Сани Фрол сделает, не волнуйтесь, Пахом Ильич, санки будут загляденье. – Это всё, что я успел сказать, аккумулятор в рации новгородца полностью разрядился.

Со слов Фрола, он с артелью решил перезимовать в крепости, так как этой зимой никто толком ничего не строил, а у меня, какая-никакая, а работа будет. Хоть ту же мебель делать. Но если не обращать внимания на оговорки, то он не мог упустить случая, заполучить в свои руки токарный станок с ножным приводом, да и оплата у меня была не то что щедрая, но вполне достойная. Артельщики навещали семьи в столице поочерёдно, пока курсировала лодка Якова. В зимнее время была задумка воспользоваться катамараном с полозьями, но пока лёд не окреп, потренироваться возможности не было. К тому же необходим сильный ветер, так что дальше мечты дело не пошло. Зато хорошо получилось с обещанным. Зимние санки делались целиком из дерева. Две крепкие жердины вымачивали в воде, чтобы закруглить оконечность на восемьдесят градусов. Между ними, на расстоянии шестидесяти сантиметров, крепили две поперечины-вязки, к ним приделывали четыре стойки и натягивали верёвку, вроде как бортик. На эту конструкцию и грузили товар, возничий мог ехать на санях либо идти рядом. Всё зависело от бюджета перевозчика: либо комфорт, либо дополнительные пять пудов груза. Что-то придумать, дабы кардинально улучшить конструкцию, можно было даже не начинать. Баланс между стоимостью изделия и временью эксплуатации резко прыгал в сторону первого. Способны лошадки тянуть девятиаршинную конструкцию, да и ладно. Грузоподъёмность саней зависит от прочности соединения копыла и вяза, а это легче всего достигнуть за счет уменьшения высоты копыла. Если копыл сделать пошире, то и груза можно положить больше. В итоге были изготовлены стальные полозья, каркас смастерили из лёгких пород древесины, а графитовая смазка позволяла улучшить скольжение. Все эти комбинации дали возможность принять дополнительно эти самые пять пудов, из-за которых возничий зачастую страдал. При установке стальных дуг можно было натянуть брезентовый тент, защищающий от непогоды. Трое санок были грузовыми, а четвёртые сугубо пассажирскими, в которых также запрягали двойку лошадей. Небольшие листы бакелитовой фанеры с помощью болтов крепились к каркасу, образуя домик на полозьях для шести человек. В последних санках установили печку-буржуйку. Она стояла в передней части, прямо за спиной возничего, отделённая от купе внутренней перегородкой, обшитой огнеупорным фетром. А дальше начались улучшения, в которых никогда не бывает конца. Минеральной ватой утеплили всю конструкцию, по бокам врезали большие стёкла, отчего внутри появилась возможность в светлое время суток читать газету. Сиденья поставили автомобильные, их можно было разложить и использовать для сна. При желании в специальные отверстия можно было вставить стальные оси с подшипниками, на которые устанавливались колёса. Конструкцию обозвали «Руссо-Балт», о чём свидетельствовала надпись сзади возка. Это был мой подарок Пахому Ильичу, который неоднократно намекал мне о желании приобрести крытый возок. Купец прибыл как раз к презентации. Восторгов не было предела, в «Руссо-Балте» посидели все обитатели крепости, некоторые по нескольку раз. А потом начались предложения. Поставить внутри патефон и ездить на Фёдоровский ручей, семью катать – это только одна из множества идей, высказанных Пахомом за время его сидения. Так что за право сопровождать возок в Новгород чуть до драки не дошло. Пятнадцать человек из команды ладьи оставались в крепости для усиления малочисленного гарнизона. Два охранника Пахома отправлялись назад в Новгород, сопровождать груз. Сам же Ильич, несмотря на желание не расставаться с подарком, остался со мной.

Погода приносила всё новые сюрпризы, не успела замёрзнуть река, как грянула оттепель. Лёд ещё оставался, но уже были явно видны плеши, особенно в тех местах, где мы воротом бурили лёд, пытаясь определить его толщину. Река стала опасна для путешествий, и если человек мог свободно пройтись по ней, всадник с опаской, то гружёные сани уже не рискнули бы. Днём стояла устойчивая плюсовая погода, по ночам же были заморозки, до двух градусов. Подобные климатические истории встречаются раз в пятьдесят лет, и лишь немногие старожилы могут вспомнить, что когда-то, в далёкие времена, когда рыба сама запрыгивала в лодку, была такая же погода.

Рано утром мирная жизнь подошла к концу. Едва канониры Пахома Ильича закончили с пристрелкой катапульты и собрали в корзину выпущенные маленькие, размером с теннисный мячик чугунные шарики, как прискакал Савелий. Едва соскочив с коня, он сообщил о том, что посланный в Немикоры обоз за сеном перехватил пятерых кочевников. Вели ли те разведку местности или были фуражирами, уже не выяснить. Напали на литвин нагло, приняв их за крестьян, за что и поплатились. На войне не всё удаётся сделать так, как запланировано. Сначала плетьми, а потом, угрожая копьями, подводы с сеном попытались завернуть на север и, когда все всадники оказались достаточно близко, завязался короткий бой. В результате отряд сотника пополнился трофейными лошадьми.

– С почином, Савелий. Как же они умудрились, шестеро пеших против пяти верховых? Жаркая была рукопашная?

– Не без этого. Особенно когда их переняли внезапно. Но обошлось. Литвины с ножами и топорами чудеса вытворяют. С десяти саженей на убой. Витовт, правда, сулицей последнего сразил, иначе ушёл бы гад. Только это не всё. В седельных торбах у них почти не было ничего съестного, немного вяленого мяса, по паре кусочков на каждого.

– Значит, недалеко есть место, где они кормятся, и времени почти не осталось. Думаю, пора объявить общий сбор и рассылать секреты по округе.

Ещё в начале осени на предполагаемом маршруте следования кочевников, в двадцати пяти верстах от Смоленска на возвышенностях мы установили дозорные вышки, и специально обученное подразделение бойцов должно было занять свое место.

– Уже, Алексий, уже собираются люди, сразу гонца послал.

Умничка сотник! Моментально сообразил, что к чему. Попрощавшись, Савелий вскочил в седло и спустя минуту скрылся за поворотом излучины. Мне оставалось ждать известий и контролировать свой участок. Для этой цели в трёх верстах по реке стоял замаскированный секрет из двух добровольцев отряда Васьки Щуки. Пограничники, увидев приближающегося противника, должны были нажать кнопку тревоги, прикреплённую на дереве, и со всех ног спешить в крепость, используя короткие лыжи. Снегоступы на Руси знали, так что даже обучать не пришлось. На следующий день мы получили сигнал. От нажатия сработал механизм зажигания, и по трубе, вверх, устремился оранжевый дым.

«Братья славяне, лютый враг пришёл на нашу землю. Плач матерей наших уже доносится до земли Смоленской, вдовы и сироты воют от горя, которое несут проклятые кочевники. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени пред неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью родины, кровными заветами любви к своему отечеству. Но не первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божиею помощью, и на сей раз он развеет в прах монгольскую вражескую силу. Наши предки не падали духом и при худшем положении потому, что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своем долге перед родиной и верой, и выходили победителями. Не посрамим же их славного имени и мы – православные. Отечество защищается оружием и общим народным подвигом, общей готовностью послужить отечеству в тяжкий час испытания всем, чем каждый может. Кто, как ни мы, должны оборонить землю Русскую, завещанную отцами и дедами. Наше дело правое, и нет во всём мире силы, способной сломить русский дух. Враг будет разбит! Победа будет за нами!»

Текст, который я прочитал по памяти перед собранными у ворот людьми, был записан заранее, нечто подобное произнесёт и Савелий, когда будет построено ополчение. То, что многое было взято из письма Сергия, написанного в сорок первом году двадцатого столетия, было очень актуально и в это время. Люди воодушевились, кто-то отправился в часовню, кто-то стал проверять амуницию. Я же с Ратибором, Велимиром и Лосем отправился вниз по реке натягивать заранее припрятанный стальной трос. Это была первая линия обороны, которая должна была придержать атакующих, согласно нашему плану ведения боя. Пахом Ильич с частью своей команды в это время буравил лёд рядом с крепостью, по четыре отверстия на квадратный метр. За ночь, дырки покроются корочкой льда, но не зарастут полностью, это был второй сюрприз, приготовленный для монгольской конницы. То, что ожидало захватчиков далее, было ещё страшнее. Ночью пошёл снег, скрывая все следы нашей деятельности. Можно было не красить шипы белой краской, пятисантиметровый слой рыхлого снега спрятал звёздочки так надёжно, что даже ставившие их с трудом могли разглядеть свой посев. На рассвете я запустил воздушного разведчика, дабы всё посмотреть своими глазами. И тут случилось непредвиденное. Орда кочевников встала лагерем на поляне, в точности как было записано в дневнике, как раз где я надумывал со следующего года разместить сенокосные угодья, но их было настолько много, что у меня возникли сомнения в успешном завершении плана. Интересно, крупный отряд в понимании дяди это сколько? По здешним меркам три сотни уже армия, а там скопилось гораздо больше. Вся поляна и кромка берега заполнена людьми, лошадьми, повозками, немногочисленными юртами и огромным количеством костров.

* * *

Командир кочевников носил гордое имя своего деда – Шоно. Много лет назад, возле большого озера, края которого не обозреть даже орлу в небе, пришлый из-за гор юноша с голубыми, как сама вода, глазами сумел одолеть волка голыми руками. За что и был прозван местными по имени павшего зверя. Дед хорошо воевал, был отважен и смел. Его боевого топора враги боялись больше, чем оружия всего войска, которым командовал предок, так и не научившийся, по мнению местных, скакать на лошади. Если бы Шоно знал, что спустя много лет его внук придёт покорять землю его предков, то разорвал бы младенца своего сына, как когда-то пасть того волка, напавшего на прекрасную девушку. Сегодня он отдыхал. Многодневный переход ослабил лошадей и людей. По-хорошему, он бы простоял всю неделю, но только в степи, а не в этих дремучих лесах. Хотя, находясь рядом с деревьями, где-то глубоко в душе, он чувствовал странное тепло, приносящее ему спокойствие и умиротворение. Может, поэтому его нукеры и поставили белую юрту рядом с огромным дубом, величественно возвышающимся в полном одиночестве над поляной.

– Арбан (десяток) Тургэна идёт вперёд, скачите, пока солнце не встанет в зените, потом поворачивайте обратно, – скомандовал командир хорезмской сотни Батасухэ, сын Шоно.

Тургэн взмахнул плетью над головой, показывая своим людям, что надо вновь подниматься в сёдла, и указал направление, куда следует двигаться. Кочевники с визгом рванули в сторону реки, отпустив поводья запасных лошадей. Разведка в бой не вступает, её задача только обнаружить противника и быстро доложить. Поэтому в десятке Тургэна, может, и не храбрые рубаки-богатуры, зато все отличные наездники, способные на скаку пролезать под брюхом своего низкорослого коня. Десятник гнал лошадь только до поворота реки, показывая резвость исполнения приказа своего нойона, как только лагерь скрылся из виду, отряд разведчиков перешёл на рысь, лошади отчего-то боялись реки, но понукаемые наездниками упорно шли вперёд. Не прошло и получаса, как головной разведчик остановился, точнее, встала его кобыла. Почуяв неладное, мохнатое создание водило головой по сторонам, недовольно фыркая. Вдруг из-под копыт лошади заструился молочно-белый дым, и все наклонили головы.

Тук, тук, тук…

Стук затвора слился с шелчком арбалетной тетивы. Болт, выпущенный Ратибором, угодил Тургэну прямо в локоть, раздробил кость и, выскочив наружу, пришпилил руку к телу. Если бы не толстый кожаный доспех, то короткая стрела пронзила бы и лёгкое, а так только уткнулась в ребро.

– А-а-а… – завопил от боли раненый.

Десятник пригнулся к гриве своего коня и помчался назад, спасая свою шкуру. Из всего отряда в живых остался только он один. Невидимый противник в мгновенье перебил всех его людей. Воины падали с лошадей, как трава под острой косой. Тургэн видел ужас смерти, не впервой ему было наблюдать, как разлетаются головы, обрызгивая снег кровавыми ошмётками, но это были в основном враги, а тут, пали твои друзья, с которыми ещё вчера пил кумыс и делил белокожую полонянку. Убегающему кочевнику стало страшно.

– Прекрасный выстрел, Ратибор, как раз то, что надо, – похвалил я старого бойца.

Понятно, что опытный воин с пятнадцати метров не промажет, но похвалить лишний раз язык не отсохнет. Рязанец соскочил с замаскированного поста на дереве, пожал плечами, мол, что тут такого? Надо было только ранить – значит, сделаем. Теперь оставалось быстро отловить лошадей, сколько удастся и перевезти трупы к следующей засаде, так, чтобы они находились за натянутым тросом.

Велимир и Лось уже выскочили на лёд, пытаясь поймать заводных, а осёдланные лошади убитых кочевников не отходили от павших своих седоков, и это сэкономило нам время.

* * *

Желтолицый врач-китаец осматривал рану Тургэна одним глазом, ему уже было понятно, что руку не спасти. Да и не это его волновало. Мысли крутились в совершенно ином от медицины направлении – оружие, которым был ранен десятник, точнее великолепный стальной наконечник. Такого качественного железа не делали даже у него дома, не то, что у вонючих кочевников.

– Что с ним? – спросил Батасухэ.

Лекарь только повёл головой из стороны в сторону. Десятник– не знатный нойон, тратить ценные мази, чтобы лечить раненого, китаец не собирался. Участь Тургэна была предрешена.

– Останови ему кровь, пусть покажет, где на них напали. Бургэд, с тобой половина джагуна (полсотни), проверь там всё, постарайся взять одного живьём, желательно командира, надо будет допросить пленного.

Батасухэ пошёл докладывать тысяцкому, что разведка попала в засаду. Большая белая юрта отца стояла почти в центре поляны, она была такая единственная во всём лагере, остальные воины просто утаптывали снег и стелили на бычью шкуру войлок. Лишь несколько нойонов ещё имели крышу над головой. Кое-где уже стали разводить костры, и к огню потянулись воины с камнями. Раскалённый булыжник нагреет воду в кожаной торбе и тогда можно будет напоить коня. Иначе в этих суровых местах нельзя, даже неприхотливая степная лошадь может заболеть, и мудрый отец не зря отдал такой приказ. Батасухэ пришлось буквально продираться через толпу, пока расторопный десятник охраны чуть ли не плетью прокладывал путь. Места для стоянки катастрофически мало. Привыкшим к степным просторам кыпчакам и туркменам, карлукам и уранийцам, собранным под монгольским знаменем было явно не уютно, с двух сторон непроходимый лес, и лишь узкая просека в виде оврага углубляется на север. Именно оттуда несли хворост и там же валили небольшие деревца для костров недавно влившиеся в орду булгарские пастухи. Правда, просека, по которой с трудом могли проехать два всадника рядом, стала расширяться. Сотника пропустили без разговоров. Сын пришёл навестить отца.

– Отец, разведка, посланная по реке, попала в засаду, уцелел лишь Тургэн. Он говорит, что видел духов реки. – Батасухэ стоял в тёмной юрте, где в центре только начинал разгораться огонь. Пока что было больше дыма, чем пламени и тепла.

– Тебе надо подсказать, что делать в таких случаях? – Шоно привстал с мягкого самаркандского ковра, достал пергамент с картой пути, дождался, пока огонь осветит юрту, и подозвал к себе сына.

– Я уже послал половину своих воинов проверить место, где было совершено нападение. Думаю, мы не успеем испить бурдюка кумыса, как приведут лесовика, осмелившегося напасть на твою орду.

– Мне плевать на эти мелкие стычки, на днях мы должны выйти к крупному городу и подготовить обоз для воинов Драгоценнейшего камня.

Сотник подошёл к отцу и уставился на пергамент. Батасухэ не разбирался в картах, но сделал вид, что всё для него яснее ясного.

– Где мы находимся, отец? И почему мы не пошли более коротким путём по льду большой реки?

Тысяцкий указал на юрту, нарисованную на пергаменте.

– Мы южнее этого города, где-то здесь. Что находится возле большой реки, я знаю, а возле этой – нет. Ступай к своим воинам, сынок, и впредь научись беречь своих людей. – Шоно приблизился к сыну вплотную и сказал почти в ухо сотнику: – Надо было послать Этей-Темира, он не нашего рода, пусть гибнут его воины. Ты меня понял?

* * *

Трофейных лошадок мы оставили на льду, в ста шагах от натянутого тороса, чтобы коники не скучали, прямо в снег насыпали овёс. И теперь мохнатые четвероногие бродили, жадно выискивая вкусные зёрнышки. Как и в прошлую засаду, я установил самодельные сигнальные дымовые мины, так напугавшие разведку противника. Едва Лось успел рассыпать корм, как мы услышали топот множества коней.

– Быстрее в лес, бросай нафиг мешок! – прокричал я воину.

Рязанец и сам понимал, что надо торопиться, однако мешок не выбросил, левой рукой подхватил лежащий на снегу щит, который использовался как волокуша, и прыснул в нашу сторону. По дороге, к сожалению, перекрестил лыжи и упал на бок, кое-как встал на четвереньки и в итоге еле успел скрыться за деревьями до появления кочевников. Всё же недостаточно мы тренировались в ходьбе на лыжах. Одно дело, когда ты помогаешь себе палками или копьём и идёшь по проложенной лыжне; и совсем другое дело, когда приходится пробираться по девственному снегу.

Полусотня выскочила к месту недавней засады. Пятеро степняков из первого десятка продвинулись немного вперёд, остальные столпились у покрасневшего от крови снега. Бургэд не поленился и облазил место, где была устроена засада.

– Их было всего четверо, они убили девятерых и ранили одного, а вы даже не успели достать стрелу из колчана?

– Я, мы, у нас… их было больше. Им помогали духи, – оправдывался Тургэн, шевеля синими губами.

Разведчики, попавшие в засаду, вызывали сочувствие, всякое бывает. Но чтоб дать противнику так поиздеваться над собой, когда соотношение сил далеко не в пользу победивших?

– Трусу смерть! – выпалил Бургэд.

Тургэна свалили с лошади, короткий писк и сухой хруст шейных позвонков раздался на реке. Последний из десятка разведчиков умер на том же месте, где и его люди.

– Оружие к бою. Твой десяток – прикрываете правый фланг, ты – левый. Стрел не жалеть, лучше подстрелить белку, чем подохнуть как этот. – Бургэд показал плёткой в сторону мёртвого разведчика.

Кочевники засуетились и вскоре растянулись на всю ширину реки. Не прошло и десяти минут, как вдалеке показались мирно пасущиеся на льду лошади перебитого десятка.

– Вперёд, смотреть по сторонам! – отдал команду полусотник.

Шли бы шагом или по глубокому снегу, может быть, и не случилось бы такой трагедии в первую минуту боя. Но когда лес окружает с двух сторон и постоянно ожидаешь засады то слева, то справа, как-то забывается, что впереди может прятаться смерть. Трос, способный выдержать груз в четыре тонны, не подвёл. Около пятнадцати человек одновременно вылетели из сёдел. Те, кто повыше, смогли через некоторое время подняться, семеро так и остались лежать на льду с изувеченным горлом.

– Велимир, пора, – тихо сказал я.

Дружинник выбил стопор противовеса. Девятнадцатипудовый ящик, набитый песком, стремительно полетел вниз. Хитрая система блоков закрутилась, ловушка захлопнулась, а потом полетели болты.

– Отходим! – прокричал Бургэд.

Да не тут-то было. Второй трос, выпрыгнув из снега, отрезал путь к отступлению. Полусотник выхватил кривой меч, вращая головой в поисках врага, лошадь уже разворачивалась, но слишком медленно. Копыта коников скользили. Лучники пускали стрелы по обе стороны реки, в надежде подстрелить хоть кого-нибудь. Им и в голову прийти не могло, что противник прячется в белых маскхалатах прямо перед их носом, надёжно прикрытый стволами деревьев и крепким доспехом. То, что никогда не получилось бы с пехотинцами, в бою с кавалерией действовало безотказно. Задний трос находился на уровне шеи лошади, на скользком льду невозможно разогнаться с места и перепрыгнуть препятствие. Слезть же с седла и попытаться протолкнуть скакуна под натянутым тросом, всадникам, которые и ходить учатся, наверное, позже, чем управлять лошадью, – было противоестественно. Единственным шансом изменить ход боя у кочевников было немедленное спешивание и атака в сторону леса. Хорезмские воины лучше управлялись с копьями, нежели с луком. Могло бы получиться, но команду отдать было некому.

«Тургэн был прав, у него даже не было возможности натянуть свой лук», – пронеслось в голове полусотника. Бургэд хотел было дать команду атаковать лес с левой стороны, откуда, как ему показалось, прилетали маленькие стрелы, но не успел. Арбалетный болт вонзился прямо под ухом кочевника. Бронзовый наушник не спас, острая сталь прошила его словно бумагу, в одно мгновение пронеслись плавно покачивающийся ковыль тургайской степи, стремительный закат солнца… и наступила темнота. А дальше началось избиение. Крупная дробь, вылетавшая из трёх десятков трубок с промежутком в секунду, словно серпом срезала наездников вместе с лошадьми. Многоствольное орудие, заряженное картечью и применённое по плотной группе, – страшная штука. От растянувшегося на полминуты залпа в живых остались единицы, но и им не дали шанса на спасение. Вторая картечница начала свой огненный путь, вырывая куски плоти, дробя кости и отрывая части тела.

