Эрин Стюарт

Шрамы как крылья

Erin Stewart

SCARS LIKE WINGS

© Erin Stewart, 2019

© Школа перевода В. Баканова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

* * *

Посвящается Кайлу

Ты – моя жизнь

Глава 1

Через год после пожара доктор снимает с меня маску и предлагает вернуться к нормальной жизни.

Разумеется, он говорит не совсем так – за то ему и платят, чтобы он пускал пыль в глаза, употребляя различные медицинские термины типа «реинтеграция» и «изоляция». В общем, «Комиссия по жизни Авы» собралась в расширенном составе и решила, что я уже слишком долго прохлаждаюсь.

Моему послепожарному упоению жалостью к себе пришел конец.

Доктор Шарп разглядывает пересаженные лоскуты кожи – нужно ведь убедиться, что с последнего обследования, проведенного месяц назад, у меня в подмышках не выросли крылья летучей мыши. Чертовы шрамы непредсказуемы, а поскольку мое тело состоит из них на шестьдесят процентов, доктору Шарпу на осмотр требуется целых двадцать минут. Я лежу на кожаной кушетке, покрытой шуршащей одноразовой простыней, а моя тетя Кора внимательно наблюдает за доктором Шарпом и делает пометки в гигантском талмуде под названием «Выздоровление Авы».

Доктор снимает с моей головы бандану, затем пластиковую маску и легонько проводит пальцами по шрамам.

– Заживает просто прекрасно, – говорит он без малейшего намека на иронию.

Скользнув по коже у меня под глазами, его прохладные пальцы спускаются к более толстым рубцам у рта, где я почти не чувствую касаний.

– Можно накрасить свинье губы, но она все равно останется сви…

– Ава! – ахает Кора, которая не только моя тетя, но еще и самопровозглашенный директор вышеупомянутой Комиссии по моей жизни.

Доктор Шарп качает головой и смеется. На его щеках появляются две глубокие ямочки, и он еще больше начинает походить на одного из красавчиков-докторов из сериала «Анатомия страсти», которые в промежутках между спасением жизней ссорятся друг с другом в ординаторской. Каждый раз, когда доктор Шарп касается моей кожи, у меня в животе порхают бабочки – наверняка виной тому его прекрасные глаза и точеные скулы. Не помогает даже мысль о том, что он видел меня голой уже девятнадцать раз. И неважно, что это было на операционном столе: голое тело – это голое тело, даже покрытое тонкой простынкой и шрамами.

Но все мы усиленно делаем вид, что этого не было. И я, конечно, никогда не упоминаю тот факт, что доктор взял кусок кожи с моей задницы и буквально натянул на лицо, чтобы сделать новый лоб.

Доктор Шарп протягивает мне небольшое зеркальце, чтобы я могла восхититься его рукоделием.

– Спасибо, не надо.

– Все еще трудности с зеркалами?

– Я и без того знаю, как выгляжу – если, конечно, у меня за ночь не появилось новое лицо.

Кивая, доктор Шарп делает пометки в электронной больничной карте. Наверняка Комиссия вскоре устроит собрание из-за моей непереносимости отражающих поверхностей. Не то чтобы я не видела своего лица. Я знаю, как выгляжу, и просто предпочитаю не смотреть.

Доктор Шарп с улыбкой – опять эти ямочки на щеках! – берет мою пластиковую маску.

– Полагаю, ты будешь рада узнать, что эта штуковина тебе больше не нужна.

Кора взвизгивает и неуклюже обнимает меня, стараясь сильно не давить, чтобы не пустить насмарку процесс заживления.

– Доктор Шарп, вы не смогли бы придумать лучшего подарка в этот день! Ведь прошел ровно год с…

Кора осекается, и я практически вижу, как лихорадочно ее мозг подыскивает подходящие слова.

– С пожара, – подсказываю я. – Год со дня пожара.

Доктор Шарп вручает мне маску, которая весь этот год была моей постоянной спутницей: двадцать три часа в сутки она прижималась к коже, чтобы шрамы не вздувались во время заживления. Доктор и медсестры постоянно убеждают меня, что с маской шрамы заживают лучше, хотя сомневаюсь, что может быть что-то хуже лоскутного одеяла из бесцветных кусочков кожи, которое зовется моим лицом.

– Компрессионное белье придется поносить, пока мы не убедимся, что шрамы не мешают тебе двигаться, – говорит доктор. – Но у меня есть еще одна хорошая новость.

Кора едва заметно кивает ему, и я понимаю, что все сказанное сейчас будет итогом собрания «Комиссии по жизни Авы». На котором меня не было – мое приглашение, видимо, угодило в папку «спам».

– Теперь, когда маска тебе больше не нужна, я разрешаю – и даже настаиваю на том, чтобы ты вернулась в школу.

Не поднимая глаз, я верчу маску в руках.

– Мне это не интересно, но все равно спасибо.

Подскочив с места, Кора кладет свою толстую тетрадь у раковины, садится рядом со мной и легонько похлопывает меня по бедру.

– Ава, тебе ведь надоели онлайн-уроки, и ты все время твердишь, как тебе хочется вернуться к нормальной жизни.

Нормальной.

Ну да. К прежней нормальной жизни. К Нормальной Аве-до-пожара. Нормальной-пренормальной.

– Этого никогда не будет, – чеканя каждое слово, произношу я. – Я не собираюсь возвращаться в прежнюю школу, делая вид, что все по-старому.

– Ты можешь пойти в школу рядом с нашим домом, мы же уже это обсуждали. Или выбрать любую другую школу, – невозмутимо предлагает Кора. – Начать все с чистого листа, понимаешь? Завести новых друзей и начать новую жизнь.

– Лучше сдохнуть, – бормочу я.

Я прекрасно учусь по интернету, сидя перед монитором дома в пижаме. Тогда меня никто не видит. Никто не тычет пальцем, не пялится и не шепчется, думая, будто я не слышу. Я обгорела, а не оглохла.

– Не болтай ерунды, – говорит Кора. – Тебе повезло, что ты выжила.

– Ага. Я будто счастливая кроличья лапка, только в человеческом обличии.

Почему считается, что если я выжила, то мне повезло? Мама, папа и кузина Сара сейчас, наверное, резвятся на райском лугу или счастливо переродились в обезьянок где-нибудь в Индии. Мне же достались бесконечные операции и пристальные взгляды незнакомцев.

Впрочем, с надгробиями не посоперничаешь. Смерть всегда значительней страдания.

– Будь на твоем месте Сара, я бы хотела, чтобы она жила полной жизнью, – говорит Кора. – И наверняка твоя мама тоже хотела бы, чтобы ты была счастлива.

Меня раздражает ее попытка выиграть спор за счет мертвых людей.

– Я не Сара. А ты не моя мать.

Кора отворачивается. Доктор Шарп делает вид, что сосредоточен на экране компьютера, показательно не замечая напряжения, которое заполняет кабинет, словно дым. Бесит, что доктор стал свидетелем этой детской вспышки гнева. Впрочем, он частично в ней виновен – застал меня врасплох «хорошими» новостями.

Кора тихо всхлипывает, и я уже жалею о своей несдержанности. Она не планировала заменять мне мать, а я не собиралась занимать место ее дочери. Просто мы обе пытаемся разобраться с этим болезненным «удачным» поворотом, который нам подбросила жизнь.

– Ава, дело в том, что нас беспокоит твоя затянувшаяся изоляция, – кашлянув, говорит доктор Шарп. – Реинтеграция – важная часть процесса исцеления, и мы все полагаем, что пришло время ее начать.

Интересно, кто такие эти загадочные «мы все», и почему их так беспокоит мой статус отшельницы, о котором я сама и знать не знала?

– Может, ты попробуешь походить в школу какое-то время – скажем, две недели, – а потом мы еще раз обсудим стратегию твоей реинтеграции? – предлагает доктор Шарп.

Кора с надеждой глядит на меня влажными от слез глазами, и я, «счастливица» этакая, ощущаю себя виноватой. Вина выжившего.

У Коры на этой неделе тоже годовщина. Год жизни без дочери. Год заботы обо мне, выжившей вместо нее.

Не в моих силах вернуть Сару, но согласиться на эти две недели я могу.

– Ладно. Десять учебных дней. Если не случится никакой катастрофы, то поговорим о большем сроке.

Кора так сильно обнимает меня, что я притворяюсь, будто мне больно – лишь бы она разжала руки.

– Всего две недели, – напоминаю я. – И это точно будет катастрофа.

– Главное начать, – уверенно говорит она.

Пока Кора и доктор Шарп обмениваются торжествующими взглядами, я повязываю красную бандану на свою покрытую шрамами голову. Верчу в том, что осталось от моих рук, прозрачную маску, борясь с желанием снова надеть ее.

* * *

Кора у стойки регистратуры обсуждает неоплаченные счета за операцию, а я бесцельно брожу по коридору ожогового отделения и разглядываю рисунки неких «Инициаторов больничного искусства», которые вроде как призваны привнести красоту в жизнь умирающих людей.

Маленькая девочка с пронзительным криком цепляется за джинсы матери. Я и не заметила, как забрела в коридор обычной поликлиники.

Крошечный пальчик указывает на меня.

На мое лицо.

Покраснев, мать девочки сбивчиво извиняется и поспешно уходит вместе с дочерью, та продолжает реветь и оглядываться на меня. Мужчина в кресле из искусственной кожи быстро утыкается в газету, но я чувствую на себе его взгляд, пока размеренным прогулочным шагом возвращаюсь в ожоговое отделение, стараясь вести себя непринужденно.

Здесь безопасней, здесь привыкли к таким, как у меня, лицам. Жаль, что Кора не позволила взять наушники: тогда бы я погрузилась в музыку и не обращала ни на что – и ни на кого – внимания.

Притворяюсь, что меня невероятно заинтересовал висящий на окне трехмерный арт-объект под названием «Отражение звезд»: каждое пятиконечное мини-зеркальце пускает радужных зайчиков по полу и стенам коридора.

Млечный Путь из крошечных зеркал искривляет мое лицо и напоминает полотна Пикассо. И, кажется, тронь их – и они рассыплются по полу, и в каждом из них красная бандана, обрамляющая мое искромсанное лицо.

На секунду я позволяю себе поверить, что я разбитая только в разбитом стекле.

И стоит мне отойти, как лицо станет обычным.

Нормальным.

Этого и хочет Комиссия: чтобы я вернулась в школу, снова стала нормальной.

Однако меня не проведешь.

Нормальных людей не пугаются маленькие дети.

Нормальные шестнадцатилетние подростки смотрятся в зеркала – проверяют, не размазалась ли помада и как уложена челка, – и отражения их успокаивают. А если что-то не так, то это можно исправить.

Мне же зеркала лишь напоминают о том, что я чудовище.

И ничто в мире не может это изменить.

Глава 2

Следующую неделю Кора проводит в предшкольно-шоппинговом экстазе. Она свято верит, что мое успешное возвращение к нормальной подростковой жизни зависит от того, буду ли я носить сумку через плечо или рюкзак.

Вечером накануне моей официальной «реинтеграции» она выстраивает ряд сумок у меня на кровати: холщовые с броскими надписями, нейлоновые на одном ремне, рюкзаки с цветочными орнаментами…

– Что сейчас носят подростки?

Я пожимаю плечами.

– В последнее время я носила лишь больничные халаты да пижамы, так что я не лучший консультант по вопросам стиля.

С трудом сдерживаю комментарий, что вряд ли кто-нибудь вообще будет смотреть на мои аксессуары.

Кора переводит взгляд с красочной выставки сумок на меня, ее брови нахмурены. С таким же выражением на лице она разгадывает кроссворды в воскресном выпуске газеты – будто сумеет найти решение, если сильнее сосредоточится.

Однако несмотря на все усилия Коры, я – та самая головоломка, которую ей не решить.

– Думаю, эта подойдет, – твердо говорит она и берет черную сумку через плечо с длинным ремнем. – Но лучше примерь, пока я не вернула остальные.

Я отвечаю ей, что сумка меня устраивает, и напоминаю, что через две недели, когда я вернусь к своему славному отшельничеству, она мне даже не понадобится.

Уголки губ Коры на миг опускаются, и под маской директора «Комиссии по жизни Авы» я вижу другую женщину. Маленькую и испуганную, больше всего на свете желающую, чтобы в этой комнате сидела ее дочь, рассматривала сумки и предвкушала новые знакомства, буйные вечеринки и все прочие нормальные вещи, которые Кора хотела для Сары.

Я со вздохом беру черную сумку и перекидываю ее через плечо.

– Идеально. Спасибо, Кора.

Она поправляет сумку, ремешок трет мои напряженные плечи, однако улыбка Коры того стоит.

Выбрав из моей коллекции темно-синюю бандану, Кора кладет ее рядом с синей блузкой, которую купила для меня.

– Вот, эта подходит по цвету.

У Коры сейчас туго с деньгами, но я рада, что мне не придется идти в школу в одежде Сары. К счастью, сейчас февраль, так что длинные рукава и джинсы скроют компрессионное белье.

– Ты точно не хочешь надеть парик? – спрашивает Кора. – Та милая женщина из больницы сказала, что мы можем взять его в любое время. Можно прямо сейчас съездить за ним.

– Однозначно нет. – Я мотаю головой.

Парик скроет шрамы лучше, чем бандана, но все равно никого не обманет. Женщина, пришедшая в ожоговое отделение во всеоружии – с париками, косметикой и прочими средствами для маскировки шрамов – и впрямь старалась помочь, только, несмотря на все ее усилия, фальшивые волосы и тональный крем не способны скрыть… это. Так к чему притворяться?

После ухода Коры я осторожно снимаю компрессионное белье, которое не дает моим шрамам разбухнуть комками сладкой ваты.

Раздевшись до трусов и майки, я ложусь на кровать лицом вниз, и выбившиеся из покрывала Сары ниточки щекочут нос. Кора возвращается для ежевечернего ритуала нанесения крема на мое тело. Эта процедура начинается, как всегда, с правой стороны: Кора осторожно выпрямляет мою руку, которая под таким углом выглядит ужасно тонкой – кожа да кости, прямо как у зомби. Оказывается, подкожный жир тоже горит.

Кора старательно втирает крем во все бороздки и рытвины, и уже привычный медицинско-старческий запах наполняет комнату. Бежевый компрессионный трикотаж свисает со стула, словно сброшенная змеиная кожа. Я ношу его уже год, и он больше похож на настоящую кожу, чем пурпурно-розовые шрамы моего тела.

Мое тело сейчас напоминает покрывало Сары, сшитое из разных кусочков. Некоторые из них выглядят как неповрежденная кожа, другие покрыты шрамами, третьи и вовсе пересажены хирургами из других мест.

В первые дни у меня даже было немного кожи, взятой со свиньи и умершего человека, пока в лаборатории мне выращивали новую кожу из небольшого лоскута, взятого со спины.

Нанося крем, Кора мнет мою руку, словно тесто. Лишь в такие моменты она обращается со мной не как с хрупкой яичной скорлупкой. Видимо, медсестры ей сказали, что чем сильнее втирать, тем лучше заживут шрамы. И Кора всецело отдается этому «способствующему быстрому выздоровлению» процессу.

Я поднимаю левую ногу прежде, чем она к ней подходит. За восемь месяцев растираний мы с Корой синхронизировались не хуже пловчих. Я уже стала достаточно гибкой для того, чтобы самой втирать крем, но, откровенно говоря, приятно, когда тебя касается кто-то еще, помимо доктора Шарпа с его ледяными пальцами. К тому же массаж снимает зуд – следствие сухости кожи; а сухость оттого, что у меня больше нет сальных желез. Из-за этого эффекта домино моя кожа постоянно зудит в местах, до которых мне бывает трудно дотянуться.

– Прочитала интересную статью… – начинает Кора.

Я едва сдерживаю смех, хотя смеяться здесь не над чем. Кора извлекает всевозможные идеи о том, как мне помочь, из журнала «Выжившие при пожаре», который нам присылают раз в несколько месяцев. Она читает его от корки до корки, нередко оставляя на моей кровати вырезанные оттуда статьи.

– Там говорится, что для выживших при пожаре очень важно иметь группу поддержки в лице ровесников, которые их понимают. Завтра ты встретишь новых друзей, Ава, и это тебе поможет. У меня предчувствие.

Я перекатываюсь на спину, чтобы она втерла крем в колени.

– Две недели. Не возлагай на них слишком большие надежды, – возражаю я, хотя ясно, что ее ожидания уже вышли за пределы земной атмосферы.

– Ну, ты всегда повторяешь, что не нуждаешься в друзьях…

– Так и есть.

– А я говорю – будь открыта для возможностей. Не позволяй страхам остановить тебя.

– Я не боюсь. – Я демонстрирую ей хилые бицепсы. – У меня есть броня из шрамов.

Поджав губы, Кора принимается втирать крем в самые толстые рубцы на моих плечах. Широкие полосы пересаженной кожи покрывают мою шею, спину и руки, стягиваясь в стальные тросы. Еще недавно Кора помогала мне надевать рубашку, потому что я не могла поднять руки достаточно высоко.

Я держу руки на весу, чтобы крем лучше впитался – нам еще предстоит натягивать компрессионное белье на мое липкое тело. Я всовываю ноги и руки в узкую ткань, и Кора застегивает молнию. Напоследок она наносит крем мне на лицо и одним пальцем растирает его вдоль пересаженных лоскутов.

– Говорят, в «Перекрестке» каждый год ставят мюзикл, – заявляет Кора с напускным равнодушием, будто бы понятия не имея, что в школе, куда я завтра пойду, великолепный театральный кружок.

И будто мы обе не знаем, что со дня пожара я не спела ни одной ноты. До того я пела без умолку. Старательно напевала в насадку для душа, держа ее как микрофон; голосила в открытое автомобильное окно, когда мы мчались с Сарой по шоссе; не замолкала даже за обеденным столом, заставляя бедных родителей слушать арии из бродвейских постановок.

Но после того как я задыхалась в дыму, после трубок, которые пихали мне в горло, после всех операций я не уверена, что могу петь. Доктор Шарп говорит, что мое горло восстановилось, и все такое, только я сомневаюсь. Впрочем, уже неважно. Девушки, любившей исполнять сольные номера и привлекать к себе всеобщее внимание, больше нет.

Взгляд скользит по комнате. Я периодически ночевала у Сары. Несмотря на то, что я жила в часе езды к югу отсюда, в фермерском районе штата Юта, мы фактически выросли в комнатах друг друга, разделяя жизнь друг друга. Сара называла мою маму «Мамой Дениз», а я ее – «Мамой Корой».

Теперь я зову ее просто «Кора» и эта комната кажется чужой.

Бо́льшая часть вещей Сары исчезла, когда я приехала из больницы, но несколько навязчивых отголосков остались: подходящая мне по размеру одежда в шкафу; пуанты Сары на угловой полке – словно она вот-вот за ними вернется; и, конечно же, винтажная коллекция Барби, глядящая на меня из-за стекла массивного антикварного шкафа. Судя по всему, куклы очень ценные. Вот только Кора и Гленн вряд ли их продадут.

Впрочем, Кора постаралась обустроить это место для меня: на столе – фотографии моих родителей в рамках, на стенах – афиши бродвейских мюзиклов наподобие тех, что висели и у меня дома.

Но это не мой дом.

Я здесь как незваный гость. Самозванка, которая пытается занять место двух девушек, хотя меня едва хватает на одну.

Кора берет меня за подбородок, так что я снова смотрю прямо на нее.

– Пообещай, что, если появится возможность, ты ею воспользуешься. Впустишь людей в свой мирок.

Мы обмениваемся искренними взглядами. Кора красива даже в пижаме и без макияжа.

– Кора, единственный способ для меня выжить в эти две недели – стать как можно более толстокожей. К счастью, мои гипертрофические рубцы достаточно толстые.

Кора вновь поджимает губы, а я изображаю, будто бью по барабанной установке.

– Ой, да ладно тебе. Мне остается либо смеяться над этим, либо плакать, а я и так уже почти все слезы выплакала.

Вместо того чтобы засмеяться или заплакать, Кора берет меня за руки. Моя красноватая кожа смотрится чужеродно на фоне ее светлых ладоней. Впрочем, на моей правой руке хотя бы есть пальцы. А вот левую даже рукой не назовешь – «клешня» или «пинцет» ей подходят больше: четыре спекшихся пальца напротив одного большого, пересаженного с ноги.

Кора крепко сжимает мою руку-клешню.

– Ты уже старшеклассница. Заведи друзей. Наслаждайся жизнью.

Я медленно и глубоко вздыхаю. Кора не понимает. Даже мои старые друзья там, дома, не знают, как общаться со мной после пожара. Наверное, оттого, что я больше не была собой.

Сомневаюсь, что в новой школе кто-нибудь захочет заполучить в список друзей жертву пожара.

Так что мой план – сделать все, чтобы исчезнуть. Не магическим образом или еще как-нибудь, а просто слиться с окружением. Единственный способ пережить эти две недели фальшивой нормальности – как можно меньше общаться.

– Чуть не забыла… – Взяв со стола наушники, я кладу их поверх лежащей на стуле одежды, которую надену завтра в школу.

Кора напрягается, призывая всю силу воли, обретающуюся в ее стройном теле, чтобы не убрать их от столь тщательно подобранного ансамбля из сумки, блузки и банданы. Она ненавидит наушники почти так же сильно, как я люблю. Хотя правильней будет сказать, что я нуждаюсь в них.

– Ох уж эта твоя музыка.

Музыка тут ни при чем. Бо́льшую часть времени я даже не прислушиваюсь, какая мелодия играет. Я надеваю наушники, чтобы отгородиться от мира. Чтобы исчезнуть.

В дверях комнаты появляется дядя Гленн. Застенчивой улыбкой и чуть вздернутым кончиком носа он напоминает мою маму. Порой это так расстраивает, что я не в силах смотреть на него. А иногда наоборот – не могу отвести взгляд. Мама тоже была красивой, но не хрупкой красотой фарфоровой куклы, как Кора, а вполне человеческой – с морщинками вокруг глаз и мозолями на руках.

Мой нос был тоже вздернут, как у мамы, – семейная наследственная черта. Папа проводил по нему пальцем от переносицы до самого кончика со словами «мой маленький лыжный трамплин».

Я трогаю бугристую от рубцов картошку на месте моего носа. Огонь постарался на славу и не оставил ничего от мамы, забрал даже черты ее лица.

Кора ругается на Гленна за то, что он топчется по ковру своими остроносыми ковбойскими сапогами, которые являются такой же неотъемлемой его частью, как, например, кожа. Хотя он не работал на ранчо с тех самых пор, как переехал в Солт-Лейк-Сити. Я сажусь на кровать, а дядя, аккуратно поставив сапоги у стены, помогает мне снять бандану.

– Хорошо, что теперь эту штуку нужно надевать только на ночь? – спрашивает он, затягивая ремешок маски вокруг моей головы.

Я киваю и поправляю маску, ощущая знакомое давление на кожу.

– Я горжусь тобой, – вдруг заявляет Гленн.

– Почему? – говорю я сквозь маленькое ротовое отверстие в маске.

– Ты храбрая. Знаешь, что говорил Джон Уэйн?

– Я даже не знаю, кто такой Джон Уэйн…

Гленн смеется.

– Значит, вот тебе первый урок: «Мужество – это быть напуганным до смерти, но все равно оседлать коня».

Я машу рукой в воздухе, словно раскручивая лассо.

– Спокойной ночи, малыш. – Гленн целует меня в макушку.

Я гляжу на него сквозь ресницы, и в полумраке кажется, что надо мной склонилась мама. И я почти верю, что она ждет меня в своей спальне, чтобы я залезла к ней в кровать и рассказала, как боюсь встретить завтрашний день в одиночестве.

Гленн и Кора выходят из комнаты, его широкие плечи кажутся особенно массивными рядом с ее хрупкой фигуркой. Одной рукой Гленн держит жену за тонкие пальчики, а другой подхватывает свои сапоги. Понаблюдав сквозь прорези в маске, как они идут по коридору, я перевожу взгляд на собственные руки – левую клешню и покрытые шрамами пальцы правой, торчащие из компрессионного белья.

Кора хочет, чтобы я впустила в свой мир других людей. Но дело в том, что никто не стучится в мою дверь. И вряд ли постучит.

Что бы ни произошло завтра в школе, я должна быть готова.

Должна стать неуязвимой.

Я надеваю наушники, включаю музыку и закрываю глаза, ощущая тесные объятья компрессионной одежды и давление маски. Обычно я чувствую себя, как жуткая мумия фараона Тутанхамона, погребенная в саркофаге.

Но сегодня мне хорошо. Сегодня это защитный слой между мной и миром. Он словно удерживает меня в целостности, не давая распасться на части.

Глава 3

Я прошу Кору привезти меня в старшую школу «Перекресток», дом футбольного клуба «Викинги», на полчаса раньше. Мне необходимо выполнить первый пункт плана по исчезновению – избежать внимания толпы.

Я выбрала эту школу потому, что она находится на другом конце города, и там никто не знал Сару. Я и так практически заменяю ее дома, не хочу стать ее тенью еще и в школе.

После визита к доктору Шарпу Кора развила бурную деятельность: заполучила мой школьный табель и убедила руководство «Перекрестка» допустить меня к учебе. Она постоянно общалась по телефону со школьным персоналом всех уровней, разрабатывая план моей адаптации на этот учебный год, явно забыв, что я согласилась лишь на две недели.

Когда мы въезжаем на стоянку, Кора сообщает, что перед уроками со мной хочет встретиться директор, чтобы «познакомиться лично». Она отказывается уехать сразу и выходит из машины, загораживая меня от пронизывающего февральского ветра. Выдает мне сумку, которая, по ее мнению, является моим пропуском в социальную иерархию школы, и наставления, ка́к следует вести себя старшекласснице, как лучше всего подать себя и еще что-то о лекарствах. Повесив сумку на плечо, я вставляю наушники в телефон. Слова Коры я пропускаю мимо ушей – во-первых, знаю, как принимать свои лекарства, а во-вторых, какая-то девушка выходит из машины, припарковавшейся за нами.

Заметив меня, она останавливается на полпути, широко раскрыв глаза, словно парализованная. Я опускаю взгляд на телефон, и девушка поспешно идет к школе.

На миг мне тоже хочется сбежать – сесть в машину, вернуться в комнату и в мое незаметное существование. Кора кладет мне на плечо руку. Из-за компрессионной одежды я почти не чувствую ее прикосновение.

– Может, я все-таки пойду с тобой?

Я мотаю головой. Категорически нет. Не хватало еще, чтобы меня заметили в компании сопровождающего. Как будто моего лица недостаточно, чтобы все поняли, что я – я не такая, как они.

В этом-то и проблема, ведь первая заповедь старших классов – быть таким, как все.

Подавив страх – за последний год я в этом изрядно преуспела, – я натянуто улыбаюсь. Если ты не смеешься, то плачешь, так? Разведя руки в стороны, я поворачиваюсь вокруг своей оси.

– Ну, как я выгляжу?

Я шучу, но Кора окидывает меня внимательным взглядом.

– Выглядишь отлично.

– Ты ведь понимаешь, что фактически посылаешь меня на бойню?

Кора улыбается уголком рта и поправляет мою синюю бандану, завязанную узлом у самого основания шеи, чтобы покрывать всю голову.

– Мы заберем тебя отсюда же, ладно?

– Мои жалкие остатки.

Кора сжимает мои ладони. Интересно, хочет ли она, чтобы вместо меня здесь стояла Сара, так же сильно, как я хочу, чтобы вместо нее была мама?

– Ава, подумай обо всем, через что тебе пришлось пройти. Ты сильнее, чем думаешь.

Я надеваю наушники так, чтобы левый прикрывал то место, где у меня раньше было ухо. Музыка заполняет мир, я крепче сжимаю ремень на сумке и захожу в двери. Жаль, что я не разделяю веру Коры в преобразующую магию правильно подобранных аксессуаров. Я вхожу в покрытый линолеумом и освещенный флуоресцентными лампами мир средней школы, и на меня обрушивается знакомый подростковый запах – грязные футбольные щитки и дезодорант в соотношении два к одному.

Огромная картонная фигура парня в шлеме викинга и с мечом приглашает меня в мир «Викингов»: «Будь дерзким. Будь смелым. Будь воином».

Пожалуй, «бойня» – это еще слабо сказано.

Я, разумеется, знаю, как реагируют на меня люди. Я привыкла к пристальным взглядам в магазинах или в ожидании зеленого сигнала светофора в машине. Впрочем, люди не виноваты – я для них человеческий эквивалент аварии из нескольких машин: не смотреть невозможно.

Я научилась профессионально разбираться в реакциях и свела их к нескольким наиболее распространенным:

1. Отвращение.

2. Бесстыдное разглядывание.

3. Страх.

4. Жалость.

5. Неистовое дружелюбие.

6. Агрессивное игнорирование (будто я невидимка).

7. Снисходительность (как будто у меня повреждение мозга).

Никогда не угадаешь, кто и как отреагирует, хотя дети чаще всего испытывают отвращение и громко спрашивают у матерей, почему мое лицо похоже на бекон.

Взрослые, как правило, достаточно социально адаптированы, чтобы сдержать панические взгляды. Покупатели в магазинах частенько смотрят со смесью безразличия и жалости – например, мамаши, которые пытаются увести своих верещащих от страха малюток подальше от меня, ходячего страшилища.

Подростки реагируют по-разному, так что я совершенно не представляю, с чем столкнусь сегодня: с ядовитыми жалами или с жалостью.

От неизвестности у меня сжимается желудок. Я бреду к кабинету директора по пустым – везет мне! – коридорам.

Ава против Реинтеграции, счет 1:0.

В безопасности тихой, устланной коврами приемной я ставлю музыку на паузу, вешаю наушники на шею и натягиваю бандану на дырку на месте левого уха. Я не знаю, куда идти, поэтому просто стою посреди кабинета, ощущая себя не в своей тарелке. Когда секретарша, сидящая за столом, поднимает глаза, ее широкая улыбка на долю секунды исчезает.

Еле слышно охнув, секретарша опускает взгляд на стол. Взяв себя в руки, она снова смотрит на меня. На ее губах теперь играет дежурная улыбка, а голос уверенный.

– Чем я могу тебе помочь, милая?

– Я Ава Ли. Кажется, меня ждет директор.

– Ах да, Ава. Разумеется, – она практически поет, и децибел на десять громче обычного.

Типичная реакция неистового дружелюбия. «Шрамы? Какие шрамы? У меня настолько хорошее настроение, что я просто не вижу твоего изуродованного лица. Тра-ля-ля!»

– Тебе сюда! – восклицает секретарша так громко, будто представляет меня зрителям на ток-шоу, а не приглашает в маленький кабинет, где за столом сидят двое мужчин.

Один – в поло, другой – в слишком тесной рубашке и галстуке, его лицо красное и опухшее, словно прыщик, который вот-вот лопнет.

– Это Ава Ли! Новая ученица! – едва не срываясь на крик, провозглашает секретарша.

Исполнив свой долг, она с практически осязаемым облегчением закрывает дверь.

– Садись, Ава. – Мужчина в поло указывает на стул. – Я директор Деннер, но большинство учеников зовут меня мистер Ди или Большой Ди. А это мистер Линч.

– Можешь называть меня заместитель директора Линч, – говорит краснолицый мужчина.

Директор Деннер собирается пожать мне руку, но невольно вздрагивает при виде моей правой кисти – пальцы, торчащие из бежевой компрессионной одежды, похожи на сморщенные бордовые сосиски.

– Больно не будет? – спрашивает директор.

– От рукопожатия, вы имеете в виду? Нет.

Со слабой улыбкой он пожимает мою руку, держа ее, словно дохлую рыбу. Я делаю вид, что не замечаю, как он вытирает ладонь о брюки. Волосы у директора идеально уложены, белоснежная улыбка явно работа дорогого стоматолога. За его спиной стоит шкафчик с дюжиной наград. Заметив, что я разглядываю кубок, увенчанный золотым футболистом, он признается:

– Когда я учился здесь, то был нападающим. Теперь я директор. Забавно, правда?

Я киваю – в жизни и не такое бывает.

– Что ж, Ава, мы рады, что ты выбрала нашу школу.

Он шарит глазами по моему лицу, не зная, на чем остановиться. Удачи, приятель. Наконец его взгляд замирает чуть левее моей головы, так что он не смотрит прямо на меня, но вроде как и не отводит взгляд. Это могло бы сработать, но такой тактикой пользуются практически все, кому приходится со мной разговаривать. И я их не виню – я и сама на себя смотреть не могу.

– Мы понимаем, что ты не обычная ученица. Если тебе понадобится помощь или возникнет желание поговорить с кем-нибудь, можешь обратиться к нам. К тому же в школе постоянно дежурит медсестра. Твои лекарства будут храниться у нее.

Кожа на руках начинает чесаться.

– Я не смогу принимать лекарства самостоятельно?

Покрытое оспинами лицо заместителя директора приближается к моему, и, брызжа слюной – пара капель даже попали мне на щеку, – он заявляет:

– Наверное, это трудно понять, но лучшее, что мы можем, это относиться к тебе, как к любому другому ученику. Никакого особенного отношения. Никаких исключений из правил.

В отличие от мистера Ди заместитель директора Линч смотрит прямо на меня и не отводит глаз, даже когда я перевожу взгляд на директора. «Бесстыдное разглядывание». Необычно для взрослого.

Я бы даже сказала, что он проявляет признаки «суровой заботы», характерной для Коры или медсестер из ожогового отделения – им приходится проводить со мной время из-за родства или рабочих обязанностей. И у них выработаны стратегии обращения с Авой.

– Мистер Линч хочет сказать, что у нас есть определенные правила, которым мы обязаны следовать по закону. Ученики не должны иметь при себе лекарства, понимаешь?

Я киваю, хотя хочется кричать. Мне необходимо принимать кучу таблеток буквально по расписанию. Трудно будет слиться с фоном, если мне раз в два часа придется ходить за лекарством к медсестре.

– Второй семестр уже в разгаре. Учителям о тебе рассказали, о твоей ситуации. Я хочу сказать, что мы постарались подготовить всех к твоему приходу. – На миг он умолкает. – Ладно, давай лучше поговорим о тебе. Говорят, ты поешь?

Я качаю головой.

– Твоя тетя Кора…

– …ошиблась. Я не пою.

Можно было догадаться, что Кора уже побывала здесь, обсыпав все своей позитивной волшебной пылью.

Директор переводит взгляд на своего зама в поисках поддержки. Тот молчит.

– Что ж, не будем об этом. У тебя есть вопросы?

Да миллион. Вдруг у меня не получится? Вдруг не хватит сил? Как я могу учиться здесь, когда вы смотрите сквозь меня и вытираете руку, словно я заразна?

Но я лишь мотаю головой. Нет, никаких вопросов. По крайней мере таких, на которые вы можете ответить.

Мистер Линч указывает на мои наушники.

– Это должно лежать в твоей сумке до окончания уроков.

Я жду, что мистер Ди вмешается, сделает для меня исключение. Но нет.

– Я пользуюсь ими в коридоре, не в классе.

Мистер Линч качает головой.

– Таковы правила.

Они наблюдают, как я снимаю наушники с шеи, и с их исчезновением я чувствую себя еще более уязвимой. Комок паники подкатывает к горлу, пока я засовываю их в сумку. Как мне теперь прятаться от мира?

Провожая меня к выходу из кабинета, мистер Ди по привычке хочет похлопать меня по плечу, но удерживает руку, и она нелепо повисает в воздухе.

– Ава, учеников тоже предупредили… то есть, им рассказали о тебе. Однако твоя тетя предложила, чтобы ты сама прошла по классам и представилась. Встретилась со всеми лицом к лицу, так сказать.

Представилась? Встретилась со всеми своим оплавленным лицом? Рассказала об исковерканной жизни? О чем именно я должна им рассказать?

– Нет уж. Ни за что.

Я не жду понимания от людей. Я не хочу отвечать на вопросы, заводить друзей или служить для кого-либо примером. Мне просто нужно пережить эти две недели.

– Что ж, как хочешь, – под аккомпанемент звонка соглашается мистер Ди.

Коридоры заполняются телами и голосами.