Велимир добивал раненых, хладнокровно, с методичностью мясника. И не просто добивал, а срубал головы. Точно так, как когда-то несколько лет назад в горящей Рязани срубили голову его раненому побратиму. Убитых было не так много, как могло показаться с первого взгляда, посему иногда приходилось проявлять сноровку, спеша за отползающим врагом. Кто-то пытался оказать сопротивление, кто-то спрятаться, но всех постигла одна участь. Пятьдесят голов сложили в пирамиду – это был вызов. Бой будет до смерти, никакой пощады. Наскоро обшарив тела поверженного противника и побросав всё оружие в заранее приготовленную яму, мы свалили трупы в лесу, в противоположной стороне от нашей засады. Потом все вместе замаскировали картечницы в капонире и разделились. Дружинники уводили пойманных лошадей в сторону крепости, на радость нашему цыгану, а я с Ратибором прикрывал отход.

Мы шли по льду, когда вдруг старый воин резко развернулся на лыжах и выставил перед собой копьё. В тридцати шагах от натянутого троса я увидел с всадника, который целился в нас из лука. Честно признаюсь, даже не услышал стука копыт. Только как ухнул от неожиданности старый воин, оседая на лёд со стрелой в груди.

– Ух! Добрая бронь, а я не верил, – проговорил Ратибор.

Кочевник улепётывал, нещадно стегая коня, прижавшись к его шее. Прикрыли отход, называется. От злости за свою беспечность я расстрелял всадника вместе с лошадью, нажимая на спусковой крючок до тех пор, пока не закончился магазин.

– Ты как? – спросил у сидевшего на снегу Ратибора.

– Всё хорошо, Алексий, жить буду, – старый воин выдернул древко из жилета, оставив наконечник внутри, – ловко степняк меня. Да только на всякого ловкача…

Пахом Ильич уже заканчивал выставлять ровные ряды деревянных кукол. Четыре линии странных воинов перегораживали всю реку, как раз возле нашей крепости. Но это было не всё. Перед строем и на флангах застыли вмёрзшие в лёд заострённые колья.

– Чудны дела твои, Господи. Это ж надо такое удумать, ну прям как живые. – Ильич перекрестился, поправил флажок на деревяшке, прибитой гвоздями к спине крайней куклы.

– Идут! Наши идут, Пахом Ильич. Лошадей целый табун, – прокричал часовой с вышки.

– Итить… Кирьян, живо к ним дуй, проход меж шипов укажи, да и место, где лёд цельный, а то провалятся, суши их потом.

Флажок снова оторвался и повис, как и раньше. Купец бросил взгляд на творение своих рук, сплюнул и побежал догонять Кирьяна, пытаясь не распластаться на льду. Пахом всматривался в лица и в уме уже несколько раз пересчитал всех диверсантов, ушедших со мной рано утром. Все живы, никто не ранен, зато добра приволокли, аж завидно немного стало.

– Пахом Ильич, подсоби, очень прошу. Надо лошадок в крепость загнать, – сказал поравнявшись с новгородцем.

– Это мы счас, не беспокойся, Лексей. Эй, Сёма, – Ильич крикнул в сторону крепости, – зови всех да ворота поширше раскрой.

Звать никого не надо было, едва створки распахнулись, как раздался очень приятный звук свирели, с какой-то невероятной частотой. Дудочка играла негромко, но звуковые волны пробирали до кости. Лошадки остановились и, как пьяные, покачиваясь, гуськом одна за другой направились в сторону звука. Вот и не верь потом в сказки о Нильсе и крысах, добровольно сиганувших в озеро. Новгородская команда замерла от увиденного чуда.

– Так вот как они коней крадут. – Кирьян попробовал почесать затылок, но в каске с бармицей это было делать неудобно.

Цыган стоял у ворот, в ватнике и в красных сапогах, с улыбкой безумца закатив глаза к небу, наигрывал мелодию, а коники, словно сонные мухи, шли к нему. Играющий сделал шажок назад, затем другой, и так добрёл до конюшни. Когда мы все зашли в крепость, конюх в первый раз попросил о помощи в своём ремесле.

– Хозяин, грай пить хотят. Очень устали. Один не успею, надо спешить. Иначе заболеют, умрут.

Мы принялись сбрасывать сёдла, безжалостно срезая ремни, и таскать воду в поилку для коней. То, что водица была ледяная, лошади не замечали. Цыган периодически подсыпал щепотку соли, отводил в сторону напившихся и подводил новых. Толкучки возле корыта с водой не было, и за каких-то полчаса конюх напоил всех лошадей.

– Знаешь куда идти? – Цыган проговорил в ухо чёрному жеребцу, видимо, самому главному среди коней.

Коник отрицательно замотал головой, после этого цыган погладил его по шее, достал из висевшей на груди сумки припрятанный кусок хлеба, скормил и, схватив его за гриву, повёл в сторону лесных ворот, не забывая вести беседу со своим новым другом. Табун покорно поплёлся за вожаком.

* * *

Прошло достаточно времени, чтобы допить бурдюк, а известий от полусотни не было. Батасухэ так и не притронулся к кумысу, пора было снова идти на доклад к отцу, как полог юрты отвернулся и внутрь просунулась голова. Телохранитель тысяцкого громко повторил приказ своего господина:

– Великий Шоно приказал срочно явиться к нему!

«Что я ему скажу? Послал отряд воинов своего кочевья и до сих пор даже гонец не явился, не говоря об удачно пленённом командире лесовиков», – размышлял нойон. Уже по дороге к юрте, Батасухэ приказал первому попавшемуся на глаза воину отправляться вслед за полусотней и узнать, что происходит. Переступив порог, сотник уселся после приглашения напротив Шоно, уткнувшись взглядом в огонь.

– Отец, у меня плохое предчувствие. Мои люди не вернулись.

Тысяцкий уже понял, что полусотни давно нет в живых, но лишать сына надежды не стал. Подкинул смолистое полено в костёр, пошурудил в углях длинным кинжалом и, наколов кусок запёкшегося мяса, подул на него:

– Ты послал кого-нибудь, проверить, что случилось?

– Да, Великий, я послал нукера, как раз перед тем, как идти к тебе. – Батасухэ склонил голову, ожидая ответа.

– Готовься к битве, сынок. Эти загадки начинают меня беспокоить. – Шоно прожевал мясо, привстал, проводил сына до полога своей юрты и щёлкнул пальцами, подзывая караульного.

Через пару минут бывший купец-шпион Сэргэлэн, переодетый в тулуп русского смерда, с одним ножом скакал по реке. Достигнув места, где валялся труп Тургэна, лазутчик спешился. Дальше он пойдёт пешком, вдоль реки, пробираясь через густой лес по странной колее, оставленной в снегу. Первое, с чем столкнулся кочевник, это была сваленная в беспорядке груда обезглавленных тел. А спустя какое-то время отыскались и головы. На месте недавнего боя снег вокруг был красен от крови, в стволах деревьев торчало множество стрел, но одного атрибута сражения заметно не было, он не увидел ни одного намёка на раненого или убитого противника.

– С кем же они сражались? Возле деревьев должно быть полно следов, но снег даже не тронут, только эта проклятая колея. – Холодок пробежал по телу Сэргэлэна. – Они сражались с невидимками. О великий Хормусто, дай мне смелости идти дальше.

Сэргэлэн вернулся к полудню, с перевязанной ногой. Уже на обратном пути, спеша к лошади, опытный лазутчик не заметил ловушки, припорошенной снегом. Деревянный колышек проткнул ступню насквозь. Приблизившись к тысяцкому, он рухнул на колени и, двигаясь на карачках, оказался в двух шагах от копыт коня командира.

– Триста пеших, наверное, дружина местного князя. – Сэргэлэн задрал голову и сделал попытку улыбнуться. – Все прекрасно вооружены, стоят в несколько рядов, не шевелясь, боятся тебя, о Непобедимый.

Шоно стал заметно нервничать. Перед рейдом ему пообещали, что ворота в город будут открыты, никакого сопротивления. А тут, в полутора переходах до Смоленска его поджидает целая княжья дружина. Русичи отважны и храбры, в открытом бою один стоил троих кочевников. Силы практически равны, если бы у руссов была конница. Но раз её нет, тогда грозный отряд станет лёгкой добычей его стрелков.

– Что ещё видел?

– За дружиной стоит маленькая крепость. Ближе приблизиться не удалось, снега по пояс. И ещё, на середине реки оставлен знак, – лазутчик повернул лицо в сторону Батасухэ, который находился по правую руку от отца, – головы твоих воинов.

– Головы? – проревел сотник.

– Заткнись, – прервал недовольство своего сына Шоно.

В памяти тысяцкого всплыл рассказ отца, который, восхищаясь своим родителем, поведал историю, как основатель рода, мстя соседнему кочевью, за подлый набег вырезал всех мужчин, сложив отрубленные головы на кургане, рядом с сожженными телами противника. Шоно стало не по себе.

– Этей-Темир! Ты поведёшь моих доблестных воинов в бой. Пока не закончатся стрелы, не смей приближаться к строю урусутов. Крепость не трогай, наша цель идти вперёд. – Шоно схватил за руку сына и прошептал: – Батасухэ, останешься со мной.

Подбадривая себя, кочевники завизжали и потеряли с десяток человек, напоровшись на первый натянутый трос, конная лава его разорвала, не останавливаясь. С подобными вещами Этей-Темиру, что означало Прекрасный наездник, сталкиваться ещё не приходилось, но после второго троса орда перешла на шаг, пустив вперёд пару всадников, размахивавших перед головами своих лошадей копьями, как опахалом. За поворотом реки конница остановилась, в трёхстах шагах лежали головы воинов из сотни надменного Батасухэ.

– Вперёд! Урусуты уже рядом, – прокричал Этей-Темир, нисколько не заботясь о пастухах, идущих впереди отряда.

Над рекой раздался оглушительный рёв, перекрывающий стоны и визги кочевников, которым не повезло оказаться под копытами лошадей своих товарищей. Стальной трос выполнил своё предназначение. О том, что монголы пошли вперёд, я уже знал. Удачно запущенный воздушный шарик сумел зафиксировать момент построения конницы. Лед, к сожалению, пока держался. Не доходя до строя манекенов метров триста, передние ряды кочевников открыли стрельбу навесом, никакой карусели не было. Плотная масса пёрла напролом, осыпая лёд перед строем копейщиков стрелами со свистульками. До шипастых звёздочек оставалось не более ста шагов. Сейчас многое зависело от смекалки командира степняков. Если пойдут вперёд всем скопом, то всё получится. Будут атаковать волнами, малыми отрядами – задумка провалится. С караульной вышки поле боя было хорошо видно, с собой десять снаряжённых магазинов и запасная сумка с патронами россыпью. Пахом со своими новгородцами стоит у каменной стены, дружинники с арбалетами по периметру крепости.

Лава приближалась, вот уже первые стрелы с широкими наконечниками стали достигать ровного строя моих деревянных воинов. Впивались в их ростовые щиты, отскакивали от шлемов, иногда попадали и в корпус, но основная масса падала на лёд, превращая заледенелую поверхность реки в шкуру ежа. Я стал вести огонь одновременно с противником и за две минуты сменил уже четвёртый магазин, выбивая командиров, а может, просто хорошо экипированных воинов. Действуя по принципу: шлем, панцирь, сабля – значит командир, нет шлема – простой воин. К сожалению, защиту на голове носили многие, такого разнообразия в доспехах мне ещё не приходилось встречать. Некоторые лошади имели накидки, из переплетенной кожи, закрывающей грудь коня, многие воины вообще напоминали китайцев из увиденных мною фильмов, с торчащими наплечниками и в прошнурованной броне. Встречались и русские доспехи, иранские с зерцалом, не иначе как доставшиеся трофеи и просто ватностёганые. Внезапно стрелы перестали сыпаться, и лава ощетинилась копьями. А ещё спустя мгновение конная масса ускорила ход и сразу же потеряла темп, создавая перед собой баррикаду из людских тел и туш животных.

Кони передового отряда рухнули на лёд, сбрасывая наездников. Ржание обезумевших от боли лошадей слилось с криками о помощи. Острые четырёхгранные шипы раскалывали копыта мохнатых лошадок. Некоторые попадали в лунки, отчего ноги моментально ломались. Наконец лёд треснул, не выдержав огромной массы в одном месте. Кочевники рвались вперёд, пытаясь таранным ударом опрокинуть строй, обходя возникшие препятствия, и падали на лёд, создавая новые. Две тысячи шипов, посеянных на всю ширину реки, собирали свою жатву смерти. Выставленные в авангарде пастухи полегли почти все, но оставалась ударная часть отряда кочевников.

– Пахомушка, стреляйте навесом в сторону реки, враг уже на шипах, – прокричал я вниз новгородцам.

По этой команде, чугунные шарики вылетели из крепости и понеслись к реке, в заранее пристрелянное место. Пятьдесят ядрышек, как орехи сбрасываемые воронами на асфальт, посыпались на степняков. Вот только орешки были с секретом. При ударе они разрывались, калеча всё вокруг. На фоне этих разрывов выпущенные из большого башенного арбалета болты были не заметны. Они вонзились в лёд, пробивая тела насквозь. Но и это всё не было основным оружием. Многоствольные системы залпового огня из водопроводных труб размещались по берегам реки. По две с каждой стороны, они отработали по флангам с убийственной силой. Оставались ещё деревянные пушечки, нацеленные на лед за пару метров до манекенов, но до них дело и не дошло, настолько всё перемешалось ещё на подходе. Команда Пахома Ильича крутила ворот катапульты, собираясь сделать повторный выстрел. Кульминация боя приближалась. Около ста семидесяти бронированных всадников, преодолев все препоны, приближались к манекенам и почти моментально угодили под воду. Просверленный лёд, щедро удобренный технической солью, не выдержал, река вскрылась по всей ширине, образуя водяную траншею в шесть метров шириной.

– Этей-Темир, воины гибнут, не сумев убить ни одного урусута. Это колдовство! Реку заволокло туманом! – один из сотников со злостью обратился к новоявленному командиру.

Отступать было нельзя, Шоно просто казнит, узнав, что без результата потеряна почти половина его войска. Из шести сотен, навскидку остались не более трёх. Идти вперёд невозможно, лёд превратился в обломки, среди которых барахтаются уцелевшие кони. С флангов не обойти – густой лес. Но погубить остатки ещё хуже.

– Отходим, дух реки не хочет пропустить нас вперёд, – ответил сотнику Этей-Темир, развернул коня и, собираясь покинуть поле битвы, добавил: – Как можно вести бой, если нет возможности для манёвра? Мы нападём завтра. Бараунгар сохранён, а это главное.

Двести семьдесят всадников вернулись в свой лагерь. Со временем, к нему доковыляли около пятидесяти раненых. Шоно внимательно выслушал Этей-Темира, даже позволил угоститься тому кумысом, единожды перебив, не поняв, отчего раскололся лёд. Не поверив его словам, Шоно подошёл к реке, и тут же по его команде пара нукеров проломила топорами лунку, принеся предводителю кусок льда весьма незначительной, не более двух сложенных пальцев толщины. Такого каприза природы тысяцкий не ожидал. Казнь неудачливого командира откладывалась.

– Ты правильно поступил, что отвёл войска назад, – Шоно просверлил взглядом своих голубых глаз собеседника, – скольких урусутов ты убил?

– Ни одного, – Этей-Темиру даже стало стыдно, произнося горькую правду, – им помогали духи.

– Это хорошо, утром ты один доедешь до крепости и договоришься с князем урусутов, чтобы нас пропустили. – Шоно махнул рукой, показывая, что разговор окончен.

Когда сотник вышел из юрты, Батасухэ чуть ли не набросился на отца. Слова вырывались с каплями слюны, казалось, что каждое слово сопровождается плевком.

– Ты будешь вести переговоры с урусутами после того, как они сложили головы моих воинов как груду камней?

– Успокойся, жаль, что тебе не досталась от матери хоть частичка её коварства. Как только Этей-Темир покинет стоянку, ты организуешь отправку раненых назад, и мы тронемся в путь по лесной дороге. Она вновь выведет нас к реке и к главному городу урусутов. Умный полководец всегда заботится о запасном плане. Пусть их князь караулит тут, мы пойдём в обход. Если реку нельзя перейти по мосту, то для этого существует брод. – Шоно похлопал по плечу своего сына. – Четыре сотни всадников хватит с головой, чтобы войти через открытые ворота города. До оговоренного срока осталось пять дней. Мы успеваем.

– Но мои люди?

– Сын мой, мудрость великого хана заключается в том, что из покорённых народов он забирает себе на службу самых сильных бойцов. Поэтому наша мощь не иссякает. Не пройдёт и года, как твоя сотня будет из одних урусутов, и они станут столь верны, как павшие сегодня хорезмцы. Удел воина сражаться и умирать.

Оставшийся день мы провели в полном напряжении, ожидая какого-нибудь подвоха. Я вновь запускал воздушный шар, высылал разведку и всё время беспокоился, что противник разгадает хитрость с деревянными манекенами. Однако со временем ощущение тревоги стало угасать. Итоги утреннего сражения были впечатляющими, не потерять ни одного человека, при этом разгромив почти полу-тысячную армию. То, что потери противника существенно меньше, я ещё не знал, но всё равно, чувство гордости переполняло меня.

– Надо будет поощрить людей, как думаешь, Пахом Ильич? – спросил у компаньона сидя в доме.

– А за что награждать-то, Лексей? – Ильич с удивлением посмотрел на меня. – Каждый свой живот защищал, вот если б в честном бою кровь пролил, тогда да, можно и одарить.

– У меня дома принято после победы людей наградить, чтобы они знали, что заботятся о них и помнят. Что в этом плохого?

– Хм… по твоему разумению и хазарин, который врачевать должен, ни разу мха не доставши, тоже награду получит? Одаривать надо только отличившихся.

– Пахом Ильич, – сказал я, вставая из-за стола и направляясь на первый этаж, – каждый отличился на своём месте, и раз результат достигнут, то значит, все действовали правильно. Ты, ночь не спал, дырки во льду сверлил, куклы ставил, цыган с дудкой в пять минут лошадок в крепость завёл, а то, что хазарин никого не лечил, то – вообще здорово. Давай-ка, мы с тобой выпьем, отметим успех наш.

* * *

Ночью кочевники сожгли трупы недавних раненых. Осматривающий их врач китаец оказался бессилен. Рваные кусочки железа, застрявшие в телах воинов, были словно смазаны ядом. Это почти так, ведь частички одежды, попадая в раны, непременно приводят к воспалению. Конечно, этого можно избежать, так как технология вынимания наконечников стрел была отработана, однако в стационарных условиях длилась подобная операция не меньше часа. В палатке же, при тусклом свете светильников кое-кто её пережил, но в основном вплоть до восемнадцатого века любое серьёзное ранение фактически приравнивалось к смерти. Пин Янг тщательно собрал осколки и на рассвете, прокипятив их в бронзовом котелке, высыпал на снег, ожидая, пока остынут. Усевшись на войлок, лекарь стал собирать кусочки воедино. Затея вышла бесперспективной, но одно он понял: первоначальная форма была похожа на шар, и тот, кто это сделал, намного превзошёл орудия убийства, существующие ныне. Удовлетворившись своим открытием, Пин Янг поднялся с войлока, заметив, что один из сотников вновь направился в сторону крепости.

Этей-Темир выехал на лёд, перебирая в памяти все урусутские слова, которые он знал. Встал бы пораньше, и о переговорах можно было забыть, команда Пахома Ильича начала убирать куклы только с восходом солнца. Растерзанные трупы лошадей и кочевников ещё валялись на льду, многочисленные хищники не успевали переварить такого огромного количества мяса. Прибежавшая неизвестно откуда стая волков вообще заночевала возле крепости. На лапы встать не могли, настолько огромны были их животы.

«Шоно послал меня на верную смерть, урусуты часто убивают переговорщиков. Хотя внешне я похож на многих из них, может, повезёт», – думал про себя веснушчатый Этей-Темир, цепляя лисий хвост на древко копья, уперев наконечник в лёд.

Я оторвался от бинокля, похоже, к нам едет парламентёр. Понять его я-то смогу, а вот ответить…

– Пахом Ильич, ты речь степняков ведаешь? – обратился я к купцу, кто, как не он, может знать многие языки. Новгородец как-то рассказывал мне, что ездил на торг к булгарам.

– Немного могу, Лексей, а что? – Ильич стоял перед вышкой, намереваясь подняться.

– Да вот, кочевники переговорщика прислали, а как с этим мудаком общаться – ума не приложу.

Новгородец на последнюю фразу только улыбнулся. Парламентёра встретили вчетвером, помимо меня с Пахомом в сопровождающие отправились Ратибор и Лось. Мы вышли со стороны леса, гулять по льду, который ещё не успел покрыться корочкой, было рискованно.

– Пахом Ильич, переведи этому му… сыну степей, что если он не слезет с лошади, то разговора вообще не будет. – Хоть коник и малорослый, но вести беседу надо на равных.

Кочевник ловко спрыгнул с коня, воткнул копьё возле себя и что-то проговорил, коверкая слова на разных языках. Из перевода стало понятно: обиды нет, дайте пройти.

– Иди, никто не держит, только за причинённый ущерб в виде поломанного льда сто пудов серебра.

Пахом немного смутился, но перевёл ответ:

– Серебро будет, после того, как пройдёт последний воин.

– Нет. После того как пройдёт первый, кстати, ты первый, так что тащи серебро, – откровенно издеваясь, поведал кочевнику.

– Каждый воин, – Этей-Темир выдумывал на ходу, – будет нести дань, и складывать за крепостью.

– Хорошо, каждый принесёт, положит и отойдёт назад, откуда пришёл. – Ильич понял ход моих мыслей и еле сдерживался от смеха.

– Зачем столько раз ходить взад-вперёд? Если мы договорились, то какая разница, каким образом ты получишь дань? – Сотник настолько увлёкся, что уже сам чуть не поверил, что серебро будет отдано.