– Моя дверь всегда открыта. Я предпочитаю считать себя другом, а не руководителем.

Он лучезарно улыбается во все свои тридцать два отбеленных зуба, и мне вспоминается картонная фигура викинга у входа.

– Ава, тебе здесь непременно понравится. Обещаю.

Мистер Линч обходится без ободряющих слов.

– Урок начнется через пять минут, – указывая на часы, говорит он. – Не опоздай.

Я нерешительно стою на пороге, между относительной безопасностью кабинета и толпой, заполнившей коридор. На ум приходит выражение «пройти сквозь строй», а перед глазами встают картинки средневековой Англии: полуобнаженные преступники гуськом идут между двумя рядами мужчин с плетьми.

Коридор полон учеников. Я бы предпочла средневековую Англию.

Мой новый «дружочек», Большой Ди, пожимает руки и хлопает по плечам подростков в форменных куртках. Мистер Линч покрикивает на учеников, призывая их передвигаться шагом, а не бегом.

Очевидно, директор Деннер здесь, чтобы вновь пережить славные школьные деньки. Мистер Линч же хочет отомстить за прошлое.

А я? Я просто хочу выжить.

Глава 4

Первыми меня замечает группка мальчишек.

– Ого! – отшатывается самый тощий и прыщавый из них.

Посмотрев на меня, его дружки тут же отворачиваются обратно к шкафчикам. С трудом сдерживая смех, они искоса поглядывают на меня и едва заметно кивают в мою сторону. Тоже мне, супершпионы.

Я ощущаю на себе взгляды. Давно уже следовало привыкнуть к подобному – перешептывания и вздохи стали саундтреком к моей жизни. Но сейчас – в этом узком коридоре – от взглядов ровесников мои ноги и руки начинают чесаться, знакомый зуд распространяется по телу. Вспыхнув, я опускаю глаза.

Не смотреть на них!

Я заставляю себя не реагировать на окружающих, даже когда слышу, как группка девчонок разражается нервными смешками и шепотками.

– Ш-ш… Тихо, она идет!

Девушка возле шкафчика делает вид, что смотрит мимо меня, но сама бросает торопливые взгляды туда, где должно быть мое ухо. Я натягиваю бандану ниже, чтобы она не заметила, что от уха осталась только дырка и чудом уцелевшая часть мочки.

Я откидываю голову назад, пытаясь сдержать подступающие слезы. Из-за шрамов на щеках нижние веки провисли и больше не удерживают влагу.

Но я не заплачу. Не здесь.

Стараясь успокоить сердцебиение, я иду дальше по коридору и твержу себе, что нуждаюсь в этих людях не больше, чем они во мне. Я держу голову высоко поднятой, но на самом деле хочу лишь спрятаться от взглядов, забравшись в один из этих шкафчиков. Их взгляды напоминают мне, что я другая, и еще одну более глубокую истину: я – одинока.

На меня можно глазеть, но разговаривать со мной нельзя.

Поэтому мне и не нужны зеркала – я вижу свое отражение в глазах окружающих. Мое лицо всегда смотрит на меня.

Я притворяюсь, что не заметила пихающих друг друга локтями мальчишек и того факта, что все остальные сгрудились на противоположной от меня стороне коридора. Без наушников, глушащих звуки окружающего мира, приходится делать вид, что я не слышу тихих голосов.

Обгоревшая

Огонь

Новенькая

Гадость

Зомби

Обжигающая боль простреливает пальцы, и я осознаю, что мертвой хваткой вцепилась в ремень сумки. Я расслабляю ладонь, и натянувшаяся кожа расправляется.

Войдя в класс, я выдыхаю воздух, который вдохнула еще в кабинете директора. Один коридор преодолен.

И всего десять дней впереди.

Я пробираюсь на последний ряд. Мой план – оставаться в тени. Пережить этот день.

Учитель естествознания – крупный мужчина с огромной черной бородой – с шумом бухает стопку учебников на стол и принимается разглядывать учеников. На мне его взгляд останавливается дважды. Ну и какой был смысл в предупреждениях Большого Ди?

Учитель начинает урок, но вред уже нанесен – его слишком долгий взгляд как бы разрешает ученикам обернуться на меня. Я съеживаюсь на стуле.

В детстве можно было стать невидимкой, лишь закрыв глаза и заявив: «Вы меня не видите!» Родители подыгрывали мне, мама проходила рядом со словами: «Где же Ава?», папа натыкался на меня и причитал: «О нет, мы потеряли ее навсегда!»

Можно использовать эту детскую суперсилу и сейчас.

Я напоминаю себе, что просто сегодня худший день. Ведь все видят меня впервые. Через две недели это кончится. Кора поставит галочку в своей тетради напротив строки о моем добровольном усилии по выздоровлению, а я вновь спрячусь в тишине спальни, где нет зеркал и любопытных взглядов.

Бородач пишет на доске слово «жизнь».

– Сегодня у нас новая тема. – Он с силой подчеркивает слово. – Мы вместе попробуем осознать, что означает быть живым. Мы исследуем мир вокруг нас и мир внутри нас.

Он поручает одному из учеников с передней парты раздать тесты. Когда очередь доходит до меня, парень дрожащей рукой протягивает мне листок, будто пытаясь умилостивить бешеного пса дохлым кроликом. Из его горла вырывается придушенный писк, когда я, не подумав, протягиваю за листком левую руку. Его взгляд замирает на моих сросшихся пальцах-ластах и огромном большом пальце, который торчит, словно огр среди испуганных селян, потому что его пересадили с ноги. Ужаснувшись, я тут же прячу свою франкенштейнскую руку. Тест летит в меня, а парень поспешно уходит. Я подбираю бумаги с пола, пытаясь игнорировать широко раскрытые глаза, которые заставляют меня чувствовать себя недочеловеком.

Может, сделать публичное заявление? НЕ БЕСПОКОЙТЕСЬ! УРОДСТВО НЕ ЗАРАЗНО!

Заметив, что один из соседей беззастенчиво разглядывает мою левую руку, я сую ее в карман и опускаю взгляд на тест. Парень передвигает свой стол ближе ко мне.

– Это у тебя палец с ноги? – шепотом спрашивает он.

Я молчу.

– Эй! Да или нет? – чуть громче окликает он.

Я дергаю плечом, давая понять, что не глухая. Если бы общение с другими людьми было частью моего плана выживания, я бы сказала ему отвалить.

Но я делаю вид, будто занята тестом, и всерьез подумываю достать наушники, чтобы парень больше не пытался завязать разговор. Рука привычно тянется к ныне отсутствующим волосам – накрутить на палец прядь. Я утыкаюсь в листок.

– Классно поболтали. – Поколебавшись, сосед вместе с партой медленно отъезжает обратно в свой ряд.

Я искоса смотрю на него. Он занялся тестом, так что я могу спокойно его рассмотреть: невысокий, с кожей теплого смуглого оттенка. Черная челка взлетает вверх, и темные глаза смотрят на меня в упор. Парень показывает мне большой палец – то ли злая насмешка, то ли устаревший знак поддержки.

Я отвожу взгляд и мысленно перебираю список реакций. Бесстыдное разглядывание? Не совсем. Он не таращится с видом зеваки в зоопарке. Больше похоже на смесь неистового дружелюбия с заинтересованностью. Не жалость. И уж точно он не смотрел сквозь меня, словно я невидимка.

Я задумчиво пишу в углу записной книжки, пытаясь определить реакцию парня.

Бесцеремонный

Любопытный

Бестолковое любопытство

После звонка парень приветливо машет мне рукой, словно старой знакомой. Я бросаю на него отработанный хмурый взгляд, однако он лишь улыбается. Точно, бестолковый.

Он не знает, как полагается вести себя со мной. Потому что как бы ни реагировали на меня люди, они в итоге поступают одинаково: смотрят – отводят взгляд.

До сегодняшнего дня было именно так.

Глава 5

Я прибегаю к различным ухищрениям, чтобы дожить до конца учебного дня. На переменах подпираю стенку у шкафчиков и с чрезвычайно заинтересованным видом пялюсь в телефон – Кора шлет сообщения раз в полчаса, чтобы выяснить, как у меня дела. На уроках сажусь на заднюю парту и стараюсь слиться с фоном.

Проходя мимо спортзала, замечаю девушек в шортах. И я невероятно благодарна Коре, договорившейся о моем освобождении от физкультуры, так что тренер – со свистком и способностью еще больше испортить мне жизнь – не будет допытываться, где моя форма. Компрессионная одежда не подходит для бега, прыжков или швыряния меня наземь. Кроме того, у меня больше нет потовых желез – сгорели. Но больше всего радует, что мне не придется переодеваться среди старшеклассниц, озабоченных, соответствуют ли их груди и бедра «правильным» размерам.

Хотя уже середина семестра, я, к счастью, от программы не отстала, а скорее даже обогнала школьный курс на год благодаря онлайн-занятиям.

Проблема в том, что после каждого урока я вынуждена выходить в коридор. Группки болтающих девчонок напоминают мне о бывших подругах. Мы впятером всегда ходили вместе. Эмма идет спиной вперед и бурно жестикулирует, рассказывая о парне, который с вероятностью сто процентов нарочно коснулся ее руки на уроке химии. Рядом с ней плетется Стейси, уткнувшись в телефон; ее пальцы так и порхают по кнопкам. Позади всех бредет Блейк, с мрачным видом глядя в обучающие карточки – боится завалить тест по испанскому языку. Хлоя и я идем в центре. Длинные, густые волосы Хлои и ее громкий смех заполняют все пространство вокруг нас.

Мы держались друг друга. У меня было мое место и мои люди.

Глянув на толпы голодных учеников, штурмующих столовую, я иду в другую сторону. Даже с нормальным лицом сунуться в столовую, где обедают старшеклассники, все равно, что попасть в логово льва. А раненой одиночке там и вовсе делать нечего.

Я собираюсь довести всю убогость происходящего до абсурда и поесть в туалетной кабинке, но указатель с надписью «Актовый зал» меняет мои планы. Дойдя до конца длинного коридора, я осторожно заглядываю в дверь тихого темного помещения с рядами кресел и сценой с закрытым занавесом. В соседнем коридоре обнаруживается дверь, ведущая за сцену. В лабиринте кулис я натыкаюсь на шкаф с костюмами и трюмо с одним зеркалом, а потом нахожу темный уголок, задрапированный черной тканью.

Сев у стены, я заглядываю в просвет между кулисой и полом и вижу три пары армейских ботинок. Судя по сквозняку и запаху, их владельцы решили покурить вейп во время большой перемены. Благодаря плотной ткани они не в курсе, что я здесь.

Наконец-то я невидима.

Положив открытый пакет с едой на колени, я вдыхаю запах сэндвича с индейкой и похожий на запах попкорна дымок от моих невольных соседей.

Здесь, в темном углу сцены, я ощущаю себя в безопасности и впервые за весь день могу расслабиться. В прошлой жизни Хлоя и остальные были бы тоже здесь, хихикая над последним увлечением Эммы и обсуждая планы на следующий школьный мюзикл.

Что бы ни случилось, у нас была сцена. И мы друг у друга.

Вынув телефон, я читаю последнее сообщение от Коры.

Все хорошо?

Я посылаю ей гифку с викингом, держащим большой палец поднятым вверх.

Надеваю наушники, набираю свой собственный номер и прослушиваю сообщение, которое слышала уже тысячу раз. Голос мамы отгоняет одиночество, ненадолго, но все же…

«Солнышко, я в магазине. Не помню, какой именно дезодорант тебе нравится – с розовыми цветами или с огурцами? Перезвони мне. Люблю тебя».

Это, конечно, не полное глубинного смысла послание с того света, но я рада и ему. Кроме него от родителей у меня остался лишь полусгоревший кусок металла, который когда-то был одним из маминых колокольчиков.

Наслаждаясь одиночеством, я снова прослушиваю сообщение. Остается еще девять с половиной дней.

Упершись затылком в стену, я вытягиваю уставшие ноги прямо под черную ткань.

Мое одиночество вскоре прерывает стайка девушек. Инстинктивно убрав ноги, я смотрю в щелку занавеса. Три старшеклассницы пытаются разом посмотреться в зеркало. Еще одна, открыв шкаф, роется в куче яркого тряпья.

Чтобы остаться незамеченной, я подтягиваю ноги к груди – морщусь, чувствуя, как натягивается на коленях кожа. Месяц назад доктор Шарп сделал на них надрезы, похожие на букву Z. Подвижность стала лучше, но кожа все равно ощущается как ткань, давшая усадку после стирки. Не обращая внимания на боль, я крепче прижимаю ноги к груди.

Девушки вываливают содержимое розовой косметички на небольшой столик рядом с зеркалом. Подводка для глаз и консилер берутся наизготовку, подруги выглядят такими решительными, словно собираются провести операцию на открытом сердце при помощи румян и помады.

Стоящая в середине девушка расчесывает длинные черные волосы.

– Вы видели это? – Ее голос эхом разлетается по сцене.

– Кензи, будь добрей, – заявляет та, что копалась в шкафу. – Говори «она», а не «это».

– Да знаю, что это девушка. Я имела в виду, вы видели ее лицо? Я лишь мельком глянула – и поверьте, этого было достаточно.

– Что, неужели настолько плохо?

Дверь шкафа с грохотом захлопывается, так что до меня доносятся лишь последние два слова из ответа:

– …Фредди Крюгер.

Произнесшая их старшеклассница принимается красить губы ярко-розовой помадой.

– Девчонки, я не хочу никого обидеть, но это было жутко. Я бы никогда не сказала это ей в лицо, но как с такой внешностью можно ходить в школу?

– На прошлой неделе я пропустила два дня из-за прыща, – заявляет другая, припудривая лоб. – Если б я выглядела как она, то забилась бы в какую-нибудь нору и не высовывалась.

Кивая, подруги убирают косметику обратно в сумки и в последний раз оглядывают себя в зеркале.

Волосы – уложены. Быстрый взгляд через плечо – сзади тоже все в порядке. Наклониться к зеркалу и проверить, не застрял ли между зубами шпинат – разумеется, нет. У таких девушек никогда ничего не застревает между зубами. Судьба слишком добра к ним.

Они уже идут к выходу, когда мой телефон начинает громко вибрировать – очередное сообщение от Коры. Та, что назвала меня Фредди Крюгером, останавливается и смотрит назад. Наши взгляды на миг встречаются, и я крепче обнимаю ноги.

– Девчонки, – шепчет она и тычет пальцем в мою сторону. – Мы здесь не одни.

Мои колени протестующе ноют, а я молюсь, чтобы девушки ушли. Не дай бог, они найдут меня – «это» – прячущуюся за сценой, словно Призрак Оперы. Было бы слишком для первого дня моей «нормальной» жизни…

Темноволосая девушка подходит вплотную к моему укрытию.

– Эй, кто здесь? Подслушивать нехорошо!

Я прикусываю губу, когда кожа на моих коленях трескается и кровь пропитывает штаны. Боже мой, только не это…

Пожалуйста, уходите.

– Да оставь, Кенз, наверняка какой-нибудь испуганный младшеклассник.

Да-да, оставь. Оставьте меня в покое.

Шаги останавливаются рядом со мной – ее обувь почти касается моей. Кенз берется за занавес – рябь идет по моему тканевому щиту, – и я беспомощно смотрю, как она отдергивает его.

Глава 6

Занавес полностью отдернут, выставляя меня на всеобщее обозрение: ноги прижаты к груди, а лицо наверняка не менее удивленное, чем у Кензи.

– Ой, мы не знали, что это ты, – говорит она, прикрыв рот рукой.

Я так и сижу, обняв коленки, – просто не знаю, что еще делать. Уйти как ни в чем не бывало, будто это не я пряталась и пыталась слиться со стеной?

Я отвожу взгляд, но поздно – несколько слезинок скатываются по щекам, отчего неловкая ситуация становится еще хуже.

Девушка отпускает занавес, и я слышу, как подруги шушукаются, нервно хихикая.

– Нет, давай ты, – шепчет кто-то из них, подначивая подругу. – Скажи: «Прости! И добро пожаловать в нашу школу!»

Потом они убегают так быстро, будто сцена охвачена огнем. Дождавшись, пока их смех и шаги стихнут, я наконец распрямляю ноги.

Оттянув компрессионное белье, я вижу сочащийся кровью квадрат ярко-розовой кожи на колене. Доктор Шарп расстроится, что его работа пошла прахом.

Звенит звонок, но я остаюсь на месте, вытирая кровь коричневым бумажным пакетом. Лишь спустя пол-урока я осмеливаюсь выбраться из убежища, и то сперва осторожно выглянув из-за занавеса. На столике лежит забытая ярко-розовая помада – когда-то я пользовалась именно таким оттенком.

Из зеркала на меня пялится мое отражение. Натянутая кожа оттягивает вниз нижние веки, открывая слишком много розовой слизистой, и кажется, что глаза вот-вот выпадут. Кора говорит, что из-за этого я похожа на очаровательного «щеночка». А по-моему, это делает меня похожей на статиста из «Ходячих мертвецов».

Я пальцами подтягиваю нижние веки вверх.

Эти девушки и не подозревают, что когда-то я тоже была нормальной, у меня были друзья, а в пенале валялась подводка для глаз, и на переменах я поправляла помаду и замазывала веснушки тональным кремом. Они начали издеваться надо мной, даже толком не узнав.

Будь моя жизнь греческой трагедией, до пожара я была бы главной школьной стервой, а после – усвоила бы несколько уроков доброты. Классический поворот сюжета.

Но я не была плохой. Обычная пятнадцатилетняя девчонка: по выходным ходила на матчи по американскому футболу и тратила кучу времени на подготовку к весеннему мюзиклу. Еще я была дочерью. Другом. Брюнеткой. Певицей.

Можно перечислить еще миллион моих ролей.

Я опускаю руки и вновь смотрю на шрамы.

Теперь я только одно – Обгоревшая.

А благодаря закулисному откровению Кензи и любопытству соседа на уроке я осознала, что серьезно переоценила свою способность оставаться незаметной.

* * *

После уроков дядя Гленн забирает меня из школы. Мое тело ноет от целого дня «нормальной жизни», и, когда я залезаю в грузовик, натруженные мышцы пронзает ноющая боль.

– Ну, как прошел день? – с раздражающей жизнерадостностью интересуется дядя.

Видимо, тетя Кора проинструктировала его демонстрировать позитивный настрой по поводу моего рейда в «нормальную жизнь».

– Нормально.

– Подружилась с кем-нибудь?

– Ага. Придется устраивать кастинг, чтобы отобрать лучших.

Гленн с улыбкой кладет руку на мое плечо.

– Все так плохо?

Я вжимаюсь в сиденье, когда мы проезжаем мимо парней-спортсменов, флиртующих с девчонками в форме для игры в хоккей на траве. Мы с Гленном делаем вид, что не замечаем, как они провожают нас взглядами.

– Какая разница? – Я пожимаю плечами. – Это старшие классы. А сейчас я хочу домой.

Разумеется, я употребляю слово «домой» в широком смысле. Мой настоящий дом был местом, куда можно вернуться в конце такого дня, как этот. Я поворачивала на нашу улицу и оказывалась в моем личном маленьком убежище. Где были только папа, мама и я. И успокаивающая уверенность в том, что мне не нужно быть чем-то или кем-то другим.

– Даже не сомневаюсь, – говорит Гленн. – Не хочется портить тебе настроение, но сегодня у тебя занятие в группе психологической поддержки.

Черт, я и забыла об этом маленьком условии, которое Кора включила в шоу по моему возвращению к жизни.

– Вы что, и впрямь хотите, чтобы я туда ходила?

– Кора очень надеется на эти занятия. Она считает, тебе нужна поддержка во время реинтеграции.

В устах Гленна это слово звучит странно – обычно он избегает всех этих бесед. Конечно, он тоже входит в состав «Комиссии по жизни Авы», но там всем заправляет Кора, а Гленн, в основном, присутствует как представитель кровного родства.

– О, кое-кто выучил профессиональный жаргон! Кора заставила тебя прочитать все выпуски «Выживания при пожаре»?

Гленн раскатисто смеется.

– Кора порой слегка перебарщивает…

– Слегка?

– Ладно, изрядно перебарщивает, но ты должна понять, что она не смогла… – Он осекается.

Отвернувшись к окну, я пытаюсь побороть охватившее меня чувство вины.

– Не смогла спасти Сару, – продолжает Гленн. – И она никогда не простит себе, если с тобой что-нибудь случится.

Снаружи идет снег. Одинокая белая чайка бесцельно кружит над землей, будто забыв, куда ей нужно лететь. А на горизонте высятся белые пики хребта Уосатч.

Мы останавливаемся на светофоре, и Гленн треплет меня по ноге.

– Как там говорится, малышка? Дай им шанс?

Он смотрит на меня с мольбой во взгляде. Его нос точно такой, как был у мамы. И мне грустно, что это не она везет меня домой, в один из наших обычных дней, где нет места реинтеграции и мозгоправам.

– Ты же знаешь, доктор Лейн хочет лишь помочь тебе.

Доктор Лейн тоже входит в состав Комиссии по моей жизни – в качестве психолога. Она наблюдала меня все те шестьдесят дней, что я пробыла в региональном ожоговом центре. Шестьдесят дней и шестьдесят процентов моего тела было покрыто ожогами. Это не считая почти двух месяцев, которые я провела в искусственной коме, пока врачи спасали то, что от меня осталось.

Доктор Лейн стремилась заманить меня в свою группу поддержки с тех самых пор, как восемь месяцев назад меня выписали из ожогового центра. Я не поддавалась на уговоры – в основном потому, что не хотела ее вновь разочаровать. В группе поддержки все постоянно сыплют воспоминаниями о детских горестях, своих достижениях и поражениях, только меня подобные откровения не привлекают. К тому же суть этой терапии – определить свою боль, проанализировать ее, сунуть под микроскоп.

Зачем мне мучиться еще сильнее?

Забвение не случайно, а ради выживания.

– Было и прошло, – говорю я. – Обмен впечатлениями о пережитом с кучкой таких же уродцев не изменит прошлого.

– Ты не уродец. Знаешь главное правило ковбоя? Если тебя сбросила лошадь…

– Залезь на нее снова, – договариваю я за него поговорку, которую частенько повторяли в нашей семье.

Гленн кивает.

– Если только ты упал не на кактус. Тогда ты некоторое время будешь кататься по земле, воя от боли. И надеюсь, ты помнишь, что это тоже нормально.

Ну да, как будто мой нервный срыв не нарушил бы негласного перемирия, которое установилось между Гленном, Корой и мной в прошлом году. Кора плачет за закрытыми дверями. Гленн забывается в работе. Я тихонько живу в тени Сары.

Мы постоянно изменяем и дополняем наше соглашение, но оно всегда сводится к одному: у каждого из нас свое горе – и говорить об этом не нужно.

На светофоре зажигается зеленый, и Гленн сворачивает налево, в сторону общественного центра. Комиссия сказала свое слово.

– Кстати, а где Кора?

Я-то ожидала увидеть ее с помпонами для чирлидинга в руках и плакатом с надписью «Добро пожаловать на психотерапию!».

– Она хотела приехать, но не смогла – у нее сейчас повторное собеседование на работу. – Гленн отвечает наигранно-веселым тоном, словно пытаясь радоваться тому, что Кора станет управляющей в продуктовом магазине.

– Понятно.

Руки Гленна крепко держат руль, под ногтями въевшаяся грязь – он работает в собственной автомастерской и возвращается домой все позже и позже. А теперь еще и Кора носится с мыслью о работе – мол, ей необходимо новое занятие. Не верю. До того, как я стала жить у них, Кора никогда не работала, однако в их семье все равно были деньги на отпуск, танцевальные лагеря и все, чего хотелось Саре.

Девятнадцать операций положили этому конец. После пожара несколько человек из моего родного города устроили сбор средств для пострадавших, но этих денег было недостаточно. За закрытой дверью спальни Гленн и Кора негромко обсуждают, что лимит по полису исчерпан, и тетя по телефону спорит со страховой о доплатах и франшизах.

Трагедия обходится дорого во всех смыслах.

– Ах да, Кора просила сказать тебе, что в группе поддержки есть девушка из этой же школы. Твоего возраста и все такое.

Типичная Кора. Думает, что дружба решит все мои проблемы. Я согласилась переехать в этот город именно потому, что мне не нужны друзья. Мои прежние друзья смотрели на меня в больнице как на незнакомку. Я ждала, что Хлоя рассмеется или Эмма начнет рассказывать о новом бойфренде, но они лишь пялились на меня, сдерживая слезы. Я поняла, что наши отношения уже не будут прежними. Я слишком отличалась от них и от себя прежней.

После моего переезда они пытались со мной связаться. Особенно усердствовала Хлоя. Но я не отвечала. Никому не надо, чтобы я была рядом, заставляя всех чувствовать себя неловко. Уж лучше так – им не придется иметь дело со мной, и я не буду смотреть на их попытки.

Так что я не ищу новых друзей или новой жизни.

К тому же Сара была моей двоюродной сестрой, моей лучшей подругой с самого детства.

Я выжила. Она умерла.

Конец истории.

– Мне не нужны друзья. Сколько можно говорить? Мне никто не нужен.

Похлопав меня по колену, Гленн снова повторяет, что эта группа может оказаться именно тем, в чем я нуждаюсь. Он улыбается уголком рта, искренне надеясь, что эти встречи исцелят и мое тело, и душу.

Я же надеюсь, что там хотя бы есть закуски и напитки.

Глава 7

Как только я захожу в комнату отдыха общественного центра, тут же попадаю в объятья доктора Лейн.

– Я так рада, что ты пришла!

– Кора и Гленн меня заставили, – уточняю я, чтобы не внушать ей ложных надежд.

Я снова чувствую себя виноватой. Из всех мозгоправов с их кликающими ручками и блокнотами доктор Лейн казалась действительно заинтересованной во мне, и не только во время наших получасовых бесед. Возможно, потому, что сама пережила подобное. При помощи косметики она творит чудеса, поэтому обожженная половина ее лица кажется всего лишь немного огрубевшей. Шрамы слегка стягивают кожу в уголке губ и испещряют руки, а в остальном доктор Лейн выглядит и действует как здоровый человек. У нее двое детей. Муж. И карьера.

Уверена, Кора надеется, что доктор Лейн, подобно фее, осыплет меня своей волшебной восстанавливающей пыльцой.

Я сажусь на один из стульев, выставленных кругом в центре огромного зала с безликой обстановкой, одинаково подходящей как группе жертв пожара, так и игрокам в лото. Кроме меня в этом кольце неловкости лишь двое подростков. Парень-старшеклассник сидит, сложив руки на груди, – одну нормальную, другую в морщинистых шрамах от ожогов, заканчивающуюся культей. Напротив него девушка теребит платье. Если у нее и есть ожоги, их не видно.

За четыре месяца, проведенных в ожоговом отделении, я неплохо научилась разбираться в шрамах. Насчет девушки ничего не могу сказать, но парень, судя по рубцам на лице и отсутствию правой кисти, явно держал в руках что-то взрывчатое. Они же, в свою очередь, пытаются «прочитать» мои шрамы. Их глаза потрясенно расширяются. Победа! Из нас троих я главный фрик.

История моих шрамов такова: потолок обрушился прежде, чем отец вытолкнул меня в окно, так что моя голова, руки и спина обгорели. С ногами вышло так: колени и лодыжки обожжены, бедра и ступни нет – благодаря шортам и тапочкам. Пижамная кофта спасла мой живот, грудь и поясницу – они почти не пострадали.

Разумеется, забор трансплантата подпортил целостность неповрежденной кожи, а потом мне пересадили еще и большой палец с ноги, так что теперь на мне практически не осталось места, не пострадавшего от пожара. Когда говорю про пересадки, то создается ощущение, будто меня похитили космические пришельцы и ставили на мне опыты.

Порой я мечтаю, что доктор Шарп однажды и в самом деле меня вылечит. Я даже сохраняю статьи и фотографии о хирургических операциях по имплантации бровей, об ушных протезах и о пузырях с водой, вводимых под кожу волосистой части головы, чтобы растянуть ее, а затем подшить к местам, где волосы не растут.

Разумеется, мои провисшие веки стоят на первом месте в списке воображаемых операций, которые никогда не будут сделаны, – страховые компании не хотят платить за дорогущую косметическую хирургию. К тому же после пересадки большого пальца с ноги на руку мы решили устроить перерыв. Дать передышку моему телу и банковскому счету Гленна.

Откровенно говоря, я наслаждалась отдыхом от беспрерывной череды операций, пересадок кожи и хождения закутанной в бинты, точно мумия. Каждый раз я надеялась, что, сняв тонкую ткань, вновь увижу себя прежнюю.

Надежда выматывает.

Доктор Лейн стоит в центре круга, одетая подобающим психологу образом: в юбку-карандаш и блузку с коротким рукавом. Я о такой и мечтать не смею – в ней станут видны шрамы на руках. Доктор Лейн начинает приветственную речь, когда двери вдруг распахиваются и в зал въезжает девушка на кресле-каталке.

– Извините за опоздание! – громкий голос разносится эхом.

Ее темные волосы забраны в высокий хвост, открывая ожоги на шее, – багровое пятно почти доходит до подбородка. Правый рукав у нее в ярко-розовую полоску, и я не сразу понимаю, что это компрессионное белье.

Правая нога тоже полосатая, а левая закована в такой же ярко-розовый, но без рисунка, гипс. Девушка походит на плод любви зебры и психоделического клоуна.

Она въезжает в круг из стульев и обводит нас взглядом.

– Хм, что-то это не похоже на сборы перед забегом по пересеченной местности.

Скрывая смешок за кашлем, я замечаю, что кроме меня никто не смеется. Девушка улыбается мне, а доктор Лейн терпеливо улыбается ей.

– Мы как раз собираемся познакомиться друг с другом. Пайпер, может, начнем с тебя?

Девушка выпрямляется в кресле.

– Я Пайпер. Попала в автокатастрофу шесть недель назад, в канун Нового года. Бо́льшая часть правой стороны моего тела покрыта ожогами второй степени. Все кости в моей ноге раздроблены. – Она хлопает по розовому гипсу. – У меня немного поврежден позвоночник, но это излечимо, так что в кресле я, тьфу-тьфу, ненадолго. А вот шрамы останутся со мной навсегда. Что еще? – Она задумчиво гладит подбородок. – Ах да, я люблю долгие прогулки на кресле по пляжу. По гороскопу я Телец.

Вторым представляется парень, но закончить у него не получается – он начинает плакать, и сквозь всхлипы мне удается разобрать что-то о костре и взрыве канистры с бензином. Я угадала.

Девушка без ожогов почти десять минут рассказывает о своих невидимых нам повреждениях от пожара, произошедшего из-за утечки газа, когда она была маленькой. Почему она до сих пор об этом переживает?

Слушая их признания, я мысленно переношусь в ожоговое отделение, пациенты которого мерились степенями ожогов и процентами повреждений кожи, словно наградами.

У меня обожжено шестьдесят процентов кожи, и почти везде третья степень – просто жуть. Огонь уничтожил все на своем пути: волосяные луковицы, потовые железы, жировые клетки и нервы. Руки обгорели практически до костей – это четвертая степень. Есть ожоги и второй степени, но они выглядят несерьезно по сравнению с остальной выжженной территорией. Да, они красные, припухлые и бросаются в глаза, однако затронут только верхний слой кожи.

Самое странное, что поначалу именно они чертовски сильно болят, в то время как ожоги гораздо хуже практически не ощущаются – нечем чувствовать, нервные окончания сожжены. Настоящей боли не чувствуешь, пока медсестры не начнут удалять обожженную кожу перед пересадкой.

Когда раны настолько глубоки, боль причиняет их излечение.

Я понимаю, что все смотрят на меня.

– Повторите, пожалуйста, что я должна сказать.

– Что-нибудь о себе. Решай сама, сколько и о чем, – говорит доктор Лейн.

Шею закололо, будто иголками. Все смотрят на меня и ждут подробностей возникновения моей лоскутной кожи.

– Меня зовут Ава. Я недавно переехала сюда из Юты. Учусь в школе «Перекресток».

Они ждут, но я молчу, и все взгляды устремляются на доктора Лейн. Первой тишину нарушает Розовая Зебра.

– Э-э… ты не собираешься рассказать нам о своих шрамах?

– Пайпер, я же просила тебя, – вмешивается доктор Лейн.

– Доктор Лейн, по-моему, она знает, что обожжена. – Розовая Зебра поворачивается ко мне и в насмешливом испуге прижимает руку к губам. – О боже, неужели я только что раскрыла твой секрет?

– Пайпер! Хватит! – обрывает ее доктор Лейн. – Следующие несколько месяцев вы все можете рассказывать о себе ровно столько, сколько захотите. Не существует правильных ответов и правильного количества информации.

Бросив пристальный взгляд на невинно улыбающуюся девушку в инвалидном кресле, доктор Лейн принимается рассказывать о том, что каждую неделю мы будем обсуждать новые возможности, придающие нам силы.

– Сегодня мы вкратце обсудим силу слов. Они имеют силу, потому что мы придаем им значение. Ненависть. Любовь. Надежда. Гнев. Давайте начнем со слов, которые описывают вас. Какое слово подходит вам больше всего?

Воцаряется неловкая тишина. Доктор Лейн обводит нас взглядом, однако молчит даже Болтушка без шрамов.

Доктор Лейн приятно удивлена, когда я поднимаю руку.

– Сегодня одна девушка назвала меня Фредди Крюгером.

– Ого, неслабо отожгла, – хихикает Пайпер.

Прищурившись, доктор Лейн смотрит на Пайпер, но обращается ко мне:

– Имена – тоже слова, но сегодня мы все же обсудим слова, которые используем для описания себя.

Она поворачивается к белой доске и пишет слово «жертва».

– Какие ощущения вызывает у вас это слово?

– Боль, – отвечает девушка без шрамов.

– Безнадежность, – добавляет парень.

Доктор Лейн пишет слово «выживший».

– А это?

– Надежда, – говорит парень.

– На этой неделе обращайте внимание на то, как говорите о себе. Используйте слова, которые придают вам сил, а не отнимают их.

Она пишет еще несколько слов, над которыми нужно подумать – «безобразный, искалеченный, обожженный, красивый, слабый, сильный, исцеление», – и раздает нам толстые блокноты в бело-серой обложке.

– Пишите в них все, о чем не хотите говорить вслух. Самое главное, что вы контролируете ситуацию. Вам не под силу изменить то, что произошло, но вы можете контролировать свои мысли. Ваша жизнь изменилась. Моя цель – помочь вам найти свою новую норму.

Предварительно рассказав об этикете групп поддержки, доктор Лейн разрешает нам подойти к столу с закусками. Она объясняет, что группа – это наше безопасное место и что важно рассказывать о своих травмах. Чушь, в общем.

У стола с закусками Пайпер подъезжает ко мне ближе.

– Это первая твоя группа?

Я качаю головой.

– Не-а, я просто ошиблась дверью. Думала, здесь кастинг моделей.

Пайпер смеется.

– Ох. Не дай бог Лейн услышит твои шутки. – Ее лицо принимает нарочито постное выражение. – Ведь терапия выживших при пожаре – дело серьезное.

– Понятно. Значит, ты уже не новичок? – интересуюсь я.

– Ага, я преданная поклонница групп поддержки. Родители себя не помнят от радости, считают, что у меня наметился прогресс.

Пайпер пытается взять чашку, но не дотягивается. Я передаю ей чашку, и когда наши пальцы соприкасаются, Пайпер даже не вздрагивает.

– Спасибо. Значит, тоже учишься в «Перекрестке»?

И вдруг я понимаю, что именно эту девушку имел в виду Гленн. Именно она, по мнению Коры, может стать моей лучшей подругой.

– Типа того. Сегодня был первый день.

– О боже, могу себе представить, как тебя приняли – с таким-то лицом. Трудно пришлось?

Вспоминаю взгляды, перешептывания, парня, швырнувшего в меня карандаш, – лицо у него было такое, словно он призрака увидел…

– Несладко.

– Точно, мы не слишком добры к аутсайдерам, – сунув в рот печенье, признается Пайпер. – Ты же видела талисман школы? Того ксенофобного Викинга, у которого проблемы с управлением гневом?