– Пахом Ильич, по-моему, сто пудов мало, лёд попортили, всю рыбу распугали, от дел насущных нас оторвали. Переводи: двести пудов серебра, можно золотом до того, как солнце будет в зените; складывать здесь. – Достал саблю и прочертил на льду крестик. – Разговор окончен.

Кочевник забрался на лошадь, выдернул копьё, покачал головой и медленно отправился восвояси, можно было не спешить. Лошадка, чувствуя горечь хозяина, брела по льду, неторопливо перебирая ногами. Подъехав к тому месту, где он вчера напоролся на трос, сотник заметил, как что-то блеснуло на снегу. Свесившись с коня, он подхватил стальной обрывок и, крепко зажав его в руке, стал приближаться к деревьям. Любопытство подвело его к берегу реки. Пришлось спешиться и войти в лес. Решив, что в руках у него один из волосков духа, его охватил азарт. «Какие вы странные урусуты, особенно одежда у этих в крепости, прямо как шкура зайца зимой. На что вы надеетесь?» – думал про себя Этей-Темир, сделал неосторожный шаг и провалился в яму. Зажатый в руке трос не помог, слишком длинный был обрывок. Одно из кольев пробило шею, и степняк захлебнулся кровью.

За то время, пока Этей-Темир вёл пустые переговоры, кочевники успели проехать шесть вёрст по направлению к Смоленску. Разведка ушла по просеке ещё ночью, за час до восхода, а когда был сделан первый привал, Шоно уже знал, что выбрал правильное направление. Через день первые пойманные смоляне подтвердили, что кочевники вышли к окрестностям города. К утру было решено отправить пару лазутчиков под видом купцов, они и подадут знак, что ворота открыты.

* * *

Приобщившись к тайне передачи слов на расстоянии, приказчик Пахома Ильича не покидал надолго лавку, боясь пропустить вызов. И как оказалось, не зря. Забыв, что надо проверять заряд батареи, Евстафий уже несколько дней безутешно ждал у моря погоды, а когда подошло время замены по регламенту, то рация внезапно ожила. Савелий ночевал в Смоленске, в своём доме, когда утром прибежал запыхавшийся коммерсант.

– Лексей побил степняков на реке, сотен пять утопил, не меньше.

Перевёл дух и рассказал про засаду и бойню у крепости.

– Вывешивай на лавке сигнальный флаг – «общий сбор». С тыла ударим по врагу, пока Алексий их на реке держит.

– Уже не держит. Просекой к Смоленску пошли. Лексей сказал, что позавчера перехитрил их степняк, сбежал. Савелий, а можно мне с вами, сил сидеть в лавке более нету, – стал упрашивать сотника Евстафий.

– Ты что удумал? – Рязанец с упрёком посмотрел на приказчика. – А случись что, кто известит нас, о положении в крепости?

Понимая тщетность своих усилий присоединиться к войску, Евстафий пошёл поднимать флаг. По этому сигналу, любой ополченец должен был известить своего десятника, а тот, в свою очередь, собрать и вести свой отряд к Молоховским воротам. К полудню более двухсот горожан слонялись возле постоялого двора, известного своей грибной харчевней, как раз напротив ворот. Ожидали гонца, который был послан к литвинам.

В это время два невзрачных человека в одеждах, подобающих богатым купцам, вели разговор. Одного из них, торговца лошадьми, звали Байян и, хотя в основном говорил именно он, можно было понять, что в данном тандеме является подчинённым второму, известному в Смоленске поставщику крашеных тканей по имени Шираб. Старшинство это больше выражалось в мимике и жестах, чем в подчёркнуто уважительном отношении, принятом на Востоке. А всё из-за того, что не было у скотовода-коммерсанта бронзовой пластинки – пайзы, зашитой в левом сапоге, надпись на которой гласила: «Силою Вечного неба, имя хана да будет свято. Кто не послушает, тот должен быть убит». Байян был более успешным в торговле, да и слово его на рынке весило куда больше, нежели Шираба, дела которого шли совсем не ахти; но встретились они не по вопросам коммерции, а по основному своему роду деятельности, где с умениями всё было с точностью наоборот. В принципе, это было не столь важно, так как в конце разговора эмоции выплеснулись наружу.

– Не нравятся мне эти горожане, Байян, – очищая палкой сапог от навоза, – что может заставить торчать в одном месте столько народу?

– Кто их поймёт? Шатаются без дела, ничего, скоро им всем найдётся достойное занятие.

– Ты сын блудливой верблюдицы, Байян. Перестал замечать мелочи, а может, и не обращал никогда на них внимания. У каждого горожанина за плечами большой мешок, весом в треть дана[16], не меньше. Рядом с ними прикрытые рогожей волокуши. Посчитай людей и сани. Соотношение не показалось странным? А тот, мордастый, даже не скрывает, что под кожаным чехлом у него отнюдь не плотницкий топор. На ногах у всех одинаковые сапоги, даже ремни похожи как братья-близнецы. А их руки? Да любой из них быку шею свернуть сможет.

– Они не похожи на наёмников-северян, я знаю там каждого десятника. Это… о великие духи неба, это засада, – Байян запнулся на последнем слове. Вот уже как три часа назад был послан обратно хромой купец-шпион с известием, что кочевников ждут и все идет согласно договорённости.

– Я попытаюсь успеть предупредить Шоно, а ты молись богам, чтобы всё удалось.

Шираб спешно отправился на постоялый двор, в другой конец города, где находилась его лошадь. Удастся ли Шоно провернуть задуманную операцию, он не знал, но ставку на сегодняшний успех уже бы не делал. Тем не менее, задуманный в прошлом году проект не был обречён, оставался ещё один отряд кочевников, который подходил к Смоленску с целью забрать продовольствие. К нему и хотел направиться хитроумный лазутчик. Если не получится решить проблему сейчас, то объединёнными силами они обязательно додавят оставшийся без надёжной защиты город. Байян же в любом случае окажется крайним. Уже выехав из города, он услышал, как церковный колокол забил в набат. Спешить к Шоно не было смысла, началось, а значит, осталось дождаться развязки.

Торговец лошадями покрутился с минуту возле ворот, подмечая всё новые приметы воинской экипировки на горожанах. Если подозрения Шираба подтвердятся, то смерти не миновать, но как узнать, верна ли догадка?

– Степняки приближаются! Запирайте скорее ворота! – воскликнул шпион.

– Креститься надо почаще да глупости не орать. Откуда здесь степнякам взяться? – Ответил кто-то из стражи.

Рядом раздался смех, кто-то отвесил шутку про купца, которому всюду мерещатся тати. Никто из горожан даже не шевельнулся.

– Показалось, наверное, совсем глаза от снега ослепли. – Байян протёр ладонями глаза, ещё раз оглянулся по сторонам и зашагал прочь, в сторону церкви, в надежде встретиться с Иннокентием.

Тем временем в церкви Михаила Архангела стояла мёртвая тишина, умирал епископ. Настоятель, всю жизнь отдавший на укрепление православной веры, не выдержал – инсульт. Отягощенный сомнениями от содеянного, он всю ночь простоял, молясь на коленях. В такой позе и застал его служка, пытавшийся позвать к заутренней службе. Половина тела епископа была без движения.

Монахи перенесли его в келью и стали ждать прихода врачевателя, как вдруг умирающий заговорил.

– Иннокентий, позови Ермогена, я совершил страшную ошибку. Пытаясь объединить земли православные под единой рукой, впустил сатану в… пить… Господь даровал мне видение. – Епископ замолчал, только сила духа поддерживала в умирающем теле тонкую ниточку жизни.

– Испейте, отче. Все смоляне молятся за ваше выздоровление. – Иннокентий вливал маленькими порциями воду в рот епископу, пока не появился Ермоген.

– Только с мечом в руке можно сохранить нашу веру. Как только церковь опустит меч, упиваясь победой, боль и разорение ждёт её. Силой русского духа и любовью к ближним мы не только сохраним, но и преумножим наше…

Сил говорить больше не было. Смог ли заглянуть престарелый епископ в будущее, и главное, насколько глубоко, он так и не сказал. Ермоген прикрыл ему глаза и попросил служку, чтобы передали звонарю бить в большой колокол.

В это самое время Шоно собрал всех десятников своей поредевшей армии. Тысяцкий обвёл взглядом командиров, выбирая кого послать в первой сотне.

– Мы входим в город. Сразу двигаться к детинцу, никакого грабежа, любое сопротивление немедленно пресекать.

– Великий, кто укажет направление в городе? – Батасухэ горел жаждой мщения, любой попавшийся урусут будет убит, но двигаться неизвестно куда в месте, где деревянных юрт больше, чем пальцев на руках у оставшихся в живых воинов, было непривычно.

– У ворот ждёт Байян, деревянная пайзца будет у него в руке. Он покажет дорогу. Первый десятник берёт его под охрану. Остальное как обычно.

Шоно поправил подшлемник, завязал намертво шнурки кожаного воротника, защищающего горло, и дал отмашку рукой. Триста всадников понеслись по направлению к городским воротам. Полторы версты, которые отделяли кочевников от городских стен, лошади не смогли преодолеть на одном дыхании – помешал снег.

– Степняки! Запирай ворота, православные, – прокричал караульный в смотровой башне.

Тяжёлые створки стали сдвигаться, сокращая проход, но что-то им помешало. Петли противно скрипнули, раздался металлический скрежет, ворота так и остались открыты. «Предательство! Снова предательство», – сквозь скрежет зубов пронеслось в голове Савелия, и, не растерявшись, он крикнул:

– Сани в ворота! Живо! Оружайся!

Трое бойцов по его команде поволокли возок, пытаясь забаррикадировать проход. Васька Щука сбросил под ноги сидор, вывалил кольчугу и стал натягивать с помощью сына поверх ватника. Как ни тренировались ополченцы, но быстро облачиться не получалось. Волокуши с оружием стояли немного в стороне, тот, кто успел надеть брони, помогали товарищам, драгоценные секунды таяли. Ещё мгновение, и начнётся паника, как в городе зазвонил колокол.

– Братья! Перуном заклинаю, продержитесь чуток, – Савелий обратился к стражникам, которые ещё пытались сдвинуть створки ворот.

– А я тебя помню, ты Савелий, сотник меркурьевцев. – Испещрённый морщинами на лице десятник стражников улыбнулся, с какой-то грустью поднял брошенную на снег рогатину, хакнул и встал за санями, уперев ногу в деревянные полозья. Вслед за ним, рядом пристроились ещё четверо воинов, под стать своему командиру, как возрастом так и бородами, похожими на клыки моржей.

Лошадь первого кочевника перемахнула через возок и напоролась на острую сталь, степняк перелетел через голову коня, как раз под удар меча Савелия. Почти минуту продержалась стража, но за эту минуту пятеро героев смогли создать насыпь из конских тел, которая закупорила проход в город. Часть кочевников спешилась, с помощью копий с крючьями и арканов сумела оттащить трупы лошадей, и вскоре конная масса снова хлынула в освободившийся проход. Сани были растоптаны, но темп атаки спал, за это время ополченцы успели вооружиться. Нападая по трое на одного, сбивали коня на снег и добивали всадника. Атака захлебнулась, не ожидая столь упорного сопротивления, степняки отхлынули, перестроились и прямо из сёдел принялись стрелять из луков, пытаясь поразить защитников. Буквально за полминуты они расчистили себе дорогу и бросились вперёд. Вот только продвинуться они смогли метров на пятнадцать, как были скошены арбалетным залпом и вновь в воротах возник затор из мёртвых тел и лошадиных туш. Те, что оказались безлошадными, сбились в кучу, и прикрывшись круглыми щитами, ощетинились копьями, успешно держа плотный строй, используя стену постоялого двора в качестве защиты фланга и тыла, вдруг сделали шаг вперёд, затем ещё один. Щёлкнули тетивы луков и, защитники города оказались разделены на несколько отдельных отрядов. Фактически кочевники заняли треть площади перед воротами, и для дальнейшего развития наступления им требовалось перестроиться, да подавить расположенный поперёк улицы заслон наёмников северян. Где-то чуть больше трёх десятков всадников и пары дюжин вынужденных сражаться пешими готовились к рывку. Перед ними лежали пяток лошадей и несколько горожан, создавая своими телами баррикаду.

Ситуация для смолян стала ещё хуже, чем в начале боя. Небольшой отряд наёмников был оттеснён и подвергался убийственному обстрелу. Две-три минуты – и от них ничего не останется. Помочь им можно было только сверху, и сделать это мог только неполный десяток во главе с Савелием, прижатый к двери воротной башни.

– Егорка, – крикнул сотник, – живо на стену, захвати горшки с маслом и бросайте их на головы поганых. Да поджигать не забывайте.

Подхватив щит убитого дружинника, он прикрылся им, посмотрел вслед бегущему в надвратную башню Егору с пятью ополченцами, тащившими тяжёлую корзину, и стал пятиться назад, за бочку с замёрзшей водой. Горшки с горящими фитилями угодили практически в середину прорвавшегося отряда кочевников. Хрупкая керамика лопалась, и растекающаяся жидкость, немного похожая на масло, вспыхивала, пробираясь сквозь доспехи и одежду к беззащитным телам. Множество людей превратились в живые факелы и в панике бросились кататься по снегу, пытаясь сбить пламя. Наиболее пострадавшие, тут же были убиты своими товарищами. Вот только горящая жидкость была коварна. Лошади взбесились и стали неуправляемы. Досталось и стоящим рядом. В некогда монолитном строю образовались прорехи. Спустя мгновение пятёрка смолян вынырнула из-за баррикады и разрядила свои арбалеты в упор. Копья первого ряда повалились из рук кочевников на снег, и после этого на оставшихся врагов набросились ополченцы с ослопами. Один удар палицы – это труп либо калека. Миланский доспех, может, и защитит, но таких броней на степняках не было. Те, кто был на коне, пошли на прорыв к воротам, обратно за стену. Пару-тройке вырваться удалось.

– Отец, у ворот дружина урусутов. Как же так? Ведь тебе пообещали сдать город. – Батасухэ вертелся вокруг Шоно, еле успокаивая жеребца.

– Нам обещали открыть ворота, а они, насколько я вижу – не заперты. Выясни, сколько людей их защищают? Бараунгар, приготовиться к атаке.

Правое атакующее крыло степняков состояло из личного джагуна Шоно. Даже лошади, как некогда у ката-фрактариев, были облачены в доспехи, не говоря о самих воинах. Львиная доля добычи шла на их содержание. В орде поговаривали, что тысяцкий кормит их с рук, знает каждого по имени, а уж они в ответ растерзают любого за своего полководца. С этой сотней Шоно был готов пойти на любой риск. Вскоре Батасухэ выяснил количество обороняющегося противника у уцелевших степняков, которые вырвались из города.

– Отец, их не больше сотни. Они заложили дровами и своими телами проходы между юртами. Если ударить сейчас, то мы сомнём их.

– Кто не рад малому, не будет довольствоваться и многим. Бейте в наккар, от этой атаки зависит судьба всего похода.

Толстенький монгол скинул шкуру с походного барабана и стал лупить в него двумя палками, поднимая боевой дух у воинства.

Савелий услышал противный бой барабана, под этот звук степняки несколько лет назад шли на последний приступ Рязани.

– Врёшь! Не пройдёшь. – Сотник сбросил щит на сани, упёрся двумя руками в изогнутую дугу полозьев и подтолкнул их, как раз под брюхо павшего коня.

Бумц! Бумц! – Две стрелы вонзились в налатник, застревая в жилете.

– Васька! Бросай звёздочки позади меня. Всем в стороны, самострелы изготовить. – Савелий нутром прочувствовал картину будущего боя. Кочевники пойдут на таранный удар, в надежде расколоть строй пехотинцев. Когда пехота не идёт навстречу коннице, то всадники всегда прорывают строй. Не будет им такого счастья.

Молоховские ворота не самые широкие в Смоленске, всего две телеги или трое всадников могут протиснуться одновременно. Если б смоляне встали в строй, защищая проход, то бронированный клин кавалерии разметал бы людей словно кегли. Тактика, выбранная сотником, была оптимальна, конница, ворвавшись внутрь, попадала в своеобразный мешок, откуда было, только два пути: вперёд к постоялому двору, где дорога разветвлялась и была перегорожена санями, либо назад. А раз бьют в барабан, значит будут идти вперёд, пока все кости не переломают.

Батасухэ пристроился позади атакующих, рядом с отцом, перебросив щит на правую руку. Шоно посмотрел на сына, который изготовился защищать своего командира и одобрительно кивнул:

– Настоящий батыр.

Захватчики ворвались в город. Сани, бочки и всякий набросанный хлам просто разлетелись в щепки, не выдержав закованную в железо конницу. Со стороны постоялого двора полетели болты. Передние всадники слетели с лошадей, но конная лава даже не заметил этой потери. Следующий арбалетный залп в упор выбил сразу полтора десятка кочевников. И тут повторился сценарий, который происходил совсем недавно на льду реки. Лошади падали, сбрасывая наездников, тут же пытались подняться и снова опрокидывались. Половина кочевников была внутри, остальные – толпились, не имея шанса проскочить ворота. С каждой секундой Молоховские ворота засасывали по три всадника, а изнутри слышался жуткий вопль, крики о помощи и лязг железа. Минуты боя шли, а ощутимого движения вперёд не было. Напротив, в какой-то момент степняки попятились, и это совпало с последним ударом барабана. Кожа наккара лопнула. Шоно со скрипом на зубах отдавал команду, уже не надеясь на какой-либо успех:

– Отходим! Даже боги против нас. Сын, возьми три арбана и уходи влево, как за нами погоняться, ударь в спину. Сказал скорее по инерции. Любой отход предполагает засаду. И если бы смоляне побежали преследовать врага, то в чистом поле полегли бы все. Но не срослось.

Егорка высунул в бойницу самострел и, не глядя, куда стреляет, нажал на спусковую скобу. Решил бы стрелок удовлетворить своё любопытство, посмотрев на результат выстрела, немедленно бы получил пару стрел в свою любопытную голову. Но в бою осторожность зачастую равна смелости.

– А-а-а! – закричал знаменосец, роняя бунчук с тремя хвостами на снег.

Болт пробил запястье, разорвал вены на руке монгола и застрял в стальном наруче, высунув остриё наружу. Его товарищи тут же натянули луки, ища цель в бойницах. Падение знамени равносильно поражению, один из телохранителей Шоно свесился с коня, подхватил символ мингана, попытался приподнять его повыше, но не смог. Три стрелы вонзились в тело смельчака. Это уже стреляла подоспевшая стража с соседних ворот. Малочисленная дружина Смоленска, поднятая по тревоге, спешила к месту прорыва. В сторону неожиданной подмоги полетел десяток стрел. Стреляли метко.

Степняки в спешке отходили в сторону леса, Шоно был в бешенстве. Так бездарно погубить всё своё войско за два сражения, такое не прощается. Тысяцкий остановил коня, распахнул сумку, подвешенную справа от седла, сунул туда руку и извлёк посеребренный рог деда.

Ррумм! – Протяжный звук боевого рога огласил местность перед Молоховскими воротами.

– Если я не сумел захватить город, то хотя бы убью командира этих урусутов, которые смогли остановить меня! – прокричал Шоно, вызывая на поединок.

Ррумм!

Внутри дворика, где добивали последних, оставшихся в живых кочевников, занявших оборону у входа в воротную башню, остановились. Трубили в русский боевой рог Смоленского княжества. Это только поначалу кажется, что звуки, издаваемые рогом, все одинаковые. В каждой области свой неповторимый звук. От отца к сыну передаётся таинство частоты сигнала. Егорка преодолел свой страх и наконец-то высунулся в бойницу, посмотреть, что ж там происходит, и сразу же сообщил вниз:

– Главный степняк один на лошади перед воротами.

Всеволод Мстиславович с пятью десятками своей дружины двигался в сторону ворот, где, как ему доложили, внезапно напали степняки. От детинца до Молоховских ворот всего полверсты, пешком за десять минут дойти можно. Проехав Чуриловскую церковь, кавалькада по приказу князя остановилась. С холма стало заметно, как за крышами домов и усадеб к небу начал подниматься чёрный дым.

– А ну, стой! – Всеволод поднял руку. – Только пожара нам не хватало. Что это? Слышали?

Князь обратился к ближнему боярину, который в бой надевал старую кольчугу, доставшуюся ему ещё от отца. Если бы не две бляхи в форме рыбин, приклёпанные на груди, то от языческих символов, расположенных на плечах и животе, рябило в глазах. Любой поп мог бы вынести три смертных приговора за использование подобной символики, но жизнь, видимо, была дороже. Хозяин кольчуги был слишком уважаем и независим в своих суждениях, а с такими церковь старается не связываться.

– Погодь, княже. – Боярин достал свой рог, посмотрел в небо и дрожащими руками, чего раньше не было, поднёс ко рту.

Ррумм! – ответил рог-близнец из Смоленска.

Шоно поперхнулся, мысль посетившая его, была страшна по своей сути. «Это совпадение, этого не может быть. Дед не мог быть отсюда родом, я бы знал». Командир степняков не был необразованным варваром, он прекрасно разбирался в лошадях и соколиной охоте, знал грамоту и даже несколько лет обучался у учителя математики из Хорезма. И без сомнения, владел воинским искусством полководца, что подразумевало умение распознавать звуковые сигналы. В ответ на его вызов прозвучал звук, в точности копирующий его собственный.

Дружина Всеволода Мстиславовича доехала до саней, перегораживающих дорогу, и остановилась перед толпой вооружённых горожан, одетых в брони.

– Кто такие? – спросил старый боярин у ополченцев.

– С Подола мы, – ответил за всех Васька Щука.

– Ничего себе на Подоле живут, – пробормотал князь, прикидывая, сколько стоит амуниция, надетая на горожанах.