– Его трудно не заметить. Но я там долго не пробуду. Это нечто вроде пробной вылазки в реальную жизнь. Через две недели все смогут забыть о моем существовании.

Склонив голову набок, Пайпер насмешливо улыбается.

– Самое душещипательное признание из всех, что я слышала. – Она достает свой телефон – ярко-розовый, в тон полоскам на ее одежде. – Ну, раз уж я знаю о твоем существовании, скажи свой профиль.

– У меня его нет.

– Кем надо быть, чтобы не вести страничку в социальной сети?

– Не хочу быть Капитаном Очевидностью, но… – Я указываю на свое лицо. – Наверное, нужно быть человеком, которому фильтры не помогут.

Положив телефон на колени, Пайпер складывает руки на груди и обводит меня задумчивым взглядом.

– Беру назад свои слова. Самое душещипательное признание прозвучало только что.

– Эй, это же терапия, могу себе позволить.

– Туше, – улыбается Пайпер. – Что ж, Ава, пусть тебя и нет в социальных сетях, я рада, что ты почтила нас своим душещипательным присутствием.

Смяв салфетку в шарик, она подбрасывает ее в воздух и быстрым ударом руки отправляет в мусорную корзину.

– В яблочко! Ты после свободна?

– Для чего?

– Для потусоваться, – поясняет она с таким видом, словно мы уже договорились.

Я пристально смотрю ей в глаза, пытаясь разобраться.

– Доктор Лейн попросила тебя подружиться со мной?

Это было бы очень в стиле Комиссии. Кора и доктор Лейн вполне могли обсудить мое общественное положение и выбрать эту девушку с горящим взглядом, одетую в ярко-розовое компрессионное белье, для воздействия на меня.

Пайпер примирительно поднимает руки.

– Всегда настороже, да? Нет, она меня не просила, и я бы в любом случае не выполнила ее просьбу. Просто воспользовалась возможностью завести подружку по несчастью.

– Мне не нужны подруги. Я здесь всего на две недели.

– Неважно, на две недели или на четыре года, в старших классах не выжить одной.

Лучи вечернего солнца ложатся на пол перекошенными многоугольниками, подсвечивая яркую одежду Пайпер и золотистую подвеску в виде птички на ее шее. Мифическая птица феникс, возрождающаяся из пепла.

– Это точно не подстроенная благотворительная миссия? Потому что мне такое не нужно.

Пайпер кладет одну руку на сердце, а другую поднимает в приветствии вулканцев из «Звездного пути»: безымянный палец сдвинут к мизинцу, а средний к указательному.

– Честное скаутское!

Я вспоминаю сегодняшний день: девушек, нашедших меня в убежище за черным занавесом, толпу в коридоре, расступающуюся передо мной, как перед современным прокаженным Моисеем, парня, глазеющего на мой пересаженный палец…

Пожалуй, друг – не самая худшая идея Комиссии.

– Планов на вечер у меня нет.

Улыбаясь, Пайпер салютует мне чашкой с фруктовым пуншем.

– За новую нормальность! – Она чокается со мной. – Что бы это ни означало.

Глава 8

Узнав, что я пригласила в гости подругу, Кора чуть не умерла от счастья. Она набрасывается на меня с расспросами, пытаясь выяснить все буквально за несколько минут до появления Пайпер.

– Я хочу услышать все подробности, – заявляет Кора, хлопая по дивану.

Она надеется, что я усядусь рядом с ней и расскажу ей все о своей новой жизни. Однако я слишком устала за целый день притворства, что я сильнее, чем есть, и на разговор с Корой сил не осталось. Будь на ее месте моя мама – другое дело: тогда бы я плюхнулась рядом, вдохнула ее сладкий запах и рассказала все-все, а она бы гладила меня по голове. Сара, вероятно, сделала бы то же самое с Корой.

– Ну же, расскажи что-нибудь о школе или группе. Что угодно, – просит Кора.

– Все хорошо.

– Я весь день умирала от желания узнать, как у тебя дела.

– Ладно. Директор шутник, большинство учеников придурки, а я для них повод для насмешек.

Кора хмурится.

– Вряд ли там все поголовно придурки. Что насчет той девушки, которая скоро приедет? Она, кажется, в аварию попала?

– Ага.

– Она-то хорошая?

– Она странная.

– По-хорошему странная?

– По-странному странная.

Излучая раздражающе агрессивный оптимизм, Кора выжидательно смотрит на меня с дивана, и я отступаю в кухню.

– Значит, ты останешься в школе? – повысив голос, спрашивает Кора.

– Об этом говорить рано.

– А когда будет пора?

– Когда там не будет стремно.

Кора перехватывает меня на пути в мою комнату и осторожно обнимает. Когда она отстраняется, ее глаза блестят.

– Ты меня вдохновляешь, Ава. Ты выживаешь, снова и снова.

Стук в дверь. Пайпер. Я высвобождаюсь из объятий Коры.

– Мне все об этом твердят.

* * *

Гленн помогает Пайпер переехать через порог и замирает, оценивающе глядя на длинную лестницу, которая ведет на второй этаж, где находится моя комната.

Поерзав в кресле, Пайпер слабо улыбается.

– Не беспокойтесь, мне больше нравятся первые этажи.

Нахмурившись, Гленн качает головой.

– Я доставлю тебя наверх. – Он смотрит на лестницу, потом снова на Пайпер. – Ты не против, если я понесу тебя?

Пайпер кивает, и Гленн осторожно вынимает ее из кресла. Он несет Пайпер, держа ее под колени и под спину – совсем как меня после больницы, когда эта лестница казалась мне высотой с Эверест, – а подруга болтает в воздухе ярко-розовым гипсом.

Следом я затаскиваю инвалидное кресло, и в моей комнате Гленн сажает в него Пайпер.

– Ого, сколько Кенов и Барби! – восклицает Пайпер еще до того, как Гленн закрывает дверь в комнату. Куклы – огромная коллекция Сары – смотрят на нас из-за стеклянных дверей шкафа.

– Это куклы моей двоюродной сестры.

Пайпер пытается открыть дверцу, но та заперта.

– Почему она не хранит их в своей комнате?

– Это и есть ее комната. Точнее, была. Сара погибла при пожаре.

Оставив попытки открыть шкаф, Пайпер берет пуанты.

– Здесь все принадлежит ей?

Я смотрю на покрывало с ярко-желтыми маргаритками, на полку с фотографиями танцевальной труппы Сары, на коробку с пуантами.

– Многое. – Забрав у Пайпер пуанты, я кладу их на место. – Но это не проблема. Мои вещи все равно сгорели.

Пайпер указывает на горизонтальную полоску обоев с выцветшими бабочками.

– Ты бы хоть стены покрасила, что ли. А то живешь в комнате умершей девочки.

Я пожимаю плечами. Бо́льшую часть времени мне все равно, что я живу в импровизированном мавзолее. Моей-то комнаты уже нет, а в этой хранятся воспоминания, которые не забрал огонь. Кровать, на которой мы спали вдвоем, когда я оставалась ночевать. Стол, за которым Сара безуспешно пыталась научить меня правилам макияжа. Да те же самые обои с бабочками – под пурпурным крылом одной из них мы мелко-мелко написали свои инициалы.

– Это она? – Пайпер указывает на фотографию Сары в танцевальной юбке и с изящно поднятыми над головой руками.

– Да.

– Красивая.

На фотографии длинные белокурые волосы Сары струятся по ее точеной, как у матери, фигуре. Кузина принадлежала к той породе девушек, которых хочется ненавидеть за их красоту, но не получается – такие они милые. Мы различались, как Барби деревенская и Барби городская – так называл нас Гленн, но нас объединяла любовь к выступлениям. В детстве каждое лето я таскалась за Сарой в танцевальный лагерь, а она терпела ради меня театральный. Во время ее концертов я всегда сидела в первом ряду, а она не пропустила ни одной моей премьеры.

– Это ее или твой? – Пайпер указывает на большой, во всю стену, постер фильма «Лак для волос», который Кора купила на гаражной распродаже.

– Мой. Я раньше участвовала в мюзиклах, – говорю я небрежным тоном, словно мои родители не были заядлыми театралами и я не выросла на бродвейских шоу.

Это была другая жизнь, в которой внезапные танцы и счастливые финалы не только возможны, но и ожидаемы.

Но в какой-то момент наступает миг прозрения, и ты осознаешь, что жизнь – не мюзикл.

– А это ее или твой? – взяв с комода оплавленный колокольчик, спрашивает Пайпер.

Некогда блестящий, теперь он покрыт с одного бока черно-зеленым нагаром, но, по мнению Гленна, это единственное, что можно было забрать с «места происшествия». Я верю ему на слово – мне меньше всего хотелось видеть пепелище на месте бывшего дома.

– Моей мамы. Так что теперь мой.

Пайпер возвращает колокольчик на комод и берет фотографию, где я стою на сцене в съехавшем набок парике и розовом пиджаке в роли Риццо из «Бриолина»[1]. Мама обнимает меня, а отец показывает два поднятых вверх больших пальца, пародируя крутых парней в кожаных куртках из все того же «Бриолина».

– Твои родители тоже умерли? – Пайпер выжидательно смотрит на меня.

Я до сих пор не понимаю, каких слов ждут от меня люди. Что быть сиротой плохо? Что никто и никогда не любил меня так, как родители, – безгранично и безусловно? Что они оставили меня дрейфовать в одиночестве по морю жизни без якоря и без пристани?

– Не хочу об этом говорить, – положив подушку на скрещенные ноги, отвечаю я.

Пайпер возвращает фотографию к другим воспоминаниям, которые я стараюсь забыть.

– Ладно. Я, похоже, слишком прониклась настроем группы поддержки. Хочу предупредить, что у доктора Лейн есть способы разговорить тебя. – Она шевелит пальцами, как злой гений, и передразнивает психолога: – «Позволь нам помочь тебе, Ава. Дай нам исцелить тебя».

Пайпер берет со стола мою новую тетрадь для записей.

– Поверь, лучший способ пережить эти встречи – притвориться паинькой, говорить то, что от тебя ожидают, и выглядеть так, словно у тебя раз в несколько недель случается грандиозный прорыв. – Она кидает тетрадь мне. – И заполни ее чем-нибудь пафосным о своих ощущениях, иначе Лейн организует тебе индивидуальные сеансы.

– О чем писать-то?

– О чем угодно. Я пишу всякие списки и стихи, потому что так уходит больше листов, а Лейн к тому же считает, будто при помощи творчества я анализирую произошедшее.

– А что именно с тобой произошло?

– Пьяный водитель. Хотя я была пассажиром.

– Кто был за рулем?

– Кое-кто. – Пайпер берет еще одну фотографию и поворачивается ко мне. – Ты лежала в районной больнице? Я тоже!

На фотографии я запечатлена в день выписки из ожогового отделения в окружении Коры, Гленна, а также кучи медсестер и врачей.

– Палач Терри! – ахает Пайпер. – Этот парень натуральный садист.

На фотографии Терри – он, вообще-то, физиотерапевт – обнимает меня одной рукой. Он приносил ко мне в палату все свои средневековые пыточные устройства, чтобы после выписки я не выглядела как пластиковый человечек «Лего», которого неправильно собрали. Он привязывал мои руки ремнями к устройству, похожему на аэроплан, и растягивал меня, как таксидермист крылья фазана.

– Палач Терри, – с улыбкой повторяю я.

Пайпер кидает фотографию мне на колени.

– Ты здесь выглядишь счастливой.

На фотографии я широко улыбаюсь. Свобода после четырех с лишним месяцев заключения. Больше никаких перевязок в «бункере», где медсестры счищали мою омертвевшую кожу. Никаких криков в коридоре. Никаких детских передач по телевизору. Никаких насмешек и подначек. Я возвращалась домой.

Вот только дом оказался таким же незнакомым, как и мое лицо.

– Дурой была.

Я беру в руки обе фотографии – с родителями и с медиками, чья работа была поддерживать во мне жизнь.

– Ава-до-Пожара и Ава-после-Пожара. – Я гляжу на себя на сцене. – Я больше не знаю эту девушку.

Пайпер кивает.

– Вот ты едешь, вся такая влюбленная в жизнь, пересекаешь маленькую желтую линию на дороге, и – бац! – Пайпер хлопает в ладоши. – Прощайте, ноги.

– Или электрик еще до твоего появления на свет проложил в стене поврежденный провод, и шестнадцать лет спустя твоя жизнь сгорает.

Я ложусь на спину и бью рукой по ловцу снов, который повесила над кроватью несколько месяцев назад.

– Плохие сны? – Пайпер кивает на круглую паутину из нитей и перьев, предназначенную ловить мои кошмары.

– Ага.

– У меня тоже. Всякая чушь наподобие того, как я разбиваюсь на мотоцикле. Лейн говорит, это мой мозг преображает повреждения в знакомый контекст, и прочая психо-чушь в том же роде.

– Да, знаю о чем ты.

Я не рассказываю, что снова и снова вижу во сне огонь, ощущаю его жар, чувствую дым. Вижу, как мой отец бежит сквозь пламя.

Еще бывают сны, в которых я прыгаю на батуте с Сарой или помогаю маме сажать цветы. И никаких шрамов на лице, спекшихся пальцев и дыры на месте уха.

Не знаю даже, какие хуже. Проснувшись после кошмара о пожаре, я испытываю облегчение оттого, что огонь ненастоящий. Но когда я просыпаюсь после сна о жизни до пожара, кошмарно становится уже наяву.

Пайпер снимает крышку с коробки из-под обуви, доверху набитой открытками, берет верхнюю и читает: «Нас невероятно тронула твоя смелость, и мы желаем тебе скорейшего выздоровления».

– Можно? – она с хихиканьем заносит коробку над мусорной корзиной.

Я хватаю коробку прежде, чем она выпускает ее из рук.

– Кора считает, что они поднимают мне настроение.

– Поднимают настроение? – Пайпер фыркает. – Это мусор. Поначалу все тебя поддерживают, но где они, когда мама вытирает тебе задницу после туалета, потому что ты сама не можешь дотянуться?

Я ставлю коробку обратно на стол.

– Неужели еще не выпускают специальной открытки, поздравляющей с тем, что ты успешно вытер попку? – шучу я. – Это серьезное упущение с их стороны.

– Типа «Поздравляем вас с первым послеоперационным актом дефекации! Желаем, чтобы все выходило хорошо!». – Пайпер смеется.

– Или «Трансплантат прижился? Поздравляем вас с Новым годом без воспаления!».

– А как тебе такое? – Пайпер откидывается на спинку кресла и с серьезным лицом скрещивает руки на груди. – Открытка с Заком Эфроном, который пылко смотрит на тебя и говорит: «Детка, это компрессионное белье обнимет тебя так крепко, как никто другой».

– Такую я бы точно купила. Это хотя бы забавно.

– Ну! Это как сегодня, когда Лейн пыталась быть серьезной, а ты выпалила свой комментарий о Фредди Крюгере. Я чуть не померла со смеху. Кстати, кто тебя так назвал?

– Не знаю. Какая-то девушка в театральном зале. Кира или Кензи, как-то так.

Пайпер морщится.

– Кензи Кинг?

– Не знаю.

– Длинные черные волосы, а выражение лица такое кислое, будто вокруг чем-то неприятным пахнет?

Я пытаюсь вспомнить лицо той девушки. Я волновалась о том, что она меня увидит, вот и не разглядела ее толком.

– Может быть, и она…

– Неудивительно. Кензи хуже всех. Официально. Держись подальше от нее, чтобы тебя не забрызгало, когда она вдруг не сможет сдержать свои позывы.

– Жесть! – Я смеюсь.

– Кензи именно такая. Теперь, когда я знаю, кто тебя так назвал, мне это прозвище не кажется забавным.

Я снова бью ловца снов рукой-клешней, и он начинает крутиться.

– Как-то в очереди к кассе одна девочка истерически громко прошептала своей матери, что мое лицо похоже на оплавленные восковые карандаши. А я стояла всего в нескольких шагах от нее. Черт, я обгоревшая, а не тупая.

– Один старшеклассник назвал меня «Еда на колесах», потому что, как он сказал, я слегка поджарена, – со смешком признается Пайпер. – Надо отдать ему должное – его прозвище хотя бы имеет смысл. Ты не представляешь, как глупо порой меня называют.

– Я наверняка слышала в свой адрес и похуже. – Меня слегка задевает, что Пайпер полагает, будто может конкурировать со мной в этой сфере. Со мной, чье лицо провоцирует тысячи колкостей.

– Например?

– Даже и не знаю, вынесешь ты это или нет.

– Ладно, тогда начну я. Одно из первых прозвищ: Сбитая кошка. – Пайпер с ухмылкой откидывается на спинку кресла.

– Неплохо. А я начну, пожалуй, с Лицо-бекон.

– Полупарализованный зомби.

Поднявшись на колени, я выкрикиваю сквозь смех:

– Лицо со шрамом!

Пайпер аж повизгивает от хохота и чуть не выпадает из кресла, когда наклоняется вперед и кричит очередное прозвище:

– Змеиная кожа!

– Жареный краб!

– Хрустяшка!

– Рот-мутант!

– Пятачок! – Пайпер прикрывает рот ладонью, осознав, что произнесла не свое прозвище, а просто обозвала меня.

Мы обе заливисто смеемся, я падаю на кровать, держась за живот, а Пайпер сгибается пополам.

– Девочки! – В комнату врывается Кора.

Пайпер прикусывает губу, пытаясь не смеяться.

Кора переводит взгляд с меня на Пайпер, чье лицо покраснело от смеха.

– Хватит.

После ее ухода мы еще какое-то время хихикаем. Затем Пайпер подъезжает к кровати, выбирается из кресла и ложится рядом со мной.

– Ну, и кто выиграл? – спрашивает она.

– По-моему, мы обе проиграли.

– Прозвища меня не волнуют. Кто обзывается, и все такое. По-настоящему оскорбительно вот это, – указав на коробку с открытками, она кладет руку на грудь и высоким голоском пищит: – «Образец для подражания! Твоя история такая трогательная! Ты вдохновляешь меня жить на полную катушку!» Прекрасно, блин. Круто, что моя личная трагедия способна помочь вам разобраться с мелкими неприятностями.

– А меня еще слово «чудо» бесит, будто в том, что я выжила, есть какой-то высший смысл, – добавляю я. – Отец вытолкнул меня из окна. Я выжила. Он умер. Это не чудо, а земное притяжение.

– Люди делают только хуже, – тихо говорит Пайпер.

– Точно.

– Кроме тебя. Тебя терпеть можно.

– Слушай, тебе точно нужно придумывать подписи для открыток.

– Нет, правда, после общения с тобой не хочется сделать лоботомию, а это уже что-то! – смеется Пайпер.

Ее полосатая рука касается моего компрессионного белья, и Пайпер даже не вздрагивает. А ведь она не медсестра, не тетя или психолог, которые обязаны быть со мной рядом.

– Ты ведь понимаешь, о чем я? Это трудно передать словами, – говорит она.

– Так не говори. Слова переоценивают.

Лежа бок о бок, мы наблюдаем, как покачивается над нашими головами ловец снов. Впервые за долгое время я смотрю в лицо кошмара не в одиночестве.

Ава Ли

Журнал терапии

26 февраля

Слова, которые я ненавижу (в порядке усиления отвращения):

Мерзость

Подгоревшая

Клешнерукая

Пингвин

Лицо со шрамом

Лицо-пицца

Зомби

Хорошо прожаренная

Хрустяшка

Фредди Крюгер

Смелая

Пример для подражания

Чудо

Счастливица

Выжившая

Выжившая

Выжившая

Как назвать того, кто не хотел выжить?

Кто порой жалеет, что выжил?

Глава 9

Путь в школьную столовую – это дорога на эшафот.

На следующий день в обеденную перемену я оглядываю толпу учеников в поисках Пайпер, твердо намереваясь не заходить туда в одиночку. Сама бы я об этом не подумала, но после первого урока Пайпер написала мне сообщение:

Уже решила, где будешь обедать?

Еще нет.

Тогда жди меня у торговых автоматов.

Я подумаю.

Не изображай из себя героя.

Мимо проходят знакомые армейские ботинки, вчера невольно разделившие со мной обед. Я подумываю о том, чтобы снова укрыться в анонимности кулис, когда приходит очередное сообщение от Пайпер:

Ты идешь или нет? Никто не выживет тут в одиночку.

Раздумывая, идти в столовую или нет, я вдруг замечаю на двери туалета афишу с рекламой весеннего мюзикла. В прежней жизни я ходила на прослушивание с друзьями, была частью компании. А теперь я одиночка.

Может, Пайпер права – чтобы прожить здесь две недели нужно найти свое место, хоть какое-то.

В столовой шумно, пахнет жареным картофелем и потом.

Я распахиваю дверь, и руки начинают зудеть.

Сидящие за ближайшим столом девушки одновременно поворачиваются ко мне. Я делаю вид, что не замечаю, как они тут же склоняются к телефонам и начинают судорожно переписываться.

Зуд усиливается, и я чешу руку. Где же Пайпер? Наверное, я выгляжу растерянной или заторможенной, подтверждая всеобщую уверенность, что мой рассудок пострадал не меньше, чем тело. Шум усиливается, и я жалею, что нельзя надеть наушники. Я уже готова развернуться и бежать прочь, в укромный уголок за сценой.

– Ава!

Никогда еще я не испытывала такого облегчения при звуках своего имени. Пайпер машет мне из-за столика в дальнем углу. Наконец-то я разглядела ярко-розовые полосы ее компрессионной одежды среди толпы.

– Добро пожаловать на Остров бракованных игрушек! – говорит Пайпер, когда я подхожу к ней.

Остальные ученики за этим столом ничуть не разделяют ее энтузиазма. Вскользь глянув на меня, они возвращаются к еде.

Парень возится с кларнетом, протирая его трость рубашкой, прежде чем сунуть обратно в мундштук. Одна девушка сосредоточенно смотрит в учебник математики, а другая жует сэндвич, не отрывая взгляда от телефона.

Пайпер хлопает по стулу рядом с собой.

– Вообще-то я знать не знаю, чем эта троица занимается после уроков, – шепчет она. – Но моя банда вроде как распалась недавно, а, как я уже говорила, в одиночку не выживешь.

И хотя я ощущаю направленные на меня взгляды, есть за столом гораздо приятней, чем прятаться за сценой. За болтовней Пайпер о терапии и об учениках и учителях, которых стоит избегать, я даже не замечаю, как обед подходит к концу.

К нашему столику приближается какой-то парень, и только когда он показывает мне поднятый вверх большой палец, я понимаю, что это вчерашний надоеда, не имеющий понятия о личном пространстве и неспособный воспринимать всерьез мои безмолвные намеки не лезть.

Во внезапном приступе гиперактивности я дважды меняю положение рук и наконец опираюсь на ручку инвалидного кресла Пайпер, пытаясь вести себя непринужденно. Кровь приливает к лицу, и я даже рада, что оно больше не может покраснеть.

– Девушка с рукой из космической эры! – перекрывая гам столовой, вопит парень. – Значит, нам не удалось напугать тебя?

Он усаживается между Пайпер и мной. Я туже натягиваю бандану, как никогда остро ощущая отсутствие уха.

– Ну, вы были близки.

– Она умеет говорить! – восклицает парень.

– Вы знакомы? – Не переставая жевать, Пайпер удивленно поднимает брови.

– Мы сидели рядом на естествознании, но нас друг другу не представили, – говорит парень.

Пайпер принимается рыться в своем пакете с едой и между делом знакомит нас.

– Асад, это Ава. Ава, это Асад.

Парень так крепко стискивает мою ладонь, что я вздрагиваю. Встав со стула, он изящно взмахивает рукой и кланяется. Прямо здесь, в столовой! Длинные темные волосы падают ему на лицо, но даже сквозь них я вижу его улыбку с ямочками на щеках.

– Асад Ибрагим, к вашим услугам.

Пайпер закатывает глаза.

– Не обращай на него внимания. Он считает, что весь мир – театр.

– А мы – актеры, – лучезарно улыбаясь, заявляет Асад.

Просто невозможно не улыбнуться ему в ответ, но это получается у меня так же плохо, как и попытки вести себя естественно. Я снова проверяю, что бандана прикрывает дырку на месте левого уха.

– Шекспир в школьном буфете? Смело, – говорю я.

Пайпер заливисто смеется.

– Правда, он похож на противного старикашку в теле пубертатного подростка? Худший представитель обоих возрастов.

– Я не стану извиняться за свое знание классики. – Ухмыляется Асад в ответ на фразу Пайпер. – Уж простите, что я считаю, будто в мире есть более интересные вещи, чем сериалы наподобие «Настоящих домохозяек Атланты».

– Я такое не смотрю, – заявляет Пайпер, швыряя в Асада скомканный пакет из-под обеда. – Я смотрю «Настоящие домохозяйки Нью-Джерси». Кроме того, я видела несколько болливудских фильмов, а вот твой вкус под вопросом.

Асад бросает бумажный шарик обратно в Пайпер.

– Уж если ты перешла на расистские шуточки, то пусть они будут хотя бы фактически верными. Моя семья из Пакистана, а не из Индии.

– Да это же одно и то же, – отвечает Пайпер.

– Вообще-то нет. Но я прощаю твое невежество, поскольку сериал «Настоящие домохозяйки Лахора»[2] еще не сняли. – Асад кланяется Пайпер. – И принимаю твои смиренные извинения.

– Паяц. – Пайпер качает головой.

– Кстати, об этом я и собирался с тобой поговорить, – заявляет Асад.

Мне становится немного грустно. Ну разумеется, он пришел сюда ради Пайпер.

– Ходят тревожные слухи, что ты не идешь на прослушивание.

– Это не слухи, друг мой. Это правда.

Уголки его губ опускаются вместе с плечами.

– И ты вот так просто бросишь нас? Ты знаешь, что значит слово «верность»?

Пайпер резко откатывается назад на кресле, разворачиваясь к Асаду.

– Хороший вопрос, – говорит она, закидывая в рот дольку мандарина. – Скажи, если найдешь хоть кого-то в той группе, знающего значение этого слова. Все, мне пора. Пока!

Асад пытается возразить, но Пайпер не слушает.

– Пока!

– Ладно, ладно. – Примирительно выставив руки ладонями вперед, Асад медленно отступает. И вдруг кланяется мне: – Ава, приятно, что у твоего лица теперь появилось имя.

И вновь я не могу понять, насмехается он или просто не умеет общаться иначе.

Звенит звонок, и Асад растворяется в толпе учеников, устремившихся к дверям.

– Придурок, – бурчит Пайпер.

– А по-моему, он милый.

– Это школа. Милый – смертельный приговор для старшеклассника.

Пайпер в упор смотрит на девушку, которая стоит у мусорной корзины и глазеет на меня.

– Тебе чем-то помочь? – спрашивает Пайпер.

Девушка быстро мотает головой и выбегает за дверь, так и держа в руках поднос с остатками обеда. Несколько человек вокруг хихикают. У меня к лицу снова приливает кровь, а шея начинает зудеть.

– Да уж, так мы никогда не сольемся с пейзажем, – вздыхаю я.

Откатившись назад, Пайпер останавливается и насмешливо смотрит на меня.

– А кто сказал, что мы собираемся с чем-то сливаться?

Глава 10

Следующие две недели мы с Пайпер везде вместе. Поначалу мне казалось, что две обожженные девушки – одна в инвалидном кресле и в неоново-полосатой одежде, а другая без волос, уха и руки – привлекают вдвое больше внимания, но на самом деле на нас смотрят меньше. Может, они просто привыкли к Пайпер?

Или Обгоревшая тоже успела всем примелькаться, и вскоре какая-нибудь другая «белая ворона» попадет на первую строчку хит-парада всеобщего внимания. И тогда они и вовсе перестанут замечать меня.

А может, причина в беспощадной прямолинейности Пайпер.

Когда на второй, и последней, неделе моей учебы какой-то тощий парень беззастенчиво тычет в меня пальцем, Пайпер проезжается креслом прямо по его ногам.

– Хочешь фоточку для своей коллекции порно? – заложив руку за голову, точно пин-ап девушка из календаря, спрашивает она.

Парень тут же исчезает в толпе.

Как бы там ни было, но рядом с Пайпер коридоры «Перекрестка» становятся не столь страшными, и я вливаюсь в привычный ритм школы: чтение, учебники, долгие уроки, прерываемые короткими всплесками коридорного хаоса… Я с легкостью справляюсь с домашними заданиями, и две недели проходят неожиданно быстро.

В субботу утром, на следующий день после окончания официального периода «реинтеграции», Пайпер подъезжает к моему крыльцу с банкой краски в одной руке и мобильным телефоном в другой.

– Я приехала, чтобы покрасить твою комнату. В смысле, стены. – Она кидает мне телефон. – И еще я сделала для тебя плейлист.

Я читаю название альбома.

– «Огненная смесь»?

– Ага. Лучшие зажигательные песни.

Я подталкиваю ее кресло к первой ступеньке лестницы, а Пайпер делает звук на телефоне громче. Раздается пронзительный голос Алиши Киз, исполняющей Girl on Fire[3].

– Серьезно? Вот эту песню ты для меня выбрала?

– Подобное лечат подобным, разве нет? – взяв малярную кисточку словно микрофон, Пайпер принимается подпевать: – «Эта девушка в огне-е-е!»

Она тянет последнюю ноту, пока ее лицо не становится красным, потом кланяется, а я несколько раз хлопаю в ладоши. Когда начинает играть песня Билли Джоэла из далеких восьмидесятых We Didn’t Start the Fire[4], Пайпер убавляет громкость.

– Эту, наверное, можно удалить.

Она достает из рюкзака два валика и берет банку ярко-розовой, в тон ее компрессионной одежде, краски.

– Вперед.

– Сначала я должна спросить разрешения у Коры и Гленна.

– Это же твоя комната?

– Ну да. Но спросить все равно нужно.

Гленн поднимает Пайпер в мою спальню, и я демонстрирую им с Корой краску. У Коры дрожит нижняя губа, и я чуть было не отказываюсь от затеи Пайпер. Гленн прислоняется к дверному косяку, а Кора – к нему. Рядом с мощным, как лесоруб, мужем, она выглядит маленькой, точно куклы Сары. Кажется, мыслями она где-то далеко; ее рука касается стены.

– Яйцо малиновки – так называется этот оттенок голубого. Сара просмотрела чуть ли не сотню образцов краски, прежде чем выбрала его.

Я поглаживаю бордюр с бабочками – декорацию к нашим с Сарой играм и танцам. Мне хочется сохранить их в таком виде навсегда. И вместе с тем – содрать к чертям, однако я гоню эти мысли.

– Нам не обязательно перекрашивать их. Мне нравится голубой, – говорю я.

– Нет-нет, теперь это твоя комната. – Кора улыбается, но как-то неуверенно. – Нужно было давно это сделать.

Кора берет коробку с пуантами, но не может скрыть потрясение, когда Пайпер оставляет на стене первую яркую полосу краски.

– Розовый? – удивляется Кора, переводя взгляд с краски на Гленна с таким видом, словно вот-вот отменит свое разрешение.

– Мне он нравится, – быстро говорю я, впрочем, не до конца в это веря.

Ярко-розовая краска вызывающая и вряд ли оказалась бы в первой десятке моих предпочтений, но это другой цвет, что хорошо уже само по себе.

Кора явно хочет что-то сказать, но осекается и уходит, прижав к груди пуанты Сары. Дверь в ее комнату тихо захлопывается.

Гленн приносит из гаража старые одеяла и брезент и набрасывает их на ковер и мебель, а мы с Пайпер снимаем со стен афиши. Затем Гленн показывает мне, как содрать полоску бабочек при помощи шпателя, и просит нас с Пайпер красить стены не выше собственного роста – не хочет, чтобы я лезла на стремянку.

Пайпер перекачивает свою «Огненную смесь» на мой телефон, и мы чуть ли не целый час красим стены под звуки песен об огне – начиная с Set Fire to the Rain[5] в исполнении Адель и заканчивая Great Balls of Fire[6] Джерри Ли Льюиса. Когда звучит какой-то длинный проигрыш на синтезаторе, Пайпер перестает красить и начинает подпевать – что-то о девушке, которая летает, превратив свои шрамы в крылья.

– Что это за песня?! – я стараюсь перекричать ее пение.

– Phoenix in a Flame[7] группы «Аттикус». Теперь это мой гимн, я даже установила его в качестве звонка на телефоне.

Пайпер продолжает петь, а я пытаюсь действующей рукой поддеть шпателем бордюр с бабочками. Левой рукой с пересаженным пальцем я могу только немного помогать себе, даже после месяцев физиотерапии у Палача Терри она слишком слаба, чтобы хватать и тянуть одновременно.

Песня заканчивается, и Пайпер снова берется за дело. У нее свои трудности – дотянуться до стены, не врезавшись в нее креслом. Наконец Пайпер сдается и садится прямо на пол, переползая в нужную сторону по брезенту.

– В понедельник у тебя будет великий праздник, да? Возвращение к пижаме и темной пещере без солнца и свежего воздуха, – говорит Пайпер.

– Ну, все не так трагично.

Мне наконец-то удается подцепить полосу обоев и оттянуть ее от стены. Она рвется посредине, распоров бабочек пополам.

Пайпер размазывает краску в одном из углов.

– Ну да, если тебя устраивает быть неудачницей. Но признайся, неужели в школе так плохо?

Я перевожу взгляд на Пайпер, одновременно отдирая от стены очередную бабочку, пытаясь при этом сохранить хотя бы одну из них целой.

– В первый день учебы я обедала в одиночестве, спрятавшись за сценой.

– Жесть! – Пайпер втягивает воздух сквозь стиснутые зубы.

– О чем и речь. Гораздо проще жить без постоянных напоминаний о том, что́ ты такое.

– Кто ты такая, – поправляет меня Пайпер.

– Неважно.

Забравшись обратно в кресло, Пайпер принимается отковыривать остатки обоев ногтями.

– Тогда ради чего вообще все это было?

Я быстро оглядываюсь, убеждаясь, что никто нас не подслушивает.

– Из чувства вины, наверное. Кора из кожи вон лезет, чтобы сделать из меня обычного подростка. Может она и комнату разрешила перекрасить лишь потому, что когда-то прочла статью типа «Оформите по-новому свой путь к исцелению».

– Ладно, экспресс-опрос. В последние две недели тебе приходилось бороться с ненавистью к себе и ощущением, что ты не соответствуешь принятым нормам?

– Да.

– Тебе казалось, что все в школе говорят о тебе и глазеют на тебя?

– Да.

– Ты сравнивала себя с другими не в свою пользу?

– Да.

Пайпер воздевает над головой руки, разбрызгивая розовую краску с зажатой в кулаке кисти.

– Поздравляю, ты обычный подросток!

Я закатываю глаза и ловлю свое отражение в дверце шкафчика Сары. Его покрытие искажает мою внешность еще сильнее, чем стекло.

– Ты прекрасно знаешь, что это не одно и то же.

Пайпер откатывается назад, чтобы оценить наши художества.

– Какой же кошмар получился!

Высохшая краска уже не такая убийственно яркая, но общий эффект словно сумасбродный пасхальный заяц не смог выбрать между ярко-розовым и голубым «яйцом малиновки».

Я спрашиваю Гленна, не хочет ли Кора посмотреть на результат, но та уже легла спать. Кусок обоев с бабочками я прячу в ящик стола. На память.

Гленн перенес Пайпер вниз, и мы жарим на улице попкорн и проветриваем дом от запаха краски. Пайпер подъезжает к краю батута, установленного вровень с газоном, и наклоняется к его черной поверхности. Я ложусь на батут, всем телом ощущая привычные колебания. Впервые я лежу здесь, а Сары нет рядом. Летом солнце светило нам в лица. Зимой мы делали снежных ангелов. Обменивались тайнами, строили планы.

Интересно, что, когда хранитель твоих секретов уходит, все ваши мечты и разговоры тоже исчезают.

Я загораживаю рукой свет от дома и смотрю в небо в поисках Полярной звезды и ковша Большой Медведицы. Точно так же мы делали с Сарой.

– В средней школе я узнала, что звезды, которые мы видим, уже мертвы, – жуя попкорн, говорит Пайпер. – До жути печально.

Мы с отцом смотрели на звезды, сидя на заднем дворе нашего дома. В нашей глуши они светили ярче.

– Скорее, мы видим звезды такими, какими они когда-то были, – говорю я. – Например, если звезда находится от нас на расстоянии в тысячу световых лет, то мы видим свет вековой давности.

– Получается, мы видим прошлое?

– Вроде того. Мой отец говорил, что прошлое вокруг нас. Еще он любил рассказывать, что звезды – отверстия в небе, сквозь которые на нас смотрят дорогие нам люди.

Пайпер чуть не подавилась попкорном.

– Прямо как Король Лев.

Я смеюсь, и мое дыхание облачком поднимается ввысь. Мы с Пайпер смотрим в небо, и батут мягко покачивается под нами. Вечерний воздух свеж, но я почти не ощущаю его сквозь свою вторую кожу.

Пайпер приподнимается, опираясь на локоть.

– А что, если он прав? Вдруг твои родители и впрямь наблюдают за тобой сверху?

Я смотрю в черную пустоту между звезд.

– Это вряд ли.

Пайпер толкает меня в плечо.

– Тогда останься в школе. Заканчивай изображать уединение Квазимодо и дай нормальной жизни шанс.

– Ни за что. Я уже потратила две недели на «Перекресток» и теперь свободна.

Я отбыла свой срок, зачем продлять его? Пайпер смотрит на меня с надеждой, и я на миг жалею, что с понедельника ей придется в одиночестве ездить по коридорам школы.

– Не волнуйся, ты и без меня справишься, – говорю я.

– Это само собой. – Пайпер фыркает. – Я же о тебе забочусь. Две недели назад ты показала мне фотку девушки в поистине отвратительном парике Риццо, по которой явно скучаешь. Сомневаюсь, что ты найдешь ее, хороня себя заживо в комнате умершей кузины, делая вид, что ты тоже погибла в том пожаре.

– Но ведь так и есть. Прежняя я исчезла.

Пайпер садится, ее глаза едва видны в темноте.

– Так давай найдем ее! – Она достает из заднего кармана джинсов какой-то листок и кладет его между нами. – Прослушивание в пятницу.

– Клубы школы «Перекресток», – читаю я вслух.

Слова «Весенний мюзикл» обведены черным маркером.

– Издеваешься?

– Выслушай меня, – Пайпер говорит быстро и взволнованно. – Первый шаг – сделать то, что ты делала раньше. Возродить эту часть себя.

Я представляю себя до пожара, стоящую на сцене моей прежней школы. Мама фотографирует на телефон, а папа громко аплодирует, а потом пронзительно свистит, сунув в рот два пальца. Но сцена теперь в одном списке с пением, прическами, купальниками, косметикой – во все растущем «Списке вещей, исчезнувших в огне».

– Это лицо не годится для света прожекторов, им только детей пугать.

Пайпер смеется.

– Да уж, твое лицо идеально подходит для радио.

– Мое лицо подходит для проживания под землей. Такой клуб есть?

Пайпер со вздохом тычет пальцем в середину листа.

– Вот! «Антисоциальный кружок»: мы обедаем за кулисами, ищем способы исчезнуть и надеемся однажды полностью слиться с пейзажем.

– Запиши меня!

– Погоди-ка… А ты же уже руководитель этого кружка!

Я бросаю в нее попкорном. Поймав несколько штучек, Пайпер сует их в рот.

– А ты? – спрашиваю я.

– А что я?

– Почему ты больше не играешь в спектаклях? Я слышала, как Асад тебя про это спрашивал.

Пайпер пожимает плечами.

– Ну… Я дружила с некоторыми девочками из театральной студии, но потом с ними случилась звездная болезнь, а я этого не выношу.

– А я, значит, вынесу?

– Ты новенькая, у них нет причин ненавидеть тебя.

Я ложусь обратно на батут и смотрю в ночное небо. Дыхание вырывается облачками. Я думаю об отце, который говорил мне, восьмилетке, что моя жизнь безгранична, как галактики. «Стреляй в самые высокие звезды, Ава, и ты обязательно попадешь в какую-нибудь из них. Но сначала нужно выстрелить».

Что бы он сказал сейчас, увидев, как я прячусь в спальне и смотрю на афиши, не думая никуда стрелять? Пусть мое двухнедельное испытание фактически закончено, он посоветовал бы мне вернуться на сцену.

Сказал бы стрелять.

Батут качается под нами, когда я резко сажусь и выхватываю у Пайпер листок.

– Если я останусь в школе…

Пайпер торжествующе вскидывает руки.

– Если останусь, то лишь при одном условии: ты тоже пойдешь на прослушивание.

Скривившись, Пайпер опускает руки.

– Театр? Ни за что!

– Тогда выбирай что-то еще. Что ты любила делать до аварии?

– Играть в волейбол. Но сейчас мне это недоступно. – Пайпер кивает на кресло-каталку.

– И не надейся, если я – с моим лицом – иду в театральный кружок, то ты найдешь способ вернуться на поле со своими ногами.

Прищурившись, Пайпер переводит взгляд с меня на кресло.

– И тогда ты останешься? – уточняет она.

– Останусь.

Лучезарно улыбаясь, Пайпер крепко жмет мне руку.

– Договорились!

9 марта

Я мало что помню.

Только жар.

И дым.

Везде.

Он поедает меня.

И вдруг исчезает.

Но не отступает.

А перемещается.

Внутрь меня.

Каждый выдох

обжигающе горяч.

Я пытаюсь кричать.

Но голоса нет,

лишь боль.

Я проглотила огонь.

Падаю на спину.

Я помню запах.

Себя.

Горящей.

Рассудок кричит:

«Беги!»

Но тело не слушается.

Лишь руки слабо двигаются.

Воздух словно превратился в бетон.

Где моя рука?

Лишь

лоскуты кожи

и кости

на месте пальцев.

Что со мной?

Боль.

Накатывает.

Пока

не остается ничего,

кроме боли.

«Останься со мной»

Голос.

Лицо.

Соседка

качает мое тело

туда

и

сюда

Тянет

Тянет

Тянет

Она

Сбивает огонь

С меня.

Ее губы говорят:

«С тобой все будет в порядке».

В ее глазах совсем иное.

Темнота

Смыкается вокруг

Словно телескоп.

Тихо.

Спокойно.

«Держись!» говорит она.

За что?

За боль?

жар?

панику?

Темнота манит.

Я хочу избавиться

от

боли

жара

паники.

«Держись! Ради родителей».

Мама.

Папа.

Они хотят,

чтобы я

жила.

Я открываю глаза.

Сквозь темноту

светят звезды.

Не тронутые

дымом

и

болью.

Я тянусь

к звездам.

Сирены.

Топот.

Крики.

Издалека

тонкие лучи

привязывают меня

к земле.

Руки на моей спине.

Меня поднимают.

Нет.

Нет.

Нет.

Не забирайте свет.

Оставьте меня

здесь.

Звезды

смогут удержать меня

в целости.

Глава 11

Наш план прост: я напрошусь на маленькую, незаметную роль в весеннем мюзикле – дерева или иного прославленного сценического реквизита, а Пайпер выяснит, позволит ли ей тренер подавать игрокам воду или делать что-нибудь еще, доступное человеку в инвалидном кресле. Ничего особенного, но Кора так расчувствовалась, словно я выиграла «Оскар», а Пайпер поедет на Олимпийские игры.

– Просто не верится, – говорит она сквозь слезы, когда воскресным вечером я сообщаю ей, что останусь в школе еще по меньшей мере на неделю. – Это чудо какое-то.

– Чудес не бывает, – возражаю я, кладя в сумку учебник по математике. – Это все Пайпер.

* * *

В пятницу, как только звенит последний звонок с уроков, школа «Перекресток» из обычного учебного заведения превращается в мир клубов и кружков. По пути на театральное прослушивание я оставляю Пайпер у раздевалок, дожидаться тренера.

Я протискиваю ее кресло через толпу одетых в форму спортсменов, пьющих протеиновые коктейли и брызгающих освежителем воздуха на защитную экипировку, хотя ничто не сможет перебить подростковый пот.

– Ни пуха ни пера! – кричит Пайпер, перекрывая гам.

Босые девушка и парень направляются к театральному залу, держась за руки и перепрыгивая через валяющиеся на полу пробные полосы «Глашатая Перекрестка».

Чем ближе конец коридора, тем слышнее становятся звуки настраиваемых инструментов оркестра.

У каждого есть свое место в этой жизни после уроков.

Проскользнув через боковую дверь, я сажусь в первое попавшееся бархатное кресло. Кое-кто из учеников тоже устроился в креслах, но большинство разбрелись по залу: напевают известные мелодии, сидят на сцене, болтая ногами, или громко разговаривают в проходах.

Я тоже была такой, как они, – наркоманом, зависящем от адреналина выступлений. Волнение перед премьерой, энергия театра, пробегающая сквозь меня. Свет в лицо. Темнота, скрывающая зрителей. Я знала, что в зале сидят мои родители: мама проклинает телефон, в котором не хватает места для записи спектакля, а папа невольно произносит текст роли вместе со мной.

Сцена была моим вторым домом. Там я чувствовала себя в безопасности. Живой. Уверенной.

По сцене бежит босая девушка. Та самая, которая обозвала меня Фредди Крюгером. Пайпер права – выражение лица у нее и в самом деле приметное.

Она делает несколько прыжков (до грациозности Сары ей, конечно, далеко) и кланяется парню, который шутливо ей аплодирует. Девушка треплет его волосы и вдруг ловит мой взгляд. Я не успеваю отвернуться, а она принимается шептаться с парнем, тот оборачивается ко мне.

Новость о моем появлении разлетается по залу – судя по тому, как все начинают крутить головами.

«Тревога! Тревога! Критическая ситуация! В нашем театре – Обгоревшая!»

Я вжимаюсь в бархатное кресло, пытаясь подавить чувство, которое никогда еще не испытывала в святая святых – театре. Страх.

Как я смогу подняться на сцену, если даже сейчас у меня от паники по коже бегут мурашки?

Похоже, пожар уничтожил оба моих дома.

Все кресла заполнились – кроме тех, что рядом со мной. Крепче прижав к себе сумку, я достаю наушники и уже собираюсь их надеть, как ко мне подходит парень с темными глазами и смуглой кожей.

– Тебя ведь Асад зовут?

Он указывает на коридор.

– Там я просто Асад. А здесь я Асад Ибрагим, непревзойденный осветитель сцены! – Он пафосно вскидывает руки, случайно задевая меня за предплечье. Но, как ни странно, не отшатывается в ужасе. – А ты что здесь делаешь? На прослушивание пришла или наниматься в рабочие сцены?

Мы с Пайпер решили, что я попытаюсь получить роль, а вот о втором варианте даже не подумали. А ведь это тоже считается.

– Второе, – решительно отвечаю я и кладу наушники обратно в сумку. – Конечно же, в рабочие сцены.

– Круто. Я тоже. – Он указывает на маленькую, размером с будку, комнатушку с огромными круглыми прожекторами, направленными на сцену. – Я управляю светом, так что обычно сижу там.

Он обводит взглядом зал, и его улыбка на миг меркнет.

– Значит, Пайпер все-таки не пришла? Вы с ней разве не срослись как сиамские близнецы?

– Театр ее больше не интересует.

– Вот облом. Она единственная среди этих примадонн знала мое имя. А большинство из них, наверное, считают, что меня зовут «Больше света!».

Я невольно смеюсь, и Асада это явно воодушевляет.

– А, так ты все-таки умеешь улыбаться! – торжествующе восклицает он. – Ладно, из какого мюзикла строчка: «Ты одет не полностью, если на тебе нет улыбки»?

– «Энни»[8].

Широко улыбаясь, Асад садится в кресло рядом со мной.

– Впечатляет. Среди школьников мое знание бродвейских цитат обычно остается незамеченным – и чаще всего неоцененным. Нам здесь нужно больше таких, как ты.

Я сильнее вжимаюсь в кресло.

– Как я?

Асад продолжает беззаботно болтать, будто не понимая, что я мучительно жду от него объяснений.

– Людей, которые по-настоящему ценят театр.

Осознав, что речь идет не о моей внешности, я расслабляюсь и шучу:

– Ну, иногда надоедает смотреть «Настоящих домохозяек».

Асад улыбается.

– Я рад, что ты пришла, Ава.

Я перевожу взгляд на пустые сидения рядом со мной.

– Кроме тебя это никого не радует. Только ты и Пайпер разговариваете со мной.

– Да у тебя на лбу написано: «Не говорите со мной». Даже в коридоре, рядом с Пайпер, ты всегда смотришь в пол.

Осознав, что и сейчас смотрю на свои туфли, я заставляю себя поднять взгляд на Асада. И вижу в его потрясающих, почти черных глазах свое отражение.

– Ничего подобного.

Он улыбается.

– А помнишь, как я пытался пообщаться в твой первый день в школе?

– Ну да.

– Ты совсем не обращала на меня внимания.

– Я решила, что ты просто вежливый и говоришь с пострадавшей при пожаре новенькой из жалости.

Асад закатывает глаза.

– Именно. Я был вежливый, а ты отшила меня.

Бестолковое любопытство – так я охарактеризовала его поведение. Я чувствую, как внутри меня что-то переворачивается, и понимаю, что с Асадом одним определением, нацарапанным в углу страницы, не обойтись.

– Я это к тому, что, может, тебе стоит время от времени поднимать взгляд от пола, – говорит Асад, – а то подумают, будто ты что-то потеряла.

Я запинаюсь, пытаясь подобрать слова. Не улыбайся Асад так открыто и обезоруживающе, я бы сочла его полным придурком – он говорит, что это я виновата в том, что у меня только один друг во всей школе.

Может, я бы даже обиделась, если б его улыбка не заставила меня почувствовать, что этот болтун вполне может стать моим вторым другом.

Босой долговязый парень в черном выходит на сцену и хлопает в ладоши, призывая будущих актеров и актрис занять свои места. Асад задумчиво опирается подбородком на ладонь, словно вот-вот произнесет монолог, достойный Гамлета.

– Если вы пришли сюда без интереса, а только потому, что школа заставляет вас что-то выбрать, или если вы думаете, что упоминание театрального кружка поможет вам при поступлении в колледж, то вы ошиблись. Здесь нет места самозванцам.

Парень делает паузу, оглядывая толпу, его манеры и внушительный рост эффектно работают на сцене. Судя по ухоженной бородке клинышком и короткому хвостику черных волос, он не раз прочел пособие «Как одеваться подобно режиссеру с Бродвея», а на стене его спальни висит фото Лина-Мануэля Миранды[9], на которого он явно старается походить.

– Во имя бессмертных слов Полония «Будь верен сам себе», выбирайте: вы с нами или нет?

Повисшую тишину нарушает шорох, привлекающий к себе всеобщее внимание: какой-то мальчишка собирает свои вещи и выбегает за дверь, провожаемый каждой парой глаз в этом зале.

– Для тех, кто остался, поясню – мы не похожи на другие кружки. Театр – образ жизни. Театр и есть жизнь. – Он выразительным жестом указывает на девушку в первом ряду: – Ты найдешь себя на этой сцене, и ее огни раскроют тебя, если ты им позволишь.

Зря я это затеяла. Я бы сбежала за тем бедолагой, не будь приклеена к своему месту из страха прервать грандиозный монолог.

– В этом году мы вдохнем жизнь в эту сцену при помощи… – Для пущей драматичности парень умолкает, наслаждаясь всеобщим вниманием.

Все зрители подаются вперед, и я опасаюсь, как бы Асад не выпал из кресла.

– …«Волшебника страны Оз»[10]! – доносится со сцены.

По рядам прокатывается вздох, превратившийся в гул обсуждений.

– Подобно Дороти мы пойдем по дороге, вымощенной желтым кирпичом. Зайдем в темный лес и, преобразившись, с победой завершим наш путь. – Он вновь указывает пальцем на девушку в первом ряду. – Ты готова к путешествию?

Он подает ей руку и буквально выдергивает на сцену. Ряд за рядом все покидают свои места и присоединяются к ним. Встав, Асад поворачивается ко мне.

– Ты идешь?

Я крепче прижимаю к себе сумку.

– Нам что, обязательно туда идти? Мы ведь рабочие сцены. – Я все еще надеюсь, что не так поняла, и будет можно тихо уйти за черные кулисы.

– Это традиция. Идем.

Я качаю головой.

– Я… я, наверное, зря все это…

Глянув на меня, Асад переводит взгляд на сидящих позади учеников, будто впервые заметив, что они шепчутся, наблюдая, выйдет ли девушка со шрамами на сцену.

– «Удача любит храбрых», – пристально глядя на меня, цитирует Асад.

– «Отверженные»? Нет, погоди-ка, это «Аида». Точно, «Аида». Последние строки.

Улыбка Асада становится шире.

– Ты точно наша. Признай, что эти актеры – твой народ. – Он протягивает мне руку ладонью вверх. – Мы пойдем туда вместе.

Его уверенный взгляд унимает мурашки, бегущие по коже. Я беру Асада за руку и под шепотки окружающих мы подходим к сцене.

– Это Ава. Новенькая, – сообщает Асад парню в черном.

Тот протягивает мне руку, и я подаю ему правую, стараясь спрятать левую клешню. На секунду он сомневается, заметив мою компрессионную одежду, но прежде чем я успеваю открыть рот для объяснений, крепко сжимает мою ладонь и втягивает меня на сцену.

– Привет, новенькая Ава. Добро пожаловать в Изумрудный город.

16 марта

Я просыпаюсь от писка.

Воздушный шарик.

«Поскорее выздоравливай».

Кто-то болен.

Кто?

Би-ип.

Би-ип.

Би-ип.

Женщина в голубой медицинской форме.

«Ты в больнице».

Почему?

Я, кажется, вспоминаю.

Что-то случилось. Что-то плохое.

Автомобильная авария?

«Мы ждали тебя».

Где же я была?

Почему так трудно дышать?

Что-то твердое мешает говорить.

Я онемела.

Что-то белое на моем лице.

Я обмотана, словно мумия.

Почему я не могу двигаться?

Вместо рук маленькие белые мячи.

«Ты пострадала при пожаре», – говорит медсестра.

Я обгорела на шестьдесят процентов.

Шестьдесят процентов?

Что же осталось?

У кровати Кора.

Плачет.

Все время плачет.

Боль.

Постоянная боль.

Приходит сон.

Прекрасный сон.

Ты была в огне.

Ты спала

два месяца.

Реальность ускользает, словно бабочка.

Только фрагменты:

Огонь

Дым

Тело

Отец толкает меня.

Меня спасают звезды.

Сквозь туман я понимаю:

Жизнь изменилась.

Навсегда.

Глава 12

Впервые со дня пожара я просыпаюсь в радужном ожидании нового дня.

В доме тихо, прямо как вчера вечером, когда Гленн привез меня из школы. Кора легла еще засветло, и я не успела рассказать ей, что записалась в школьный театральный кружок.

Еще одно «впервые» – я действительно хочу рассказать Коре о возвращении в театр, чтобы хоть кто-нибудь знал: я целюсь в звезду, пусть и маленькую.

Гленн сидит на качелях на открытой веранде и смотрит на заснеженные пики гор.

– Вот это ты соня, – говорит он, когда я сажусь рядом. – Мы с утра уже съездили на кладбище. Решили, это будет правильно в такой день.

Я хочу спросить, что за особенный день, но тут же вспоминаю: 17 марта. День рождения Сары.

– Мне так жаль, что я забыла, – каюсь я, мысленно упрекая себя за то, что так увлеклась мыслями о театре и даже не вспомнила о дне рождения кузины.

Правда, я бы все равно не поехала с Корой и Гленном: я не езжу на кладбища по той же самой причине, по которой не хожу на пепелища сгоревших домов – я и так помню, что потеряла.

– Знаю, ты не любишь кладбища, – говорит Гленн. – Я просто хотел предупредить тебя… Коре сейчас тяжело.

– Где она?

Гленн кивает на дом.

– Помнишь прошлый год? Она тогда не показывалась целый день.

– В прошлом году меня здесь не было.

Он умолкает и смотрит на горы, вспоминая события годичной давности. В то время я еще лежала в больнице, в коме, где-то глубоко в себе.

С больничной кровати я видела те же самые Скалистые горы. Их зазубренные пики стремились ввысь, не то что холмы вокруг нашего дома в Юте, где я росла, наблюдая сквозь окно спальни, как зима сменяется летом. Здесь горы другие, но сам их вид успокаивает – непоколебимые и надежные, словно геологическая Полярная звезда, они ведут на восток, соединяя меня с домом.

– Я хочу тебя кое о чем попросить, – говорит Гленн.

– Хорошо.

– Проверь, как она там. Не люблю оставлять ее одну, но сегодняшнее утро и мне далось нелегко.

Я ухожу. Гленн сидит откинув голову назад и прикрыв глаза. Из-за щетины его щеки кажутся ввалившимися, придавая лицу изможденный вид.

Я плетусь к спальне Коры, сомневаясь, стоит ли беспокоить ее. Она всегда переживает «тяжелые дни» за закрытыми дверями, наедине со своим горем.

В ответ на мой стук доносится шуршание – Кора собирает влажные от слез бумажные платочки.

– Входи, – наконец разрешает она.

Я открываю дверь, и Кора слабо улыбается мне. На ней ни грамма косметики, глаза чуть припухшие, на щеках коричневатые пигментные пятна. На прикроватной тумбочке – фотография Сары, на кровати – ее пуанты.

Скомканным платочком Кора вытирает глаза, выдавливает из себя широкую улыбку и хлопает по одеялу.

– Расскажи мне про театральный кружок.

Мне хочется рассказать ей о «Волшебнике страны Оз», об экстравагантном режиссере и мальчике, который помог мне вернуться на сцену, но сегодня я не могу говорить о себе.

Сегодня – не мой день.

– Не обязательно сейчас говорить об этом.

Кора сдувается, будто проткнутый мяч.

– Прости, я тут забыла о времени, упиваясь собственным горем.

– Ты имеешь на это полное право.

Она берет фотографию Сары.

– Так странно: наступил день рождения твоего ребенка, а ребенка уже нет. И кажется, что этот день тоже больше не должен существовать. Но вот оно – ежегодное напоминание о дне, когда я стала ее мамой.

Кора теребит край голубого узорчатого одеяла. Мне хочется обнять ее, но думаю, сегодня мне лучше ее не трогать.

– Ты все равно остаешься ее мамой.

Кора вздыхает.

– Ава, прошло уже больше года. Двенадцать месяцев без нее, – а я порой, проснувшись, забываю об этом. А когда вспоминаю – словно теряю ее вновь и вновь… – Кора осекается, но миг спустя продолжает: – Я устала терять ее. Просто устала… Не нужно было говорить тебе это.

Я качаю головой. Хочется сказать, что я понимаю ее. Что просыпаюсь порой от кошмара и спешу к безопасности и теплу маминой спальни, и лишь посреди коридора вспоминаю, что моих родителей больше нет. И тяжесть этого осознания обрушивается на меня каждый раз как впервые.

Я хочу сказать все это Коре, но не знаю, с чего начать. И я просто неловко обнимаю ее и бормочу те же ничего не значащие слова, которые говорили мне:

– Если что-нибудь понадобится – только скажи.

Закрыв за собой дверь, я иду в спальню и достаю учебник по математике. Устроившись с ним на кровати, пытаюсь сосредоточиться на геометрических фигурах и не смотреть на кукол Сары, которые пялятся на меня агрессивней, чем обычно. Потом, закрыв глаза, прослушиваю мамино сообщение о покупке дезодоранта, наслаждаясь, как напевно она говорит: «Перезвони-и мне». Но даже это не приносит обычного успокоения.

Я трижды слушаю сообщение под жуткими взглядами Барби. Наконец мне надоедает сидеть в этой розово-голубой комнате, и я иду на кухню. Разбиваю в миску яйца, кладу масло и готовую смесь для кекса с практически истекшим сроком годности – мы с Сарой прятали ее на кухне для того, чтобы готовить во время моих ночевок здесь. Признаюсь, обычно мы просто разбавляли ее водой и объедались до тошноты.

Из-за неуклюжей левой руки я заляпала все вокруг, хотя миску роняю на пол всего лишь раз. Кекс получается неплохим. Я покрываю его сахарной глазурью и украшаю разноцветными драже – как сделала бы Сара. Облизав в ее честь лопатку, которой размешивала тесто, я втыкаю в кекс шестнадцать свечей.

Когда последняя свечка занимает свое место, до меня доходит: каждая свеча означает год.

Год жизни.

Я только что сделала самый печальный кекс в истории выпечки.

Выдернув свечки, я запихиваю его в утилизатор, чтобы острые ножи уничтожили любое свидетельство моей глупой идеи о том, что кекс способен укрепить семью.

Не в силах унять боль, я беспомощно стою в коридоре напротив закрытой двери в спальню Коры.

Между нами непреодолимая стена из дерева и боли.

Глава 13

В понедельник по пути в класс я рассказываю Пайпер о театральном кружке.

– Надеюсь, ты пошутила! – заявляет Пайпер. – Неужели ты предпочитаешь поднимать занавес, потому что кишка тонка играть на сцене?!

– О, да ты и впрямь примадонна!

– Была. Я была примадонной. А сейчас я хочу сказать, что мы договаривались о другом, и ты это прекрасно знаешь.

Мы стоим в дверях кабинета математики, и я делаю шаг в сторону, давая ученикам пройти. Они идут молча, кое-кто из них слабо улыбается, обходя кресло Пайпер, которое она остановила ровно посреди входа.

– Вообще-то пространство за кулисами фактически находится на сцене. Думаю, мне понравится такая работа. – Я так долго была наедине с собой, что и не помню, каково это – чувствовать себя частью чего-то большего, быть частью команды. – А один из парней…

– Парень?! – Подавшись вперед, Пайпер театральным жестом подпирает подбородок кулаком и наигранно хлопает ресницами. – Хочу знать каждую подробность!

– Да не о чем рассказывать. – Удивившись столь бурной реакции подруги, я решаю не упоминать Асада. – Он просто был вежлив со мной, вот и все.

– Ой, перестань, такие откровенные разговоры заставляют меня краснеть, – игриво шепчет Пайпер.

Перекинув сумку через плечо, я собираюсь уйти, но подруга хватает меня за руку.

– Шутки в сторону, я хочу завтра же узнать все пикантные подробности.

– С таким лицом никаких подробностей ожидать не стоит. – Я показываю пальцем на шрамы.

– Ладно, если в деле замешан парень, то, конечно, работать за кулисами лучше, чем изображать на сцене дерево. Да и я не собираюсь прокалывать волейбольные мячи в промежутках между наполнением бутылок водой. – Пайпер улыбается, и тут звенит звонок. – Видишь, мы вполне обычные подростки. Я снова в команде, а ты влюбилась…

– Я не влюбилась.

– А потом мы начнем ходить на футбольные матчи и слоняться по торговым центрам. Доктор Лейн будет гордиться нами.

– Давай не будем забегать вперед. И вообще, это не считается – жизнь, может, и обычная, но мы начинаем ее заново.

– Ава! – окликает меня Пайпер, когда я ухожу. – Моя новая нормальная жизнь была отстойной до твоего появления!

– К твоему сведению, она до сих пор отстой! – перекрикивая голоса проходящих между нами парней в спортивной форме, отвечаю я. – Но ты права, моя жизнь тоже была такой.

* * *

Когда я захожу в актовый зал после уроков, Асад жестом предлагает мне подняться к нему на сцену. Я карабкаюсь по задней лестнице – довольно затруднительный процесс, когда ты в компрессионном белье, а на коленях швы, соединяющие кожу словно суперклей.

Несколько человек уже стоят на сцене кружком, и я тихо подхожу к Асаду.

– Что это?

– Круг доверия, – шепчет он, будто раскрывая священную тайну. – Мы встаем так каждый день перед репетицией. Тони утверждает, что это нас объединяет.

– Тони?

– Режиссер. Помнишь парня, который говорил о «Волшебнике страны Оз»? Ну, который выглядит, как родной брат Лина-Мануэля Миранды, только выше и пафосней? В общем, по знаку Тони мы беремся за руки и рассказываем что-нибудь о ком-нибудь из труппы.

Я закатываю глаза, стараясь выглядеть скорее раздраженной, чем испуганной. Кажется, я ненароком угодила в самый настоящий кошмар.

Тони – он на целую голову выше всех собравшихся – выходит в центр круга, разводит руки и поворачивается вокруг своей оси. Он вновь в черном. Интересно, переоделся после уроков или весь день выглядит, как театральный полубог?

– Круг доверия. Начинаем, – торжественно произносит он и берет за руку ближайшую девушку.

Она протягивает руку соседу, и так далее. Я наблюдаю, как эта волна катится ко мне, всецело убежденная, что на мне она споткнется и рассыплется.

Когда очередь доходит до меня, Асад торопливо хватает мою ладонь, что-то шепчет и кивает на рядом стоящего парня, побуждая меня протянуть руку ему. Что ж, я так и делаю.

Вот только это не рука.

Это мой плавник. Моя клешня. Франкенштейнская рука с огромным большим пальцем, пересаженным с ноги и спекшимися в одну массу остальными. Еще она напоминает прихватку для горячего, выкрашенную в телесный цвет.

Ее увидели все. Увидел и мой сосед. Его рука повисла в воздухе на полпути к моей, словно кто-то нажал на паузу. Жаль, что это не так. Тогда, быть может, получилось бы отмотать назад.

Вместо моей руки парень хватается за руку своей соседки; к несчастью, ею оказывается Кензи – девушка, о которой меня предупреждала Пайпер. Она поворачивает ко мне свое худое лицо с вечно кислым выражением и смотрит прямо на мою повисшую в воздухе кисть.

– Ты должен взять ее за руку, – говорит она моему соседу. – Плохая примета, если круг не замкнется.

Парень переводит взгляд с меня на Кензи, потом на Тони и вновь на мою руку. У меня по шее бегут мурашки, и я чешу ее, частично желая облегчить зуд, частично – занять чем-нибудь мою позорную клешню.

– Да ладно, все равно мне немного больно, когда берутся за мою левую руку, – говорю я и сую свой придаток-мутант в карман джинсов.

Облегченно вздохнув, парень опускает руку. Волна рукопожатий продолжается, а я опускаю взгляд в пол.

– Закрой глаза, – шепчет мне Асад.

Я так и делаю, но слегка приоткрываю один глаз, когда наш хоровод трогается с места. Ведет его парень в черном, а в центре хоровода оказывается девушка, миниатюрная и хорошенькая, словно куколка. Одна из подружек Кензи. Когда настает моя очередь говорить, я бормочу какую-то чушь о ее классной стрижке.

Только думаю я не о ее волосах. И даже не о пустоте слева от меня – там, где идет парень, так и не взявший меня за руку.

Я думаю о смуглом парне справа, который не побоялся это сделать.

Глава 14

Я мысленно ругаю Пайпер – не брякни она о пикантных подробностях, я бы и думать ни о чем таком не стала. И именно поэтому я и не призналась ей, что речь шла об Асаде. Она бы раздула из мухи слона, хотя тут и говорить-то не о чем: парни тоже входят в «Список вещей, исчезнувших в огне».

Десятиклассник Джош, с которым я встречалась в прежней жизни, стал моим последним парнем. Мы обнимались в коридорах, долго болтали по телефону вечерами и однажды даже поцеловались под трибунами после футбольного матча. Это неловкое касание губ и языков со вкусом слюны и жевательной резинки стало моим первым и последним поцелуем, поэтому мой разум снисходительно признал его романтичным – ведь в нем присутствовало и возбуждение, и осенняя прохлада, и соприкосновение тел.

Джош приходил навестить меня в больнице, но я запретила пускать его. Мне хотелось помнить, как он смотрел на меня до пожара – тем вечером под трибунами, когда я прятала нервную улыбку за волосами, а он убрал их и склонился ко мне с затуманившимся взглядом.

Огонь пощадил мою память, и я храню в ней расплывчатое воспоминание о том дне, когда парень смотрел на меня как на девушку, которую мог бы полюбить.

Остается лишь вспоминать – ведь парни больше обо мне так не думают.

Впрочем, я тоже не думаю о них.

Однако я украдкой бросаю взгляд на пальцы Асада, переплетенные с моими – морщинистыми, торчащими из компрессионного белья. Когда мы открываем глаза, он выпускает мою ладонь. Я смотрю в сторону, надеясь, что никто не видел, как я пялилась на наши руки.

Тони разделяет нас на две группы: актеров и рабочих; я сажусь по-турецки рядом с Асадом на деревянный пол и жду указаний, как стать «Самым лучшим рабочим сцены в истории этого театра». Асад ложится на спину, опираясь на локти и вытянув ноги вперед.

– Итак, Ава Ли, Пайпер сказала, что в прежней своей школе ты тоже ходила в театральный кружок.

– Не совсем так. – Мне хочется спросить, почему он и Пайпер говорили обо мне, но вместо этого я киваю на актеров, сгрудившихся вокруг списка ролей. – Я жила театром, была одной из них.

Кензи подпрыгивает и обнимает девушку из круга, громко визжа о том, что ей досталась роль Дороти. Меня гложет зависть – мы с друзьями тоже так делали.

– Тогда почему бы тебе не пойти к актерам?

– Шутишь? – Я смеюсь.

Асад недоуменно хмурится, и я показываю на свое лицо. Он садится и вглядывается в него.

Справа от меня две девушки пихают друг друга локтями и кивают на парня, который открыто рассматривает Обгоревшую.

– Откуда они?

– Мои шрамы?

– Да.

Девушки глазеют, дожидаясь моего ответа, и я вспоминаю Пайпер, которой было бы наплевать, что на нее кто-то смотрит или не взял за руку в круге стыда. Она бы сказала что-нибудь эпатажное и забавное, отчего все сразу же забыли бы и об инвалидном кресле, и о ее ожогах. Нацепив жуткую улыбку, я наклоняюсь к Асаду и шепотом спрашиваю:

– «Хочешь знать, откуда у меня эти шрамы?»

Широко улыбнувшись, Асад делает большие глаза.

– Это же не цитата из фильма про Бэтмена?

– Строго говоря, я цитировала Джокера.

– Тогда, строго говоря, ты самая крутая девушка из всех, кого я знаю.

Я смотрю на сцену, стараясь не обращать внимания на трепет в груди. К счастью, в этот момент из-за кулис выходит парень в черном и все взгляды тотчас же устремляются к нему. Асад забывает про свой вопрос, да я и не собиралась отвечать на него, пока рядом торчат девчонки, готовые превратить мою трагедию в послеобеденную сплетню.

– Значит, вы хотите быть рабочими сцены? – обращается к нашей группке парень в черном. – Предупреждаю, вы не получите ни роз, ни аплодисментов. – Он умолкает и обводит нас внимательным взглядом. – Но без вас не будет и представления. Вы невидимые руки за сценой. – Он поднимает вверх стопку черных футболок. – Вообще-то ваша единственная цель – раствориться на фоне сцены. Вы сможете это сделать?

Я киваю. Уж это я точно могу.

По рукам идут черные футболки, все надевают их прямо поверх своей одежды. Я сую голову в футболку, надеясь, что все получится как надо. Но если что-то может пойти не так, то оно обязательно пойдет не так – моя голова попадает в рукав. В тихой панике я пытаюсь выбраться из синтетической темноты, но локоть не сгибается, как надо.

Асад со смехом предлагает помощь. Сдавшись, я опускаю руки и киваю.

Он расправляет футболку, и, когда моя голова проникает в ворот, бандана сползает. Жизнь всегда готова поставить тебя в унизительное положение.

Взгляд Асада падает на мою голову раньше, чем я успеваю прикрыть ее, и на миг его глаза расширяются. На месте длинных прямых каштановых волос, которые украшали мою голову до пожара, теперь виднеются лысые проплешины – там врачи брали кожу для пересадки на лицо. Часть фолликулов сгорела, а из тех, что уцелели, теперь растут грубые, курчавые волоски. Доктор Шарп убеждает меня, что это временно, но я не рассчитываю, что мои волосы когда-нибудь станут шикарными, как в рекламе шампуня.