– Сани в сторону, дайте дорогу! – Боярин приблизился вплотную к Ваське.

– Нельзя туда, площадь перед воротами шипами посыпана, коней погубите. – Щука протянул боярину шипастую звёздочку.

Через минуту два десятка ополченцев стали собирать железный посев и складывать в сани, освобождая проход княжеской дружине.

– Это кто ж удумал такое? – Всеволод крутил в руках звёздочку, представляя, как копыто неподкованного коня разлетается вдребезги, а всадник слетает с обезумевшей от боли лошади.

Князю стало жутко. Ему на секунду показалось, что именно его жеребец наступил на этот шип, а сам он, падая на землю, нанизывается на острия, разбросанные по всей улице.

– То Савелий нам выдал, сотник меркурьевцев, – просветил ближников князя Васька.

– Савелий… Вспомнил, Иннокентий сказывал, что под дланью церкви воинство его. Зови его немедля. – Мстиславович бросил звезду в сани и стал рассматривать поле битвы.

Площадь была усеяна трупами кочевников и бьющихся в агонии недобитых лошадей. К сожалению, вперемешку со степняками лежали и горожане, их легко было отличить по одинаковой одежде. Грязно-красный снег и пар вперемешку с дымом от тлеющих тел вызывал тошноту. Любой летописец бы написал: «лежали в три слоя», так вот, не на много ошибся бы. К этому времени князю уже доложили, что степняков чуть больше сотни. Стоят у леса, а дующий в рог здоровяк один в чистом поле.

– Звал, княже? – Савелий подошёл к богато одетому всаднику в золочёном шлеме и слегка поклонился.

Ррумм, – взвыл рог перед городскими воротами.

– Слышал? – Князь спросил у сотника, обернулся к старому боярину и попросил ответить на вызов.

Боярин прислонил рог к губам, надул щёки и резко дунул.

– Сослужи мне службу, – Всеволод Мстиславович указал рукой в створ ворот, – отними рог у поганого.

– Коня и копьё одолжишь, Всеволод Мстиславович? – полушутя спросил Савелий.

– Возьми моего, – старый боярин слез с лошади. – Его звать Рысёнок, как и меня, очень умный жеребец, поводьями можешь не пользоваться, всё сам сделает.

Савелий с боярином встали возле коня, о чём-то пошептались, рисуя на шее животного странные символы.

– Спасибо тебе. – Сотник подхватил копьё, завязал шапку ушанку под подбородком и пошёл в сторону волокуши, где лежал мешок с его доспехом.

Шоно положил рог в сумку, когда увидел, как из ворот вышел сначала воин, а за ним конь, следом ещё один урусут, который нёс копьё и щит. До противника не более двухсот шагов, снег утоптан, препятствий нет. Тысяцкий громко прокричал на вполне сносном русском языке:

– Урусуты! Я Великий Шоно. Буду биться с каждым из вас по очереди, пока не убью батыра, который защищал эти ворота. – После чего опустил маску-личину, закрывая своё лицо.

– Я, Савелий. Тот самый, который защищал эти ворота. – Сотник вскочил в седло, закрепил ремень щита и взял копьё.

На башне ворот собрались зрители, в основном дружинники князя. Боярин Рысёнок, посмотрел вниз, затем на князя и дунул в рог, извещая о начале поединка.

– Давай, родной, не подведи. – Савелий стукнул пятками в бока скакуна и понёсся на противника.

Более двух лет сотник не тренировался для подобных поединков, одна надежда была на умную лошадь. Боевой конь тем и хорош, что не боится схватки и скачет туда, куда указывает наездник, в отличие от неподготовленной лошадки. Когда до степняка оставалось около пятидесяти шагов, в голове Савелия прокрутились слова, сказанные боярином Рысёнком: «Бей в уровень седла под щит, степняки всегда привстают на стременах, низ живота будет открыт».

Через мгновение он увидел гранёный наконечник, несущейся ему в лоб. Савелий инстинктивно прижал подбородок к груди, завалил копьё немного вниз, тем самым попав совсем не туда, куда метил.

Бахш-ш! Звук, похожий на мощный хлопок, издаваемый, лопающейся древесиной, слился с всхрапом лошади. Степняк вылетел из седла, опережая падающего коня. Копьё противника скользнуло по каске, сантиметром ниже – и рязанец лежал бы со сломанной шеей, но обошлось. Конь промчался ещё несколько десятков шагов и остановился. Правая рука сотника гудела, отдавая болью в плече. Развернувшись, он увидел мохнатую лошадку, лежавшую на снегу с обломком ясеневого древка в области седла. Противник уже поднимался на ноги, почти вставал и снова падал на снег. Шишак слетел с его головы, и ярко-красная подшлемная шапочка ходила ходуном.

– Я обожду, пока ты встанешь. – Савелий спешился, разминая ушибленную руку.

– Тебе повезло, урусут.

Шоно уже пришёл в себя и перестал трясти головой. Он целился сначала в корпус противника, но в самый последний момент, немного приподнял копьё, одновременно наклоняясь вправо, пытаясь поразить голову, уверен был, что всё удастся. Только удача моргнула в самый ответственный момент. Копьё пропороло воздух, вместо ненавистной головы урусского батыра. Зато смолянину подвезло. Вроде всё он сделал правильно: и корпус повернул, и щит наклонил, полностью спрятавшись за ним, да только не принято у степных народов бить по коню. Не ожидал, за что и поплатился. Очухавшись от жёсткого падения, Шоно подошёл к мёртвой лошади, поднял щит и обнажил саблю.

Минуту противники стояли, ожидая, кто первый нанесёт удар. Савелий крутанул мечом, рука обрела способность к круговым движениям, как в этот момент прямо перед глазами просвистела острая сталь. Шоно прыгнул с места и нанес два удара: первый в лицо, второй по ногам. Сотник отпрянул, выставляя вперёд щит, принимая коварный удар понизу на стальную окантовку.

– Неплохо. Где научился нашему бою? – спросил Савелий у противника, отвлекая его разговором.

– Я тебе скажу, когда ты будишь умирать, – огрызнулся степняк.

Сотник рубанул наискось, пытаясь обездвижить щитовую руку, и тут же почувствовал, что его левая рука не может удерживать свой щит, вернее то, что от него осталось. Шоно в точности повторил удар Савелия. Противники разошлись. Степняк демонстративно избавился от своего щита, отбросив в сторону, и стал ждать, пока Савелий освободиться от своего обрубка. Как только это свершилось, оба бросились навстречу. Обменявшись ударами, они вновь отскочили друг от друга и снова соединились в смертельном танце.

– Проклятый чуткур.

Кочевник нанёс удар снизу вверх, пытаясь отсечь правую руку противника, перехватил саблю двумя руками, крутанулся и ударил сверху. Таким приёмом можно разрубить человека, настолько велика сила инерции. Ему уже казалось, что через мгновение откроется незащищённая спина и одним ударом можно кончать этот поединок, резко опустив оружие вниз и оттягивая немного на себя. Но кончик сабли всего лишь чиркнул по наручу, а завершающий удар пришёлся в снег. Русский воин ушёл в другую сторону, словно прочитал мысли Шоно.

– За Рязань!

Савелий, в нарушение всех правил фехтования, оказался справа от противника. Шоно уже завершал свой коварный приём, но бил в пустое место. А острая сталь разрубила его войлочный воротник и отделила голову от туловища.

Позолоченная личина шлема смотрела пустыми глазницами в небо. На утоптанном снеге, на коленях, опершись руками в вонзившийся в промёрзлую землю клинок, возвышалось обезглавленное тело. Внук смоленского боярина умер на земле своих предков.

Сотник вытер меч, отрубленную голову положил в шлем, после чего подошёл к павшей лошади. Дорогое седло было инкрустировано золотой проволокой, но на законный трофей Савелий даже не обратил внимания. Снял перемётную сумку, достал из неё ларец и извлёк из него старинный рог. На кости была прикреплена серебряная овальная пластина, на которой просматривался выгравированный бородатый воин с позолоченными усами.

– Тело можете забрать, голову я оставляю себе, – прокричал Савелий в сторону леса, где толпились выжившие монгольские воины.

Боярин Рысёнок встретил рязанца у ворот, принял назад своего коня и попросил посмотреть на трофеи. Откинув личину шлема, старый боярин отпрянул, лицо Шоно в точности повторяло его собственное.

– Отдай мне голову, сотник. Ты сам видишь, почему она мне нужна, – шёпотом проговорил Рысёнок.

– Да, конечно, бери, – передавая голову и ларец с рогом смоленскому боярину, сотник сказал: – Он хорошо бился, русский по крови, но кочевник по духу.

* * *

Кочевники уходили в сторону Долгомостья, забрав с собой тело Шоно. На опушке остался только один труп – хромого шпиона-купца. Батасухэ, как единственный оставшийся в живых сотник, вёл отряд в сторону болот. Тем же путём, как и добирались сюда совсем недавно. Девяносто два всадника брели по просеке, унося ноги подальше от коварного города, где полегло почти всё войско отца. Трое разведчиков, посланных вперёд час назад, ещё не вернулись, значит, до ближайшей поляны, где можно сделать привал, ещё далеко. Дорожка уходила в овраг, сужаясь до той ширины, когда идти можно чуть ли не гуськом, и колонна втянулась в него на треть, как внезапно рухнула громадная ель, подминая под собой десяток авангарда.

– Засада! Спешиться! – успел прокричать сотник.

Множество сулиц вонзились в незащищённые тела степняков. После боя все, кроме охранения, сняли доспехи. Беспечности в этом не было, так было заведено. Рычащая масса в белых одеждах выскочила из леса с двух сторон. Орудуя страшными топорами, сея смерть среди кочевников, они буквально прошли колонну насквозь. В первую же минуту боя полегли почти все, кто оказался в овраге. Полтора десятка из джагуна Шоно смогли собраться возле Батасухэ, окружив его щитами и собираясь продать жизнь как можно дороже. Трое литвинов уже лежали без дыхания, пытаясь приблизиться к ним.

Свиртил получив донесение гонца из Смоленска, спешно собрал всех своих воинов и двинулся к месту сбора. Так получилось, что дорога, по которой двигались два отряда – была одна. Литвины без труда перехватили разведку монгол и, отойдя назад с версту, устроили засаду в удобном месте. Благо в отряде была двуручная пила, с помощью которой и подпилили ель. Стук топоров выдал бы литвинов с головой, а так всё шито-крыто. Нападение в лесу произошло как по нотам. Белые балахоны, так настоятельно навязанные Лексем, оправдали себя. Литвины походили на снежные сугробы и оставались незаметны вплоть до начала боя. И всё было б хорошо, кабы не этот упрямый отрядец.

– Стрелки! – скомандовал Свиртил.

Двенадцать стрел впились в тела и щиты степняков, через десять секунд залп повторился.

– Пощадите! – завопил врач-китаец. – Пощады!

Батасухэ хотел зарубить труса, но желтолицый коротышка был в десяти шагах от него. Стрелки ещё раз выпустили летящую смерть и натянули луки, держа под прицелом четверых оставшихся в живых врагов.

– Сдаёмся, – прошептал Батасухэ. Топор выпал из его рук.

– Мы сдаёмся! – Ещё раз прокричал китаец, неизвестно каким образом так хорошо выучивший русский язык.

К вечеру Свиртил вышел с целым табуном лошадей к месту сбора. Егорка, поджидавший его, поведал о битве возле Молоховских ворот.

– Мы заночуем здесь. Передай Савелию, что нет смысла идти к городу, остатки бежавших кочевников перебиты. С нами пятеро полонённых и больше сотни лошадей. – Литвин попрощался с Егоркой и отправился к схрону, где были закопаны припасы.

На Подоле и Смядынке стоял женский вой. Почти в каждом доме находился гроб с телом мужа или сына. Семьдесят три ополченца были убиты, ранен каждый третий. От двух дюжин наёмников-северян на ногах осталось пятеро. Ишая трудился до седьмого пота, извлекая застрявшие наконечники от стрел. Если б не броня на горожанах, потери были бы не просто ужасающими, а катастрофическими. Вернее, ополченцев перебили бы полностью. Постоялый двор на сутки превратился в госпиталь, дошло до того, что туда стали являться больные горожане в надежде получить медицинскую помощь. Помощник аптекаря никого не прогонял, бесценный опыт, приобретённый в военно-полевой хирургии, ставил Ишаю в ряды лучших врачевателей Смоленского княжества. Выданных для ополчения медикаментов стало не хватать. Бросили клич. Люди приносили сушёный мох, травы, настойки на меду, холстину для перевязок. Закончилось и это. Ишая изорвал на лоскуты свою рубаху и готов был опустить руки, как распахнулась дверь и раздался сиповатый голос рыбака.

– Тут тебе Лексей лекарства прислал.

Яков с позавчерашнего утра ездил на санках в крепость, где ему вручили бидон спирта, мешок стрептоцида, вату, бинты, шёлковые нити с иглами, йод, зелёнку, мази и короб с обезболивающим порошком.

– Спасибо, Яша, этого как раз и не хватает.

Ишая кликнул девочек – помочь разобрать сани, и всё закрутилось с новой силой.

Смоленск получил три дня передышки, ровно столько, сколько по времени Шираб добирался до фуражиров. Сводный отряд степняков-заготовителей был в основном собран из отбросов множества кочевий. Увечные, кривые, косые и те, кто не дотягивал по параметрам при жёстком отборе в армию, установленным ещё Чингисханом как по возрасту, так и по иным причинам. Как говорится: какие задачи, такое и войско. И если даже наголову разгромленный минган Шоно представлял собой реальную боевую силу, то эти – шайку грабителей, правда, с устоявшейся дисциплиной. Семь сотен погонщиков и воинов растянулись почти на две версты. Множество верблюдов, кибиток и просто деревенских саней тащились по лесным дорогам княжества.

15. Ответный удар

Все литвины наконец-то пересели на лошадей. С Савелием получалась ровно восемьдесят. Это был костяк рати. Почти вдвое больше горожан составили ополчение, к ним присоединились наёмники северяне. Почувствовав вкус победы, смоляне были готовы разорвать любого противника. Утром сводный отряд стал выдвигаться к болотам, где Фрол с артелью строителей спешно оборудовал лагерь. На холме построили шестиметровую вышку, наподобие той, которая находилась в крепости. Из расколотых на четыре части брёвен небольшого диаметра сбивали щиты, ставили их на два ошкуренных бревна, укрепляли четырьмя подпорками, в результате чего получалась передвижная стена. За ней можно было спрятаться от атаки конницы и стрел. Оставалось только выманить противника к месту, где предполагалось дать сражение.

Ермоген перехватил Евстафия возле городских стен, на рассвете, как раз в то время, когда приказчик давал распоряжение возничим, куда везти сено.

– Бог в помощь, Евстафий, – приветствовал иерей новгородца.

– Спасибо, батюшка. Не откажите сотрапезничать. – Приказчик подошёл к Ермогену и поцеловал протянутый ему крест.

– Некогда дары Божьи вкушать, да и пост сегодня. К Алексию мне надо срочно, а Яков, как назло, пропал. – Священник перекрестил обоз с сеном вместе с возничим, которого когда-то сам крестил.

– Яков сейчас на постоялом дворе, возле Молоховских ворот ошивается. Он всё равно ко мне заглянуть должен, так что, не откажите, уважьте своим присутствием.

Евстафий хитровато прищурился и, естественно, получил согласие иерея. Завтрак подходил к концу, когда рыбак постучался в лавку Пахома Ильича. Выслушав наказ Евстафия, Яков укрыл священника в санях чистой овчиной, выпросил у приказчика пару фунтов овса, потряс мешочком с зерном перед головами лошадей и укатил в крепость. Нельзя сказать, что езда была на пределе возможностей, по укатанному пути – десять вёрст в час, не более.

Тем не менее, по приезде, уставший возничий уснул прямо в санях, а на лошадей было жалко смотреть. А всё из-за сломанного отвода на санях. По льду реки, где снежный покров не имел солидной толщины, отвод не играл значительной роли. Но стоило выехать на дорогу, как сани трудили перед собой снег. Вот и стала простая по всем статьям поездка – изнурительным путешествием.

Пока Ермогена отогревали в бане, я копался в доставленной мне посылке.

В корзинке под связкой шкурок лежал диктофон, запись на котором была весьма любопытна. В ней упоминалось о булгарских купцах с сомнительной репутацией, Ширабе и Байяне, причём второй в последнее время проявлял не связанную с торговлей бурную деятельность. Частое посещение городских стен, мест сбора стражи и покойного настоятеля церкви Михаила Архангела как-то не увязывались с прямой деятельностью купца и вероисповеданием. Последний раз его видели незадолго перед боем у ворот, где тот орал о степняках, явно проверяя реакцию окружающих. Всё это наводило на размышления, которые стоило тщательно проанализировать, только в другой обстановке. Не потому, что звук молота из кузницы, со своим бам-бам, доносился до кабинета и не давал сосредоточиться. Причиной был гость, на которого я имел определённые планы, и они были чуть ли не приоритетными на данный момент.

Официальный визит иерея сводился к следующему: Ермоген должен был забрать заказанную им позолоченную кацею[17], находившуюся в часовне крепости, и провести молебен по усопшему епископу Дионисию. Когда формальности были соблюдены, открылась неофициальная часть. Мы уже с час вели беседу в кабинете. Разговор затрагивал многие аспекты, как в политике, так и в экономике. Глобальные темы не обсуждали, но каждый раз всё сводилось к мысли, что в период потрясений нет ничего лучше постоянства с его извечными ценностями. И когда общие фразы – пусть правильные и нужные – стали скучны до безобразия, Ермоген высказался предельно откровенно, по какому поводу он отмахал шестьдесят верст. Заключался он в том, что епархия интересовалась именем будущего епископа. Смоленским священникам было известно, что покойный имел тесные связи с Византийской Никеей. И не секрет, что были выстроены налаженные взаимоотношения. Вплоть до того, что с завидным постоянством приход получал от греков не только церковную утварь, благовония и книги с иконами, чего были лишены остальные, но и информацию. Причём только свежие новости, что наводило на мысль о постоянной переписке с высшими санами церкви. Теперь весь этот механизм с убылью одного из действующих лиц по идее должен был быть нарушен, и все взоры оказались устремлены в сторону церкви Михаила Архангела. Будет ли и далее оказываться поддержка? Если со временем изменений не произойдёт, то всё будет хорошо и волноваться придётся кандидатам из других храмов. В противном случае, наступит равновесие, и кто наденет архиерейскую мантию из достойных лиц, не известно. Своим преемником Дионисий видел Ермогена, о чём неоднократно упоминал, но в пределах своего круга. Будет ли достаточно слова бывшего епископа – вопрос.

Я рассказал, что собираюсь в этом году попасть домой и использовать всё своё влияние для сохранения сложившейся ситуации. Однако всё может поменяться в одночасье, а посему действовать нужно немедля.

– Отче, я приложу все свои силы к тому, чтобы увидеть вас в сане епископа. Разве не чудо, что простые горожане, после вашего благословления одолели неприятеля, который почти пробрался через ворота Смоленска. Думаю, что будет ещё одно чудо, и тогда новый Смоленский епископ, например Фома, понесёт крест православной веры.

Ермоген выслушал меня и покачал головой.

– Чудеса, Алексий, происходят по Божьей милости, всё, что мы видим вокруг себя – уже чудо, но если миряне прикладывают к этому все свои усилия, то деяния Господа становятся более заметны.

На следующий день, по приезде Якова в Смоленск, сани с сеном и продовольствием зачастили в сторону Долгомостья. До лагеря они, конечно же, не доезжали. Выехав из одних ворот, санный поезд шёл в обход города, где в ближайшем лесочке возничие менялись, кое-какие мешки перекладывали, выставляя яркие заплатки напоказ, и шли обратно по кругу. Не мудрено, что движение такого количества транспорта не осталось не замеченным в городе. Судачили об этом немного, но кое-какие крохи информации просачивались, а именно о невообразимом количестве продовольствия, которому счёта нет. Для горожан, недавно переживших голод, и сто мешков с мукой не поддавались исчислению. Тем не менее, некоторые факты отсутствия счёта можно было получить, не отходя от Молоховских ворот. С каких-то саней, двадцатых или тридцатых прошедших с утра, ловкий возничий продал малую бочку с вином хозяину харчевни, а с других – мешок сушёного гороха, и всё это на глазах одного булгарского купца. За Байяном внимательно следили Степанида и помощник псковского приказчика Филимон. Купец несколько раз поинтересовался, куда следует груз, кто хозяин саней и, в конце концов, предложил своё участие в бизнесе Евстафию, который случайно оказался в заведении общепита. Там как раз и подавали скупленное из обоза вино.

– То князь распорядился весь запас продовольствия из города вывезти, – Евстафий с видом простачка раскрыл «военную тайну», попивая красное вино из дешёвого «лисьего винограда», любезно предоставленного булгарином, – пожара опасается, неурожай ведь был.

– А охрана где? – Байян чуть ли не возмутился, замечая, что продовольствие не охраняется.

У Евстафия стал заплетаться язык и началась икота, точно как когда-то в Бирке, при рассказе о караване с медью.

– Так сотня, ик… наёмная на что? Она и будет, ик… охранять в Долгомостье. Терпеть не могу эту «Изабеллу», ик… Как ты её пьёшь?

– Жаль, что нельзя сани мои пристроить. Повезло тебе, купец.

Байян посидел ещё минуту в харчевне и незаметно удалился от начинавшего засыпать собеседника. Другого такого случая реабилитироваться перед Ширабом могло и не случиться. Через час из Смоленска вылетел последний из корзины голубь, неся короткое послание на шёлке связному в Ельню с приложенным к нему рисунком. И уже по прошествии нескольких дней Шираб, потрясая бронзовой пластинкой, рассказывал командиру фуражиров, что глупые урусуты свезли всё продовольствие в одно место. Шпион понимал, что сброд кочевников не сможет даже близко подойти к городу, а вот расправиться с сотней наемников фуражирам было вполне под силу. Командовал ими некий Бат-Тугал, известный тем, что был сводным братом старшей жены Бату. В детстве его называли телёнком, потому что много болел и никогда не имел собственного мнения. С возрастом стали добавлять слово крепкий, так как был очень исполнителен, да и не столь обидно. Зная и используя все слабости Бат-Тугала, Шираб фактически возглавил отряд, подсказывая нужные себе ответы.

– Нет смысла собирать по частям, надо прийти и забрать то, что принадлежит Великому Бату.

– Мне нравится твоё предложение, – кивнул Бат-Тугал, – как далеко до этого места?

– Полдня, может, день пути, всё от дороги зависит. Кибитки и верблюдов поведут женщины с детьми, доблестные же воины могут выдвинуться вперёд и захватить продовольствие.

В принципе, командир фуражиров строго исполнял приказ хана – подойти к Смоленску и забрать продовольствие. То, что город не захвачен – не его вина, каждый выполняет свою работу. Бат-Тугал почувствовал свою важность. За время походов ему ещё ни разу не приходилось вступать в боевое столкновение, вся слава побед доставалась другим, а тут такой шанс. Никто больше не скажет, что он командует бабами и детьми. Впрочем, это так и было.

– Разведка пойдёт немедля, если наличие склада подтвердится, то я подарю тебе свою лучшую наложницу.

* * *

Пока шли военные приготовления, я и Ермоген разрабатывали план хиротонии. Согласно первому правилу Святых Апостолов, необходимо было представление двух или трёх епископов. Но так как расстояния между столицами княжеств были большими, а путь опасен, то юридически можно было руководствоваться следующей нормой, регламентирующей порядок избрания епископов. Четвёртое правило I Вселенского Собора гласит: «Епископа поставлять наиболее прилично всем той области епископам. Если же сие неудобно, или по надлежащей необходимости, или по дальности пути: по крайней мере, три в одно место соберутся, а отсутствующие да изъявят согласие посредством грамот: и тогда совершать рукоположение. Утверждать же таковые действия в каждой области подобается митрополиту».

Помимо этого широко использовалась практика всенародного голосования. То есть, если будущий епископ будет любим прихожанами, то и высшее руководство церкви не будет противиться его избранию, как это было в Новгороде. Митрополит Иосиф отбыл в Никею, явно опасаясь кочевников, так что он был не в счёт. Действовать решили во всех направлениях. Пахом Ильич составил грамоту для Рафаила, в которой просилось оказать всё возможное влияние, за соответствующее вознаграждение, с целью привлечь на сторону Ермогена новгородского епископа Спиридона и епископа Пскова. С письмом и сундуком подарков доверенное лицо должно было выехать из Смоленска и не возвращаться, покуда не добудет необходимых грамот для хиротонии. Лучше Иннокентия, который по возрасту не подходил на освободившуюся должность, для этой роли и придумать было нельзя.

Смоляне уважали Ермогена, принципиальный священник часто помогал делом и словом Божьим своим прихожанам, читал запоминающиеся проповеди, часто ходил по домам, не делая разницы между теремами и убогими лачугами. Но формулы «хлеба и зрелищ» ещё никто не отменял. И если с хлебом Ермоген уже постарался, когда он единственный из всех церковников присутствовал на раздаче каши в голодном городе, то со зрелищем было туго. Необходимо было что-то особо запоминающееся, связанное с именем будущего епископа.

– Отче, освятите воинство «меркурьевцев», их хоругвь и ополчение, а если вы будете присутствовать при сражении, то всенародная любовь будет обеспечена, – предложил я Ермогену.

– Вот сразу видно, что ты Алексий – ромей, – священник скривился, словно укусил кислое яблоко, – неужели ты думаешь, что только из-за восторга прихожан я отправлюсь благословлять рать смоленскую? Пастух должен быть со своим стадом, когда на него нападают волки.

– Простите, отче, не подумавши сказал. Но брони под однорядку, вы оденьте обязательно.

Целую неделю Полина вместе со своей мамой вышивала парчовую накидку на бронежилет. На груди гладью был вышит Георгий Победоносец с копьём и мечом, по бокам золотые кресты.

– Иш ты, это кто ж рукодельница такая? – поинтересовался Ермоген.

– Это близкие мне люди.

– Коли так, то надену не под однорядку, а поверх. Так, когда говоришь воинство будет готово благословление принять? – Ермоген приподнялся из-за стола, примеряя жилет, где липучки были заменены крючками.

– Утром, отче, Яков повезёт вас ещё до восхода солнца, тут недалеко. Велимир и Лось будут вашими телохранителями.

– Незачем это, Господь не допустит дурного. – Ермоген даже махнул рукой, отказываясь от услуг профессиональных воинов.

– Господь будет оберегать вашу душу, о теле позаботятся те, кто умеет это делать. Спокойной ночи.

Священник перекрестил меня и стал ожидать, пока я покину комнату, в которой Ермоген собирался отходить ко сну. Едва дверь закрылась, как священник аккуратно отвернул парчовую ткань с жилета и почти прочёл на крохотной этикетке его название «Росич».

Лось и Велимир сидели в казарме, где при свете свечей играли в морской бой. Как-то давно мы разговорились об играх, которые запомнились с детства, вот и ляпнул я тогда, что есть такая игра. Цифры и буквы были заменены на символы, которые нанесли на рамку, сколоченную из дощечек таким образом, что можно было всунуть кусок бересты. Разлиновать гвоздиком бересту – дело двух минут, теперь вечерами можно было услышать непривычное сочетание слов: – Медведь – меч, мимо; утка – сапог, ранил.

– Вечер добрый, как настроение? – поинтересовался я у играющих.

Велимир, безуспешно пытавшийся потопить последнюю ладью противника, с надеждой посмотрев на меня, произнёс:

– Лось, по-моему, одну ладью не нарисовал, будь добр, Алексий, подсмотри.

– Все лодки у меня нарисованы, какой смысл в игре обманывать? – опротестовал заявление товарища Лось.

– Вот что, завтра перед рассветом отправитесь вместе со священником в Долгомостье, там, где Фрол вышку поставил. Доставите его в целости и сохранности. Как начнётся бой, а он обязательно начнётся, будете оберегать Ермогена как собственную маму.

Бойцы отложили дощечки в стороны, игры закончились. Велимир улыбнулся, все стычки за этот год приносили одни победы, а охранять священника, естественно, поручили самым опытным, как ни порадоваться за себя.

– Сделаем, Алексий, сбережём батюшку.

* * *

Около пяти сотен кочевников, разбавленных на треть юнцами-пастухами, высыпали на поляну, минуя лесную просеку, впереди лежала заснеженная поверхность болота, через которое был перекинут настил из брёвен длиною в четыреста шагов. По узкому мостику могла проехать только одна телега. Десяток охранения спешился, с помощью топоров срубили толстые ветви березы и принялись тыкать в снег, возле настила, проверяя на прочность подмёрзшую жижу.

– Лошадь пройдёт, кибитка нет, – выдал низкорослый степняк, докладывая результат проверки командиру.

– Плохо, когда подойдёт обоз, придётся расширить настил. А пока будем переправляться по этому. – Бата-Тугал показал плёткой на мостик.

Пока степняки занимались переправой, в лагере русского воинства проходил торжественный молебен. Ермоген выглядел очень эффектно. Из-под чёрной шерстяной фелони выглядывал вышитый на белой парче Георгий Победоносец. Посох с крестом скорее напоминал меч в ножнах, в принципе это так и было. На клобуке переливался крест, выложенный самоцветами, а перед священником был разложен складень, укреплённый на высоких ножках. Молебен немного затянулся, но все слушали затаив дыхание.

– Станьте, препоясав чресла ваши истиною и облекшись в броню праведности, и обув ноги в готовность благовествовать мир; а паче всего возьмите щит веры, которым возможете угасить все раскаленные стрелы лукавого; и шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть слово Божие.

Ермоген закончил благословление воинства, трижды окропил святой водой хоругвь и остался стоять на холме. Савелий подъехал к нему на мохнатом чёрном жеребце, защищённом кольчужной попоной и налобным доспехом. По правую руку от него пристроился Свиртил, а слева – ярл северян Велунд. Поблагодарив священника, Савелий дал последнее перед боем указание:

– Когда противник будет в пятистах шагах от забора, пешее ополчение отходит к резервному лагерю. Свиртил, ты прикрываешь отход. Постарайся оттянуть как можно больше всадников мне под удар. Велунд, твой левый фланг, стой до последнего.

Этот манёвр был несколько раз отработан, как только синий флажок появлялся на копье литвина, смоляне бежали с холма, а свей забирали левее, открывая путь к торфяному болотцу.

Кочевники выстраивались в версте от укреплённого лагеря, когда слева прилетело несколько коротких стрел. Стреляли из зарослей, но кто был столь метким стрелком, разобрать невозможно. Бата-Тугал со своими приближёнными обдумывали, как половчее добраться до холма. Советы подождать знака свыше к рассуждению не принимались, время шло.

– Надо приблизиться к укреплению и с помощью верёвок или крючьев растащить часть забора, – посоветовал Шираб.

– Я так и собирался делать, – слукавил Бата-Тугал.

Конная масса, повинуясь команде, двинула вперёд, Бата-Тугал со слов разведчика знал, холм просто огорожен со стороны равнины, и изначально планировал провести атаку в лоб, но мысль шпиона по поводу тактики ведения боя была предпочтительнее. Поэтому удар был направлен на правую оконечность забора. Если бы Шираб присутствовал на бойне у крепости или хотя бы подсмотрел, что творилось возле Молоховских ворот, то, наверное, первым поскакал остановить степняков.

Равнина перед забором, такая привлекательная для движения кавалерии, была напичкана ловушками, там и пешком гулять было небезопасно, не то что конному. «Враг хитёр и коварен» – эти прописные истины предводителю кочевников никто не объяснял, а личного опыта не было. Бата-Тугал увидел, что противник отходит в беспорядке, бросая в одиночестве группу всадников с синим вымпелом.

– Все вперёд! Урусуты бегут! – Вот тот самый счастливый момент, когда даже фуражиры могут показать доблесть, настигая отступающего противника.

В этот момент часть всадников стала проваливаться в ямы, заполненные полузамёрзшей жижей, из которых в принципе можно было вылезти, если б не заострённые колья, установленные на дне. Из леса постоянно вёлся беспокоящий обстрел. Раз в минуту с флангов прилетали болты, урона приносили немного, но достать стрелков возможности не было. Несколько степняков, пытавшихся преодолеть плотный кустарник, были убиты. Не обращая внимания на потери, кочевники приблизились к забору, защитников уже и след простыл, только холм и вышка были сплошь утыканы стрелами. С центра равнины послышались вопли и конское ржание, основные силы Бата-Тугала напоролись на шипастые звёздочки. Тысяча железок была рассеяна по полю, Шираб покрылся испариной, наблюдая, как сотни коней за несколько секунд рухнули на снег, сбрасывая седоков. Отряд кочевников, толком ещё не вступив в бой, превращался из конницы в пехоту.

– Почему не проверили равнину? – Бата-Тугал обратился к сотнику, который посылал разведку.

– Великий, – ответил сотник с натянутым почтением, – Кермен пробирался лесом, чтобы осмотреть стоянку. Снег на поле был чист, ты сам видел.

Толстопузый, огромного роста Дэлгэр, отправленный к обозникам на похудание, так как не мог на скаку свеситься с лошади и поднять стрелу, терпеть не мог своего начальника. Не умели в те времена лечить диабет, так и оказался неплохой командир, наделённый недюжей силой, среди отбросов. В приказе о разведке упоминался только лагерь, о том, что бы проверить местность перед укреплением, разговора не было. Понимая, что командир ошибся, Дэлгэр и слова не сказал, хотя военный опыт подсказывал проверить всё. Бата-Тугал в свою очередь тоже понял, что ошибку совершил он сам, но признаться в этом было стыдно, проще обвинить кого-нибудь другого.

– Из-за твоего бестолкового Кермена полегло столько прекрасных лошадей, а доблестные воины вынуждены сражаться пешими. Когда мы будем расширять переправу, я хочу лично наблюдать, как он будет бегать по болоту, таская брёвна.

«Как же, доблестные! Шайка мародёров! Самый последний сотник орды предпочёл бы безоружных бродников, чем этот скот, – думал про себя Дэлгэр. – А вот Кермену фатально не везёт. Красив юноша, заглядываются на него жёны нойонов. Тут ему тоже житья не дадут».

В тот момент, когда несколько щитов было опрокинуто на снег, из леса стали раздаваться частые хлопки, а в воздух взвилась сотня болтов, которые подобно косому дождю посыпались на степняков. Часть конницы рванулась вперёд, к вышке, часть – назад, но многие навсегда остались у забора. У большинства фуражиров доспеха не было вообще. Грабя деревни, разжиться кольчугой сложно, проще отыскать серебряную гривну, только толку от неё в сражении?

Ополченцы, выстроившись в линию возле специальных столбиков, дали ещё один залп и побежали назад, к лесу, где можно было спрятаться и перезарядить самострелы. Их прикрывали наёмники, и как бы ни был продуман план сражения, случайностям всегда найдётся место. Отряд Дэлгэра обошёл щиты из брёвен по левому краю, и плохо замёрзшее болото особо ему не помешало. Четыре десятка пехотинцев были буквально растоптаны. Ни созданный второпях «шилтрон» из коротких копий, не безумная храбрость, ничего не помогло. Единственное, что успели северяне, так это выиграть толику времени для ополченцев и оставить возле своих трупов почти соизмеримое количество врагов.

Бата-Тугал с двумя лучшими сотнями преодолел смертельную равнину и въехал в оставленный лагерь. Два снопа сена одиноко стояли позади вышки, мешки, набитые землёй, хвойными шишками и прочим мусором, валялись возле складов, которые представлял собой пару десятков срубов, врытых в землю и покрытых навесом из еловых лап.

– Нас обманули, – удручённо прошептал Шираб.

С холма было видно убегающих урусутов и два десятка конных, которые прикрывали отступление. Чувство ярости охватило командира кочевников.

– Догнать! Перебить всех! – скомандовал Бата-Тугал и повел оставшихся степняков в сторону бегущих пехотинцев.

Едва кочевники погнались за отступающими смолянами, как правая сторона елового леса внезапно оголилась. Пушистые лапы елей, закреплённые на маскировочной сетке, попадали в снег, открывая русскую конницу.

– Пора. Вперёд! – Савелий, находившийся в засаде, повёл литвинов, намереваясь ударить во фланг атакующей конницы степняков. Ополчение не успевало добежать до леса, как ни рассчитывали по времени на тренировках, в реальном бою минута опоздания могла стоить жизни многим горожанам.

– Не успеют наши, – прокричал Велимир, сопровождавший священника во время боя.

Смоляне бежали прямо в их сторону, и телохранителям Ермогена было видно, что одетым в тяжёлые доспехи людям не хватает немного времени, чтобы добраться до спасительных деревьев. После этих слов Ермоген, третий раз в жизни севший на лошадь, ударил пятками кобылу, приподнял над головой массивный посох с крестом и двинулся навстречу ополченцам. То ли случайно, а может и намеренно, священник нажал на кнопку, и нижняя часть посоха соскользнула в снег, обнажая сверкающую часть клинка.

– Православные! Во имя Христа! Бей поганых! – прокричал Ермоген. Голос был настолько силён, что заглушил визг степняков, которые были уже в трёхстах шагах от смолян.

Десятки стрел полетели в сторону священника, белое пятно на животе – прекрасная мишень на чёрном фоне фелони. Велимир и Лось попытались прикрыть щитами иерея, но несколько стрел достигли цели. На глазах смоленского ополчения три стрелы вонзились в вышитого Георгия Победоносца, две застряли в фелони, но священник упорно ехал вперёд, словно их и не было.

– Бог на нашей стороне, смоляне! – заорал Васька Щука.

Ополченцы побросали в снег разряженные самострелы, сняли со спин палицы и бросились навстречу степнякам. В это время конный клин Савелия расколол атакующих кочевников. Удар тяжёлой конницы во фланг был страшен. Всадники, одетые в тулупчики, вылетали из сёдел, словно рюхи, при игре в городки, когда бита, влетает в конструкцию.

Бата-Тугал развернул скакуна и бросился наутёк, догоняя резвого Шираба, который за секунду до этого поскакал в сторону забора, где была широкая брешь. Степняки бросились за ним, командир знает, куда надо двигаться, погибать за просто так – никто не хотел. Но далеко не все. У кого-то уже не было такой возможности, а кто-то и не думал отступать, забыв обо всём в горячке сражения. Среди них бой продолжал только Дэлгэр, остатки его воинов оказались окружены литвинами и смолянами. Сотня буквально усыхала. Вот свалился красавец Кермен, ужасная палица превратила его лицо в месиво из костей и мяса. Спустя мгновение под копыта коня упал и Бангаатар, получив копьём в шею. Каждая секунда отнимала чью-то жизнь. Впереди урусутов на коне возвышалась фигура человека в чёрно-белом одеянии, очень похожего на жреца, коих степняк неоднократно встречал. Но те были мирными, только молились своему тощему Богу, прося своих соотечественников не оказывать сопротивления. Этот же, наоборот, размахивал огромным мечом, опустив лезвие, почему-то вниз. Дэлгэр обратился к своему лучшему стрелку:

– Джал! Убей белого урусута. Это переодетый чуткур.

В пылу сражения Джалу показалось, что приказали убить Белого улусута, но единственный, кто подходил на роль Духа воды, был священник с белым животом.

Бумц! Стрела, выпущенная с двадцати метров, воткнулась в парчовую накидку и отлетела. Ермогена от удара качнуло назад. Наконечник остался в жилете, а древко просто слетело с железного острия. Вторая стрела попала в крест и повторила участь первой.

«Это невозможно», – проговорил про себя Джал, готовя очередную заговорённую стрелу. В следующую секунду меч Савелия отсёк его левую руку. Второго удара не последовало, степняк свалился с лошади и тут же попал под копыта.

Видя гибель своего лучшего стрелка, Дэлгэр бросился на Савелия, вращая боевым кистенём. Всадники расступились, давая место поединку. Железный шар на цепочке вонзился в голову коня рязанца. Если бы Савелий не поднял лошадь на дыбы, то этот день был бы для него последним. Чёрный жеребец свалился на бок, потянув за собой огромного кочевника. Цепочка застряла в налобном доспехе коня, а петелька на рукояти не давала выпустить оружие из руки.

Савелий чудом успел вынуть ногу из стремени, но оружие осталось под павшей лошадью. Видя это, Ермоген метнул свой меч с крестом в его сторону, клинок вонзился в окровавленный снег рядом с Савелием.

– Сим победиши! – прокричал священник.

Савелий подхватил меч. Дэлгэр выхватил тяжёлую саблю. Время остановилось для поединщиков. Клинок, изготовленный мастерами Златоуста, столкнулся с персидским булатом. Обладая огромной массой, кочевник рубанул наискось, слева направо, пытаясь выбить тонкий меч и разрубить ключицу воина. Савелий увернулся от удара, но поймать здоровяка на противоходе не получилось. Тот после взмаха саблей прыгнул и попытался сбить рязанца с ног ударом кулака. Пришлось снова уворачиваться, но противник был уже в шаге от него и снова рубанул. С такой манерой ведения боя сотник ещё не встречался. Соперник действовал левой рукой, словно в ней кулачный щит, а правой настолько быстро размахивал саблей, что только по звуку можно было понять о свистящем клинке. Савелий наклонился вправо и вместо того, чтобы ударить, используя инерцию тела, перебросил меч в левую руку и нанёс укол, уходя приставным шагом дальше. Наконечник меча редко делали острым, оружие, предназначенное для рубки, не нуждается в этом, знал это и Дэлгэр. Поэтому и пропустил выпад, понадеявшись на зерцало и крепость кольчуги. Меч, пробил кольца, прямо под поясом, распорол поддоспешник, набитый конским волосом, и вонзился в живот.

Дэлгэр отступил на шаг назад, латная рукавица с глухим звоном слетела с левой руки. Потрогав пузо, он поднёс окровавленную руку к лицу и с рёвом бросился в атаку. Савелий только этого и ждал, кончик его меча был окрашен кровью степняка на ширину ладони, с такой раной уже не выжить. Кочевник пару раз взмахнул саблей, пытаясь достать вёрткого урусута, и остановился. Потеря крови и диабет давали о себе знать, в глазах стало рябить.

«Нужен короткий отдых, и пить, как хочется пить. Снегом, что ли, смочить пересохшие губы»? – пронеслось в голове монгола.

Дзын-нь! – Рязанец подбил саблю противника снизу.

Оружие выпало из рук Дэлгэра, степняк попытался дотянуться до сабли левой рукой, зажимая рану на животе правой, но сильный удар в лицо опрокинул его навзничь. Перехватив меч двумя руками, Савелий с хрустом вогнал Златоустовскую сталь в тело поверженного воина. Дэлгэр так и остался лежать, с крестом, торчащим из его груди.

Поединок богатырей, длившийся пару минут, окончательно сломил волю оставшихся в живых кочевников, те просто побросали оружие под ноги. Литвины, возглавляемые Свиртилом, погнались за удирающими степняками. Неприятель, который смог избежать удара палицы или топора, уносился к узкому настилу, дабы пересечь болото. Кто-то бросился напрямик, и тут случилось то, что потом многие завоеватели будут ставить в укор русскому воинству. Тонкий лёд не выдерживал, и болотная жижа распахивала свои объятия, принимая в себя врагов земли Смоленской. Стрелки Свиртила просто расстреливали противника из луков, принуждая не успевших к переправе сложить оружие и слезть с лошадей.