Пятнистый скальп делает мой облик мумии еще более жутким, однако вместо того, чтобы убежать с криками ужаса, Асад поправляет мою бандану.

– Поздравляю! Ты только что перешла на темную сторону театра! – произносит он и натягивает собственную футболку. – Вскоре ты научишься сливаться с фоном не хуже меня.

Я на всякий случай поглубже натягиваю бандану на отверстие на месте левого уха.

– Жду не дождусь.

Тони – тот самый парень в черном – ведет нас во внутреннее святая святых сцены. Мы гуськом бредем по лабиринту черных кулис, а он указывает нам на акустическое и осветительное оборудование и укромные чуланы.

Пока Тони поясняет, как работает устройство по подъему занавеса, Асад наклоняется ко мне.

– Хочешь увидеть, где творится истинное волшебство? – шепчет он, щекотнув мой лоб прядью волос.

Когда остальная группа идет к гримерным, Асад ведет меня в заднюю часть актового зала. Я поднимаюсь за ним по темной винтовой лестнице, и пересаженная кожа болезненно натягивается на коленях. Комната, в которую мы поднялись, похожа на рубку управления космическим кораблем. Усевшись во вращающееся кресло, Асад раскидывает руки в стороны, обводя взглядом ряды рычажков и кнопок.

– Добро пожаловать в мою берлогу. Она, конечно, скромная, но цыпочкам нравится.

Я складываю руки на груди и прислоняюсь к стене, пытаясь не обращать внимания на жжение в коленях. Вдруг, если я начну тереть их или и вовсе усядусь на пол, как мне хочется, Асад решит, что зря притащил сюда странную Обгоревшую?

– И скольких же цыпочек ты сюда приводил?

Асад нажимает какую-то кнопку, и в актовом зале гаснет свет. Нажимает другую – и посреди сцены появляется круг света.

– В вопросе цыпочек количество – не главное.

Асад зажигает свет в актовом зале. Я смотрю вниз, и у меня екает в груди – пол далеко-далеко внизу. Вспоминается, как я выглядывала из окна спальни. «Прыгай!» – кричал отец, но ноги не слушались. Тогда он толкнул меня, и я выпала из окна, и земля понеслась навстречу…

Не давая воспоминаниям накрыть меня с головой, я быстро отступаю от окна. В это время на сцену выходят несколько старшеклассниц во главе с Кензи, чье лицо выглядит еще противнее.

– Эта девушка вечно из себя что-то строит.

– Кензи Кинг? Вообще-то, это все принадлежит ей.

Он указывает на какую-то надпись за рядами кресел. «Театр семьи Кинг», – прищурившись, читаю я.

– В общем, она буквально владеет им. Ее семья каждый год жертвует кучу денег на театральный кружок, так что Кензи уверена, что возглавляет его – и всех, кто в нем состоит. – Асад возбужденно потирает руки. – Подслушаем их?

Он поворачивает рычажок на панели перед собой, и комнату заполняют звуки шагов.

– Чувствую себя вуайеристкой. Сделай громче, а?

Асад со смешком увеличивает громкость, и из колонок раздается голос Кензи.

– …да я же о ней беспокоюсь. Видели, какая неловкость произошла сегодня в круге доверия? Но кто стал бы винить парня за то, что он не захотел прикоснуться к этому… существу. И вряд ли она знает, что от нее несет, как от дома престарелых.

Напрягшись, я отступаю от Асада – вдруг он начнет принюхиваться, чтобы проверить слова Кензи? Однако он лишь приглушает звук.

– Прости, я не знал…

– Ничего, мне не привыкать. – Я пожимаю плечами.

– Зря. – Нахмурившись, Асад щелкает переключателем, и свет в глубине сцены то загорается, то снова гаснет.

Я отхожу еще дальше от окна, но уже не из боязни высоты – нет, теперь я опасаюсь, что меня заметит Кензи.

– Мы должны сказать ей что-нибудь. Ты должна сказать, – говорит Асад.

С напускным спокойствием я облокачиваюсь о пульт управления. Однако на самом деле мне хочется сбежать из этого места, в воздухе которого уже ощущается медицинский запах моего крема.

– Ага, конечно. Ведь такие, как я, могут запросто подойти к таким, как она, и сказать: «Пожалуйста, полюби меня. Ну пожалуйста!» Подобные кензи – один из непреложных законов старшей школы. Они как гравитация – будут всегда, что бы ты ни делал.

Кензи со свитой выходят из актового зала. Их губы шевелятся, но насмешек я уже не слышу – Асад выключил звук.

– Кроме того, если я начну выступать против каждой несправедливости, у меня не хватит времени на просмотр «Настоящих домохозяек».

– Все равно это неправильно, – со слабой улыбкой возражает Асад. – Пусть даже вы с Пайпер друзья.

– А причем здесь Пайпер? – выпрямившись, спрашиваю я.

– Видишь ли… – Асад осекается и тяжело сглатывает. – Это случилось под Новый год.

Он умолкает, будто ожидая, что я понимаю, о чем идет речь. Но я лишь недоуменно гляжу на него.

– Они с Кензи были лучшими подругами, а потом раздружились. И тут появляешься ты и становишься лучшей подругой Пайпер. Насколько я знаю девчонок – а знаю я их, откровенно говоря, не так уж и хорошо – это недопустимо.

Я поднимаю руку, призывая его замолчать.

– Пайпер дружила с Кензи? Не может быть!

Протяжно присвистнув, Асад качает головой.

– Пайпер не рассказывала тебе об этом?

– Нет. У нас довольно строго с тем, о чем можно, а о чем нельзя спрашивать.

Нажав на пульт всей ладонью, Асад погружает актовый зал в темноту.

– Возможно, пришла пора спросить.

Глава 15

В тот же вечер я провела кое-какую разведку в интернете. Первым делом открываю свой профиль, в который не заходила со дня пожара.

Я не врала Пайпер, что меня нет в социальных сетях, – я их и впрямь не использую. По крайней мере, в жизни после пожара.

С маленькой круглой аватарки мне улыбается Ава-до-Пожара, стоящая у огромного клена во дворе старого дома. Однажды в больнице я совершила ошибку – прочла все эти энергичные приказы из разряда «Поправляйся!» и комментарии в духе «Ты героиня», «Ты наш пример для подражания», «Главное, что ты выжила»… Я не отвечала на них. Что на такое вообще можно сказать?

Кроме того, мне нравится, что прежняя я до сих пор существую там, нетронутая огнем, смертью и реальностью – Ава-до-Пожара с безупречной кожей и счастливой улыбкой. И я хочу, чтобы она оставалась такой, застывшей в янтаре времени этой мировой паутины.

Так что я не стала нажимать на свое имя или красные цифры 153 в уголке, извещающие о количестве непрочитанных сообщений от старых друзей. Я хочу, чтобы они тоже помнили меня прежней.

Первым в новостной ленте оказывается фото Хлои. Я едва узнаю ее: Хлоя распрямила свои буйные кудри и похудела. На фото она сидит на краю сцены в нашем школьном театральном зале в компании Эммы и Стейси.

А потом я словно проваливаюсь в кроличью нору – на меня сыплются фотографии всех моих старых друзей. Вот они идут в «Бургеры и коктейли Томми», лазают по каньону, кланяются со сцены…

Жизнь и мои друзья идут вперед без меня.

При виде фотографии Джоша я замираю. Он стоит на школьной парковке, обняв за талию девушку с длинными волнистыми волосами.

Я тут же закрываю картинку. Вот почему я не хочу видеть их фотографии. Тем более эта разведывательная операция нацелена не на мое прошлое.

Я набираю имя Пайпер и легко узнаю ее по неоновой полосатой компрессионной одежде, словно сияющей на фотографии в профиле. Страничка оформлена в духе Пайпер – фото черно-белых спиц ее инвалидного кресла под неожиданным углом, макрофотографии ее ожогов, мрачные стишки о шрамах и бесконечное множество картинок с татуировками в виде крыльев феникса. Но ее самые ранние фотографии датируются серединой января. Ни слова о том, что случилось в Новый год, ни слова о Кензи.

Я вбиваю в строку поиска «Кензи Кинг» и щелкаю по фото загорелой девушки на фоне пляжа.

Ее профиль закрыт от посторонних. Тогда я проверяю странички ее друзей и нахожу предновогодние фотографии – Кензи и Пайпер в огромных очках и цилиндрах широко улыбаются на камеру. А еще их совместные фотографии с девушкой с короткой стрижкой – вот их троица сидит, закутавшись в одеяла, на футбольном матче; вот они на школьном балу, в расшитых блестками платьях; а вот – стоят на краю сцены, взявшись за руки…

В каком из безумных параллельных миров Пайпер и Кензи могли быть подругами?

Я просматриваю фотографии прошлого, которое Пайпер явно хочет забыть. Я должна узнать, что случилось, если хочу выжить в театре Кензи Кинг.

* * *

На этот раз доктор Лейн рассказывает нам о силе страха, а я думаю лишь о том, как бы улучить минутку и поговорить с Пайпер наедине.

Пайпер закатывает глаза, когда плачущий парень – кажется, его зовут Брейден – рассказывает о своих страхах. Он боится, что из-за потери руки не сможет больше играть на пианино, а его девушке будет противно обнимать его из-за шрамов.

– Спасибо, что поделился своими страхами, – говорит доктор Лейн под аккомпанемент всхлипываний Брейдена. – Я хочу, чтобы все вы сейчас подумали о том, чего боитесь больше всего. Как вы могли бы вернуть контроль над ситуацией? Выберите напарника и обсудите это с ним.

Пайпер поворачивается ко мне и кивает на Брейдена, вытирающего лицо бумажным платочком.

– Даже не будь у него шрамов, он бы все равно лажанулся во время первого раза с девушкой – рыдания не возбуждают. – Опершись подбородком на руки, она широко улыбается. – Кстати, расскажи о своем театральном Ромео.

– Не о чем рассказывать. Он в команде рабочих сцены и при виде меня не шарахается в сторону.

Пайпер кивает, ее глаза горят, будто я прочла ей страницу из непристойного романа для взрослых.

– Отлично. Ваш поцелуй за кулисами – лишь вопрос времени.

Жар заливает мое лицо, и я перевожу взгляд на Брейдена. Он сквозь слезы рассказывает о своей боязни испугать девушку, представ перед ней во всем безобразии своей нагой плоти.

– Он прав. Для меня парни тоже теперь под запретом.

Пайпер поднимает бровь.

– Значит, доктор Шарп последний, кто видел тебя голой? Надеюсь, вам обоим это понравилось.

– Так, сейчас ты просто отвратительна.

– Ну, его девушка может повести себя похуже, чем доктор Шарп с потрясными ямочками на щеках. Я просто хочу сказать: не стоит так быстро ставить крест на парнях.

– А я говорю, что крест уже поставлен.

Не понимаю, зачем мы обсуждаем это? Мне-то нужно выяснить у Пайпер, почему она не предупредила, что в театральном кружке заправляет ее новоприобретенный злейший враг.

Пайпер с напускной серьезностью водит пальцем по ладони, изображая, будто рисует карандашом.

– И что, теперь ты скажешь, что прожить жизнь невинной – твой самый сильный страх? – Она произносит последние слова слишком громко, и доктор Лейн довольно улыбается, думая, что мы обсуждаем наши потаенные страхи.

– Прямо сейчас я больше всего боюсь Кензи Кинг – твою бывшую подругу.

Перестав улыбаться, Пайпер опускает руки.

– Кто тебе рассказал?

– Асад. – Я решаю не упоминать поиск по соцсетям.

– Лучше бы он не совал нос в чужие дела.

– Это правда?

– Да.

– Как так вышло?

Пайпер пожимает плечами и впервые со дня нашего знакомства не смотрит мне в глаза.

– Я не хочу говорить об этом. Мы дружили. Теперь не дружим. Вот и все.

– Да, но почему вы больше не дружите? Она явно ненавидит меня за то, что мы с тобой теперь подруги. Можно ведь было предупредить меня, прежде чем подставлять под удар этой заносчивой стервы.

Раздувая ноздри, Пайпер тычет в меня пальцем.

– То, что мы дружим сейчас, не дает тебе право лезть в мое прошлое!

Ее голос звучит слишком громко, и все вокруг умолкают и смотрят, как Пайпер яростно пытается отъехать от меня. Она натыкается на стул, и тот с резким скрежетом цепляется ножками за колесо.

– Пайпер, почему ты злишься?

– Потому что не хочу об этом говорить. Уж ты-то должна это понимать! – Не глядя на меня, она высвобождает кресло.

К нам подходит доктор Лейн.

– Что случилось, девочки?

– Ничего. Все хорошо. – Оттолкнув стул, Пайпер резко подает кресло назад, отъезжая от Лейн и остальных. – Это ведь терапия, и все всегда хорошо, верно?

– Пайпер, я просто…

– Знаю, знаю, вы хотите узнать мой самый сильный страх, чтобы помочь. Ну так берите свой блокнот и записывайте: мне шестнадцать, и я должна начать новую жизнь из-за секундной ошибки на дороге. Но каждый раз, когда я вот-вот начну по-настоящему наслаждаться своей новой жизнью, вы все лезете в мое прошлое и заставляете меня вновь переживать произошедшее. А я просто хочу двигаться дальше. И больше всего я боюсь, доктор Я-Помогу-Тебе, что мне это никогда не удастся.

Развернувшись, Пайпер быстро катит к выходу, и вскоре тяжелая дверь громко бухает за ее спиной.

Глава 16

Я нахожу Пайпер на ближайшем перекрестке. На лице потеки туши, а передние колеса ее кресла опасно балансируют на бордюре. Я сажусь рядом с ней, медленно аплодируя.

– Вот это да – ты готова на все, чтобы набрать баллов в терапии! Видела бы ты, как доктор Лейн лихорадочно строчила что-то в своем блокноте.

Уголок рта Пайпер неохотно поднимается, но глаза глядят в землю. Она двигает колеса вперед-назад по бордюру.

– У тебя разве нет тем, которые ты устала обсуждать? – спрашивает она.

На парковке стоит грузовик Гленна, оттуда на нас смотрит Кора. Наверное, она удивляется, почему я сижу на бордюре рядом с заплаканной Пайпер, а не «выздоравливаю» у доктора Лейн.

– Просто мне не верится, что ты могла дружить с мисс Кислое-Лицо.

Пайпер вытирает щеки полосатым рукавом.

– Мы дружили с четвертого класса. – Она поднимает на меня заплаканные глаза. – Но теперь она стерла меня из своей жизни вместе с памятью о том, что сделала.

– А что она сделала?

Пайпер смотрит на горы, утопающие в розовой предзакатной дымке. Сидя на уровне ее кресла, я могу рассмотреть шрамы на ее шее. Извилистые, словно дымок от свечи, они доходят до ее лица.

– Вот это, – Пайпер указывает на свою ногу. – Она снесла уличный фонарь, и тот сломал мне ногу.

– Так это Кензи была за рулем?

– Ага. Она пересекла разделительную полосу. И врезалась в столб.

Пайпер рассказывает о том, как они с Кензи были неразлучны, а потом та напилась на вечеринке по поводу Нового года, и они попали в аварию по пути домой. Кензи не навещала подругу в больнице, а когда Пайпер вернулась в школу, та уже настроила общих друзей против нее и вообще не смотрела на Пайпер.

– Она полностью порвала со мной.

Я недоуменно качаю головой.

– Погоди, но если это Кензи виновата, то почему она ненавидит тебя?

– Кто знает? Может, из-за чувства вины. Я стала постоянным напоминанием о том, что ей хотелось бы забыть.

Вина здорового человека. Я заметила это, когда мои друзья впервые навестили меня в ожоговом центре.

Я была в ожогах.

Они нет.

Между нами пролегло озеро вины.

Я толкаю камушек на асфальте большим пальцем левой руки.

– Поверь, я понимаю тебя.

– Я должна была предвидеть, что она взъестся на тебя. Ее наверняка задело, что я больше не одна. – Пайпер вытягивает из-за пазухи черный шнурок с золотой подвеской в виде птички и поглаживает ее пальцами.

– Я знаю, это глупо, но феникс напоминает мне, что я могу подняться над всем этим. Как в той песне, которую я включала тебе. Я могу воспарить над всем – этим креслом, шрамами, моими друзьями, которые от меня отвернулись. – Поглаживая подвеску, Пайпер не сводит глаз с гор. – Я хочу двигаться вперед и никогда не оглядываться назад.

Я тоже перевожу взгляд на горы. Можно ли идти вперед, не обращая внимания на вчерашние шрамы? Я вытягиваю руку, и травмированная кожа натягивается.

А что делать, если о шрамах невозможно забыть?

– Знаешь, о чем я думаю? – выпрямляясь, вдруг спрашивает Пайпер. – Нам нужно сосредоточиться на новой части программы Лейн по обретению новой жизни.

Я нервно тереблю рукав, дожидаясь продолжения. Последний раз, когда Пайпер с блеском в глазах заявила: «Я придумала отличный план», я оказалась на сцене в роли прокаженной в круге доверия.

– На чем именно?

Задумавшись, Пайпер запрокидывает голову и прищелкивает языком, потом вновь поворачивается ко мне.

– На следующей неделе нас будут фотографировать для ежегодного альбома выпускников. Ну, поняла, о чем я?

– М-м… Ну если ты о том, что вероятность моего появления перед фотоаппаратом – ноль процентов.

Не обращая внимания на мой протест, Пайпер покачивается в кресле.

– Тебе придется это сделать. А я помогу. – Она возбужденно хлопает в ладоши. – О, точно! Косметика!

Все во мне противится решению Пайпер. Зачем мне запечатлеваться на ежегодной фотографии в виде зомби с бегущей изо рта кровью или в шляпе Фредди Крюгера? Господь уже нарисовал у меня на лице несмываемый грим.

Однако Пайпер так прониклась идеей накрасить меня в день съемки, что больше не злится, и у меня не хватает духу ей отказать. Наклонившись, она поворачивает мою голову из стороны в сторону и тщательно разглядывает.

– Безнадежно, да?

– Вовсе нет, догогуша, – нарочито картавя, заявляет она. – Я не верю в безнадежные случаи и верю в силу макияжа.

Я качаю головой.

– Ни за что. Никакого макияжа. Если ты, конечно, не хочешь в итоге получить что-то наподобие беглого клоуна-убийцы.

Пайпер хмурится и умоляюще складывает ладони.

– Может, хотя бы тушь?

Я указываю на свои глаза.

– У меня нет ресниц.

Тяжело вздохнув, Пайпер быстро стягивает с меня бандану.

– Тогда начнем с того хаоса, который ты называешь волосами.

Прикрыв голову правой рукой, левой я пытаюсь выхватить бандану. Взгляд Пайпер падает на то место, где должно быть мое левое ухо, однако она ничего не говорит о его отсутствии.

– Нет, в этом тебя точно нельзя фотографировать. – Она трясет банданой у меня перед носом.

Я вновь пытаюсь схватить бандану. Безуспешно.

– Вот именно. Теперь ты понимаешь, почему я не хочу фотографироваться.

– Не так быстро. – Она кивает на Кору, которая усердно притворяется, будто не смотрит на нас, однако при этом заглушила двигатель и опустила окно, чтобы лучше слышать. – Может, твоя тетя отвезет нас кое-куда?

Я машу Коре, и она подъезжает к нам. На переднем сидении лежат конверты и счета за лечение с большой красной надписью: «ПОСЛЕДНЕЕ НАПОМИНАНИЕ».

– Как дела, девочки?

– Нам нужно кое-куда съездить, – говорит Пайпер.

– Куда именно? – собирая бумаги, спрашивает Кора.

Пайпер хитро улыбается мне.

– Добыть Аве новые волосы.

Глава 17

– Я выгляжу как восставшая из мертвых проститутка, – шепчу я. Мы единственные покупатели в этом жутком магазинчике.

Продавщица с жирно подведенными глазами и бесчисленным пирсингом делает вид, что укладывает каштановый кудрявый парик, а сама пялится на нас из-за болванок.

Пайпер указывает на длинное настенное зеркало.

– Посмотри на себя.

Я заставляю себя взглянуть на монструозный парик, который Пайпер нахлобучила мне на голову. Он ярко-розовый – ну еще бы! – каре до подбородка с короткой челкой.

– То, что нужно, – заявляет Пайпер.

Длинные пряди идеально скрывают отсутствие уха, а челка привлекает внимание к глазам, а не к складкам вокруг них.

Я наклоняюсь к зеркалу.

– Тебе не кажется, что это выглядит как жест отчаяния?

Пайпер смеется и приглаживает парик с длинными, до бедер, светлыми волосами, в котором походит на хиппи.

– Отчаянное время требует отчаянных мер, дорогая моя.

Я отступаю от зеркала и опускаю руки, пытаясь выглядеть как обычный подросток. Хотя куда мне с этим клоунским париком и телом в шрамах.

– Может, выберем цвет поспокойней? Светло-каштановый, например? Этот слишком уж вызывающий.

Пайпер с тяжелым вздохом закатывает глаза, точно моля бога ниспослать ей терпение.

– Ава, каштановый парик выглядит уныло. А надеть розовый – значит заявить о себе. – Она подносит свою полосато-розовую руку к моей бежевой. – Это как компрессионная одежда. Все равно никто не примет уныло-бежевый трикотаж за настоящую кожу, так почему бы не надеть расцветку повеселей?

Пайпер повышает голос, и продавщица-гот смотрит на нас, уже не скрываясь. Пайпер принимается ездить кругами, светлые волосы развеваются шлейфом.

– Мироздание сдало нам отвратительные карты, и теперь наш долг крикнуть ему в ответ: «Браво, фуфло космическое, но ты меня еще не знаешь!»

– То есть эти яркие полосы на одежде и розовый парик – твой способ показать средний палец вселенной?

Пайпер улыбается и многозначительно шевелит бровями.

– А еще я положила глаз на классную татуировку, и, если ты быстренько купишь этот обалденный парик, мы успеем забежать в соседний магазинчик до возвращения твоей тети.

Я резко поворачиваюсь к Пайпер, и розовые пряди щекочут лицо.

– Татуировка? Шутишь!

– Тебе она тоже не повредит! – сделав большие глаза, отвечает Пайпер.

– У меня чуть ли не все тело в шрамах. Зачем мне добровольно пополнять их количество? И вообще, зачем тебе это?

Пайпер щелкает меня по носу и напевает:

– В каждой компании должна быть зануда, вот почему мы позвали тебя. Ава Ли. Зануда.

Я поворачиваюсь к зеркалу.

– Если ломать стереотипы, то по одному за раз. Начнем с этого зомбического парика, а потом поговорим о татуировках, ладно?

Пайпер протискивается к зеркалу, которое теперь отражает нас обеих.

– Значит, берем?

– На меня все будут пялиться.

Пайпер смотрит на мое отражение.

– Разумеется. Так пусть же им будет на что посмотреть!

Она выхватывает у меня телефон, прижимается щекой к моей щеке и с криком «Улыбочку!» делает снимок.

– Видишь, не все так плохо!

Сунув бандану в пакет, который дает мне продавщица-гот, я выхожу из магазина в парике и иду в нем всю дорогу до дома.

* * *

– О боже, что у тебя на голове? – ошеломленно спрашивает Гленн вечером, не успев даже снять сапоги.

– Нравится? – Я кручу головой туда-сюда и краем глаза замечаю, как Кора делает Гленну знак молчать и не обращать внимания на мои выходки и на розовый парик. Кора так и делала, пока везла меня домой – смотрела на дорогу, а о цвете парика даже не заикнулась.

– А тебе самой он нравится? – интересуется Гленн.

– Он необычный, – пожимая плечами, отвечаю я.

– По-хорошему необычный?

– Просто необычный. Пайпер считает, что мне пора меняться.

Мы садимся ужинать. Паштет достоин кулинарной телепередачи, и это означает, что Кора воспряла духом после очередного тяжелого дня и вступила в период выздоровления «Все будет хорошо», называемый также «Шеф-повар года». Обычно мы едим что-то незамысловатое и с одноразовых тарелок, но в дни, подобные этим, еда подается на фарфоровом сервизе с желтыми птичками, а каждое место за столом сервировано по всем правилам этикета. Разумеется, за исключением места Сары. На него никто никогда не садится, будто мы ждем, что она вот-вот зайдет в комнату и займет его.

Не сводя глаз с розового парика, Гленн подает мне картофельное пюре на фарфоровой тарелке.

– Эта Пайпер просто вулкан какой-то.

– Так и есть, – соглашается Кора, однако голос ее звучит уже не столь беззаботно и жизнерадостно.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я.

– Ничего особенного. Просто она необычная. Но если она тебе нравится… – Кора умолкает и смотрит на меня.

– Да, она мне нравится.

– Вот и хорошо. – Гленн ударяет вилкой по столу, словно аукционист – молотком.

Кора мерно жует, опустив взгляд.

– Я прочла одну статью, – вскоре говорит она.

Началось.

– О лагерях, в которых можно провести время с такими же выжившими после пожара.

Она достает из заднего кармана джинсов и кладет рядом со мной брошюру. На обложке темнокожая девушка с таким же оплывшим лицом, как у меня, качается на веревке над озером.

– Ты можешь найти друзей, которые серьезней относятся к выздоровлению.

Звякнув, моя вилка ложится на стол.

– Моя жизнь и без того смертельно серьезна. Если вы хотите сказать что-нибудь о Пайпер, говорите.

Кора ерзает на стуле, ее взгляд перебегает с тарелки на Гленна и обратно.

– В общем, видишь ли… Этот парик… И вся та жуть, что она говорила тогда в твоей комнате…

– Я говорила то же самое.

– Я хочу сказать, наверное, она влияет на тебя не лучшим образом.

Отодвинув стул, я встаю.

– Это вы заставили меня ходить в группу поддержки. Это вы побуждали меня завести друзей. А теперь они оказались неправильными? Да у вас семь пятниц на неделе!

– В общем-то, Гленн прав – Пайпер яркая индивидуальность, – продолжает Кора, бросая невольный взгляд на мой парик. – Но я не хочу, чтобы ты потеряла себя на ее фоне.

– Кора, это всего лишь парик. Я под ним прежняя. Поверь мне, от себя не убежишь.

Кора и Гленн смотрят друг на друга, словно молчаливо советуясь, что еще сказать.

– Извините, можно, я пойду? – Мне надоело ждать.

Гленн кивает. Оставив брошюру рядом с недоеденным ужином, я поднимаюсь в спальню и достаю папку, посвященную пластической хирургии. Крупным планом – воссозданные глаза, уши и губы, вырезанные из журнала Коры «Выжившие при пожаре». Этим людям повезло, им сделали настоящую пластику. Я выкладываю на кровати причудливый портрет из послеоперационных фотографий: к идеальному, тонкому носу присоединяю такие же синие, как у меня, глаза.

Я изучающе смотрю на свое отражение в дверце шкафчика. Каждый пересаженный лоскут кожи грубо делит мое лицо на части. Белизна лба контрастирует с розовым оттенком подбородка и шеи. Нос у меня тоже новый. Он круглее, чем прежний, а кожу на него взяли с уха. Под носом пухлые губы с неровной розовой каймой, словно я красила их помадой в едущей по кочкам машине.

И лишь глаза – мои. Только они выглядят так же, как до пожара. Правда, нижние веки обвисли. Я пальцами поднимаю уголки глаз, подтягивая кожу нижних век. А с париком мое лицо выглядит не так ужасно. Это как надеть перед спектаклем костюм – будто одежда, грим и прическа позволяют стать кем-то другим.

Кем-то лучшим.

Отпустив веки, я разглаживаю ярко-розовые пряди парика. Я не питаю иллюзий о том, что парик исправит мое лицо. Но он хотя бы настоящий, а не те пустые мечты, связанные с запертыми в ящике стола журнальными вырезками.

На фоне ярко-розового парика мои глаза кажутся синее.

Я выгляжу глупо. Вызывающе. Совершенно не мой стиль.

Пайпер права – именно это мне и нужно.

Глава 18

Я жду дня фотосъемки, чтобы появиться в новом облике.

Благодаря ярко-розовому парику в устремленных на меня взглядах появляется новое выражение. Девушка из класса испанского языка хвалит мой новый стиль. При моем появлении группа парней в коридоре свистит и смеется, и Пайпер «нечаянно» наезжает креслом на одного из них.

– Лучше я сниму его, – говорю я, доставая из рюкзака бандану.

Пайпер выхватывает ее и кидает в мусорную корзину.

– Даже и не думай. Ты выглядишь потрясающе.

На уроке естествознания я ерзаю на стуле и стараюсь улыбаться не слишком широко, когда Асад говорит мне, что в восторге от моего парика. Как я позволила Пайпер втянуть себя в это? Теперь я волнуюсь из-за парня и ношу панк-рокерский парик из магазина с манекенами в ажурных чулках.

Когда мистер Бернард просит нас разбиться на пары, Асад хватает меня за рукав.

– Чур, я с тобой!

– Ты выбрал меня?

– Точняк.

– Даже не знаю, что меня больше всего беспокоит – то, что ты сказал «точняк», или твой выбор.

– Ты теперь в команде рабочих сцены. Мы должны держаться вместе.

Бок о бок мы раскладываем в чашке Петри материал для лабораторной работы по выращиванию мучных червей. Мистер Бернард пол-урока пичкает нас информацией о том, какие знания мы получим, наблюдая в течение нескольких недель за этими извивающимися мелкими созданиями. В успехе я сомневаюсь, учитывая, что я даже не могу понять, который конец у них является головой, а который, собственно, концом.

– Каждая группа организмов создает сообщество, и эти мучные черви не исключение, – говорит мистер Бернард. – В жизни общество играет первостепенную роль, и неважно, кто вы – членистоногое или Homo sapiens.

С задних парт раздается ржание – там трое качков-переростков в спортивных куртках на все лады склоняют слово homo, произнося его как «гомо».

– Homo sapiens – это люди, – специально для них поясняет мистер Бернард.

– Как скажешь, приятель, – язвит самый высокий из этих придурков.

Внимательно посмотрев на него, мистер Бернард предпринимает еще одну попытку.

– Homo sapiens – классификация людей. Им предшествовали Homo erectus.

Это объяснение порождает лишь новый взрыв смеха, и мистер Бернард садится за стол и начинает читать, прекратив попытки просветить этих современных обезьяноподобных громил.

Пока мы готовим роскошные пластиковые люксы для наших подопечных, Асад рассказывает об эскизах декораций и планах по освещению, которые вкратце описывает как «крышесносные».

– Я думаю о свете, как еще об одном актере, понимаешь? Он ведь тоже участвует в спектакле. От того, как именно я освещаю сцену, зависит восприятие событий.

Я наполняю чашку Петри древесной стружкой, Асад же говорит практически не умолкая. Он признается, что хотел бы вместо «Волшебника страны Оз» увидеть постановку своего самого любимого мюзикла «Злая»[11], поставить который он уговаривает уже который год.

– Он изменил мою жизнь, – признается Асад, глядя мне прямо в глаза.

В кофейно-темной глубине его глаз я вижу собственное отражение и отвожу взгляд.

– Я его еще не видела. Однажды, когда я была маленькой, этот мюзикл показывали в Солт-Лейк-Сити, но мы не смогли поехать.

– Но песни из него ты ведь знаешь? Их же все знают.

Я качаю головой.

– Нет. Мое правило – не слушать музыку, пока не увижу спектакль. Не хочу портить впечатление. Но разве «Злая» – это не тот же «Волшебник страны Оз», только в мрачном свете?

Асад откладывает в сторону стружки, из которых мастерит маленькую кровать для мучного червя, и опирается локтями о стол, тяжело опустив голову на руки, всем видом демонстрируя, что я предала его.

– Нет, вовсе не то же самое, что «Волшебник страны Оз». Это как взять дорогу, вымощенную желтым кирпичом, скрутить ее, а когда она распадется надвое, заглянуть внутрь, в другой мир, мрачный, глубокий и душераздирающий. Вот что это такое. Мы должны сходить на этот мюзикл.

– Мы – это ты и я, что ли? – выдавливаю я из себя, а в ушах отдается эхом «мы-мы-мы…»

Асад торжественно кивает.

– Да, ты и я. Через несколько недель как раз будет представление в Солт-Лейк-Сити. Не хочу перехвалить, но после этого мюзикла ты уже не будешь прежней.

С подготовленной чашкой Петри Асад идет к учительскому столу, а когда возвращается, в чашке уже извиваются три червяка.

– Поздравляю, у нас тройняшки!

Когда Асад проходит мимо качков, один из них толкает его под руку. Чашка Петри летит в мою сторону, но я не успеваю подхватить ее. Она падает наземь, и червяки взлетают в воздух, точно катапультировавшиеся летчики.

– Эй ты, театральный шизик, – говорит качок громко, чтобы слышали все. – Может, это тебе стоит напялить трансвеститский парик?

Будто не слыша его, Асад опускается и начинает собирать стружки и червяков.

– Ой-ой, ты тронул его, и теперь у него гомо эректус, – кривляется другой качок и хлопает по ладони приятеля.

Асад ставит чашку Петри передо мной.

– Знаю, знаю, нормальные родители не должны ронять своих детей, верно?

– Что это было?

– Ничего особенного. – Не поднимая взгляда, Асад устраивает червяков в чашке.

– Что-то не похоже.

– Это просто часть той маленькой игры, в которую мы играем, где он превращает мою жизнь в ад, а я позволяю ему.

Я забираю у Асада чашку с червяками, и ему приходится посмотреть на меня.

– Разве не ты говорил мне, что нужно защищаться? А теперь позволяешь этим качкам толкать себя?

Асад пожимает плечами.

– Ава, я один из немногих темнокожих в школе, у которой такой талисман, что на его фоне даже гунн Аттила покажется матерью Терезой.

– А я, по-твоему, кто? Кандидатка в королевы выпускного бала?

– Вот поэтому мы и держимся вместе за пределами сцены – чтобы выжить. – Асад берет у меня чашку Петри, в глубине которой копошатся в стружках червяки. – Ну, как мы назовем этих малышей?

Мы сошлись на Мистер Мистофелис, Рам-Там-Таггер и Макавити[12].

– Эндрю Ллойд Уэббер[13] гордился бы этим сообществом, – говорит Асад и, помолчав, добавляет: – Все ведь из-за этого, да? Из-за моей любви к театру они считают, что я… – Он оглядывается и понижает голос: –…гомо сапиен?

– А еще из-за привычки вскидывать руки и размахивать ими в воздухе! – Я хихикаю.

– А что, парень уже не может помахать руками без того, чтобы его сексуальная ориентация оказалась под вопросом? Понимаешь теперь, почему я предпочитаю быть в команде рабочих сцены, а не актеров?

– Чтобы избежать их насмешек? – Я киваю на качков.

– И моего отца. – Асад наставляет на меня палец и произносит с сильным восточным акцентом: – «Асад, тэатр для дэвчонок. Мужчины поступают в мэдицинский коллэдж!»

– «Тягостная жизнь», мой друг, – вздыхаю я.

– Слишком просто, это песня из «Энни», – говорит Асад, и тут же быстро заявляет: – Кстати, я не он.

– Не кто?

– Гомо сапиен.

– Я об этом и не спрашивала.

– Ладно, я просто хотел, чтобы ты знала.

Я склоняю голову, пряча улыбку за розовыми прядями парика.

* * *

Пайпер пытается въехать вместе со мной в зал, где проводится фотосъемка, но заместитель директора Линч не пускает ее – у Пайпер нет разрешения.

– Никаких поблажек, девушки, – заявляет он.

За что он меня так ненавидит? Может, я напоминаю более обезображенную версию его самого в подростковом возрасте? Или просто слишком тесный воротничок перекрывает доступ кислорода к лобным долям его мозга? Как бы там ни было, он жестом приказывает Пайпер вернуться в класс.

– Ja, Kapitän![14] – Пайпер насмешливо салютует ему и кричит мне: – Не забудь сказать «сыыыыыр»!

– Конечно, мамочка! – кричу я в ответ и удивляюсь – мой голос звенит на весь коридор.

– Это сила розового цвета! – торжествующе улыбаясь, отзывается Пайпер.