Ермоген сполз с кобылы, небрежным движением руки отряхнул древки стрел, утыкавшие фелонь, перекрестился и подошёл к Савелию. Смоляне, видя, что стрелы не причинили никакого вреда священнику, попадали на колени. Плененные кочевники, узрев подобное чудо, рухнули в снег, уткнув в него головы.

– Господь даровал победу православному воинству! – Иерей обвёл рукой пространство вокруг себя. – Запомните сие место, смоляне.

– Спасибо за помощь. – Савелий вытащил меч из тела убитого Дэлгэра, вытер снегом клинок и протянул Ермогену.

– А ты, поди, не крещёный? – еле слышно проговорил священник, наклоняясь к уху сотника.

Рязанец промолчал, так получилось, что мать Савелия умерла при родах, а отец с дедом не вылезали из военных походов, продавая свои мечи как можно дороже, пока не осели в Рязани. Все считали, что ребёнок крещён, поэтому и не задавали вопросов.

– То дело поправимо. – Ермоген принял свой меч, перекрестил им сотника, обтёр его лицо водой от растаявшего в ладони снега, прочёл короткую молитву и пошёл искать обронённые ножны. Смоляне продолжали стоять на коленях до тех пор, пока меч снова не превратился в посох.

16. Правда или вымысел?

Смоленское ополчение возвращалось в город. Во главе ехал Ермоген, за ним Савелий, Лось с хоругвью и Велимир. Сани с трофейным оружием плелись чуть позади, за ними шло ополчение, возглавляемое Васькой Щукой, и оставшиеся в живых северяне, в серёдке колонны во главе с Ишаей девять саней с ранеными, в самом конце брели сорок пленных степняков. Оставшихся трофейных лошадок увёл Свиртил, присутствие недавних оккупантов в столице было не желательно. Егорка за три часа до прихода рати примчался в город и известил Евстафия, что одержана полная победа и ополчение вот-вот войдёт в город. Герасим в это время находился в лавке купца, подмигнул приказчику и тихонечко ушёл к себе на колокольню, обдумывая по пути просьбу последнего.

– Идут! Идут! – кричали смоленские мальчишки, высыпая на улицы.

Егорка только успел забежать в терем Савелия, сказать матери, что все живы, да известить Елену, чтобы встречала мужа. Ну, ещё возле кузницы Данилы-бронника проскользнул, так, на всякий случай. Откуда мальчишки узнали?

Войско шло через весь город в сторону детинца, как раз к церкви Михаила Архангела, где по идее Ермоген должен был провести молебен, не хватало только боя барабанов. Сотни горожан пристраивались к воинству и шли позади, мальчишки иногда кидали снежки в пленных, но кто-то из взрослых цыкнул, и баловство прекратилось. В этот момент на колокольне ударили в средние колокола, до вечерней службы было ещё пару часов, но город залил красный трезвон[18]. Разнообразие ритмичных звуков говорили о каком-то торжественном и радостном событии.

Герасим превзошёл самого себя, казалось, что колокольная песня рассказывает о любви русичей к своей Родине. Тревожный набат больших колоколов в начале, томительный перезвон средних и торжественный гимн в завершении перелились в одно целое. Когда ополчение дошло до церковной площади, языки колоколов замерли. Ермоген поднялся на ступеньки церкви и обратился к народу:

– Благодать Господа нашего Иисуса Христа и милость Его да будут над всеми обитателями сего богоспасаемого града Смоленска! Они шли на поле брани, чтобы победить врага или умереть за други своя. – Ермоген обвёл крестом смоленское ополчение. – Их посылала мать родная – Земля Смоленская; их благословляла Святая Церковь. Шли они с Богом на предлежащий им подвиг бранный. Славно – победить врага; но славно и положить душу свою за веру, за землю родную. Первая слава – по победе – слава на земле; вторая слава – смерть за други своя – слава и на земле, и на небе. На земле почет победителям, как героям-богатырям; им – слава в княжестве; а на небе – слава вечная, среди мучеников и страдальцев, положивших души своя за Христа и за други своя; им слава – среди ликов небесных воинств. Дал Бог нам возвратиться со славою, как победителям!

Люди затихли, наиболее впечатлительный мальчишка, похожий на Филимона, вдруг закричал:

– Победа! Победа! Слава! Слава!

Горожане воодушевлённо поддержали отрока. Иерей поклонился ополчению, затем повернулся к двери церкви, перекрестился и склонился в глубоком поклоне. Народ повторил действие за священником.

На колокольне снова начался трезвон, символизируя начало праздника, по случаю победы над врагом.

– Всем идти на Подол, там будет угощение, – Степанида Щука пустила слух между своими подружками.

И тут встал вопрос, куда девать полон? Впервые смоленское ополчение без участия княжеской дружины захватило столько полонённых врагов. В городской поруб – нельзя, при разделе добычи то, что попадало к князю, можно было больше не увидеть. Отпускать бывших насильников и изуверов ни у кого не поднималась рука.

– Ведите к корабельным сараям, пусть там посидят. – Васька Щука посмотрел на Савелия, тот кивнул головой.

В пустом сарае, где когда-то стояла баржа для перевозки скота, и разместили сорок степняков, затолкав их туда как капусту при засоле. Поставили бочку с водой и подпёрли дверь бревном, чтоб не сбежали. Ополчение стало разбредаться по домам, дабы, переодевшись в нарядные одежды, поспешить на празднование вместе со своими семьями. Три дня гулянья по случаю победы. Сани с трофеями оставили на церковном подворье, тут никто не украдёт.

Евстафий доложился о победе по рации и высказал мысль, что неплохо было бы отметить праздник:

– Только вот – нечем.

Но ещё сутки назад у меня с цыганом состоялся разговор. Он, стечением обстоятельств оказавшийся на Русской земле, который старался не показываться никому на глаза, не только раздобыл краску для сапог, но и, оказывается, выяснил дорогу до города, о чём поведал мне Яков. Не сидится им на месте, а посему я решил дать ему немного свободы действия. За последний месяц Евстафий удачно расторговался вином, и всё бы было хорошо, если бы этот напиток производили в самом Смоленске. Но не растёт тут виноград, и экономика княжества на спекуляции привозного товара не развивается. Выход же из этого положения был один: заменить исходный продукт местным аналогом и начать лить вино. Алкогольный напиток крепостью десять-восемнадцать объёмных процентов, полученный спиртовым брожением из сока свежих или сульфитированных плодов и ягод, конечно, не чета виноградному вину. Но за неимением гербовой… А пока производство только зарождалось, я старался заранее завоевать для него нишу сбыта. Пусть купцы привыкают к новому местному товару, и Евстафий уже на шесть амфор виноградного вина продавал одну яблочного. Вот только остро стоял вопрос в сфере логистики, некого было задействовать, и цыган со своим свербением в одном месте оказался весьма кстати. Покрутившись возле возка, большой друг всех лошадей предложил вместо двух коней запрячь троих и даже обсказал, как это сделать. Мне же не составило большого труда обеспечить его необходимой упряжью. Благо, лошади у нас имелись в достатке, и ещё вчера цыган отбыл по направлению к столице, о чём я и сообщил Евстафию.

Через четверть часа после нашего разговора по рации к воротам Смоленска на максимальной скорости несся возок с прицепом на стальных полозьях. Золотая серьга поблёскивала в покрасневшем ухе цыгана – награда за смекалку. Три лошадки, запряжённые в одни сани, развивали приличную скорость. Возничий в красных сапогах даже не думал нахлестывать четвероногих мохнатых созданий, только изредка покрикивал на странном языке, если скорость движения падала. Четыре бочки с плодововыгодным вином спешили в лавку к Евстафию, дабы тут же попасть на праздник.

Всеволод Мстиславович сидел в светлице, почёсывая бок, когда через открытое окно раздались звуки трезвона.

– Это в честь чего? – поинтересовался князь у сидевшего на лавке Рысёнка.

Боярин выглянул в окно, посмотрел с высоты хором, ничего интересного не увидел, повернулся к князю и пожал плечами.

– Сейчас пошлю кого-нибудь, пусть разузнают.

Рысёнок, выйдя за дверь, встретил Торопа и попросил удовлетворить любопытство князя. Спустя полчаса стало известно, что вернулась смоленская рать, побившая степняков, с трофеями и полоном.

– Ермоген, весь из себя важный, с белым пузом и большим крестом на плече возглавляет шествие, – Торой рассказывал, незаметно подтирая ногой лужицу, которая натекла от подтаявшего снега с его сапог в жарко натопленной светлице прямо на ковёр. Выходило плохо.

– Да что ж это такое? – Всеволод Мстиславович в бешенстве подскочил с лавки, промчался возле Торопа и наступил босой ногой в лужицу. Это окончательно вывело его из равновесия. – Кучка горожан лупцует степняков в хвост и гриву, а мы даже и ухом не ведём. Рысёнок! Что происходит в стольном граде? Я уже не говорю про всё княжество.

– Происходит то, что горожане прекрасно справляются без защиты княжеской дружины, – Рысёнок сделал единственно верный вывод.

– Это всё этот рязанец воду мутит, как его, Си…, Свято… – князь попытался вспомнить имя.

– Савелий, – подсказал Тороп.

– Именно. Надо избавиться от него. – Всеволод Мстиславович посмотрел сначала на Рысёнка, но не найдя у того поддержки, перевёл взгляд на Торопа.

– Меркурьевцы, под предводительством Савелия, находятся под защитой церкви. Негоже, княже, избавляться от героя, который любим народом, – боярин Рысёнок попытался защитить рязанца.

– Да мне плевать с высокой колокольни, кого они любят. Меня они должны любить, и более никого. Ясно? – проревел князь.

Поздно вечером Рысёнок навестил Савелия в его доме. Сделал это тайно, переодевшись в овчинный тулуп, натянув заячью шапку на самые глаза, дабы никто не узнал.

– Савелий! К тебе горожанин какой-то, вот просил передать. – Велимир протянул сотнику свёрток. – Впускать, али как?

Рязанец развернул свёрток, при свете свечи заблестело серебро на боевом роге.

– Я сам встречу, посмотри внимательно, не следит ли кто за гостем. – Савелий побежал к воротам, возле которых стоял мужичок, переминаясь с ноги на ногу.

– Здравствуй, сотник, – Рысёнок поприветствовал рязанца и тут же был схвачен за руки и втянут во двор через открытые ворота.

– Здравствуй, боярин, рад тебя видеть. Что привело тебя, на ночь глядя? – Савелий провожал гостя к двери, стараясь поскорее попасть в терем.

В светлице горели все свечи, Елена быстро застелила скатерть и собирала на стол, всё, что осталось после праздничного ужина. Мужчины уселись, выпили и обстоятельно поговорили о возникшей проблеме.

– Вот и думай, Савелий, как тебе быть. Вселовод не оставит в покое, просто так посадить тебя в поруб не сможет, а вот убийцу подослать – вполне. Я супротив князя не пойду, роту ему давал, но кто знал, что такое влияние на него Ярослав окажет? Года не прошло, как он изменился. Тут как у иудеев, Каин Авеля убил потому, что до Бога дотянуться не мог. Понимаешь, о чём я? – Рысёнок пил подогретое по новой моде вино с корицей, делясь своими мыслями.

– Предлагаешь бежать из города? Тихо пересидеть? Он не посмеет тронуть Елену! – возмутился Савелий.

– Двух князей в княжестве быть не может. Надеюсь, теперь ты меня понимаешь?

– Каких двух? В княжестве есть законный князь. – Сотник, не понимая боярина, уставился на него.

– Брось, Савелий, я ещё помню покойного Давыда, пройдёт лет десять, и ты станешь его копией, посмотри на себя, в профиль вы вообще одно лицо. Старики тоже помнят и увидят сходство. Поверь мне. – Рысёнок указал рукой на зеркало, в котором отражался рязанец, сидевший к стеклу боком.

– Да мало ли людей, похожих на Давыда? – Савелий посмотрел на себя в зеркало, висевшее на стене. – Сам знаешь, князю не отказывают.

– Может и много, да вот только такого, который смог собрать ополчение, которое не уступит княжьей дружине, разбить кочевников и быть столь любимым народом, только один. – Боярин залпом допил вино, наколол ножиком кусочек копчёной рыбы и стал медленно прожёвывать.

– Дед уехал из Смоленска, чтобы не было соблазна, видимо, и мне предстоит сделать то же. – Сотник поднялся из-за стола, намереваясь идти за новым кувшином с хересом.

За стенкой светлицы сидела Елена, тихо роняя горькие слёзы. Правду говорила Степанида, рассказывая, что муж её не простой человек. Придётся снова собираться в дорогу, а ведь только осели, терем завели, дети скоро появятся.

* * *

Днём к крепости у камня приближалась тройка лошадей, запряжённая в сани, за ней следовали четверо всадников.

– Цыган наш возвращается, да не один, похоже, Савелий с жёнкой едет, – прокричал караульный вниз.

Спустя минуту эту новость донесли в сторону площадки, где мы с Пахомом Ильичом и его командой заканчивали играть в городки. Аналогом этого развлечения в Новгороде были куукки. Играли в них все, от мала до велика – и бояре, и купцы, и смерды с дружинниками, и даже девушки. Если не вдаваться в подробности, смысл этой игры в удачном метании палки по поставленным в определённом порядке чуркам. Я предложил усложнить правила и рассказал о них. Партия в городки состоит из пятнадцати фигур: «Пушка», «Звезда», «Колодец», «Артиллерия», «Пулеметное гнездо», «Часовые», «Тир», «Вилка», «Стрела», «Коленчатый вал», «Ракета», «Рак», «Серп», «Самолет», «Письмо с маркой». В этой последовательности их необходимо выбить. Перед началом мы условились о правилах. Выбиваются фигуры с «кона», но, если из фигуры выбит, хотя бы один городок, остальные выбиваются с «полукона». «Письмо» выбивается только с «кона». Городок считается выбитым, если он полностью вышел за линии квадрата или усов. Чурки, выкатившиеся за переднюю линию квадрата или в пределы усов, считаются не выбитыми. «Марка» в «письме» считается выбитой, если ни она, ни бита не задели другие городки. Других изменений не было. Состязаются игроки между собой или командами, как у и нас. Также ведут счёт победам или поражениям и, как водится, закладываются на спор. Возле вышки мы расчертили две площадки, сажень на сажень. Определили расстояние от места бросков: «кон» двадцать восемь аршин, «полукон» соответственно четырнадцать аршин. С предметами для игры вообще проблем не оказалось. Их несложно изготовить, если древесина под боком, но у нас уже были готовые. Я их купил как-то в Москве, в «Спорттоварах», ещё лет десять назад и длина рюх в пядь, а их диаметр в один вершок не вызвала ни у кого нареканий, как и длина биты – аршин. Современные названия я заменил словами, обозначавшие схожие предметы, так например: «Пушку» на «Самострел», а «Пулемётное гнездо» на «Арбалетчиков в башне», «Письмо с маркой» на «Пергамент с печатью». Ильич как раз и вышиб «печать» из «пергамента». Редкий по меткости бросок принёс новгородцу одобрительные возгласы. Выбитая рюха практически означала победу, моя команда признала поражение. Четверо человек во главе со мной присели на корточки и три раза прокукарекали. Обиды не было, час назад подобную процедуру совершал купец со своими спортсменами.

Гостей разместили, напоили и накормили. Особого застолья не наблюдалось, но и скромным стол не был. Выставленные блюда приманивали своими ароматами, тем не менее, проведшие почти сутки в дороге ели плохо. Причину отсутствия аппетита мне поведал Савелий уже в кабинете.

– Такие дела, Алексий, Всеволод Мстиславович намекнул своим боярам, что желает от меня избавиться. Кабы не Рысёнок, боюсь даже подумать, что бы было с Еленой, на сносях она. – Савелий прижал правую руку к подбородку и задумался, напоминая известную скульптуру Огюста Родена.

– У нас говорят: не можешь противиться – возглавь. Если знать, кто будет убийца, то и действовать можно по заранее приготовленному плану. Ты говоришь, что боярин Рысёнок опознал в Шоно своего родственника, значит, вполне возможно, что его пленённый сын Батасухэ тоже будет похож на своего отца. Представляешь, как кочевник удивится, когда увидит боярина?

– Ты хочешь, чтобы Рысёнок представил Всеволоду убийцу, мотивируя желанием татя отомстить за отца? Коварно. Думаю, Мстиславович клюнет на это, как рассказывал боярин, он обожает подобные штучки. – Сотник улыбнулся, морщины на лбу разгладились. – Как кочевник выберется из поруба, побег?

– Думаю, да. – Я хлопнул рязанца по плечу, мол, не горюй, всё будет хорошо. – Только побег должен быть очень реальным, с подкопом и трупом, пусть побегут двое. Батасухэ и ещё один кочевник. Надо будет со Свиртилом переговорить.

В деревню, где размещались литвины, ехать не пришлось, Свиртил с рассветом привёз китайца, которого пленные кочевники чуть не придушили. Есть мнение, что мысли материальны, так вот, Батасухэ, со слов лекаря, готовил побег. Я принял китайца со всем почтением. Играя на контрасте злого литвина и доброго меня, стал вызнавать подробности.

– Землю роют, нож у них есть. Нож сломанный, конечно, но для их целей подходит, – сообщил Пин Янг.

– А ты почему с ними не остался? – спросил у китайца, протягивая ему чайную коробку с Люань Гуапянем.

– Как я могу оставаться с этими варварами, которые даже не моются? Кто они мне? Такие же хозяева, как и вы. Так зачем иметь двух?

Пин отложил коробку в сторону, расстегнул воротник кофты, снял её, задрал рубаху и показал мне спину, которая была покрыта множеством багровых рубцов. Зрелище было ещё то. Судя по количеству заживших шрамов, китайца пороли не один раз. Вот только за что? Вскоре на спиртовке закипел чайник.

– Смоляне знакомы с Гун-Фу ча? – осторожно переспросил китаец, нюхая содержимое коробки и рассматривая фарфоровые чайные пары.

– Не только знакомы с чайной церемонией, но ещё и кипятим родниковую воду только на открытом огне, а не кидаем в котелок раскалённые камни, – соврал я. – Но ты не ответил на мой вопрос.

– Господин, вам я скажу правду. Я лекарь, и людям моей профессии необходим покровитель. Не каждого больного можно излечить, кто-то умирает, а если он важный и уважаемый человек, всегда виноват тот, кто его лечил.

– То есть, если не станет меня, ты побежишь к тому, кто окажется сильнее?

– Да. Такова моя жизнь.

– Пин Янг, – сказал я китайцу, заливая кипяток в заварник, – некоторое время ты поживёшь здесь, ну а потом… надо решишь, куда тебя пристроить. Лекари нужны везде. Думаю в Смоленске или даже в Новгороде, у Пахома Ильича, найдётся для тебя место. По крайней мере, я прислушаюсь к твоему пожеланию.

– Я не против, мне здесь нравится. – Пин, улыбаясь, приподнял высокую чашку, накрытую широким блюдцем, поднёс к носу и стал медленно дышать, наслаждаясь ароматом, прикрыв глаза.

Китайца подселили в подсобку летней кухни, где обитал наш повар, который на первых порах должен был присматривать за новичком. В помещении стояла печка, так что ночью замёрзнуть было невозможно. Хазарин поворчал немного для вида и потеснился.

Через два дня после этих событий боярин Рысёнок согласился посетить деревню, где размещался отряд литвинов. Во время визита как бы невзначай пленных вывели на прогулку. Стоя на крыльце, Рысёнок рассматривал шестопер, преподнесенный ему в качестве подарка, и, незаметно подмигнул Батасухэ. Степняк чуть не споткнулся, а через минуту предстал перед боярином, с помутнением в голове от явного сходства русского с покойным отцом.

«Как же так отец, ни разу не обмолвился, что род наш отсюда. Может, кто из наших приехал сюда и получилось такое совпадение? Всё может быть», – размышлял степняк, отмечая каждую черту лица, но до конца в своём подозрении он ещё не был уверен.

– Слушай меня внимательно, родственничек. Я понимаю, что ты сомневаешься, поэтому принёс с собой два рога. Один из них принадлежал моему деду, а второй твоему прадеду. Два брата были ближними боярами у Давыда, но после того, как побили половцев на Сальнице, твой прадед разругался с князем из-за красавицы половчанки и ушёл на восток. Вот так и разделился род, как эти два рога. – Боярин оставил один рог Батасухэ.

– К чему ты мне это рассказал, урусут? – Пленному стало любопытно.

– К тому, что тебя скоро освободят, но не просто так. В обмен на свободу с тебя потребуют жизнь одного человека. Того самого, который в честном поединке одолел твоего отца. – Рысёнок сделал паузу, наблюдая за реакцией родственника.

– Я убью его, даже если мне и не пообещают свободы. – Батасухэ сверкнул глазами, пальцы руки хрустнули, сжимая рог.

– Ты и пальцем его не тронешь. Поединок – это суд богов, но человеку, который тебе это предложит, ответь точно так же. Я ещё навещу тебя, жди. – Боярин Рысёнок развернулся и зашагал в сторону, где стояла его лошадь.

Вечером того же дня Тороп выслушал предложение от подвыпившего Рысёнка, как можно избавиться от Савелия, не навредив при этом репутации князя. К концу застольной беседы был разработан целый план, каким образом вытащить сына умерщвлённого предводителя степняков. И если умудрённый жизненным опытом боярин настаивал на выкупе, то Тороп предлагал авантюру с побегом. Утром Рысёнка вызвали к князю и отправили в Можайск, инспектировать укрепления. Хотя окромя детинца никаких фортификационных сооружений в городке не было, боярин сразу смекнул, откуда подул ветер. Его отсылали подальше, на то время, пока будут делаться тёмные делишки.

Спустя неделю после этих событий трое всадников, минуя лесную просеку, выехали на открытую местность. Дороги, ведущей к деревушке, которая раньше принадлежала дружку Торопа – Гвидону, визуально видно не было. Лишь глубокий след на снегу от полозьев говорил, что тут живут люди.

– Стоять! Кто такие?

Мужичок на лыжах с изготовленным к стрельбе луком вынырнул, словно из ниоткуда. Смолянин, на которого была нацелена стрела, готов был побожиться, что ещё секунду назад, возле пяти берёзок и голого малинника никого не было.

– Я боярин Смоленского князя Тороп, меркурьевцев ищу, – наездник в дорогой шубе ответил за всех. Дерзить, находясь под прицелом стрелка, было глупо.

– Через сто шагов на запад, указатель. Езжайте строго по стрелке, спросите Свиртила.

Охотник с луком исчез так же внезапно, как и появился. Немудрено было не заметить человека в накидке, раскрашенной под расцветку «Куст». Минуты через две смоляне обнаружили чёрно-белый полосатый столб, с прибитой дощечкой в виде стрелы. Заострённый кончик показывал направление параллельно следам, оставленных полозьями санок.

– Бред какой-то, – проворчал Тороп.

«Удобно-то как», – подумали сопровождающие, направляя лошадок строго по указателю.

Вскоре показался острог, с красным флажком на большой избе. Частокол был невысок, однако с наскока такое препятствие не преодолеть. По обе стороны от бревенчатой крепостицы стояли одноэтажные домишки смердов, из выходных отверстий крыш которых струился дымок. От крайнего к дороге дома грозно залаял пёс, через мгновение его лай подхватили все деревенские собаки. Сквозь этот шум Тороп уловил лязг железа и отрывистые команды, раздающиеся со стороны реки. Литвины тренировались.

– Свиртил, тут боярин к тебе из Смоленска. Но не тот, что в прошлый раз с Савелием приезжал. – Славка, самый младший литвин из поредевшей после боя в Долгомостье сотни, ходил с перевязанным запястьем. Стрела, ранившая воина, была вымазана какой-то гадостью, и если б не чудесный порошок и мази из крепости, то остался бы литвин инвалидом.

– Зови, посмотрим, та ли рыбка попала в сети. – Свиртил привстал с лавки, подошёл к сундуку, достал нарядную меховую безрукавку, вышитую речным жемчугом, накинул на себя и стал дожидаться гостя.

Торой зашёл в избу и был немного удивлён, пол вымощен окрашенными досками, на второй этаж вела лестница с перилами. В светлице, где его ждали, огромные застеклённые окна, на стенах немного потёртые ковры восточной работы, скрещенные секиры с копьями и самое главное, очень тепло. Свои хоромы в Смоленске показались боярину жалкой лачугой.

– Кхе… мне бы с воеводой переговорить. – Торой обратился к Свиртилу, как к единственно присутствующему.

– Я за него. – Литвин пригласил гостя присесть за стол.

– Прослышали мы, что в полоне у тебя томится сын предводителя степняков, – начал разговор боярин, угощаясь подогретым вином.

– Батасухэ, что ли? Есть такой, в порубе сейчас сидит. Выкупить хочешь? – Свиртил не стал ходить вокруг да около, а сразу перешёл к делу.

– Да почто этот бес мне нужен? Не хватало ещё нехристей из полона выкупать. А вот поглазеть на него, уж очень любопытно. – Смолянин оглянулся по сторонам, обозрел икону в красном углу и перекрестился.

– Ну, раз не нужен, то и говорить не о чем. Хотя, впрочем, посмотреть ты на него сможешь. Славка! Проводи гостя до поруба, покажешь полонянина. И смотри, чтоб никаких разговоров с ним. – Свиртил с недоверием посмотрел на боярина. – Семьдесят гривен серебра за сыночка хана, если вдруг надумаешь.

В крохотном срубе на соломе сидело четверо кочевников, кадка с нечистотами да бочонок с ковшиком для питья. Узкое окошко в потолке, по которому можно узнавать, день на дворе или ночь, вот и вся обстановка. Тороп по более-менее приличной одежде опознал нужного ему степняка и как бы невзначай протянул Славке кусочек серебра, по весу, не более двух резан.

– Мне б переговорить с глазу на глаз, – прошептал боярин.

– Нельзя, сотник чуть руку не отрубил, – Славка показал перевязанное запястье, – когда в прошлый раз полон смотреть приезжали.

«Каков гадёныш», – подумал про себя Тороп и протянул ещё один серебряный кусочек – побольше.

Молоденький литвин взял хабар и вышел за дверь, еле сдерживаясь от смеха. По сценарию, он должен был согласиться оставить боярина в порубе всего за три резаны, а тут, целая куна.

– Хочешь отомстить Савелию? – Боярин на ухо шептал пленному.

– Никакой Савелый не знать. – Батасухэ прикинулся простачком, не понимающим, о чём идёт речь.

– Знаешь, знаешь. Это тот, кто твоему родителю секир-башка сделал.

– Где он? – Степняк резко вскочил и схватил боярина за грудки.

– Тише, чёрт нерусский, будет тебе твой кровник. Завтра в ночь, у частокола, что ближе к реке, тебя будут ждать два моих верных человечка. – Тороп распахнул шубу и достал широкий тесак. – Частокол в той стороне. Не забудь, завтра в ночь.

Смоляне уезжали из деревеньки, ища место, где можно надёжно припрятать лошадок для бегства. Ближайшая роща находилась в четверти версты от острога. Сделав отметины на деревьях и рассчитав маршрут, довольный собой Тороп поспешил к заимке, которую обнаружили с утра, и оставили там на хозяйстве холопа Андрейку. О ней поведал ещё Рысёнок, когда описывал дорогу, и к моменту приезда, их уже ждала горячая еда да протопленная землянка.

Пленных кочевников кормили два раза в день: с утра и остатками ужина литвинов, где-то после семнадцати часов. Едва казанок с кашей был вылизан, Батасухэ протянул низкорослому барабанщику нож:

– Ройте землю. Каждый из вас получит шубу из соболя.

Кочевник отодвинул в сторону половичок, сплетённый из соломы, и вонзил лезвие в промёрзшую землю. Через четверть часа его сменил другой степняк. К условленному сроку лаз был прорыт, чтобы пролезть по нему, необходимо было снять всю верхнюю одежду, но всё равно проход был слишком узок.

– Норжон, ты полезешь первым, я за тобой, потом ты, Уен замыкающий.

Батасухэ снял тулуп и остался в одной рубахе. Из узкого окошка мерцали звёзды, ночное небо его будущей Родины, обратно в степь он не поедет. Гибель отца, затем бесславное поражение и плен. Наверное, сто раз прав Рысёнок, когда говорил об особом пути воина через лишения и утраты. Если бы тогда он знал всю историю своего рода? Если бы знал отец? Если бы? Снег провалился внутрь лаза, Норжон высунул голову и застрял. Все попытки прокрутиться не приводили к успеху. Наблюдая за этим безобразием, Свиртил даже захотел помочь степняку, но это уже было бы перебором. Наконец-то кто-то сообразительный подтолкнул Норжона, и тот продвинулся на десяток сантиметров, затем ещё чуть-чуть. Батасухэ выползал из поруба точно таким же способом. Как только он выбрался, Норжон присел у частокола, давая возможность командиру вскарабкаться на него и перемахнуть через забор.

– Стреляй, – тихо сказал Свиртил литвину с луком, как только Батасухэ оказался по ту сторону ограждения.

Стрела прошила шею кочевника, пришпилив того к брёвнам частокола словно жука. Оставшиеся степняки даже не смогли выбраться, голова одного из них торчала из снега, когда Уена тащили назад за ноги караульные литвины.

– Тревога! – проорал Славка после знака, поданного Свиртилом.

Несколько стрел вонзились рядом с людьми Торопа, те занервничали и были готовы дать дёру, но тут перед ними показался беглец. Над частоколом вспыхнули факелы, освещая бывшего узника, бегущего к своим «спасителям».

– Быстрее, прыгай на лошадь! – успел прокричать один из них и сам свалился под копыта своего коня. Стрела с затупленным наконечником ударила точно в шапку. Убить не убила, но оглушило воина весьма знатно.

Тороп услышал крики со стороны острога. Неужели его хитроумный план рухнул? Пора спасать свою шкуру, не дай бог меркурьевцы начнут прочёсывать местность, и тогда уже самому не избежать вонючего поруба. Боярин собирался уже разворачивать коня, как на него вылетели двое всадников.

– А где Андрейка? – только и смог вымолвить Тороп.

– Там остался. Обстреляли нас. Поспешай, боярин. – Трое всадников рванули в сторону просеки, подальше от острога, где уже раскрывались ворота для преследователей.

Погони как таковой не было, скорее всего, если бы смоляне заплутали в ночном лесу, то им бы даже помогли. Но этого не случилось, лошадки запомнили дорогу. Желая поскорее избавиться от надоедливых наездников, которые почему-то предпочитают ночные прогулки – дневным, они неслись в сторону тёплого стойла, со скоростью, которая позволяла развить заснеженная тропинка. Витовт проследил беглецов вплоть до одиноко стоящего сруба, в котором останавливались охотники, промышляющие в окрестных лесах, и натоптал от просеки в сторону реки, имитируя преследование. На рассвете, троица покинула место отдыха и отправилась прямиком в Смоленск, где на подворье боярина Торопа их ожидала натопленная баня.

Андрейка очнулся, когда ему уже вязали ноги, пробовал было дёрнуться, да куда там. Тело накрепко было примотано к толстой жердине.

– Жить хочешь? – спросил лежащего на снегу тороповского холопа воин. – Тогда не брыкайся.

Смолянина отнесли в дом, где и оставили связанным до утра. С первыми петухами Андрейку разбудили, дали испить горячего сбитня, отвязали от жерди и повели на допрос. Специальное помещение, где пленника раздели до исподнего, размещалось в подвале и отличалось от подобных своей эпохи только деталями интерьера. Тут не было дыбы и жаровни, клещей и крючьев. Был только специальный стул с отверстием на сиденье, снабжённый зажимами, и стол с кольцом, через которое проходила цепочка кандалов, да широкая лавка напротив. Но эта видимая простота давала воображению такую богатую почву, что оказавшемуся здесь пленнику было весьма неуютно. Свиртил прохаживался возле Андрейки, пока тот ёрзал на неудобном сиденье, и говорил:

– Времени у нас мало. Твой боярин Тороп и ты выкрали важного полонянина.

– Я холоп. Что скажут, то и делаю, – оправдывал своё участие в побеге пленный.

Свиртил склонился над пленным:

– При других обстоятельствах Торопа можно было бы понять, но он задумал с помощью бежавшего степняка расправиться с Савелием. Знаешь такого, – глядя в глаза Андрейки, спросил литвин.

– Кто ж Савелия не знает, – улыбнулся Андрей, – град в голод накормил, от набега оборонил. Я ж с Подола.

Свиртил молчал, пристально смотря на пленника, словно давал время осмыслить сказанное. Андрейка сопоставил своего боярина и Савелия. Выходило, что в то время, когда пришлый человек старался для жителей города, Тороп прохлаждался у себя на заимке, попивая медовуху и тиская девок.

– Согласишься помочь – будешь жить. Нет – нырнёшь в реку, под лёд. – Свиртил присел напротив холопа на лавку.

– Предавать своего боярина не буду, топите, – собравшись с силами, выпалил Андрейка.

– Никого предавать и не придётся. – В допросную вошёл Савелий.

– Здрав будь сотник. – Свиртил поприветствовал кивком головы своего командира.

Андрейка обомлел, тот самый, о котором так много говорили смоляне, стоял и разговаривал с ним. Одет, правда, немного странно, необычно, но так на то и герой.

– Надо будет сообщить точное время, когда Тороп пошлёт убийцу. Согласен? – Савелий положил на стол перед пленником деревянную пластинку со шнурком.

Андрейка посмотрел на ладанку и вмиг погрустнел. Просто так ли ему показали недавний подарок своей сестре? Точно такую в церкви Михаила Архангела он недавно купил младшенькой на счастье, и сейчас она лежит на столе, как бы напоминая о возможностях допрашивающих его людей. Одного он не знал, что таких одинаковых ладанок в церкви было под сотню. Вот только человеческое воображение, оно такое накрутит в голове всякого разного, что никаких верификаций не потребуется.

– А кому сказать-то? – чуть слышным голосом прошептал пленный.

– Вот ей. – Рязанец достал из внутреннего кармана кителя фотографию Степаниды. Ключница Елены была одета в полушубок, на голове изумрудный платок, а у ног стояла плетёная корзина, по-видимому, с пирожками. – Найти её сможешь в моём тереме, рядом с детинцем.

«Как живая», – подумал Андрейка, уткнувшись носом в фотографию.

Тороповского холопа вновь одели, привязали за ноги к лошади и прокатили по заснеженному льду шагов триста, после чего слегка потрёпанного усадили на его коня, сопроводив почти до самого Смоленска. Версия чудесного спасения была следующая: лошадка Андрейки поскакала вслед за удирающими по реке. После того как всадники шмыгнули в сторону леса, умное животное остановилось. Когда потерявший сознание от удара смолянин с застрявшей ногой в стремени пришёл в себя, то вокруг уже никого не было. А так как бросать в беде боевых товарищей нехорошо, то Андрейка отправился в Смоленск, чтобы высказать по этому поводу свои соображения. Шишка на темечке и потрёпанный тулуп говорили в пользу этой версии.

* * *

Группа программистов, плотно сотрудничавшая с ялтинскими киношниками, работала над не сложным, но весьма необычным заказом. Кино на Украине практически не снимали, только то, что касалась национальных проектов, про голодомор и доблестных бандеровцев, сменивших нацистскую форму на отутюженные костюмчики. За подобную гадость нормальный человек в жизнь не возьмётся, а посему просьбу смонтировать пятиминутный ролик, напоминающий по сюжету «Всадника без головы», расценили как манну небесную. Правда, было в предоставленных нарезках что-то интригующие, даже невероятное. Во-первых, лица актёров оказались совершенно не известны, но, без всякого сомнения, весьма колоритны, к тому же лишённые грима. Во-вторых, предоставленное видео с декорациями говорило об очень серьёзном масштабе съёмок, про наличие которых в узких кругах знают заранее. В-третьих, естественное освещение безо всяких софитов, отражателей и разнообразных световых ухищрений, без которых не обходится ни одна нормальная съёмка.

– Вася, как думаешь, очередной блокбастер будет? – Дмитрий затушил сигарету в пепельнице, просматривая готовый сюжет.

– Знаешь, Дим, декорации уж больно настоящие. Даже на заднем плане. Это не бутафория. Посмотри на деревянную стену, видишь, из каких брёвен она сделана? – Василий нажал на паузу, увеличил кадр и показал пальцем на монитор.

Дмитрий Иванович развернулся в кресле к экрану помощника, внимательно посмотрел и, не найдя ничего любопытного для глаз, ответил:

– Из толстых.

– Это настоящий морёный дуб, подобного сейчас и не делают, в таких объёмах, по крайней мере. Я позвонил приятелю на «Мосфильм», а тот по своим знакомым, так вот, – Вася прокрутил запись немного вперёд, потом назад, – никаких проектов, связанных со средневековьем, на данный момент нет.

– Если это прихоть помешанного на старине миллионера, то флаг ему в руки. Хоть зарплату вовремя выплатят.

Дмитрий уставился на сюжет, где на заднем плане женщина, воровато озираясь по сторонам, отошла в сторону от утоптанной дорожки в снегу и справила малую нужду.

– Я тоже заметил, что они не носят нижнего белья. Актриса с таким лицом и такими внешними данными, что хоть сейчас на обложку журнала с зайцем и без трусов? Странно, не правда ли?

– Да. Дело тёмное. Давай по пивку.

* * *

Через несколько дней после «бегства» Андрейки мы с Савелием и Пахомом Ильичом мастерили платформу для дымовой завесы, которая должна была исполнять роль экрана. Проектор, установленный на санках, мог посылать изображение на стену дыма, создавая впечатление объёмного кино. В тёмное время суток эффект от увиденного был впечатляющим, картинка выглядела живой.

– Вот бы домашним моим посмотреть, – замечтал Пахом Ильич.

– Ильич, а предложение посетить Новгород ещё в силе? – спросил я у купца.

– А как же, Лексей. Как лёд сойдёт, так и отправимся. Савелий, айда с нами. – Новгородец воспрял духом, показать домашним своих друзей была тайная мечта Пахома.

– Мне ещё здесь кое с кем разобраться надо. А там видно будет. – Савелий пошёл в сторону крепостной стены, где в доме его ждала Елена.

С тех пор прошла неделя. Горожане жили своей жизнью, испытывая радость и горе, в общем, как везде, когда в погожий день в ворота боярина Торопа постучал Велимир. Воин сидел на коне и заезжать во двор не собирался. Увидев нужного холопа, он произнёс:

– Сотник Савелий приглашает вашего боярина на охоту.

– Ты это, обожди. Я сейчас боярину доложу, – проговорил Андрейка.

Тороп выслушал своего холопа и мысленно аж руки потёр от радости. Несчастный случай на ловитах, что можно придумать лучше? Поразмыслив где-то с минуту больше для вида, дал согласие, и отправил Андрея с посыльным, выяснить все нюансы предстоящей охоты, напутствуя словами:

– Как узнаешь, где всё состоится, сразу дуй сюда. Дело у меня для тебя есть.

Мероприятие, назначенное на среду, должно было происходить в лесу чуть южнее Смоленска и фактически было ангажировано церковью Михаила Архангела, как основным владельцем данной территории. Даже в воскресной проповеди Ермоген, пока ещё не епископ, но уже исполняющий его обязанности, намекнул на необходимость полезного начинания, сообщив точную дату.

– Волков развелось – жуть! – примерно так высказался иерей на своей проповеди.

Приглашение для участия в охоте на серых пушистых разбойников получили все бояре, находившиеся в Смоленске. Началась подготовка, и во всём городе было не сыскать такого места, где хотя бы вскользь не упоминалось о готовящемся мероприятии. Хотя за день до начала было несколько мест, где предстоящая охота не вызывала радостных эмоций. Княжеский детинец оказался одним из них. Всеволода Мстиславовича мучили несколько другие проблемы, связанные с пищеварением. И пока лекари всю ночь отпаивали его разнообразными отварами, рядом с детинцем тоже не спали. Андрейка прибежал в терем сотника затемно. Отыскал Степаниду и рассказал про план покушения. Также поведал и о роли, которая предназначалась ему. Ключница проводила холопа к Савелию, после чего Андрей с саблей Шоно убежал обратно.

Рано утром, наиболее активная часть горожан, а именно бывшее ополчение с Подола, выдвинулась к лесу, окружая периметр загона, потрясая трещотками и иногда стуча в бубен. Слева или справа от лесочка раздавались звуки рога, сообщая загонщикам, с какой стороны нужно ускорить шаг. Волков гнали в сторону поляны, по фронту, в котором в ста шагах друг от друга расположились бояре со своими стрелками, тешась надеждой подстрелить более мясистую живность – лося или оленя, на худой конец кабана. По правилам, любая добыча шла в общий котёл, но существовал негласный личный зачёт, по которому насчитывалось что-то вроде очков. На основании этих баллов и определялся самый ценный охотник, а это сулило не только славу и уважение, но и гарантированный «проездной» на следующую охоту. Для высокородных бояр ценность такого билета сложно оценить, а вот для всех прочих это был неплохой шанс приблизиться к верхушке власти. Занимая высокое положение при дворе князя, Тороп получил от главного ловчего место в первом ряду, рядом с одним из устроителей охоты, но к нему пока не подъехал, оставаясь чуть в стороне, беседуя с соседом. Вместо него там стояли два человека: Батасухэ и Андрейка. Один из них внимательно слушал другого, периодически поглаживая ножны своей сабли.

– После того, как ты срубишь голову рязанцу, я должен тебя подстрелить из лука и оставить волкам на поживу. Такой был план боярина.

– Я догадывался. Что просили передать те, кто затеял всё это?

– Как только Савелия повезут на санках, ты должен спешить к Свиртилу, там тебя укроют. И ещё, сотник предложил тебе на выбор: – либо Новгород, либо в крепости у камня.

– Новгород, – сухо ответил кочевник. – Здесь мне жизни не будет.

Через два года вконец обрусевший Батасухэ будет возглавлять отряд лёгкой конницы, помогая сыну Ярослава громить на льду немецких рыцарей, отдавая долги своей Родине. Но это будет потом, а сейчас…

Лай пёсиков приближался, уже отчётливо было слышно рычание доминирующей самки волчьей стаи. Рязанец слез с лошади, сейчас должно произойти то, к чему его друзья готовились несколько недель.

Хрум, хрум, – послышался хруст снега за спиной.

Сотник развернулся на звук, одновременно вытаскивая свой меч. Батасухэ стоял в трёх шагах с обнажённой саблей.

– Будет ли прощение моему роду за то, что я и мой отец, подобно стае волков, пришли на свою Родину? Не знаю и, наверно, никогда не узнаю. Нет таким, как мы, прощения. Рысёнок предложил отправиться в монастырь, замаливать сей грех, возможно, так и надо поступить. Но не сейчас, пока я воин, буду выпрашивать прощение у своей земли с мечом в руке. Прощай, Савелий. Спасибо за отцовскую саблю, но знай, я помню, как она попала к тебе. – Батасухэ приподнял клинок к уровню глаз, затем вздёрнул руку к небу и прокричал боевой клич: – Ур-ргах!