Я вхожу одна, но под защитой парика, и держу голову высоко поднятой, а не изучаю крапинки на линолеуме. В зале с десяток учеников дожидаются своей очереди напротив малиновой бархатной драпировки, перед которой стоит высокий табурет с круглым мягким сидением и штатив.

Я встаю в очередь, время от времени поправляя парик. Ждать, когда наступит этот день, было мучительно, но сейчас у меня от нетерпения покалывает кожу.

Быть подростком само по себе нелегко, а еще зачем-то приходится запечатлевать этот неловкий статус на фотографиях. В средней школе мы обменивались фотками, словно коллекционными бейсбольными карточками. Я подписывала свое имя, превращая букву «в» в сердечко. Наша крутость измерялась количеством полученных фотографий.

Повезет, если теперь хотя бы Пайпер захочет обменяться со мной фотографиями.

Когда настает моя очередь, я вымучиваю улыбку, с которой выгляжу так, словно ем тухлую рыбу. Судя по тому, как нервно улыбается суетящийся у камеры фотограф, смотрюсь я так себе.

Фотограф возится уже пять минут, а ведь остальных отпускали быстро: два щелчка и – вуаля! – памятное фото готово.

– Сейчас еще кое-что попробую, – утерев вспотевший лоб рукавом, он вновь начинает настраивать фотоаппарат.

– Все нормально, просто сделайте снимок, – говорю я.

Ведь мы оба знаем – оборудование тут ни при чем.

– Ладно, тогда на счет три. Раз, два…

По-моему, он вздрагивает, когда нажимает на кнопку. Я встаю, и фотограф подзывает меня к себе.

– Есть идея.

Он выводит мое фото на стоящий рядом ноутбук. Мои розовые волосы занимают половину экрана.

– У нас есть такая услуга – ретушь фотографии. Если хочешь, я могу отредактировать твое фото. – Он наводит курсор мышки на мой нос. – Вот, смотри.

Фотограф ведет курсором по моему лицу, и кожа под ним теряет четкость. Стыки пересаженной кожи и шрамы размываются. Так он обрабатывает половину лица: теперь оно нечеткое, но выглядит однозначно лучше.

Он выбирает курсором другой инструмент.

– А сейчас заполним… проблемные места.

Фотограф кликает по моим отвисшим нижним векам, заполняя их нормальной кожей. Затем подводит губы, чтобы розовый цвет не расплывался нечетким контуром.

– Ну, что скажешь? – с улыбкой спрашивает он.

– Потрясающе.

– Значит, делаем?

– Что делаем?

Мое прежнее лицо? И сколько это будет стоить?

– Ретушь. Ведь эта фотография пойдет в ежегодный школьный альбом.

Я смотрю на девушку на экране. Ава-до-Пожара. Фото слегка расплывчатое, и все же это она.

– И часто так делают?

Он кивает.

– Да. Все время просят затереть морщины, шрамы, некрасивые родинки. Зависит от того, какой ты хочешь остаться в воспоминаниях других.

Заманчиво. Мне хотелось бы, чтобы другие ученики запомнили меня такой, как на этой фотографии. А не такой, какой видят меня в коридорах школы. Хотелось бы, чтобы они забыли об этой девушке. Отфотошопить ее до небытия…

– Но ведь это не я.

Фотограф заговорщически улыбается.

– Ну да, в том-то все и дело – на фотографии лучшая версия тебя.

Сзади приглушенно перешептываются, и я оборачиваюсь. Ученики столпились вокруг и переводят взгляд с меня на мою отретушированную фотографию.

На ее фоне я кажусь себе еще безобразней. Во мне зарождается жгучая ненависть к ней.

– Просто удалите, – тихо прошу я.

Фотограф наклоняет голову, словно не понимая, что я говорю.

– Мне это не нужно, – говорю я.

– Ладно. Значит, оставляем как было? – смущенно спрашивает фотограф.

Я поспешно беру сумку. Глупая была идея…

– Нет. Удалите все. Я не хочу фотографию.

– Точно? Я…

– Удалите! – Мой голос эхом отдается от стен. Я поворачиваюсь к фотографу и прошу уже тише: – Пожалуйста.

Он перемещает файл в мусорную корзину на экране.

– Я просто хотел помочь.

У меня на глазах вскипают слезы. Вцепившись в сумку, я иду к двери.

– Не нужна мне ваша помощь. Мне никто не нужен!

Глава 19

Сорвать бы этот розовый парик! Но Пайпер выбросила мою бандану, а я ни за что не пойду в театральный кружок с непокрытой головой.

И вот я сижу в туалетной кабинке и пинаю дверь. Дура я – ни фотошоп, ни парик не изменят реальность.

Дождавшись, когда фотограф уедет, а в театре проведут круг доверия, я вхожу в зал. Асад уже красит дорогу из желтых кирпичей, работу над которой мы начали на этой неделе. А рядом с ним Пайпер малюет зеленые небоскребы Изумрудного города. Волейбольная команда уехала на соревнования, и Пайпер теперь приходит к нам.

– Ну и как прошла гламурная съемка? – спрашивает она.

Взяв кисть, я опускаюсь на колени рядом с Асадом и сосредотачиваюсь на желтых кирпичах.

– Представь себе наихудшее развитие ситуации, а потом умножь его на десять – тогда получишь приблизительное представление.

– Вряд ли все было так плохо…

– Он отфотошопил меня, – тихо говорю я, не желая устраивать истерику на глазах у Асада.

Кисть с зеленой краской зависает в воздухе.

– Кто и что сделал?

Я рассказываю ей о нервном фотографе и его предложении о ретуши.

– Возможно, он просто хотел сделать как лучше, – добавляю я в конце.

Пайпер смотрит на Асада – тот пожимает плечами, – и переводит взгляд на меня.

– Ава! Учись говорить людям, куда они могут засунуть свое «я хотел как лучше», – пронзительным голосом заявляет она и трясет меня за плечи, обрызгивая при этом краской. – Кто кроме нас скажет им это?

– Что именно?

– Что тебе не нужен фотошоп. Что его представления о красоте устарели.

– Вот видишь – именно поэтому ты должна была пойти со мной.

– Я не смогу выиграть твои сражения за тебя, Ава.

– Очевидно, мне это тоже не под силу. – Я запускаю пальцы в розовые пряди. – Я думала, с этим париком в мою жизнь придет что-то новое, я посмотрю в лицо своим страхам и все такое. Но я в полном раздрае.

Прежде чем Пайпер успевает подтвердить, что я трусиха, она замечает Кензи, которая идет к нам, уставившись на бывшую подругу.

– Что ты здесь делаешь?

Пайпер не смотрит на Кензи, словно дожидаясь, что или я, или Асад защитим ее. Затем поднимает взгляд на Асада, но того будто интересуют только декорации. Пробормотав что-то себе под нос, Пайпер поворачивается к Кензи.

– У нас свободная страна. Я пришла сюда с Авой.

Кензи переводит взгляд с Пайпер на меня и обратно.

– Значит, отказавшись играть в театре, ты имела в виду, что не хочешь делать это со мной?

– Ну да, что-то в таком духе, – соглашается Пайпер.

– Может хоть поговорим о…

– Нам не о чем разговаривать, – отрезает Пайпер. – Не волнуйся, я не буду устраивать скандал, вкатившись обратно в твою драгоценную труппу. Можешь и дальше не вспоминать обо всем, что произошло.

Кензи смотрит на Пайпер сверху вниз, и выражение ее лица слегка смягчается.

– Это несправедливо, – тихо говорит она, смаргивая слезы.

– Браво! Премию в студию за это представление! Бис! – Пайпер со смешком аплодирует.

И на лице Кензи тут же появляется привычная брезгливость. Сложив руки на груди, она идет к двери позади меня, открывает ее и подпирает стулом.

– Здесь пахнет, как в морге. – Кензи смотрит на меня и говорит, указывая на мой парик: – Не дай ей обмануть себя, Ава. Когда ей надоест наряжать тебя, она вновь начнет думать только об одной-единственной персоне. Подсказка: это будешь не ты.

Развернувшись на каблуках, она уходит, распинывая кисти.

– Прибереги драматизм для сцены, – комментирует Пайпер.

– Да уж, она же хотела, чтобы это ты ушла, – кивнув, говорю я.

Пайпер переводит взгляд на зеленые небоскребы.

– Ну так я и ушла. Я не собираюсь тратить время на тех, кому не нужна. А ей я не нужна, поверь. Да и кому нужна грустная калека?

– Вообще-то, никто никогда не говорил, что ты не нужна, – наконец-то оторвавшись от покраски, заявляет Асад.

Ахнув, Пайпер воздевает руки.

– Чудо! Твоя избирательная немота прошла! Забавно, что наедине с нами ты не затыкаешься ни на миг, а стоит появиться кому-нибудь более популярному, как ты тут же не находишь слов. – Она поворачивается ко мне и тычет кистью в мой парик. – Мне все равно, носишь ты его или нет. Я просто пыталась помочь.

Я поправляю парик, который сполз мне на лоб, пока я красила.

– Вряд ли мне что-нибудь поможет.

Я достаю наушники и надеваю их прямо поверх парика, пытаясь хоть как-то улучшить сегодняшний день. Остаток времени мы проводим в молчании. Я размышляю над недавней фотокатастрофой, Пайпер наверняка злится из-за стычки с Кензи, Асад не хочет попадаться под горячую руку. Я вожу кистью по ткани, заканчивая последний изгиб дороги, вымощенной желтым кирпичом.

Иди по дороге, щелкни каблуками – и ты дома.

Если бы и жизнь была расписана, как сценарий…

* * *

Когда все уходят, мы с Асадом оттаскиваем ткань с дорогой к заднику сцены. Пайпер садится на край сцены, свесив ноги, и глядит на темный зал. Инвалидное кресло стоит позади нее.

– Значит, ты хотела сегодня посмотреть в лицо своему страху? – со слабой улыбкой спрашивает она меня, сверкая глазами.

– Да. Но не вышло.

Пайпер указывает на пустой зал.

– У нас есть сцена.

– И?

– К черту ежегодную фотографию. Взгляни в лицо еще большему страху.

– Что? Петь?

Пайпер кивает. Вскочив на ноги, Асад с улыбкой отдергивает занавес.

– Ни за что! – заявляю я.

Асад подходит к краю сцены.

– Давай я начну. Разогрею чуток публику.

Он смотрит в пустой зал, протягивает руки к невидимым зрителям и, изображая вдохновение, принимается фальшиво петь «Круг жизни» из мультфильма «Король Лев». Пайпер морщится от финального оглушительного вибрато. Закончив петь, Асад глубоко кланяется – копна черных волос драматично падает ему на глаза.

– Ну, так и я смогу, – говорю я.

– Орал, как подыхающая кошка, – фыркает Пайпер.

– Недоброжелатели есть всегда.

Асад берет меня за руку и, подняв на ноги, чуть ли не силком ведет к краю сцены.

– Ава, здесь только мы. Одна из нас тебя до чертиков обожает, а другому медведь на ухо наступил. – Пайпер закатывает глаза.

– Фу, как грубо, – хмурится Асад.

Я стою, уставившись в темный зал. Когда я в последний раз пела на сцене, в зале сидели Сара и мои родители. Мои близкие, скрытые темнотой, но поддерживающие меня.

Теперь передо мной лишь пустые кресла, да и я изменилась.

– Просто спой песню, которая была на прослушивании, – говорит Асад. – Ты ведь знаешь ее?

Я киваю. Я выучила ее наизусть за долгие годы, когда мы с мамой лежали в кровати и она водила пальцами по моей руке и пела. Только было это задолго до того, как я сменила колыбельные на вечернее обмазывание кремом, а огни рампы – на работу за сценой.

Вряд ли я теперь вообще могу петь.

Я встаю у края сцены, и с моих губ неуверенно слетает первое слово:

– «Где-то…» – Мой голос срывается на высокой ноте.

Я трогаю шрам на гортани, оставшийся после трахеотомии. Откашливаюсь, опасаясь, что дым, пламя и операция изменили не только мою кожу.

– Я слишком давно не пела, – шепчу я.

– Идея! Есть старый театральный трюк, чтобы избавиться от страха, – говорит Асад.

– Я не собираюсь представлять тебя в нижнем белье.

– Ну, если захочешь, то можешь и представить, маньячка несчастная. – Асад подмигивает мне. – Но я не об этом. Закрой глаза.

Я выполняю его инструкцию.

– А теперь вообрази, что ты оказалась где-нибудь одна. В Абраванел-холле в Солт-Лейк-Сити. На бродвейской сцене…

– Спряталась за кулисами, – не может сдержать сарказм Пайпер.

– Тихо! – шикаю я в направлении ее голоса.

С закрытыми глазами я могу представить себя где угодно.

Там, где нет шрамов, париков и пустых мест за обеденным столом.

Там, где безопасно.

В месте, где песня прогоняет кошмары.

…Например – в кровати под одеялом. А рядом мама нежно поет о синих небесах и радугах…

Мой голос тих и неуверен, едва узнаваем.

– «Где-то над радугой[15]…»

Я бросаю взгляд на Пайпер, которая жестом просит меня продолжать. Я крепко зажмуриваюсь и заставляю свой голос звучать громче, когда пою о голубом небе и падающих звездах, на которые загадывают желание.

…Открывается дверь гаража, и пол в моей спальне еле ощутимо дрожит. Папа дома. Он запирает входную дверь, а голос мамы убаюкивает меня…

Мой голос крепнет, заполняя голову, уши и память словами о месте, где нет бед и парят синие птицы. Воздух наполняет легкие, по коже бегут мурашки.

Я словно просыпаюсь.

И на миг становлюсь прежней.

…Я засыпаю, ощущая себя в безопасности, окруженная близкими людьми. Мы дома, вместе – что с нами может случиться?..

Мой голос падает до шепота:

Птицы летают над радугой,

Но почему же,

Ах, почему же

Я не могу летать?

Соленая влага на губах – я плачу. Но глаз не открываю. Рано. Я хочу прочувствовать этот миг.

Я на сцене. Музыка. Мурашки по коже.

Звук забытого голоса.

Воспоминания о доме.

Когда я открываю глаза, Пайпер показывает мне свою руку.

– Волосы дыбом встали. И будь у меня волосы на другой руке, они бы тоже стояли.

Асад задумчиво смотрит на меня, нахмурившись и слегка приоткрыв рот.

– Почему ты пошла в рабочие сцены?

Я указываю на свое лицо, но он качает головой.

– Нет, Ава, правда, ты поешь лучше многих в труппе. Ты должна пойти на прослушивание.

Я трясущимися руками собираю кисти. Их деревянные ручки тихо стукаются друг о друга.

– Даже если б захотела – что вряд ли – прослушивания уже прошли.

– Не-а, – наставив на меня палец, заявляет Асад. – Синтия Чанг подхватила мононуклеоз в День святого Валентина, так что они ищут актрису на роль Глинды.

– Доброй Волшебницы Глинды? Ангельски прекрасной? Издеваешься, что ли?

Помогая мне прибираться, Асад только качает головой.

– Не у каждого такой голос, как у тебя, Ава, – пристально глядя на меня, говорит Пайпер.

– И лицо тоже, – парирую я.

Асад задергивает занавес, скрывая вымышленную аудиторию.

– «Каждый заслуживает шанса на полет», – тихо, почти себе под нос, бормочет он и поясняет, заметив наши взгляды: – Мои любимые строки из «Злой». Боже, как получилось, что вы не видели этот мюзикл?

Несколько кистей выпадают из моей руки-клешни и рассыпаются по полу. Я пытаюсь объяснить Пайпер и Асаду, что их задумка безнадежна, пусть мне и понравилось снова петь.

– Жизнь – не мюзикл, ясно? Мне в зеркало противно смотреть, а вы хотите, чтобы я пела на сцене перед всей школой?

Пайпер подает мне одну из упавших кистей.

– Твой голос уцелел при пожаре, так пользуйся этим!

27 марта

Целых две недели мне никто не говорил о том, что мои родители мертвы.

Их похоронили, пока я спала.

«Мы хотели, чтобы ты боролась за жизнь, – сказала медсестра. – Мы боялись, что ты сдашься, если узнаешь».

Она права.

Я сдаюсь.

Я ухожу из жизни.

Ухожу от правды.

От мира,

в котором нет родителей.

У кровати сидит и болтает Кора.

Медсестры задают вопросы.

Я говорю только при необходимости.

Они хотят, чтобы я увидела свое лицо.

Еще рано.

Они хотят, чтобы я начала ходить.

Я не готова.

Они хотят, чтобы я сказала, где у меня болит.

Везде.

Медсестры переодевают меня.

Обмывают меня.

Обслуживают меня.

Но меня уже нет.

Я съежилась внутри сломанного тела.

Сжалась, словно умирающая звезда.

Мой голос тоже сломан.

Его нет.

Я просто не нахожу слов.

Глава 20

Всю неделю Пайпер и Асад по очереди проверяют список участников прослушивания, вывешенный на двери актового зала.

В последний день заявок Пайпер засовывает ладони под мышки и машет локтями, изображая курицу.

– Ко-ко-ко.

– Мило. Почему бы тебе самой не попытать удачу? – спрашиваю я.

Пайпер опускает руки.

– Это не для меня.

– Почему?

– Потому.

– Значит, ты не планируешь выбесить Кензи, протолкнув меня в ее театр и использовав как пешку в своем плане мести?

Пайпер резко останавливается посреди коридора, едва не сбив с ног какого-то парня. Когда тот бросает на нее злой взгляд, Пайпер показывает ему средний палец.

– Я хочу, чтобы ты сделала это, потому что можешь. Я не могу ходить. Тот плаксивый парень в группе не может играть на пианино. Ты не можешь смотреться в зеркало. Но петь ты можешь.

В театре, пока мы разбираем потрепанные костюмы, Асад открытым текстом говорит о записи на прослушивание. Он передает мне огромное ядовито-розовое платье с кринолином.

– Я уверен, что ты получишь эту роль.

– Есть разница между «получить» и «хорошо исполнить». – Я отпихиваю от себя слои атласной ткани. – И убери от меня это платье. Ты хочешь, чтобы я все-таки пошла на прослушивание или прямо сейчас сбежала отсюда с криками ужаса?

Положив платье на место, Асад нахлобучивает шляпу Железного Дровосека, сгибает руки в локтях под прямым углом и изображает кошмарный танец робота. Я надеваю остроконечную черную шляпу ведьмы, а Асад меняет жестяную шляпу на маску льва со спутанной гривой.

– «Смелость не в том, чтобы не бояться. Смелость в том, чтобы встретиться со страхом лицом к лицу». – Он встает в позу, правда, ничуть не страшную.

– Слишком легко – это из «Продавцов новостей»[16]. – Я стягиваю с него маску. – Легко рассуждать о смелости тому, кто прячется в осветительной кабинке.

– Туше, дорогая моя. Туше. – Порывшись в шкафу, Асад вынимает пару ярко-красных туфель и сует их мне в руки.

Я щелкаю каблуком о каблук. Три щелчка – пуф! – и ты дома. У Дороти ведь получилось?

Кто-то идет по сцене. Переглянувшись с Асадом, я кидаю туфли обратно в шкаф. Заслышав голос Кензи, Асад прижимает палец к губам.

– Даже не сомневаюсь, что это Пайпер ее надоумила! – говорит Кензи.

– Роль ведь маленькая, – заявляет чей-то высокий голос.

Наверное, подружка Кензи с короткими волосами.

– Не в этом дело, – огрызается Кензи. – Это наверняка хитрый план мщения. Пайпер винит в аварии меня, вот и выставляет напоказ свою новую подругу.

Асад поднимает платье, словно спрашивая, записалась ли я на прослушивание. Я решительно мотаю головой.

– Может, она еще не получит роль.

Кензи фыркает:

– Получит, даже не сомневайся. Это ж каким чудовищем нужно быть, чтобы отказать ей?

– Таким, как ты, – парирует ее подруга.

Она мне уже почти нравится.

– Чудовище здесь не я, – громко заявляет Кензи. – Я по-настоящему беспокоюсь о ней. Она ведь не знает, что выставляет себя на посмешище, надевая этот парик. Она в нем словно кукла-тролль, а играет ею Пайпер. Позволить ей выйти на сцену – это будет просто жестоко. – Кензи понижает голос: – Разве что дать ей роль ведьмы, раздавленной домиком Дороти? С этой она точно справится.

От их болтовни меня отвлекает Асад, который зачем-то вытягивает лестницу, прикрепленную рядом с нами на стене.

– Что ты делаешь? – шепчу я.

– То, что должен был сделать еще в прошлый раз.

Асад взбирается по лестнице, на миг замерев, когда раздается скрежет. Мы оба бросаем взгляд на занавес, но он не шевелится, и девушки не прерывают разговор. Асад поднимается на высоту моего роста и тянется к брусьям, на которых висит тяжелый главный занавес. Улыбнувшись, он показывает мне пальцы и беззвучно считает: раз, два…

– Три! – Асад щелкает металлической застежкой, и тяжелый бархатный занавес падает на сцену, накрывая подруг.

Они громко визжат.

Асад торопливо спускается.

– Бежим! – Он несется к выходу, и я, придерживая парик, мчусь по проходу за ним.

Мы распахиваем двери и уже почти выбегаем…

– Ава! – Кензи стоит посреди сцены – руки в бока, волосы торчат в разные стороны.

Асад вытаскивает меня за дверь, оборвав мой неожиданный паралич. В коридоре он победным жестом вскидывает вверх кулак, а я с трудом перевожу дыхание. Сердце бешено стучит, грозя выскочить из груди. В последний раз я так бегала еще до пожара.

– Ну и кто прячется в осветительной кабинке? – орет Асад на весь коридор. – Теперь ты просто обязана записаться на прослушивание, чтобы утереть нос Кензи.

– С чего это вдруг? – умудряюсь я спросить между судорожными вдохами.

– Кензи знает, что ты ее слышала, так что если откажешься, то она выигрывает.

Я качаю головой. Сердце бьется медленней – уже не галоп, скорее, бег трусцой.

– Ну и пусть выиграет. Или по сценарию не положено? К тому же как я могу отказаться, если я вообще не записывалась на прослушивание? А вот ты своим поступком нарисовал у меня на спине огромную мишень.

Глянув на что-то позади меня, Асад морщится и разворачивает меня к списку участников прослушивания.

– Кажется, мишень уже была на твоей спине.

Сердце вновь срывается в галоп при виде двух слов в последней строчке списка: Ава Ли.

Глава 21

Я знаю, что это сделала ты.

No hablo ingles[17].

Я не буду этого делать.

Что именно?

Ты знаешь что!

Да ничего я не знаю.

Ты невыносима.

Спасибо.

По крайней мере, подумай об этом. Ты в долгу перед собой.

Будто я могу не думать о прослушивании. Думаю о нем даже во время ежемесячного обследования, пока пальцы доктора Шарпа скользят по моим шрамам.

Было бы здорово снова петь. Мне этого не хватает. А еще я представляю, как взбесится Кензи, если я выиграю эту войну за всех рабочих сцены, Пайпер и девушек в банданах, скрывающих отсутствие волос.

Но больше всего мне хочется стать кем-то другим, не Обгоревшей.

Но затем я представляю, каково это будет снова выйти на сцену, стоять перед публикой, которая будет изучать меня, рассматривать. С таким же успехом можно мечтать о полетах над радугой. Я не смогу петь перед зрителями. Только не с таким лицом.

Доктор Шарп делает пометки в моей электронной больничной карте, и я вновь возвращаюсь мыслями к стерильной смотровой комнате.

– Заживает хорошо, – говорит доктор.

Все время заживает, да никак не заживет.

– Как проходит реинтеграция?

– Аборигены приняли меня в свое племя, так что внедрение прошло успешно.

Доктор Шарп с улыбкой качает головой. Кора кладет руку на мое плечо.

– Все хорошо. Она даже подружилась кое с кем из группы психологической поддержки.

– С Пайпер, верно? – спрашивает доктор.

Я киваю. Не нравится мне, что Кора только что выдала эту информацию ему – и, скорее всего, всей Комиссии по моей жизни.

– Пайпер очень энергичная девушка. Когда она лежала в ожоговом, мне приходилось напоминать медсестрам, что есть еще и другие пациенты. Она прямо-таки притягивает к себе всех.

– Да, это точно про Пайпер, – соглашается Кора, сидящая рядом со столом, на котором лежит открытая папка с моими документами. – Она убедила Аву пойти в театральный кружок.

– Театральный? – Доктор Шарп от удивления даже отрывается от компьютера.

– Я в команде рабочих, так что играть на сцене не буду, – торопливо поясняю я.

Доктор Шарп разглядывает мое лицо, однако не так, словно изучает шрамы. Нет, он словно смотрит сквозь мою кожу.

– Из-за того, как выглядишь?

– Именно. – Я невольно поеживаюсь, и одноразовая простыня шуршит подо мной.

Доктор Шарп садится на стул и смотрит на меня, сложив руки на груди.

– А что, если этой помехи не будет?

Судя по выражению лица Коры, она удивлена не меньше моего. Мы обе знаем, что мне до конца жизни придется делать операции, чтобы сглаживать шрамы, сейчас у нас просто перерыв. Так решила Комиссия.

Постукивая карандашом по подбородку, доктор Шарп со скрежетом подъезжает ко мне на стуле.

– Видимо, пришло время подумать о более специфических преобразованиях.

– Типа пластической хирургии? – уточняю я, вспоминая фотографии послеоперационных глаз и ушей, хранящиеся в моей спальне.

Кора напрягается, а доктор Шарп смотрит лишь на меня, будто я тоже вхожу в Комиссию. Нет, будто я и есть Комиссия.

– Типа восстановительной хирургии, – поправляет он.

И тут меня прорывает.

– У меня так много идей на эту тему! У меня есть целая папка – надо было принести ее, но я не знала, что об этом зайдет речь. Первым делом глаза, верно? А потом – такая крутая штука! – я читала, что можно взять донорские волосы для пересадки на брови, они выглядят не совсем как настоящие брови, но все равно, это поразительно, и я даже не знаю…

Доктор Шарп выставляет вперед ладонь.

– Тихо, тихо. Давай начнем с малого.

Он аккуратно приподнимает провисшую кожу под моим левым глазом, закрывая промежуток между веком и глазным яблоком.

– Думаю, будет как-то так.

Он дает мне зеркало, и я словно возвращаюсь в день фотографирования, когда на экране монитора увидела прежнюю себя. Сама я не раз точно так же подтягивала кожу, желая хоть на миг убедиться, что я – все еще я.

– И это останется навсегда? – недоверчиво уточняю.

– Да. Операция несложная. Мы возьмем небольшую полоску кожи у тебя за ухом и закроем ею эту область. Недельку полежишь в больнице, веки на время придется сшить вместе, как тогда.

В прошлый раз, когда доктор Шарп сшил мои веки, я лежала в посткоматозном морфийном дурмане. Помню, как медсестры выдавливали гель мне на глаза, чтобы я не ослепла. Помню, как после операции смогла моргать – потому что у меня снова были веки.

Но лучше всего мне запомнилась непроглядная темнота.

– Я готова, – говорю я.

Я пойду на что угодно, чтобы стать похожей на себя прежнюю.

Доктор Шарп светит мне в глаза фонариком и просит посмотреть вверх, вниз и в стороны. Потом зовет медсестру с таблицей для проверки зрения и велит мне читать буквы. Я вижу почти до последней строки.

– Плюс в том, что ее глаза в хорошем состоянии, – комментирует доктор Шарп Коре. – Ни язв роговицы, ни ухудшения зрения. Минус – в такой операции нет необходимости, она не входит в список жизненно необходимых, так что вам придется это обсудить.

– Мы подумаем, – говорит Кора сдержанно и быстро – так непохоже на ее обычный дружелюбный тон в общении со всеми, кто носит врачебный халат.

– Разумеется, – кивает доктор Шарп.

Кора просит меня посидеть в комнате ожидания. Сквозь стекло я вижу, как она горячо что-то втолковывает доктору Шарпу, который проявил своеволие, недозволенное Комиссией.

Я перевожу взгляд на стены, где висят черно-белые фотографии предыдущих пациентов ожогового отделения. Почти на каждой запечатлено, как они лезут на гору, плывут или делают что-нибудь столь же жуткое. И каждая подписана каким-либо словом. «Храбрость» – девушка с извилистым шрамом на ноге спускается по тросу. «Стойкость» – однорукий парень с ожогами играет в бейсбол.

При выписке меня тоже хотели сфотографировать. Медсестра сказала, что подпишет мою фотографию словом «Боец». Я отказалась. Меня нет на этой стене вдохновения. Люди на этих фотографиях заслужили свои звания, свои триумфальные фотографии «после». Одноногий мужчина пересекает финишную прямую под лозунгом «Выносливость».

Подтянув кожу под глазами, я смотрю на отражение в стекле.

Изменение мелкое, вряд ли его даже заметят.

Но это шаг.

Ко мне прежней.

К тому, чтобы наконец-то заслужить свое «после».

Глава 22

По пути домой ни Кора, ни я не упоминаем о пластической операции.

На мой телефон приходит сообщение – театральный полубог прислал время моего прослушивания: пятница, три пятнадцать.

Я не отвечаю. Рано еще. Два часа назад я бы категорически отказалась. Но потом доктор Шарп приподнял кожу под моими глазами и пообещал частично вернуть ту девушку, которую я знала. Девушку, которая не видела преград на пути на сцену.

Но для начала Кора и Гленн должны согласиться на операцию. Нужно дождаться Гленна и попытать удачу. Сара обняла бы его со словами «я люблю тебя, папочка», и он, не моргнув и глазом, отдал бы ей почку.

Но Кора сразу же утаскивает Гленна в спальню и закрывает дверь. Когда они выходят, разговор начинается не очень хорошо…

– Эй, малышка, не хочешь помочь мне с покраской стен в твоей спальне? – спрашивает Гленн.

Кажется, мне предлагают утешительный приз.

И пусть уже поздно, а завтра будет тест по математике, к которому нужно подготовиться, я все равно соглашаюсь. Вдруг все-таки удастся?

Пока мы красим, я вспоминаю все известные мне термины из терапии и говорю о том, как операция поможет мне с реинтеграцией и самовосприятием, и напоминаю, что именно они с Корой просили меня попытаться начать новую жизнь.

Закончив речь, я замечаю молчаливо стоящую в дверях Кору.

– В этом году ты перенесла слишком много операций. Твоему телу нужно восстановиться. Сейчас неподходящее время, – говорит Гленн, тыча кистью в стык между потолком и стеной.

– Нет, операция нужна мне именно сейчас.

– Почему? – спрашивает Кора. Она наблюдает за процессом покраски и явно не в силах смириться с розовым, под которым исчезает выбранный Сарой голубой цвет. – Операция не срочная, да и в школе вроде бы дела идут неплохо.

Я сковыриваю пятнышко розовой краски, затвердевшее на обугленном мамином колокольчике.

– В весеннем мюзикле есть свободная роль. Но в таком виде я не смогу выступать.

– Кто сказал, что не сможешь? – Гленн от удивления даже перестает красить.

– Я сказала.

У меня больше нет доводов. И операции не быть. Я знаю, что могу выйти на сцену хоть сейчас, и большинство даже не придаст значения тому, как выглядят мои веки.

Но для меня это важно. И в мечтах я представляю, как выхожу на сцену в облике Авы-до-Пожара – девушки, которая поет в круге света. И эта операция может приблизить меня к тому, чтобы вновь найти ее.

Гленн кладет кисть на банку с краской и спускается со стремянки. Глядя на меня, он складывает руки перед собой, словно в молитве.

– Ава, эта операция необязательная.

Опять это слово.

– А я обязана сделать ее, – возражаю я, прекрасно понимая, что Гленн хочет сказать.

Необязательная – значит дорогостоящая.

Необязательная – значит «нет».

Опустив глаза, Гленн проводит рукой по волосам.

– Сейчас у нас просто нет на это денег.

Воцаряется тишина. Мне в глаза бросается бейдж с надписью «Менеджер магазина “Смит”» на рубашке Коры. Гленн почти не бывает дома, и пусть они оба пытаются скрыть это от меня, банковские коллекторы звонят уже и днем, и ночью.

– Можно взять деньги из фонда пожертвований.

– Нет, не в этом случае. – Кора качает головой. – Неизвестно, сколько еще операций тебе потребуется – операций, без которых не обойтись, а не косметических. Эти деньги трогать нельзя.

– Я найду работу! – в отчаянии предлагаю я. – Я могу работать после школы и по выходным. Я верну вам деньги.

Качая головой, Гленн кладет мне руку на плечо. Машинная смазка намертво въелась в его кожу, особенно вокруг ногтей. Каждый вечер он тщательно моет огрубевшие руки, пытаясь соскрести эти следы долгой работы.

Ради меня.

– Этого не хватит, – говорит Гленн. – Прямо сейчас мы не сможем оплатить эту операцию. Если она не жизненно важная, то придется подождать.

Я накрываю его руку своей, и на моих глазах вскипают слезы. Еще вчера я и понятия не имела об этой операции. Но теперь я о ней знаю. И боль оттого, что мне не получить это маленькое, но настоящее улучшение, невыносима.

– Она мне очень, очень нужна. Я бы не просила, не будь она мне нужна.

От запаха краски кружится голова, и я ложусь на кровать, спихнув на пол школьную сумку. Кора думала, что эта сумка поможет мне стать нормальной. И что же? Ничего не вышло.

– Мы согласились бы, если б могли, – говорит Гленн.

– Не раздумывая, – подхватывает Кора.

Я знаю, что это правда. Они всегда стараются дать мне самое лучшее. Но сейчас, в этой недокрашенной комнате, которая мне даже не принадлежит, меня настигает мерзкое осознание. Еще одна истина, о которой я старалась не думать: я – сирота.

Тех двоих людей, которые беззаветно любили меня и сделали бы для меня все, больше нет.

Я ничья.

Я знаю, что не стоит задавать этот вопрос, но все же…

– Как бы вы поступили, окажись на моем месте Сара?

Выпрямившись, Гленн пристально смотрит мне в глаза.

– Будь у нас деньги, тебе бы сделали эту операцию. Причина в том, что их просто недостаточно.

– А может, я недостаточно хороша?

– Нет, это не так… – протестует Кора.

– Ладно, ничего страшного, – говорю я.

Но это неправда. Хочется попросить у них прощения за свою просьбу. За то, что Сара умерла, а я живу. За то, что им приходится разбираться с моими проблемами.

Но знаете, мне тоже приходится с ними разбираться.

Однако вместо этого я говорю, что хочу спать.

Прежде, чем вынести лестницу из уже наполовину розовой спальни, Гленн открывает окно. Оставшись в одиночестве, я кое-как намазываюсь кремом. Полоска света под дверью на миг исчезает от чьих-то небольших ног в тапочках, но в дверь никто не стучит.

Не нужно было просить. Я должна быть благодарна Коре и Гленну за то, что они взяли меня к себе, что месяцами сидели у моей больничной кровати, а Кора жизнерадостно пыталась отвлечь меня от того факта, что я похожа на обугленный картофель фри.

Они и так многое для меня сделали.

Лежа на кровати Сары, я открываю ноутбук и гляжу на свою аватарку. Я давно этого не делала. Через силу кликаю на лицо Авы-до-Пожара, и на экране появляется мое лицо из прошлого.

Фотография, на которой мы с подругами из театрального кружка обнимаемся на фоне школьных шкафчиков.

#театральнаябанда

Отец дарит мне цветы после спектакля.

#мойсамыйглавныйфанат

Рука Джоша обвивает мою талию так же плотно, как и зеленое шелковое платье, в которое я одета.

#шикарная

Самая последняя фотография – смеющаяся Сара. Рядом я, пытаюсь придать лицу сексуальное выражение, демонстрируя макияж. Это мы учились технике «смоки айс».

#лучшиекузинынавсегда

Гладкая кожа. Широкие улыбки. Эти девушки еще не знают, что наутро от них не останется и следа.

Я смотрю на себя прежнюю, а на экране монитора отражается еще и мое нынешнее лицо. В нем все не так. Я вижу только шрамы.

Я со стуком захлопываю крышку ноутбука.

В душу заползает знакомая темнота. Та же постепенно нарастающая боль, которую я испытала, узнав о смерти родителей. То же желанное ощущение пустоты, с которым я лежала на траве, глядя на звезды.

Мрак никогда по-настоящему не уходит. Я просто держу его на расстоянии, чтобы он не затянул меня.

Темнота проще.

В ней спокойно.

Ни мыслей, ни чувств.

Если я останусь в ней надолго, то уже не выберусь.

Темнота подкрадывается, когда мечты об изменении в лице, о сцене и парне ускользают.

Вновь бросается в глаза мое отражение в стеклянной дверце шкафчика Сары, где Барби с идеальной кожей и анатомически невозможными талиями насмехаются надо мной.

Я швыряю парик в отражение изуродованной девушки.

Глядя на нее сейчас, я чувствую то же самое, что и в нашу первую встречу: кто в силах смотреть на такое лицо?

Кто сможет полюбить ее?

30 марта

Я знала, что мое лицо ужасно.

Разве можно этого не знать?

Это заметно по тому, как все на меня смотрели.

Пурпурно-розовые завитки на моем теле.

Я знала.

И не смотрела.

Целый месяц.

Пока Кора и врачи не заявили, что пора.

В зеркале

незнакомка.

Сшитое из лоскутков лицо.

Персонаж из кошмаров Тима Бёртона[18].

В коростах и ранах, неузнаваемая.

Белые лоскуты.

Розовые лоскуты.

Бугристые, словно застывший воск, лоскуты.

Кожа где-то туго натянута,

а где-то свободно висит –

помесь скелета с зомби.

Словно в зеркале комнаты смеха,

все или слишком большое, или слишком маленькое,

слишком не я.

Вместо губ – толстые розовые гусеницы.

Вывернутые ноздри с жалкими остатками хрящей.

Нет век, чтобы прикрыть розовую слизистую.

Нет ресниц.

Нет бровей.

Нет уха.

«Это не я».

«Посмотри в свои глаза», – говорит Кора.

Запертая в теле монстра,

я встречаю знакомый взгляд синих глаз.

Глава 23

В понедельник Пайпер не пришла в школу. Кроме нее мне никто не посочувствует. Идя в одиночестве по коридору, я пишу ей сообщение:

Ты где?

Дома.

Болеешь?

Плохой день.

Это не новость. Каждый день – плохой.

Поговори об этом с группой поддержки.

Минус два очка дружбы.

Запиши это на мой счет.

Я едва справляюсь с тестом по математике, к которому не готовилась, и обедом без Пайпер. Странная компания, с которой она обычно сидит за обедом, – все уткнулись в телефоны. Асад машет мне рукой, он сидит в компании других ребят из команды рабочих сцены. Они смеются и болтают, как обычные люди.

Не пойду сегодня в театральный кружок. Во-первых, не хочется испытать на себе гнев Кензи, на которую Асад уронил занавес. Но главное, Тони наверняка спросит меня о прослушивании. Я не собираюсь в нем участвовать, но и не могу заставить себя сказать это вслух.

На встречу группы поддержки Пайпер тоже не пришла, и я в одиночестве слушаю лекцию доктора Лейн о силе боли. Когда она просит нас вспомнить самую сильную боль, я тут же мысленно оказываюсь в «бункере», который также называют «пыточной». Это, разумеется, никакой не бункер, а стерильная палата в ожоговом отделении, где медсестры счищают омертвевшую кожу с чувствительной, обгоревшей плоти. На медицинском языке это называется «санация раневой поверхности».

Пациенты зовут это адом.

Из «бункера» постоянно доносились приглушенные вскрики, так что, даже если мне не нужно было идти на эту процедуру, я все равно не забывала о ней. Медсестры пичкали меня болеутоляющим и разрешали негромко включать любимую музыку, как будто она могла сделать сдирание кожи не столь ужасным. Единственным способом пережить эту процедуру было мысленно перенестись куда-нибудь, отделиться от тела.

Оливия, болтушка без шрамов, трещит о боли, пережитой в прошлом.

– Мы должны быть сильнее нашей боли, – в конце говорит она. – Иначе упустим самое главное.

Воспоминания о «бункере» тому виной или пережитая вчера боль от ускользнувшей сквозь мои уродливые пальцы возможности стать чуточку нормальнее, но я негодующе вскидываюсь:

– Да что ты можешь знать о боли?!

Поджав губы и сложив руки на груди, Оливия смотрит на доктора Лейн.

– Ава, это боль Оливии, не твоя, – замечает доктор Лейн.

Я выставляю напоказ руку с пересаженным пальцем.

– Вот боль! – Мой голос эхом отдается от стен комнаты. Я указываю на свое лицо. – Вот это настоящее. А у тебя даже шрамов нет!

Щеки Оливии краснеют.

– У меня есть шрамы.

Встав, она начинает задирать рубашку, однако доктор Лейн ее останавливает.

– Нет. – Она кладет руку на плечо Оливии. – Никто ничего не должен доказывать. Не здесь.

Оливия отпускает рубашку, и та скрывает идеальную кожу. Доктор Лейн кивком вызывает меня в коридор.

– Что с тобой, Ава?

– Ничего.

– То, что ты разозлилась, не страшно. Но невидимые шрамы тоже болят. И только Оливия может решить, сколько и как о них рассказывать.

Не глядя на доктора Лейн, я слабо пинаю стенку.

– В этом-то все и дело. У нее есть выбор. А я не могу спрятать свои шрамы, и у меня нет выбора.

Да я вообще ничего из этого не выбирала. Отец вытолкнул меня из окна, а врачи спасли без моего на то согласия.

– Я понимаю тебя. – Доктор Лейн указывает на шрамированную половину своего лица с опущенным уголком губ. – Поверь, я пережила то же самое. Потребовалось много времени, чтобы я приняла это. Приняла себя. Но у меня получилось. Просто нужно время.

– У меня нет времени.

– Кора рассказала мне об операции. И о спектакле.

– Дело не в дурацком спектакле.

– Ава, если ты хочешь играть в спектакле – играй, операция тебе не нужна, – отступив на шаг и разглядывая меня, заявляет доктор Лейн.

– Вы не понимаете. Я смотрю в зеркало – и не узнаю эту девушку. Я не наивная, я понимаю, что операция не вернет утраченного. Но она поможет сделать меня хоть чуточку похожей на прежнюю Аву. Возможно, этого хватит, чтобы вернуться на сцену.

Доктор Лейн тяжело вздыхает.

– Может, сегодня для тебя будет лучше поделиться со всеми чем-нибудь хорошим из твоего прошлого.

Я фыркаю.

– У меня закончились все теплые и радостные воспоминания.

Доктор Лейн строго смотрит на меня. Кажется, сегодня не обойдется без наказания.

– Копай глубже. – Она указывает на мою грудь. – Они там.

Вернувшись в зал, я почти искренне извиняюсь перед Оливией. Она слабо улыбается в ответ.

– А теперь переключимся на силу позитивного мышления, – заявляет доктор Лейн. – Ава предложила начать с хороших воспоминаний.

Оливия и Брейден поворачиваются ко мне. Жаль, что здесь нет Пайпер, которая обязательно бы пошутила о том, как все это глупо. Ведь и правда глупо. Все эти разговоры, обмен воспоминаниями и ощущениями. С глубоким вздохом я начинаю рассказывать:

– В нашем дворе рос огромный, ветвистый клен. Осенью его листья становились желтыми, красными и оранжевыми. «Наш пылающий куст» – так называл его папа. Когда он приходил с работы, я выбегала ему навстречу и папа подхватывал меня на руки прямо под этим огромным деревом. «Готова к полету?» – спрашивал он и подбрасывал меня высоко-высоко, так что сердце в пятки уходило, словно на американских горках. И земля, и он оказывались далеко-далеко. Замерев на миг на самом верху, я пугалась. Но внизу я видела папу и его распахнутые руки, готовые поймать меня. Потом он прижимал меня к груди и шептал: «Я всегда поймаю тебя».

Доктор Лейн что-то пишет в своем журнале.

– Замечательно, Ава. Спасибо.

Сегодня на терапии я заслужила высший балл – разом эмоциональный всплеск и прорыв. Доктор Лейн просит нас записать хорошие воспоминания в тетради.

Только доктор Лейн не понимает, что моя история вовсе не хорошее воспоминание.

Отцы не всегда ловят своих маленьких дочек.

Когда я падала из охваченной огнем спальни, я ждала, что он меня подхватит.

Я ждала.

Ждала.

Пока не упала на землю.

Он не поймал меня.

Он вытолкнул меня головой вперед в жизнь, в которой не мог защитить от боли.

Воспоминания – ложь.

Как и все остальное.

Пересаженный на руку большой палец ноги – не палец, а ярко-розовый парик – не настоящие волосы, и Гленн и Кора – не мои родители.

И глупые песенки не могут прогнать ночные кошмары.

2 апреля

Воспоминания, говорите?

Как насчет такого:

Случайная встреча

в пятом ряду.

Джош.

Мой Джош.

Больше не мой.

Он вцепился в попкорн,

словно тот мог спасти его

от этой встречи,

от этой девушки,

которую он когда-то знал.

Девушки

без лица.

Его щеки побледнели.

Губы, которые я когда-то целовала,

приоткрылись.

Некогда обожаемые мной глаза

округлились,

словно он увидел призрака.

Мы оба увидели призраков.

Призраков прошлого.

Парень смотрит на девушку.

Но огонь обезобразил это.

Как и все, чего он касается, –

даже воспоминания превратились в дым.

Глава 24

После занятия в группе поддержки меня забирает Гленн. На переднем сидении машины лежит куртка и мои походные ботинки.

– Хочешь немного прогуляться? – спрашивает он.

Я переобуваюсь, хотя не понимаю, зачем для обычной прогулки нужна подобная обувь. Гленн ведет грузовик в глубь каньона, рассекающего горы Уосатч. Похоже, он задумал не просто прогулку.

Остановившись на маленькой неасфальтированной парковке у извилистой дороги, Гленн указывает на ведущую вверх тропу, исчезающую за голыми деревьями. Чем выше поднимается гора, тем больше на ней снега.

– Вряд ли я смогу туда подняться, – говорю я.

Прошло уже больше года, с тех пор как я нормально занималась спортом. За последнее время я не делала ничего сложнее приседаний и не поднимала ничего тяжелее килограммовых гантелей – да и то по настоянию Палача Терри.

Натянув рабочую куртку, Гленн выскакивает из грузовика.

– Сможешь.

Он идет впереди, показывая мне путь. Тропа – одно название: мы постоянно переступаем через валуны и пригибаемся, проходя под низкими ветками. Подъем становится все круче, снег – все глубже, и компрессионное белье начинает давить на колени.

Я перевожу дух, остановившись у белого тонкого ствола осины. Но Гленн продолжает идти, и я спешу за ним, увязая в глубоком снегу: шагнуть, провалиться, вытащить ногу – и все по новой.

Я начинаю думать, что это нечто вроде наказания за мою вчерашнюю вспышку гнева, когда Гленн резко останавливается и подзывает меня подойти к валунам, с которых открывается прекрасный вид на долину. Я сажусь на один из камней. Тяжелое дыхание вырывается изо рта клубами пара.

Мы разглядываем долину. По дорогам ползут маленькие, словно муравьи, машины. В горах еще лежит снег, но в долине трава уже проклевывается из-под земли, предвещая весну. Огромная стая чаек взмывает в небо, кружась, словно пернатое торнадо, и направляясь к северу – домой.

Я смотрю на юг и почти верю, что смогу увидеть свой дом там, где земельные участки переходят в зеленые поля. Вглядываясь, я подаюсь вперед, и Гленн обнимает меня точь-в-точь как мама, когда застегивала в машине мой ремень безопасности.

– Мы с Сарой катались здесь на лыжах, – говорит Гленн, глядя вниз. – Забавно, что я считал это нашим местом. Словно мы им владели. А теперь ее нет, а эти горы никуда не делись.

Он достает из кармана что-то черное.

– Собираешься вступить в оркестр колокольчиков?

Гленн осторожно, обеими руками передает мне мамин оплавленный колокольчик – словно он рассыплется от любого дуновения. Металл, как всегда, холодный, сияющий бок покрыт матовой черной пленкой копоти.

Я трясу колокольчик, и язычок брякает о стенки. Звук изменился, стал ниже, но меня вновь удивляет, что он до сих пор звенит.

– Знаешь, почему он уцелел? – спрашивает Гленн.

– Если скажешь, что произошло чудо, я развернусь и уйду с горы одна.

Гленн берет колокольчик.

– Он уцелел, потому что у меди высокая температура плавления. – Перевернув колокольчик, он пальцем проводит по почерневшему, согнувшемуся краю. – Правда, этот сплав не полностью неуязвим для огня.

– Ну, понимаю. Я – как этот колокольчик, – зло говорю я. – Я стала безобразной, но выжила. Ух ты, да я боец! – Я победным жестом вскидываю руку.

Не обращая внимания на мой сарказм, Гленн кладет на ладонь обгоревшую память о маме.

– Ты не безобразная, – возражает он, не отрывая взгляда от колокольчика. – И ты – не только твое тело.

Гленн желает мне добра, но его слова звучат как цитаты из «Огромной книги лжи для пострадавших при пожаре». Каждая частица моего тела – это я. Мы все поставляемся только комплектом. Ладно, можно даже сказать, что мы заложники в своем теле, но все равно от него никуда не деться.

– Зачем ты хранишь его у себя на столе, если считаешь безобразным? – спрашивает Гленн.

В его руке колокольчик кажется совсем маленьким. Не верится, что он мог издавать громкий и красивый звук, который я помню по выступлению маминого хора в церкви на Рождество.

– Он мамин. Это все, что осталось от нее, – отвечаю я с комом в горле, удивившим меня саму.

Гленн с улыбкой держит колокольчик, на который падают косые лучи закатного солнца.

– Так и вижу твою маму в дурацких белых перчатках, когда она в церкви звонила в этот дурацкий колокольчик, который так любила. – Гленн замолкает, словно пытаясь подобрать слова. – И подумай, насколько больше она любила тебя. Ты – выжившая часть нее. А теперь ты часть нас.

От нахлынувшего чувства вины давит в груди и перехватывает горло. Жаль, что я не могу вернуться в прошлое и промолчать – обойтись без эгоистичных требований и грубых слов.

– Гленн, тебе не нужно…

– Нужно. Я хочу, чтобы ты услышала. Разумеется, ты никогда не заменишь нам Сару, а мы не заменим тебе родителей. Да мы этого и не хотим. Но иногда я просто не представляю, как бы мы пережили прошлый год без тебя.

Откашлявшись и выпрямившись, Гленн кладет колокольчик на камень между нами, а его большая ладонь накрывает мою искалеченную руку.

– И мы понимаем, насколько важна для тебя эта операция.

– Да нет…

– Важна-важна. Ты нас ни о чем никогда не просила. В больнице медсестры видели, что ты кусаешь губы, но на помощь не зовешь. Вся в мать. Ты сильная – иногда сильнее, чем нужно для твоего собственного блага. Так что мы с Корой знаем, что ты не станешь просить, пока это не станет для тебя по-настоящему важным.

Я жду, затаив дыхание и боясь, что даже слабейшее дуновение может сбить с пути вселенную и остановить то, что происходит сейчас.

Гленн смотрит мне в глаза.

– Так что будет тебе операция.

– Спасибо, – шепчу я, бросившись ему на шею.

Хочется сказать что-нибудь еще, но другие слова кажутся неподходящими для этого момента.

– Ты понимаешь, что твои шрамы никуда не денутся? Что изменятся только твои глаза?

– Да-да, только глаза. – Я немного отстраняюсь. – А деньги…

– Мы говорили со страховой компанией. Они частично оплатят операцию.

– И другая часть?

– Ты ведь знаешь свою тетю Кору. Если у проблемы есть решение, она его найдет. Она целый день продавала на интернет-аукционе вещи, которые нам больше не нужны, но зачем-то понадобились людям, у которых есть лишние деньги. – Гленн натужно усмехается, но, взяв меня за руку, улыбается уже искренней. – Мы хотим, чтобы ты была счастлива. Ты счастлива?

– Я не помню, когда я в последний раз так радовалась, – признаюсь я и обнимаю его так крепко, что щетина царапает мою щеку.

Спускаемся мы держась за руки, и Гленн поддерживает меня, чтобы мои ослабшие колени не подкашивались.

По дороге домой я не в силах сдержать улыбку. Кора встречает нас со слезами на глазах у входной двери. Она крепко обнимает меня, и я не спешу вырываться из ее рук.

– Операция будет через четыре недели, – говорит она.

Я снова обнимаю ее, и от удивления Кора ахает и обнимает меня в ответ, шумно дыша мне в ухо.

– Ты ведь понимаешь, Ава, что мы любим тебя – с операцией или без.

Она просит меня подняться в спальню, и оказывается, стены покрыты розовой краской до самого потолка. Красной ручкой я вывожу большими буквами слово «ОПЕРАЦИЯ!» на дате 30 апреля в календаре.

И тут я замираю, заметив, что шкафчик со стеклянными дверцами пуст. В нем больше нет кукол.

Я ставлю внутрь мамин колокольчик. Сердце щемит при мысли о том, что Кора продала вещи Сары.

Ради меня.

Чтобы я могла попасть в свою звезду.

Я звоню Тони и спрашиваю, в силе ли еще моя запись на прослушивание.

– Да, если хочешь, – отвечает он.

Я приподнимаю уголки век и смотрю на свое отражение.

– Хочу, – говорю я в телефон и улыбаюсь своему отражению.

Глава 25

Мне хочется, чтобы первой об этом узнала Пайпер. Но поскольку подруга все никак не объявляется, Кора после школы подвозит меня к ее дому.

Дом Пайпер великолепен, он похож на безупречные дома из комедийно-романтических сериалов, а вымощенная камнями дорожка ведет к широкой веранде мимо подстриженных газонов. Из общей картины этой пригородной мечты выбивается лишь самодельный фанерный пандус для инвалидной коляски.

Приходится постучать три раза, прежде чем на пороге появляется Пайпер с покрасневшими глазами, в майке и шортах – ярко-розовая компрессионная одежда больше не скрывает ее шрамы. Правая рука и бедро Пайпер в красных и лиловых разводах – гораздо более ярких, чем приглушенные оттенки моих ожогов.

До сих пор я не осознавала, насколько свежи ее ожоги – и насколько зажили мои.

– Где ты пропадала? – спрашиваю я.

Пайпер прикладывает ладонь ко лбу, защищаясь от яркого солнца.

– Я же сказала тебе – плохой день. Не было настроения для всех этих групповых страданий.

Подруга жестом приглашает меня в дом, который внутри так же прекрасен, как и снаружи. Коридор с мраморным полом ведет в прихожую, где на столике стоят свежесрезанные цветы.

– Я иду на прослушивание! – не в силах больше сдерживаться, заявляю я. – И это еще не самая лучшая новость.

Пайпер с необычайно мрачным видом поднимает палец, призывая меня умолкнуть, и разворачивает кресло в сторону кухни. Какая-то женщина яростно, содрогаясь всем телом, отмывает металлическую раковину.

– Мам, это Ава. Из группы поддержки.

Женщина смотрит на меня. Ее глаза еще краснее, чем у дочери, и взгляд такой же безжизненный.

– Бедняжка. – Она прижимает к сердцу руки в резиновых перчатках.

– Мам, не начинай. – Жестом позвав меня за собой, Пайпер едет по коридору. – Не обращай на нее внимания. Ее детектор эмоций сломался одновременно с моей ногой. Каждое мое посещения ортопеда заставляет ее лихорадочно наводить чистоту в доме. После последнего визита она еще неделю будет все драить.

Комната Пайпер такая же вызывающе-яркая, как и она сама. Кричаще-розовое полосатое покрывало контрастирует с лимонно-зеленым ковром. На кровати – пушистые декоративные подушки неоновых цветов, на столе – лава-лампа с жидкостью цвета фуксии, которая то и дело вскипает пузырями.

Пайпер пересаживается из кресла на кровать и одну за другой перекладывает больные ноги на яркое покрывало. Я пытаюсь помочь ей и замечаю, что на ее ноге нет гипса.

– Сняли!

Пайпер пожимает плечами и легонько отталкивает меня.

– Давай не будем о моей дурацкой ноге? Ты хотела мне поведать о чем-то. Это о твоем парне? Кстати, ты так и не сказала, как его зовут. Не думай, что я этого не заметила.

С широкой усмешкой я плюхаюсь в ее инвалидное кресло и начинаю елозить туда-сюда. Пайпер бездумно листает журнал о здоровом образе жизни, а я рассказываю ей о предстоящей операции.

– У тебя ведь и так уже было девятнадцать операций? – шумно захлопнув журнал, спрашивает Пайпер.

– Да, но эта косметическая – она подправит мои глаза.

Я приподнимаю уголки век на обоих глазах. Поджав губы, Пайпер изучающе разглядывает мое лицо.

– Наверное, дорогое удовольствие.

– Так и есть. А самое потрясное – Кора и Гленн продали кукол Сары, чтобы оплатить эту операцию.

Пайпер ложится и смотрит в потолок.

– Все складывается в пользу Авы. – Нахмурившись, Пайпер смотрит на меня. – Где твой парик?

– Зачем он мне теперь? Операция – вот что мне нужно.

Пайпер бесстрастно переводит взгляд на потолок. Разве моя новость не должна взволновать ее? Ведь она яростно подталкивала меня к прослушиванию.

Краем глаза я замечаю блеск. В углу комнаты лежит осколок стекла. Я подбираю его вместе с покореженной рамкой и фотографией волейбольной команды. Похоже, все это пострадало от колес инвалидного кресла. В центре фотографии – Пайпер: без ожогов и на двух ногах.

Она смотрит на осколки в моих руках, и я вновь отмечаю ее покрасневшие, припухшие глаза.

– Что случилось?

– Небольшой регресс в физиотерапии. – Она пожимает плечами.

Я поднимаю выше покореженную рамку с фотографией.

– Это не похоже на небольшой регресс.

Пайпер пытается выхватить ее у меня и чуть не падает с кровати.

– Ладно, большой. Огромный, колоссальный регресс. Ты это хотела услышать?

– Прости, я не знала…

– Все хорошо. И у меня тоже все хорошо. Я просто не хочу, чтобы ты допрашивала меня, словно испанская инквизиция. Но если хочешь знать, вчера я весь день пыталась ходить. И падала. А доктора сказали, что мой временный паралич может оказаться не таким уж временным. – Она сминает подушку в комок. – Эти тупые врачи не отличат свой зад от локтя.

– Из-за этого твоя мама плакала? – Из опаски разделить судьбу рамки с фотографией я не решаюсь упомянуть о том, что глаза Пайпер тоже выдают ее недавние слезы.

Пайпер смеется, однако не весело, а как-то натянуто, с иронией.

– Она не перестает плакать со дня аварии. Мама плачет и убирается. Отец пьет. У каждого свой способ впадать в забытье.

Я подъезжаю к изножью кровати.

– А ты?

– Ну да, у меня своя стратегия преодоления трудностей. – Впервые с начала моего визита она улыбается. – Закрой дверь.

Выпрямившись, Пайпер пытается задрать майку.

– Помоги мне.

Я помогаю ей задрать майку и вижу на спине два крыла на каждой лопатке, раскрашенных во все цвета радуги, и длинный столбик черных слов, тянущийся от позвонка на шее до двух ямочек на пояснице.

– Это ты придумала? – спрашиваю я.

Пайпер раздраженно смотрит на меня.

– Ты вообще слушала мою «Огненную смесь»? Это же из песни группы «Аттикус», это мой гимн! – Пайпер выгибает спину, и крылья на ее спине шевелятся вместе с лопатками. – Я теперь феникс.

И она рассказывает, как вчера Асад возил ее в тату-салон. В груди появляется какое-то мелочное чувство, и даже не знаю, кому я больше завидую: Асаду потому, что он пошел с Пайпер, или Пайпер из-за прогулки с Асадом.

– Я могла бы сходить с тобой.

– Ты не умеешь водить машину. И я отчетливо помню, как ты говорила, что никогда намеренно не оставишь меток и шрамов на своем теле. К тому же Асад такой доверчивый, и он сделает что угодно для кого угодно. Так как тебе тату?

Я касаюсь теплой розовой кожи вокруг линий.

– Больно было?

– Бывало и хуже, – заявляет Пайпер. – Классно же, да? Даже если я не смогу ходить, я смогу летать.

– Ты сможешь ходить.

Она дергается, когда я касаюсь татуированного крыла.

– Тебе придется, потому что я собираюсь выйти на сцену и ты должна устроить мне овацию стоя.

– Кажется, кое-кто стал верным адептом групповой терапии, – глядя на меня через плечо, замечает Пайпер. – А в следующий раз ты скажешь мне, что наконец-то обрела новую нормальную жизнь?

Опустившись на колени, я собираю клешнеобразной рукой крупные осколки стекла и бросаю их в мусорную корзину.

– Пока еще нет. Но впервые за долгое время я верю, что это вообще возможно. – Я разглаживаю фотографию, положив ее на стол. – Знаешь ли, мне тоже пришлось заново учиться ходить. После комы и еще раз после того, как мне пересадили большой палец с ноги на руку. И оба раза я чуть не сдалась. Знаешь, почему я довела дело до конца?

– Потому что у тебя не был сломан позвоночник?

– Потому что я не хотела добавлять способность ходить к списку вещей, потерянных в огне.

Я выпустила из рассказа часть про медсестру Линду, у которой был густой южный акцент, огромная грудь и не менее гигантское упорство, – она неделями заставляла меня ходить. Также я не упомянула, насколько болезненными были первые шаги: кровь хлынула в вены и капилляры, которые несколько месяцев были расслаблены. По ним словно огонь понесся, выжигая все на своем пути.

– Видишь ли, я верила, что смогу, и сейчас верю в тебя.

Пайпер смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

– Можно мне поговорить с Авой? Ну, с той моей подругой, у которой стакан всегда наполовину пуст и которая обожает себя жалеть. Можно? Потому что я не понимаю, откуда тут вдруг взялась маленькая мисс Счастье.

Дверь распахивается, и Пайпер тут же перестает улыбаться. Она одергивает майку, но поздно. Вошедшая в комнату мать задирает ее обратно.

– На позвоночнике? Серьезно? После того, что сказал вчера доктор, ты позволила втыкать туда иглы? Ты что, убить меня хочешь? Или себя?

Пайпер опускает майку.

– Это мое тело.

Ее матери ответ не нравится, и она начинает звать какого-то Фрэнка. Вскоре в комнату вваливается взъерошенный мужчина с мутными глазами.

– Ты только глянь, что на этот раз твоя дочь сотворила с собой!

Несмотря на сопротивление Пайпер, она вновь оголяет ее спину. Мужчина какое-то время бессмысленно таращится на татуировку и уходит со словами:

– Когда у нее начнется заражение крови, тогда и буди меня.

Мать Пайпер просит меня уйти. Перебравшись в кресло, Пайпер провожает меня до порога. Ее мать ждет в коридоре, сложив на груди руки. Я словно смотрю одну из передач про животных, что так любил мой отец, в которой две альфа-самки собираются биться за территорию.

– Жизнь не похожа на мюзикл, верно? – говорит Пайпер, когда я спускаюсь по пандусу, пытаясь не поскользнуться на внезапно выпавшем снеге.

– Поверь мне, Пайпер, все наладится, я просто…

Я оборачиваюсь и понимаю, что меня не слышат – Пайпер уже закрыла дверь.

3 апреля

Впервые я пошла,

потому что кто-то умер.

Ужасно, я знаю.

Но это правда.

Медсестра Линда каждый день пыталась поставить меня на ноги.

«Не сегодня», – говорила я.

«А когда?»

«Когда я буду готова».

«Что-то не верится».

И все по новой.

А потом умер Бобби.

Ночью я проснулась от криков.

«Он перестал бороться», – сказала Линда.

Я почти не знала его.

Какая-то лежащая в соседней палате мумия.

Люди в белых халатах увезли Бобби.

Его лицо скрывала белая простыня.

Какая-то женщина собрала его «личные вещи».

Я и не знала, что он был совсем рядом со мной, когда

перестал бороться.

Я не хотела сдаваться.

Я хотела бороться –

и начала со следующего:

меня не увезут на каталке

посреди ночи,

под белой простыней,

как одну из многих.

Я уйду отсюда

на своих двоих.

Когда наутро снова пришла Линда,

я уже сидела на краю кровати.

«Я готова».

Глава 26

У меня меньше недели на подготовку к прослушиванию.

Кора помогает мне с репетициями и советует прочувствовать слова, позволить им течь сквозь меня. Я напоминаю ей, что это школа, а не Бродвей.

– Извини, просто я так рада, что ты попросила меня о помощи. – Она наигрывает мелодию на пианино. – После возвращения в школу ты все время занята. Я начинаю ощущать себя бесполезной.

– Бесполезной? Да ты одна стоишь целой команды чирлидерш.

Кора смеется. Я не призналась, что выбрала ее лишь потому, что Пайпер посадили под домашний арест из-за татуировки. Так что пришлось прибегнуть к помощи Коры.

В какой-то момент, Кора вдруг обрывает мелодию и берет бумажный платочек.

– Прости, но… Видишь ли, Гленн пел эту песню Саре, когда она была маленькой. Видимо, ваша бабушка пела эту песню ему в детстве.

Воспоминания возвращают меня в спальню к маме, держащей меня за руку.

– Мне ее пела мама. – Я сажусь на скамеечку рядом с Корой, и та принимается аккуратно вытирать слезы, стараясь не размазать тушь.

– Ты поешь почти как она.

– Правда? – Я легонько нажимаю одним пальцем на клавишу пианино, пытаясь вспомнить точные мамины интонации. – Иногда я боюсь, что забуду ее голос. Вдруг случится так, что однажды я проснусь – и не вспомню его. И тогда мама исчезнет навсегда.

Кора нажимает на другую клавишу одновременно со мной.

– Я боюсь того же самого.

– У меня есть голосовое сообщение от нее – исключительно философские рассуждения о выборе дезодоранта.

Кора смеется и хватает телефон с пианино. На экране – подрагивающее видео-селфи Сары.

«Мам, забери меня сегодня от южного выхода. Не забудь – от ю-ю-южного. Он напротив северного. Ты узнаешь меня по вот этому выражению лица, – она выпячивает губы уточкой, – да и вообще: ты же меня родила, так что не ошибешься».

Сара посылает на камеру воздушный поцелуй, и видео останавливается.

– Ты не представляешь, сколько раз я его пересматривала.

Не сдержавшись, я улыбаюсь.

– Еще как представляю.

Она потеряла дочь. Я потеряла мать. Но когда мы сидим вот так, бок о бок, эта разница не имеет значения.

Боль – это боль.

Кора вновь начинает играть на пианино, а я пою – звуки сливаются, и на этот раз я чувствую, что мы действительно на одной волне.

* * *

В день прослушивания Пайпер пропускает волейбольный кружок, чтобы подождать меня у актового зала. Из-за татуировки она пока не носит компрессионную одежду, а футболки ее день ото дня становятся все более открытыми. Теперь, когда она едет по коридору, видны и ее шрамы, и крылья феникса – они шевелятся, и кажется, будто Пайпер вот-вот взлетит.

– Тебя не беспокоит, как они потом будут выглядеть? – Я указываю на шрамы на ее руке, которые без ношения компрессионного белья могут остаться вздутыми.

Пайпер пожимает плечами.

– Они все равно никуда не денутся. – Она мрачно смотрит на мою бандану. – Так и не носишь парик, да?

– Кензи сказала, что я в нем похожа на игрушечного тролля.

– Сама она тролль. И с каких это пор нас волнует ее мнение? – бурчит Пайпер.

Со сцены раздается ужасающе высокий девичий фальцет.

По коридору идет Асад и приветственно машет нам рукой. Я сижу на полу, прислонившись к колесу инвалидного кресла Пайпер, и коротаю время за домашней работой по истории. Асад, опустившись на корточки рядом со мной, достает из сумки красные туфельки Дороти.

– Как насчет небольшого талисмана на удачу? – Его темные глаза неотрывно смотрят в мои. – Трижды щелкнуть каблуками и все такое?

Я беру туфли и глажу блестящую кожу. Глупый Асад со своей чарующей улыбочкой и заботой постоянно пробивает бреши в моей продуманной обороне под названием «Больше никаких парней».

Когда он вот так улыбается мне, в груди зарождается робкая надежда – то же самое я испытала, когда доктор Шарп приподнял мои нижние веки, – может, после операции я смогу вычеркнуть из «Списка вещей, исчезнувших в огне» не только театр…

Пайпер забирает у меня туфли и возвращает их Асаду.

– Аве не нужен талисман на удачу.

Но когда наступает моя очередь идти на сцену, Пайпер снимает с шеи и протягивает мне цепочку с подвеской-фениксом.

– У меня же теперь есть другие крылья.

– Погоди-ка, это что, момент искренности Пайпер?

Подруга шутливо пихает меня в плечо.

– Ага, что-то я совсем расклеилась. – Она смахивает несуществующую слезинку. – Посмотри-ка, Асад, наша малышка уже выросла.

Асад кладет руку на плечо Пайпер, а другую прижимает к сердцу. Я подбираю красные туфли с пола и прячу их в сумку.

Удачи много не бывает.

На сцене меня уже дожидается комиссия из трех человек. Они расположились полукругом: в центре на складном парусиновом кресле сидит Тони, слева от него пожилая женщина – видимо, преподаватель актерского мастерства, а справа девушка, исполняющая роль Злой Ведьмы.

Напротив них, подбоченившись, стоит Кензи. Она будет подавать реплики Дороти, а я исполнять роль Глинды.

Кензи вручает мне сценарий, и мы читаем примерно десять строчек. Дальше идет моя песня.

Я стою напротив комиссии, стараясь не обращать внимания на ледяной взгляд Кензи, которая явно не забыла и не простила мое участие в падении занавеса. Я пою без музыки, отчего чувствую себя еще более одинокой и будто обнаженной.

Единственный способ отгородиться от пристальных взглядов, это самой закрыть глаза. Так и я делаю, как при обработке ран, – отстраняюсь от мира. Я и не заметила, как дошла до последних строк:

Птицы летают над радугой,

Но почему же,

Ах, почему же

Я не могу летать?

Последний звук затихает, и я открываю глаза. Преподавательница актерского мастерства, сняв очки, утирает платочком слезы, отчего я ощущаю себя еще более неловко.

Тони с грохотом роняет на пол папку и, кажется, чертыхается себе под нос.

– Вы меня, конечно, извините, но я просто зол. – Он поворачивается ко мне с таким видом, будто хочет потребовать от меня объяснений. – Почему ты не пришла на первое прослушивание? Я бы дал тебе глав…

Кензи резко выпрямляется, обрывая его на полуслове:

– Он позже сообщит тебе о результате, – отрывисто заявляет она мне.

Я спускаюсь со сцены, а Тони о чем-то горячо шепчется с преподавательницей актерского мастерства.

Если бы моя жизнь была мюзиклом, мы бы вместе с ними исполнили сейчас постановочный танец. Они бы подняли меня на плечи, а над радугой воспарили бы синие птицы.

Вместо этого Кензи открывает дверь и жестом выпроваживает меня.

Жизнь совсем не мюзикл.

* * *

Мы с Пайпер сидим на бордюре, дожидаясь, когда за нами приедут, и тут к нам подходит Тони.

– Ава?

– Да? – Я встаю, но, даже выпрямившись, достаю ему макушкой только до груди.

– Роль твоя. Она, конечно, небольшая, но это будет отличный опыт для следующего года, когда ты придешь на нормальное прослушивание.

Я с улыбкой киваю.

– По одному шажку за раз.

– Значит, ты согласна? – Он протягивает руку для пожатия. – Ты понимаешь, что тебе нельзя будет петь с закрытыми глазами?

– Понимаю. – Я пожимаю его руку. – И я согласна.

Пайпер взвизгивает от радости, и я шикаю на нее. Тони собирается уходить, но я его останавливаю.

– Скоро у меня будет операция. На глазах. Так что ко дню премьеры я буду выглядеть чуть… лучше.