Рязанец отсалютовал своим мечом, вложил его в ножны, снял перевязь и бросил оружие в снег. Из кустов тут же выкатились сани, которыми управлял Ратибор. Два трупа были завёрнуты в свежие коровьи шкуры. Норжон, со стрелой в шее был переодет в одежду Батасухэ. Второй труп, облачённый в одежды Савелия, принадлежал скончавшемуся от ран литвину, героически прикрывшему своим телом Ермогена в битве у Долгомостья. Голова у него была заранее отсечена. Оставив лошадок, трое воинов сели на сани и укатили в сторону леса, где их уже поджидал Васька Щука.

Стая волков выскочила на западную часть опушки. Самка остановилась, за ней замерла вся стая. В ноздри ударил сладковатый запах свежей крови и мяса, погоня приближалась, но волки не ели уже несколько дней, а тут, совсем рядом и так много. Два тела, обмазанные жиром, были растерзаны в клочья. Опознать их можно было лишь по отдельным фрагментам одежды, да по оружию, которое валялось рядом. Как только работа хищников была выполнена, стрелы вонзились в бока серых чудовищ.

Андрейка, находившийся рядом, натянул лук. Самка волков, видя, как погибает её стая, чудом увернулась от коротких деревяшек, несущих железную смерть на конце. Впереди стоял заклятый враг её стаи – человек.

– Один на один, – возможно, прорычала волчица и бросилась вперёд.

Стрела пробила грудь, но жизненных сил ещё хватило на один укус. Лук хрустнул под мощными зубами, не выдержал и развалился. Когти правой лапы волчицы успели прочертить кровавые бороздки на лице стрелка. Это последнее, что успела сделать хищница в своей жизни, прижимаясь всем своим телом к падающему на снег Андрейке.

Торой нахлёстывал лошадку, стремясь поскорее приблизиться к тому месту, где должно было лежать тело Савелия. Куча побитых волков, залитый кровью снег и два изуродованных тела – всё, что можно было обозреть на полянке. Егорка, командовавший горожанами, участвующими в загоне, трубил в рог, возвещая о несчастном случае. Бояре стали съезжаться на звук, некоторых от увиденного вытошнило, и тут раздался стон. Андрейка выбирался из кустов, таща за собой убитую волчицу. Лицо залито кровью, шапка потеряна.

– Что тут произошло? – заверещал Торой.

– Тать вон тот назвал себя Батасухэ, сыном Шоно, которого меркурьевец убил у ворот. Так вот, сказал и выхватил меч, а тут как раз волки напали. – Андрейка бросил волчицу на снег и вытер кровь с лица.

– Дальше, дальше что было? – заволновались бояре.

– В общем, он ему голову снёс, а я его из лука в шею, а потом волки, вот. – Холоп продемонстрировал огрызок своего лука.

– М-мда… поохотились, – высказался за всех один из бояр.

Растерзанные куски погрузили на санки и повезли в город. Горожане, встречая скорбный поезд, узнавая о случившемся, плакали. Вскоре возле церкви собралось несколько тысяч людей. Ермоген вышел на площадь и склонился над санками. К нему подбежал Герасим, упал на колени, показал рукой на труп в одежде Савелия.

– Поплачь сын мой, поплачь. Не уберегли мы защитника нашего. – Ермоген погладил рукой звонаря по голове и перекрестил.

– Как же так, отче? – взвыл Герасим.

– Да вот так… – иерей остолбенел. Немой заговорил.

– Чудо! Наш епископ сотворил чудо! – заорал во весь голос Егорка. – Звонарь заговорил!

– Слава Иисусу! Слава епископу Ермогену! – закричали с разных концов толпы.

Хиротония возведения в сан епископа Ермогена осуществилась де-факто. Уверовавши в силу исцеления епископа, к нему хлынули люди. Если бы не сани, то, наверное, задавили бы. Священник стал крестить людей, к некоторым прикладывал руку, давал поцеловать крест. Многие потом утверждали, что излечились от недугов, дедок с рогулькой стал свободно ходить на двух ногах, некоторые женщины сумели в этот день забеременеть, а один из мужичков вдруг потрогал низ живота и заулыбался.

Вечером следующего дня к Ермогену подошёл пономарь Печорского монастыря.

– Видение во сне мне было. Уснул я давеча в келье, как вдруг, словно покров Богородицы на меня опустился. Я вздохнул, а в нос запах такой приятный, не иначе как в раю, и голос женский прозвучал: «Сегодня в ночь у Молоховских ворот явится нам наш меркурьевец». – Пономарь склонил голову, ожидая, что скажет епископ.

– Будь рядом, собери всех, мне надо возблагодарить Господа. – Священник подошёл к иконе, опустился на колени и стал молиться, отбивая поклоны.

Плотный туман стоял за стеной, такое состояние погоды вообще несовместимо с морозом при низкой влажности, но зрители ни сколько не сомневались в Божественном участии.

– Смотрите! Смотрите! – вдруг закричал караульный на башне.

На фоне тумана показался всадник, держащий на ладони левой руки голову, от которой шло сферическое свечение.

– Это он, из видения, – прошептал пономарь Георгий.

Дым стало уносить поднявшимся ветром, но изображение от выключенного проектора никуда не делось. Я протёр глаза – не может быть! Всадник оставался на месте.

«Галлюцинация», – пронеслось в моей голове.

Зажмурившись на несколько секунд, с опаской приоткрыл глаза. Изображение исчезло. Шло двадцать четвёртое ноября.

Тело для похорон облачили в стальные доспехи и выставили в церкви, но предать земле не смогли. Смолянам требовался некий символ, который навеки останется в памяти поколений, и воин Меркурий стал им. Не просто как человек, сумевший сплотить смолян и поставить железный щит на пути непобедимых завоевателей, а как столп славянских ценностей.

Эпилог

В конце февраля лёд на реке треснул, необычайно тёплая зима подошла к концу. Прошло ещё несколько тёплых деньков, и начался ледоход. Куски белого льда проносились возле крепости, иногда выскакивая на берег, где они замирали, пока другой, более массивный собрат не сталкивал их обратно в воду.

Пахом Ильич, наблюдая за движением льда по реке, глубоко вдохнул, получил какое-то умиление, выразив на своём лице детскую, беззаботную улыбку, и, подняв руки к небу, закричал:

– Красота! Масленица завтра. Слышишь, Лексей, весна идёт!

– Слышу, Пахом Ильич, пошли чучело из соломы делать.

Мы стали подниматься вверх по пригорку, где были распахнуты ворота. Новгородская команда уже заканчивала устанавливать качели. Девочки, перебравшиеся из Смоленска в крепость после истории с охотой вместе с Еленой, шумно хихикали в сторонке, кутая миловидные личики в яркие платки. Остановившись, я посмотрел на них, а ведь всё, что тут делается, это именно для них – для детей. Стало чуточку грустно, пройдёт совсем немного времени, и мы больше никогда не увидимся. Мне впервые захотелось остаться здесь, в этом времени.

– Где эта рыжая бестия лазает? – Степанида вышла из кухни, оглянулась по сторонам в поисках мужа, увидела праздно слоняющихся девчат и твёрдым шагом направилась к ним, поправляя на ходу передник.

– Тётенька Степанида, мы только одним глазком, – заверещали девочки.

– Кто просил научить кружевные блины делать, а? Думаете, я просто так спор заключила? А ну, живо к плите!

Ключнице не хватало только скалки в руках. Да и была бы она в её руках, слова б никто не сказал. Многое позволено Степаниде Щуке, как тому сержанту: делай что хочешь, но чтобы было. Для всех домашних по хозяйственным вопросам она и царь, и бог, и советская власть. Попробуй противиться, как через денёк-другой станет неуютно, а потом и вовсе уныло, словно что-то пошло не от сердца, без души. И вроде всё на месте стоит, а кажется, что не так. Поэтому к Спепаниде относятся с уважением, ибо в своём деле она мастер.

– А с какой начинкой блинчики будут? – поинтересовался я у шеф-повара.

– Как с какой? Василий рыбки копчёной побожился достать, шиш бы я его иначе отпустила. – Степанида стояла руки в боки, высматривая, кого бы ещё запрячь на работы.

– Лексей, ты идёшь? – окликнул меня Пахом Ильич, держа в руках бечёвку для чучела.

Как ни боролась церковь с языческим праздником проводов зимы, так и не смогла совладать с наследием славянских корней. И первый блин, который комом, всегда приносился в жертву душам умерших предков. Этот блин не выкидывали, его отдавали неимущим, тем, кто не имел ржаной муки. Степанида испекла более двух тысяч блинов, так и уснула прямо на кухне, обессиленная, но с чувством выполненного долга, отпустив девочек ещё после первой тысячи. Перед готовкой мы поспорили с ней на сапоги, такие, как у Елены. Вот и выиграла спор ключница.

Однако похвалить только одну ключницу было бы несправедливо. Этой зимой мы все потрудились на славу, а именно построили мост через Сож и подобие дороги, установив сухопутную связь не только с бывшей деревенькой Гвидона, а и со столицей, через просеку ведущую на Смоленско-Мстисльский тракт. Расположившись на двух холмиках, недалеко от того места, где просека выходила на поляну и речка сужалась до тридцатиметровой ширины, мост напрашивался давно. Пока лёд был крепок, Фрол заготовил брёвна высотой в три аршина и распилил их на широкие доски. На вторчермете мне продали куски стального троса от старого крана и сцепные устройства. В доски забили скобы с двух сторон и через них пропустили два стальных каната. Получилось что-то вроде железнодорожного полотна, где вместо рельс был использован крановый трос. Конструкцию растянули на льду и зафиксировали на восьми вкопанных и зацементированных в земле толстых брёвнах. Ближние к берегу реки возвышались на три аршина, дальние – на две пяди. Пришлось задействовать тяжеленную машинку для натягивания троса и талрепы, без этих приспособлений мы бы не справились. Когда всё было готово, установили поддерживающие тросы с кольцами. Через них пропустили ещё один трос, тоньше, который цеплялся к поддерживающему стальному канату, соединяясь с основной конструкцией, образуя треугольники. Мостик простёрся над рекой на высоте семи аршин, что давало возможность ладьям даже не убирать мачту, проходя под ним. По бокам натянули сетку, больше для психологического эффекта, нежели для страховки. Теоретические расчёты давали возможность проехать по настилу лошадке с санками или с телегой, но практически это сделать было трудно. Дороги к мосту, как таковой не было, да и в зимнее время её нереально проложить. Пришлось выкорчёвывать деревья, прокладывая просеку от мостика через лес, в сторону поляны, обходя возвышенности. Получилась змейка, длиной почти с четыре версты на той стороне реки и две с половиной на нашей. Вся работа заняла почти три месяца, стоила полторы сотни гривен, а ожидаемого результата достигнуто не было. Бросив в Смоленске и по округе клич, мы привлекли на стройку почти двести человек, из которых вопреки всем ожиданиям в деревне осталось лишь пятнадцать. Дров от этой затеи было запасено, наверное, на два года вперёд.

Вот по этой новой дороге и прибыл староста деревни, где размещался Свиртил. Ещё в начале зимы я предложил смердам начать закупать зерно для посева и создавать запасы, так как всё, что было привезено мною, по каким-то причинам не давало всходов. Пшеницу или рожь можно было смолоть в муку, сварить, наконец, съесть; но прорастать зёрна категорически отказывались. Вот и менял сын старосты, работающий мельником, местное зерно на привозную муку, а потом и на скот с птицей. В результате всех этих действий в деревне была построена птицефабрика и большой коровник, который вместил тридцать голов скота. Бывшая убыточная вотчина Гвидона превратилась в одну из богатейших во всём княжестве. Любители лёгкой наживы обходили это место стороной – можно и самим без портов остаться, а княжьи мытари только потирали руки, предвкушая рост ожидаемых налогов. Но была и обратная сторона медали, связанная с находящимися на постое воинами. Приехал выдвиженец общины – жаловаться на литвин. Так как население составляли в основном женщины, то, естественно, возникали романы, которые требовали логического продолжения.

– Девок обрюхатели, а кому такие женихи нужны? Ни кола, ни двора. Говорят, воинская изба их дом. Что делать? – жаловался смерд.

Пока была зима и почти каждый день отвозились продукты для строителей (деревенским тоже перепадало), возражений не было. А теперь, когда скоро начнётся посевная, тонко стал намекать на возможные лишние рабочие руки. Покрывать блуд было неправильно, но и заставлять жениться нельзя. Пришлось объяснить старосте реалии жизни.

– Кто захочет взять в жёны свою возлюбленную, тому препятствий не будет. Но они в первую очередь воины, а не пахари. По хозяйству литвины помогут, но не более того.

– Я не за то спросил, – смерд хитровато прищурился, только ножкой не шаркал, – у них, окромя брони и коня, за душой ничего нет.

– Понял. Тот, кто женится, получит два десятка аршин полотна, железный инструмент для хозяйственных нужд, шесть пудов зерна и посуду. А чтобы деревня процветала, – обрадовал старосту, – заберёшь с собой новый плуг и борону.

Пока артельщики Фрола вместе с новгородцами и армией корчёвщиков рубили просеку, я потихоньку таскал инструменты, связанные с сельским хозяйством. В результате, у ворот под брезентом лежала разобранная небольшая дисковая борона и плуг с колесом.

– Так это… на санки не влезет. – Староста чуть не заплакал. Подаренное добро лежало под рукой, а забрать возможности не было. Лемех из железа – мечта.

– По частям отвози, – посоветовал смерду выход из создавшейся ситуации, – сначала плуг, потом борону.

– Я сейчас плуг на сани положу, – оглядываясь по сторонам, ища возможных помощников, дабы подсобили с погрузкой, – а завтра с сыном вдвоём борону перевезём.

Как ни странно, помочь положить инвентарь на сани согласился китаец, думаю, из чистого любопытства, а не по доброте душевной, сын поднебесной напросился в грузчики. Когда санки с грузом выезжали за ворота, Пин Янг схватил кусок бересты на кухне, где-то раздобыл гвоздь и стал старательно вычерчивать увиденный инструмент.

Вскоре река полностью очистилась от ледяного покрова. Пахом Ильич перебрался в Смоленск, где велись усиленные работы по ремонту ладьи. Когда смола высохла и был опробован новый парус, купец причалил к крепости, ставя судно под погрузку. И если зимой мы отправляли в Новгород в основном специи, то в этот раз везли оружие. Данила на зиму отпустил своих подмастерьев, которые здорово помогали экипировать ополчение. Сто кольчуг сумели собрать будущие кузнецы. Броню, топоры, мечи вместе с двадцатью тысячами наконечников для стрел погрузили в ладью. Материя, нитки и бижутерия для Нюры вместе с продуктами и подарками заняли всё оставшееся место, после того, как были перенесены мои вещи. Двадцать шестого марта мы отчалили от пристани и двинулись в сторону Смоленска, откуда после аудиенции у Ермогена наш путь лежал вверх по реке к славному городу Новгороду.

Позади ладьи на толстом капроновом тросе была привязана надувная лодка, укрытая сверху брезентом. В ней лежали канистры с бензином и боеприпасы с секретным оружием. Так сказать, на всякий случай, если совсем будет плохо. К концу апреля мы планировали прибыть в конечную точку маршрута, провести короткий отдых и отправиться в устье реки Ижоры, где по моим подсчётам должны были высадиться шведы. Сидя на баке, мы как раз и вели беседу с Ильичом, обсасывая странные отношения новгородцев со скандинавами.

– Да почитай каждый год ушкуйники ходят и грабят их. Оно, конечно, не хорошо так с родственниками поступать, но к кому ещё за зипунами идти? – Пахом рассказал, как в прошлом году его сосед, снарядив два корабля, прошёлся по шведскому берегу и разорил несколько селений, якобы мстя за разграбленную ладью.

– Так выходит, Фаси с ответным визитом в Ижору придёт? – с недоумением я спросил у Новгородца.

– Да там и брать-то нечего. Вот острог поставить, это более вероятно, да дань с местных собрать. – Ильич закончил намазывать масло на хлеб, положил сверху пару толстых колечек колбаски и откусил приличный кусок своего кулинарного творения. – Моё мнение, кто-то подталкивает твоего Фаси на этот вояж. Все нормальные свей, к примеру, пошли в Смоленск, секиры на серебро менять. Сколько ты их нанял? Десятков шесть? Евстафий пуд серебра отряду Велунда за месяц службы выложил. А эти там и куны не получат.

– Хм, от шести десятков их меньше дюжины осталось, так что пуд серебра Велунду дюже дорого достался.

– Такова жизнь. Хочешь больших денег – либо торгуй, либо воюй.

– Ну, тогда нам стоит самим заняться экспроприацией. – Похожий бутерброд оказался и в моей руке.

– Экспо… чего? – переспросил Пахом с набитым ртом едой.

– Грабить шведа будем, Пахом Ильич. – Подсохший хлеб хрустнул на моих зубах. – Кто к нам с мечом придёт, у того мы этот меч и отнимем.

Купцу явно понравилась предстоящая перспектива нашей деятельности. Отвинтив крышку термоса, он разлил чай по кружкам и, поднимая свою, как кубок, произнёс:

– Вот это правильно. Это по-нашему, по-новгородски.

В процессе дел и забот я как-то позабыл про мальчишку, отправленного со специальным заданием. В прошлом году, перед отплытием Пахома, маленькому ижорцу был подарен арбалет пистолетного типа. Убойный выстрел всего на двадцать шагов, но для мальчика – в самый раз. Очень уж понравилось Пелгую разить неприятеля на расстоянии, да ещё желательно таким образом, чтобы враг тебя и не увидел. Вспомнив, я спросил о его судьбе.

– Кстати, а Пелгуй где сейчас?

– Зуёк наш большим человеком стал, – серьёзным голосом, каким сообщают только важную весть, ответил Ильич, – оруженосец у князя. Со своим самострелом даже ночью не расстаётся. Благодаря ему, я теперь к князю вхож.

За год, который я провёл в средневековье, пришлось уяснить: ни один властитель не оторвёт попу от насиженного места, если от этого ему не будет выгоды. На все проблемы подданных им плевать, и только возможность собственного свержения с престола их занимает, да и то не сильно. Информацию о том, что скандинавы собираются в поход, Ярославович воспринял спокойно. О подобном каждый год говорили. Он и сам был не против пощипать соседей. Поэтому и решили мы с Пахомом заинтересовать новгородского князя возможностью получения богатой добычи. По приезде в город, через Нюру, которая обшивала жену Александра, Ильич должен будет слить почти правдивую информацию.

– Допустим, – рассуждал я, – она скажет так, мол, батька собирает отряд, для того, чтобы перехватить шведскую казну, которую скандинавы привезут в Ижору. Строительство острога предполагает немалые расходы, да и дружину содержать надо.

– Тогда кольчуги продавать нельзя, их надо будет засветить, тогда точно решат, что всё серьёзно, – предложил купец.

– Твоя правда, Пахом Ильич, наличие большого запаса оружия и снаряжения не останется, не замечено. Об этом кто-нибудь да доложит. – Новгородский князь, как любой уважающий себя правитель, должен полагаться на информацию из нескольких источников.

– Ты представь, Лексей. Сначала Пелгуй сообщает об откровении, услышанном им в часовне. Затем псковчанка ночью прожужжит ему все уши о готовящемся походе. А в довершение ко всему слух о сборе вольной дружины. – Новгородец привстал и стряхнул крошки с рушника за борт.

– Обязательно клюнет. Да ещё решит опередить тебя. А чтобы всё оставалось в тайне, возьмёт с собой малую дружину, ну может, ещё небольшой отряд ополчения, руководители которого и донесут информацию.

План был выработан. То, что Александр возглавит войско всего в триста человек, было мне не известно. Нападение на противника, чья живая сила в четыре раза превосходила отряд Ярославовича, чуть не стало катастрофой. И только наше участие изменило ход всего сражения. До событий в устье Ижоры оставалось всего пару месяцев. Ладья Пахома Ильича подходила к волоку.

Примечания

1

Слова skyrta и kyrtill, современный датский kjortel и kirtle, – туника.

2

Слова улетают, написанное остаётся.

3

Берковец =10 пудов, пуд = 40 фунтов = 16,38 кг, фунт (гривна) = = 96 золотников = 0,41 кг, лот = 3 золотника = 12,797 г, золотник = 4,27 г, доля = 0,044 г.

4

Как ни говори, а он прав.

5

Быстрее, быстрее старая дева.

6

Убить, убить.

7

Приведен отрывок подлинной грамоты об уплате десятины.

8

Не столь прекрасно знать русский, сколь постыдно его не знать.

9

Монах, ты останешься здесь.

10

Здесь ты не прав.

11

Селёдка на ремне – сленговое название оконечности ремня.

12

Посмотрим, кто из нас прав.

13

Добрый день, уважаемые господа.

14

Мамочки!

15

Говорить по-русски.

16

Дан – 59,6816 кг.

17

Кацея – древний вид кадила в виде ковша с длинной рукояткой; они существовали на Востоке до X–XI вв. и на Руси до XVII в., когда появились кадила на цепочках.

18

В Типиконе встречается выражение: «звон в красных» (Типикон, гл. 49). Красными в старину называли средние колокола за их приятный голос. Слово «красный» имеет в церковнославянском языке значение «красивый, миловидный, прекрасный.

Content

Алексей Борисов
Византиец: Смоленское направление

1. Наследство

2. Тайная комната

3. Другой мир

4. Новгородский купец и месть киевлянина

5. Большая политика и приключения Пахома

6. Путешествие в Новгород

7. Савелий

8. Встреча с кочевниками и торговые дела

9. Строительство лагеря и поездка в Смоленск

10. Новгород

11. Алексий (глава посвящена памяти писателя Сергея Анпилогова)

12. Освобождение Смоленска

13. Манёвры

14. Битва у Долгомостья

15. Ответный удар

16. Правда или вымысел?

Эпилог

Примечания