Тони раздраженно поджимает губы, совсем как на прослушивании.

– С таким голосом, как у тебя, никто и не задумается о твоем лице. И тебе тоже не стоит о нем беспокоиться.

Тони уходит, и Пайпер шлепает меня по заду. Заслонив глаза от солнца, я смотрю на нее. Подруга улыбается, я еще не видела у нее такой широкой улыбки.

Я тоже расплываюсь в улыбке, хотя меня до сих пор потряхивает при мысли о том, на что я согласилась.

– Ты ведь понимаешь, что это значит? – спрашиваю я.

– Что у Кензи будет инфаркт?

– Точно. А у тебя есть семь недель, чтобы натренироваться аплодировать стоя.

Глава 27

Тони назначил девушку с короткой стрижкой помогать мне вживаться в роль. Ее зовут Сейдж, а характер у нее, как у лабродудля, – такая же задорная и энергичная и так стремится услужить, что иногда очень хочется окатить ее из шланга холодной водой, чтобы успокоить.

Когда рядом нет Кензи, Сейдж становится по-настоящему милой и изо всех сил старается мне помогать. Она говорит, ей нравится быть не только дублершей Кензи.

– Ее устраивает, что запасной вариант – это именно я. Так ей не приходится беспокоиться о том, что кто-нибудь отравит ее обед и получит ее роль.

Смертоносный обед? В какую драму я ввязалась?

На сцене Асад сколачивает домик Дороти. В глубине души мне хочется вновь носить черную футболку, помогать за кулисами и обмениваться с Асадом строчками из старых бродвейских мюзиклов, а не разучивать свою роль.

Но благодаря бесконечной энергичности Сейдж я ухитряюсь за несколько недель выучить песни (жизнерадостную «Добро пожаловать в страну Жевунов» и донельзя примитивную «Уже дома») и плавно влиться в репетиционный процесс. Сцена, читка ролей – все это обрушилось на меня, словно привет из прошлого. Даже Кензи по большей части держится в стороне, лишь иногда бросая ехидные замечания о моих успехах или старании.

Сейдж рассказала мне, что после выходки Асада с занавесом Кензи злилась целую неделю.

– Впрочем, мы это заслужили, – говорит она с искренней улыбкой, сидя по-турецки на сцене. – Но помимо этого она еще злится на то, что ты увела у нее подругу, а Тони всем твердит, будто роль Дороти следовало отдать тебе. – Стрельнув взглядом по сторонам, Сейдж наклоняется ближе. – До аварии она не была настолько… м-м-м…

– Бешеной? – предлагаю я.

– Яростной, – шепотом продолжает Сейдж. – Та авария изменила всех нас.

Она поднимает рукав, обнажая толстый морщинистый лиловый шрам вокруг предплечья.

– Ты тоже была в той машине?

– Да. Пайпер пострадала больше остальных. Но шрамы есть у всех нас.

* * *

Близится день операции, на улице уже вовсю оттепель, и я ощущаю себя почти как раньше – до того, как очнулась после пожара. Кора замечает, намазывая меня кремом, что слышала, как я пела в душе. Я смущенно бормочу извинения, но она лишь смеется.

– Даже не смей прекращать! Хорошо, что в этом доме опять звучат песни.

Уже середина апреля. Мы с Пайпер сидим за круглым столом в читальном зале библиотеки. Пайпер просматривает домашнее задание по математике, а я придумываю, как написать пять страниц доклада о пяти строчках сонета. Подходит Асад и бросает перед нами на стол какую-то листовку.

– Дамы, грядет субботняя вечеринка. Театральное событие сезона.

Девушка за соседним столом шикает на нас, призывая к тишине.

Пайпер шикает на нее и берет листовку. Бегло глянув, она качает головой и кладет ее обратно.

– Я не в настроении веселиться. Особенно в доме Кензи.

В последнее время Пайпер все время не в настроении. Например, вчера она практически не обратила внимания, как какой-то парень свистнул ей вслед и грубо пошутил над ее татуировкой. То есть она наехала колесом на его ногу, но как-то без души.

Я беру листовку. «Суаре накануне премьеры». Эта вечеринка может вернуть Пайпер боевой дух – в ее стиле было бы пойти туда только для того, чтобы поцапаться с Кензи.

– Может быть весело…

Пайпер вскидывает бровь.

– Что? Тихоня Ава хочет пойти на вечеринку?

Я киваю, чтобы не раздражать девушку за соседним столом, которая вновь шикает на нас и недовольно косится на Пайпер.

– Дело твое, вот только Асад не сказал тебе худшего, – нарочито громко говорит Пайпер.

Всплеснув руками, Асад опускает взгляд и признается:

– Костюмы!

* * *

После уроков Пайпер роется в моем шкафу и попутно рассказывает о ежегодной традиции театрального кружка.

На вечеринку каждый одевается как персонаж мюзикла, лучший костюм получит приз – билеты в театр. В прошлом году победили Пайпер, Кензи и Сейдж, одевшиеся как танцовщицы из мюзикла «Чикаго»[19] – в чулки, черные пиджаки, купальники и цилиндры.

– Это было потрясающе. Конечно, у нас было преимущество – ведь это родители Кензи покупали билеты. – Умолкнув, Пайпер рассматривает мое платье с длинными рукавами и высоким воротником. – Слушай, ты вообще осознаешь, что ты – шестнадцатилетняя девушка с нормальным третьим размером груди? А то мне кажется, будто это гардероб пожилой вдовы.

Выхватив у нее платье, я швыряю его в кучу отвергнутой одежды.

– Оно не так уж и плохо.

Пайпер берет следующее платье.

– Точно, плохое вот это.

– Кора купила мне кучу одежды в секонд-хенде. А в основном я ношу то, что осталось от Сары.

Замерев, Пайпер разглядывает мою одежду, а я сую руки в передние карманы толстовки с надписью «Сан-Диего». Я там никогда не была.

– Ты носишь одежду умершей девушки?

Я пытаюсь объяснить, что это нормально. Мы с Сарой постоянно обменивались одеждой. Каждый раз, погостив у нее, я возвращалась домой с набитой сумкой вещей – половина из них принадлежала ей.

Я беру с колен Пайпер жуткую рубашку с узором «индийский огурец» и запихиваю ее поглубже в шкаф. Туда же следуют и остальные секонд-хендовские кошмары.

– И вообще, что ты ищешь?

– Вдохновение.

Пайпер выуживает из глубин шкафа вечернее платье и вручает его мне.

– Может это сойдет.

Я глажу зеленый шелк платья, в котором Сара ходила на школьный бал. Я уложила ее волосы крупными локонами, а Кора сделала миллион фотографий, как парень Сары прикалывает ей бутоньерку к платью. Все мы притворились, что не заметили, как он «случайно» коснулся ее груди целых два раза.

– Придумала! – Пайпер прикладывает к лицу мою силиконовую маску. – Я видела людей в ожоговом отделении с такими масками, вид, конечно, тот еще. Но сейчас она идеально подходит!

– Для чего подходит?

– Ну здрасьте! Кто самый знаменитый бродвейский персонаж всех времен?

Я тут же понимаю, о ком идет речь. У Пайпер бывают странные задумки, но эта… эта вообще безумна.

– Не-е-ет.

– Да. Призрак!

– Призрак из «Призрака Оперы»[20]?

– Нет, призрак Рождества. Ну разумеется, Призрак Оперы! – Пайпер выхватывает у меня платье, которое я собиралась было кинуть в кучу отвергнутой одежды. – А я буду Кристиной!

Я прикладываю силиконовую маску к своему лицу – пусть Пайпер увидит, что предлагает.

– Ты хочешь, чтобы на свою первую школьную вечеринку я оделась как изуродованный отшельник-психопат?

Пайпер кивает.

– Это социальное самоубийство, – вздыхаю я.

– Это гениально! – возражает она. – Точно так же, когда у тебя на лице вскакивает прыщ и ты первой шутишь на эту тему, чтобы никто над тобой не смеялся.

Я натягиваю эластичную резинку на голову, и от собственного горячего дыхания на коже на меня накатывает знакомый приступ клаустрофобии.

– Пайпер, у меня, вообще-то, не прыщи.

– Слушай, твое появление в обличии Призрака Оперы – это как бы разрешение остальным пошутить над тобой, но, если они это сделают – все, они лузеры, потому что ты уже сама над собой пошутила.

– Над шрамами, что ли?

Пайпер вытаскивает шарф из валяющейся на полу одежды и обматывает вокруг шеи.

– Да, догогуша. – Пайпер вновь нарочно картавит. – Твои шрамы будут работать на тебя. Они классные, потому что ты классная.

– А ты – чокнутая.

Но мне приятно видеть Пайпер улыбающейся, так что я даже не пытаюсь особо возражать. Подруга принимается кататься по комнате, лопатки ходят ходуном, и крылья на них движутся, словно у парящего феникса.

– «Ведь Призрак Оперы живет… в моем уме!» – распевает она во всю мощь легких.

* * *

Субботним вечером я стою у зеркала в ванной Коры и прилаживаю маску, половину которой мы с Пайпер выкрасили белым – чтобы быть больше похожей на Призрака. Коре наша задумка кажется ужасной, тем не менее она помогает мне надеть черный плащ и парик, в которых Гленн когда-то изображал Дракулу.

Стоя за моей спиной, она расчесывает парик совсем так же, как некогда мама расчесывала мои волосы.

– Ты точно хочешь пойти в этом? – в двадцатый раз спрашивает она.

Окрашенная половина маски скрывает часть лица, остальная лишь сглаживает тон и неровности кожи.

В черном парике, пряди которого собраны в хвост, в застегнутой на все пуговицы белой рубашке и черном плаще я и в самом деле выгляжу одиозным бродвейским калекой-затворником. А еще, как ни странно, похожу на обычную девушку в маскарадном костюме. Ну и пусть часть костюма – мой персональный нескончаемый Хэллоуин, от которого никуда не деться, сегодня я позволю себе поверить в ложь.

Просто девушка в маскарадном костюме идет на вечеринку.

– Да, хочу.

Я довольна собой ровно до появления Пайпер: никакого хвоста – завитые волосы свободно спадают до плеч, скрывая шрамы на шее. Телесного цвета компрессионное белье закрывает остальные шрамы под тоненькими лямками зеленого платья Сары.

Я борюсь с желанием сорвать маску и захлопнуть дверь.

– Выглядишь потрясающе, – вместо этого говорю я.

Гленн переносит Пайпер вместе с креслом через порог и, отступив, любуется нами.

– Постарались на славу, девочки, – улыбаясь, говорит он. Однако улыбка исчезает, когда его взгляд падает на Пайпер. – Это ведь платье Сары.

– Вы же не против? – разгладив шелк на коленях, спрашивает Пайпер.

Гленн улыбается, но лишь губами – его мысли витают где-то далеко отсюда.

– Помнишь, как тот недотепа все не мог приколоть ей бутоньерку?

Кора смеется.

– Он чуть не заколол ее до смерти прямо у нас на глазах!

Она утирает выступившие от смеха слезы, и мы вновь хохочем все вместе. Воспоминания горчат, но воскресить в памяти кое-какие моменты прошлого все равно приятно.

– Ну конечно же, ты можешь пойти в нем, – говорит Кора Пайпер. – Сара наверняка хотела бы, чтобы его носил тот, кто дорог Аве.

Гленн притягивает к себе Кору и обнимает. Она такая маленькая по сравнению с мужем, что, кажется, может легко запрыгнуть к нему в карман.

Пайпер благодарит их и заявляет, что у нее есть для нас сюрприз. Она просит нас посмотреть на ее ноги и, вцепившись в подлокотник, с усилием поднимает вверх одну ногу, согнутую в колене, будто маршируя на месте.

Нога шлепается на сиденье, а Пайпер лучезарно улыбается мне.

– Может быть, ты и правда получишь свои стоячие овации.

* * *

Гленн относит Пайпер в машину, и Кора везет нас на вечеринку, без умолку болтая о том, что чем дальше от нашего района, тем больше дома – мы уже доехали до многоэтажных особняков. Навесы для автомобилей сменяются гаражами на четыре машины, а пикапы – «БМВ». Наконец мы подъезжаем к дому Кензи, современному угловатому уродцу, построенному на холме с видом на долину.

Кора в миллионный раз напоминает, что мы можем позвонить ей в любое время и она тут же примчится за нами.

Я толкаю кресло Пайпер по крутой гравийной дорожке к входной двери, которая в два раза выше меня. Пайпер теребит манжеты компрессионного белья.

– Нервничаешь? – интересуюсь я.

– Ничуть. Просто не привыкла к этому комплекту, – заявляет она, одергивая рукав, прежде чем положить руки на колени. И машинально начинает теребить торчащие из шва нитки. – Ладно-ладно, немного нервничаю.

Чем ближе дверь, тем нервозней становлюсь и я. Внутренности будто в тугой узел скрутились. Из дома доносится музыка, и я в очередной раз приглаживаю волосы парика, надеясь, что не буду выглядеть белой вороной в этом костюме изуродованного мужчины.

– Эй! – Пайпер щелкает пальцами. Зеленый цвет удивительно идет к ее глазам. – Мы справимся. Это же вечеринка. Здесь положено веселиться.

– Ага, просто две беспечные калеки вышли прогуляться в город. Да что с ними случится? – Я смеюсь.

Пайпер тоже смеется и тянется к дверному звонку.

– Давай же выясним!

Глава 28

Дверь открывает Кензи, одетая как сексуальная кошечка: купальник леопардовой расцветки с длинным хвостом и пушистые уши, которые подрагивают, когда она качает головой и указывает пальцем на Пайпер.

– Нет-нет, вечеринка только для актеров и рабочих сцены, а ты предельно ясно дала понять, что не желаешь иметь ничего общего с нами.

– Она со мной, – с напускной решительностью говорю я.

Кензи разглядывает меня с ног до головы.

– Что у тебя на лице?

Я едва сдерживаюсь, чтобы не умчаться вслед за машиной Коры в сторону дома, где меня не достанут девушки, одетые как кошки с бритвенно-острыми когтями.

– Часть моего костюма.

– Это из одного маленького мюзикла. «Призрак Оперы» – может, слышала о таком? – издевательским тоном произносит Пайпер.

Задрав нос с зачерненным кончиком и сложив руки на груди, Кензи наблюдает, как я пытаюсь перекатить кресло Пайпер через порог. Затем, фыркнув, возвращается в гостиную и усаживается на колени качка-спортсмена, который толкнул Асада на уроке естествознания. Вот уж кто точно нарушает правило вечеринки «только актеры и рабочие сцены»: он одет щенком, что нелепо – в мюзикле «Кошки» нет собак.

Вышедший из кухни Асад приветственно машет нам рукой.

– Пайпер, ты как всегда потрясающе выглядишь. Ава, по-о-олный улет! Это лучший из виденных мною костюмов Призрака оперы.

– А ты, похоже, Гамильтон[21]? – Я рассматриваю его ярко-синее пальто с блестящими латунными пуговицами и белый кружевной воротник. Асад даже усики с бородкой нарисовал.

– К вашим услугам!

Отсалютовав мне пластиковым стаканчиком, Асад свободной рукой берется за кресло Пайпер и ведет нас в кухню, где народ в маскарадных костюмах что-то пьет из красных стаканчиков. Парни, одетые как французские революционеры, девушки с пышными прическами как в мюзикле «Лак для волос»[22]. Шестеро парней одеты почти так же, как Асад, еще несколько в поло в бело-синюю полоску и с загипсованной рукой изображают Эвана Хэнсена[23].

Словно в эту кухню открылся портал из бродвейской гримерки.

Красные туфли на ногах девушки в мини-юбке, изображающей Дороти, напоминают мне, что пара «удачливых» туфель все еще у меня. Нужно вернуть их на место, чтобы не давать Кензи еще одну причину для ненависти.

Асад вручает мне и Пайпер по стакану, попутно поясняя, что пить нужно только из большого белого кулера, а не из оранжевого – если мы, конечно, не хотим чего-нибудь этакого.

– Не хотим, – соглашается Пайпер, указывая на спицы своего кресла. – Я и без того передвижная социальная реклама против употребления алкоголя несовершеннолетними.

Асад танцует с такими же лишенными чувства ритма рабочими сцены, а Пайпер и я стоим у стены, притворяясь, что всецело заняты поглощением содержимого наших стаканчиков.

– Ну что, похожи мы на нормальных подростков? – спрашиваю я.

Пайпер смеется.

– Ну смотри, мы жмемся у стенки на вечеринке – да мы уже на полпути к нормальности!

Асад трясется в танце, словно робот, из которого изгоняют дьявола. И то ли не замечает, то ли просто не обращает внимания на стоящих рядом с нами девушек, которые смеются над ним. Он дергается и крутится, и в конце концов падает на колени и вскидывает руки над головой.

А потом протягивает их ко мне.

Я качаю головой.

– Нет-нет.

Пайпер сует мне в руки свой стаканчик.

– Почему бы и нет? Это ведь вечеринка.

Асад выкатывает ее в центр комнаты и продолжает трястись под музыку, а Пайпер танцует сидя. Асад крутит ее кресло, и она визжит, словно ребенок.

Ко мне подходит Сейдж, тоже в леопардовом купальнике и с кошачьими ушками на голове.

– Ава, твой костюм лучше всех!

– Спасибо. Я решила использовать то, что мне и так досталось.

– Я буду голосовать за тебя! – Она салютует мне стаканчиком, и тут же опускает его, завидев приближающуюся к нам Пайпер. Взгляд и улыбка тут же гаснут. – Привет, Пайп. Как дела?

Пайпер прерывает ее, выставив руку ладонью вперед.

– Осторожно, ты находишься под строгим надзором Кензи. – Она кивает на соседнюю комнату, из которой Кензи наблюдает за нами с колен своего дружка.

Сейдж качает головой.

– Это не так. Может, у вас еще получится помириться.

– Нет уж, спасибо, – фыркает Пайпер. – Мне и так неплохо. Попробуй жить своим умом и удивишься, насколько безразлично тебе станет ее мнение.

Пайпер хватает меня за руку и, закружив, откатывается в центр комнаты, подальше от Сейдж. Я крепко держусь за нее, зная, что если отпущу, то отлечу к стене.

– А он здесь? – спрашивает Пайпер.

– Кто?

– Со мной не нужно строить из себя скромницу, Ава Ли. Тот парень из театрального кружка.

Я качаю головой, не в силах признаться, что это Асад, да и вообще произнести это вслух.

– Я его не вижу.

Когда песня заканчивается, Асад кивком зовет нас в коридор и сообщает, что за мой костюм голосуют больше всего.

– И еще кое-что. Приз за лучший костюм – два билета на «Злую»! – возбужденно блестя глазами, добавляет он. – А ты ведь уже знаешь, что «Злая» повлияла на меня сильнее всего в мои юные годы.

– Нет, ну кто так сейчас говорит? – вмешивается Пайпер. – Ты что, сразу родился пятидесятилетним или долгие годы практиковался?

Асад смеется.

– Пайпер, жизнь полна тайн. И одна из них – почему красивый человек может быть таким жестоким?

Мимо нас проскользнули в коридор львицы из мюзикла «Король Лев»[24], и Асад понижает голос:

– Короче, я вам ничего не говорил. Изобразите удивление!

Гонг созывает всех в гостиную. Я иду с толпой, пытаясь унять зарождающееся в груди волнение. Это ведь просто глупое соревнование.

На возвышении у камина стоит Кензи. В руках у нее стеклянная чаша с кусочками бумаги и два билета на «Злую». Асад показывает мне большой палец.

– Итак, победителя, как все вы знаете, выбираем мы сами. – Кензи трясет чашу. – Мы подсчитали голоса, и победителем становится… – Кензи пихает своего «щенка», и тот, вздрогнув, начинает выбивать дробь на журнальном столике. – Райли Джонс!

Девушка в ярком костюме тукана встает и начинает трясти перьями под всеобщие аплодисменты. Асад недоуменно разводит руками. Я прислоняюсь к стене.

«Это не имеет значения», – утешаю я себя.

Я оборачиваюсь к Пайпер – сказать ей то же самое вслух, однако она уже едет к Кензи. Хочется крикнуть, чтобы она не вмешивалась, но, судя по красным пятнам на щеках, Пайпер уже не остановить.

– Лгунья! – кричит она.

– Что ты сказала? – с наигранным спокойствием спрашивает Кензи. – Насколько мне известно, ты больше не состоишь в театральном кружке.

– Кензи, не шути со мной. Я знаю, что выиграла Ава.

– Откуда ты это знаешь?

– Нам сказал Асад.

Кензи бросает взгляд на Асада, который, как и я, изо всех сил пытается слиться со стеной. Сузив глаза, Кензи поворачивается к Пайпер.

– Аву дисквалифицировали.

– За что?

Кензи медленно пропускает между пальцами длинный черный хвост.

– Потому что это соревнование костюмов. А она выглядит так и в жизни.

Перешептываясь, все поворачиваются ко мне. Я съеживаюсь и уже не ощущаю себя обычной школьницей на обычной вечеринке. Мне кажется, я вот-вот задохнусь сгустившимся от напряжения воздухом.

– Неужели ты настолько эгоистична, что собираешься выместить на ней обиду на меня? – горячится Пайпер.

Лицо Кензи заливает румянец, она выпускает хвост из рук.

– Это я-то эгоистична?! Ведь это ты используешь ее, желая подобраться ко мне и отомстить за то, что я будто бы разрушила твою жизнь!

– Ты и в самом деле ее разрушила! – кричит Пайпер.

– Ну да, конечно, обвиняй во всем меня, – фыркает Кензи. – Как удобно, что ты забыла, кто должен был вести машину тем вечером. Почему ты не села за руль? Потому что напилась и струсила!

Пайпер хватает чашу с бумажками, Кензи не отпускает и тянет ее на себя вместе с Пайпер и креслом. Сильный рывок – и Пайпер падает на ковер, а чаша разбивается вдребезги о камин.

Пайпер неподвижно лежит на полу, низкий вырез на спине открывает крылья феникса. Я хочу помочь ей, но не могу шевельнуться, будто и впрямь вросла в стену. Асад бросается к Пайпер.

– Все нормально, отстань! – отмахивается она от его помощи.

Но он все равно поднимает ее и сажает в кресло. Кензи пытается подойти к Пайпер, Асад преграждает ей дорогу и отталкивает.

– Не тронь меня! – кричит Кензи, а ее парень бьет Асада кулаком в подбородок.

Отступив на несколько шагов, Асад в замешательстве потирает лицо и вдруг, вспыхнув, кидается в драку. Парень со смешком отталкивает Асада, и тот, крутанувшись, нависает над столиком с напитками.

Словно в замедленной съемке я успеваю увидеть, как Асад падает, а все поворачивают головы, приоткрыв рты в ожидании.

И я знаю, это кончится плохо.

Асад опрокидывает и столик, и напитки. Они красиво выплескиваются из стаканов.

Прямо на меня.

Глава 29

Холодная жидкость оседает на мне, пропитывает рубашку, течет по маске.

Но хуже всего взгляды.

Все пялятся на текущий по мне пунш. Я срываю маску и вытираю попавшую в глаза жидкость. Асад с трудом поднимается с пола.

– Ава, прости. Как ты?

– Я хочу домой, – с трудом сдерживая слезы, отвечаю я.

Под всеобщие перешептывания Пайпер провожает меня сквозь фотографирующую нас толпу в ванную, где висят полотенца с монограммами и стоят сухие ароматические смеси. Пайпер опускает крышку унитаза, на которую я сажусь, и сует маску под струю воды. Красный пунш стекает в слив вместе с белой краской и мечтой о нормальной вечеринке.

– Если хочешь, мы уйдем, – говорит Пайпер. – Но прежде чем ты примешь решение, давай приведем тебя в порядок.

Она принимается вытирать мое лицо свернутой в несколько раз туалетной бумагой, я отвожу ее руку.

– Мне не нравится постоянно оказываться между тобой и Кензи. Я хочу знать, что у вас произошло. Ты и в самом деле должна была вести машину?

Опустив взгляд, Пайпер складывает руки на коленях.

– Ну да. Меня назначили «дежурным водителем», так что я должна была оставаться трезвой. Во всем этом, – она указывает на кресло и шрамы на шее, – виновата я сама.

Дверь распахивается, и в ванну, где и без того тесно из-за кресла Пайпер, протискивается Асад.

– Ну, как вы? Целы?

Я киваю.

– Просто пытаемся выяснить, почему вечеринка превратилась в катастрофу.

Асад закрывает дверь, и я отмечаю, что его колено прижимается к моей ноге.

– Не такая уж и катастрофа.

– Да ну? – с иронией произношу я. – Может, скажешь, какая часть не была провальной? Но даже не заикайся о своих попытках танцевать, иначе я прямо скажу, что об этом думаю.

Подняв брови, Асад вскидывает кулаки и наносит удар по воздуху.

– А как насчет той части, в которой я врезал неандертальцу-спортсмену?

– Ты хотел сказать – в той, в которой он отдубасил тебя? – язвит Пайпер.

– Я тоже пару раз хорошенько треснул его.

– Мне не нужно, чтобы ты сражался за меня.

Асад обескураженно опускает руки.

– Я думал, что сражаюсь вместе с тобой.

– А я пала в битве с пуншем, – говорю я, указывая на засыхающие пятна на рубашке, и, взяв из рук Пайпер туалетную бумагу, начинаю оттирать их. – Кензи не имеет права так с нами обращаться лишь из-за истории с машиной или потому, что я теперь твоя подруга. Она первой предала вашу дружбу.

– Это не совсем так… – начинает говорить Асад, но Пайпер его останавливает.

– Она винит меня. Я виню ее. Порочный круг ненависти, который привел к тому, что Аву облили пуншем на ее первой вечеринке.

– Мне все равно, чья вина, – говорю я. – Это просто неправильно.

– И что ты сделаешь? – Пайпер требовательно смотрит на меня, дожидаясь ответа. – Еще недавно ты пыталась слиться со стенкой.

– Кажется, нам пора по домам, – вмешивается Асад. – Давайте я вас отвезу.

– Ладно, – соглашается Пайпер и едет к входной двери.

Я стою на месте. Она права. Я ничего не сделала. Как всегда.

Я прошу Асада усадить Пайпер в машину и говорю, что вскоре присоединюсь к ним.

Кензи сидит на коленях парня в костюме щенка, а билеты на «Злую» лежат рядом на диване. От слез черная подводка на глазах Кензи потекла, а черный нос размазался по щеке.

– Если ты собираешься сказать, что я виновата, то лучше просто уйди, – заявляет Кензи. – Мне надоело, что Пайпер во всем винит меня. – Она ждет от меня ответа, я молчу. – Знаешь, при нашей первой встрече мне стало жаль тебя, – признается Кензи. – Правда. А теперь мне кажется, будто ты хочешь, чтобы я тебя возненавидела. Ты пытаешься отнять мою роль, ты украла мою подругу, а потом пришла с ней в мой дом… Для чего? Похвастаться? Мне жаль, что у тебя нет нормальной жизни, но не могла бы ты перестать разрушать мою?

На миг я сочувствую Кензи. Она винит себя за ту аварию и пытается переложить часть ответственности на Пайпер.

Фыркнув, Кензи пристально смотрит на меня.

– Что? На этот раз не получится уронить на меня занавес?

Мое сочувствие вмиг улетучивается.

Мне хочется уязвить ее остроумным ответом. Хочется сказать, что она не должна обращаться с Пайпер как с изгоем, а со мной как с прокаженной. Но все взгляды устремлены на меня, и слова застревают у меня в горле.

Схватив билеты, я убегаю. Промчавшись по гравийной дорожке, я плюхаюсь на сиденье автомобиля и хлопаю дверцей.

– Гони! – Я стучу по спинке сиденья водителя.

Из дома выскакивает разгневанная Кензи, и Асад жмет на газ.

– Что ты сделала? – спрашивает сидящая впереди Пайпер.

Я показываю билеты.

– Кое-что нехорошее.

* * *

Мое сердце бешено колотится в груди и успокаивается, лишь когда особняки с гаражами сменяются домами с навесами для машин. А Пайпер смеется. Ее звонкий смех взмывает в ночное небо.

– Ава, кто бы мог подумать, что под этим компрессионным бельем скрывается столько дерзости! – наконец говорит она.

Пайпер высовывает в окно руку и машет ею как крылом, подобно девушке в песне «Феникс в огне» – она включила свой излюбленный трек на полную мощность, и звук синтезатора наполняет салон машины.

Мы останавливаемся, чтобы купить замороженный йогурт. Не хочется ехать домой и объяснять, почему наша грандиозная вечеринка закончилась уже в половине десятого. Я вытаскиваю из багажника инвалидное кресло, Асад достает из машины Пайпер и усаживает в кресло. Он делает это так бережно, что мне хочется попросить его прекратить. Перестать быть таким хорошим и милым. Таким очаровательно неуклюжим в дурацких танцевальных движениях. Прекратить пробуждать во мне чувства.

В магазине Асад наполняет дюжину крошечных бумажных стаканчиков различными видами йогурта, а Пайпер берет лишь мармелад в виде червячков. Я еще взбудоражена недавними событиями, так что тело гудит от энергии, а не чешется, как обычно.

– Извините. – Какая-то женщина касается моего плеча и подтягивает поближе ко мне рыжего мальчика. – Возможно, я поставлю вас в неловкое положение, но у моего сына нездоровое пристрастие к спичкам. Что мы только ни делали, чтобы объяснить, как это опасно.

Мальчик дергает руку, пытаясь вырваться из материнской хватки, однако женщина лишь крепче стискивает его ладонь.

– Может, у вас получится объяснить ему это?

Пайпер отодвигает меня в сторону. Изо рта у нее свисает половина мармеладного червяка.

– Вы это всерьез? – спрашивает она женщину.

Та удивленно смотрит на Пайпер.

– Видите ли, я просто подумала…

– Подумали, что моя подруга – ходячая предосторожность для вашего придурковатого сынишки-пиромана?

Я кладу руку на плечо Пайпер.

– Ничего страшного. – Я поворачиваюсь к мальчику, и в моей голове зарождается еще одна ужасная задумка. – Видишь мои шрамы?

Мальчик кивает.

– Знаешь, как я получила их?

Он трясет рыжей гривой.

– У меня редкое заболевание, называется «овощизм», – фантазирую я, стараясь не смотреть на его мать – иначе у меня не хватит духу продолжить. – Мама заставляла меня съедать все овощи, которые лежали на моей тарелке, хотя я говорила, что меня тошнит от них. Но она заставляла меня есть их, и вот моя кожа изменилась.

Я поворачиваю голову в сторону, чтобы мальчик лучше разглядел мои шрамы. Расширив глаза, он поворачивается к матери.

– Я тоже заболею от овощей! – громко заявляет он.

Нахмурившись, женщина оттаскивает от меня сына.

– Что вы себе позволяете? – говорит она, сердито глядя на меня.

– А вы? – парирую я.

Женщина уходит с оскорбленным видом, волоча за собой сына. Асад смеется, а Пайпер удивленно смотрит на меня.

– Нет, правда, кто ты? Кажется, мы недостаточно хорошо знаем нашу Аву.

Я кладу порцию замороженного йогурта с печеньем «Орео» в свой стаканчик.

– Я и сама еще толком не знаю, кто я.

Просто где-то между душем из пунша и назойливой мамашей, решившей, что я хороший пример для ее непослушного сына, я сломалась.

Мне надоело быть Обгоревшей.

Глава 30

Воскресной ночью Пайпер прислала мне эсэмэску о Цветном дне – традиционном празднике школы «Перекресток», призванном укрепить товарищеский дух и старую добрую солидарность «Викингов».

Не забудь завтра надеть футболку своего класса. Иначе окажешься среди изгоев.

Почему? По-твоему, Кензи еще злится?

Ты перехитрила королеву театра на глазах у всех. Такое не прощается.

То-о-очно. А ведь королева драмы у нас она.

Не забудь – желтая футболка. И вчерашний дерзкий настрой захвати.

В понедельник утром я иду к своему шкафчику в ярко-желтой футболке и такой же бандане, демонстрируя младшеклассникам неистребимую лояльность своему классу. В сущности, Цветной день похож на любые другие школьные костюмированные мероприятия: всего лишь возможность для девушек надеть как можно меньше одежды, а для парней – вести себя как дети. Подтверждение этой гипотезы я получаю сразу же, как только мы с Пайпер входим на территорию старших классов: девушки одеты в коротенькие красные шорты, туго обтягивающие их ягодицы, кое-кто – в красные колготки или бело-красные полосатые гольфы. У многих на голове красные рожки и волосы выкрашены красным. Несколько парней, чьи лица измазаны красной краской, разбрызгивают вокруг аэрозольный серпантин.

Такое ощущение, что половине подростков этой школы каждый день приходится притворяться кем-то другим.

Нам преграждает дорогу девушка с дьявольскими рожками на голове.

– Сюда допускаются только старшеклассники, – заявляет она и вздрагивает, заметив наши шрамы и кресло Пайпер. – Ох, извините, все в порядке.

Прикусив губу, она возвращается к группке своих сексуальных подружек-дьяволиц.

Пайпер победно взмахивает кулаком.

– Да! У инвалидности есть свои плюсы! – кричит она на весь коридор, перекрывая шум.

– Я думала, сегодня праздник школьного единства, – ворчу я, пока мы пробираемся сквозь море красного, едва уклоняясь от брызг кетчупа, летящего в случайно забредших сюда младшеклассников.

– Это другая степень единства, – заявляет Пайпер, прежде чем войти в кабинет математики. – Ты надеваешь ту же одежду, что и твой класс, приносишь клятву на крови, а потом безжалостно травишь всех, кто выглядит иначе. Вот как действуют «Викинги».

У кабинета естествознания меня нагоняет Сейдж.

– Кензи жаждет крови! – заявляет она, прижав к груди учебники и быстро моргая. – Твоей крови.

– И что она сделает? – с напускной невозмутимостью спрашиваю я. – Она будет игнорировать меня, как игнорирует Пайпер? Мы все равно не настолько близко дружили.

Сейдж склоняет голову набок, словно пытаясь понять меня.

– Кензи не игнорирует Пайпер. Пайпер сама отшила ее. Когда мы навещали ее в больнице, она не захотела нас видеть.

– Что? – Я удивленно смотрю на нее.

– Она вела себя так, словно мы погибли при аварии. Кензи приняла это близко к сердцу, поскольку решила, что Пайпер винит ее. А теперь они обе обвиняют друг дружку и не хотят признавать свои ошибки.

Из-за поворота выруливает Кензи, и Сейдж умолкает. Я готовлюсь к немедленной и неминуемой стычке. Будут крики? Таскание друг друга за волосы? Девчонки ведь по-настоящему не дерутся?

Кензи приближается, я расправляю плечи и пытаюсь обрести хоть капельку смелости, которую ощущала тем субботним вечером. Руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладонь.

Но она и не смотрит на меня.

– Сейдж, – ровным тоном произносит Кензи, словно подзывая собаку.

Сейдж страдальчески сводит брови, точно извиняясь передо мной за то, что не может ослушаться, и идет за подругой.

Я спешу в класс, вздрагивая от грохота закрывающихся за спиной шкафчиков. Когда Асад хлопает меня по спине, я чуть не подпрыгиваю от неожиданности.

– Эй-эй, спокойно, дорогуша, – говорит он, забирая у меня поднос с червями.

Я пишу ежедневный отчет по развитию червей, описывая сухие, морщинистые шкурки – Мистофелис и Макавити опять линяют. А если бы и я могла так же легко менять кожу, как эти омерзительные создания?

Интересно, они вообще осознают свой невероятный дар обновления?

Разделение по цветам футболок внезапно не дает нам сосредоточиться, хотя мистер Бернард пытается использовать нашу систему идентификации по цвету в качестве наглядного примера биологического выживания.

– Люди образуют сообщества по общим признакам. Ваши футболки показывают, к какому сообществу вы принадлежите. Для каждого вида обретение сообщества не роскошь, а средство выживания.

Однако мистер Бернард допускает ошибку, когда приводит в качестве примера единственного ученика в красном – им оказывается туповатый парень Кензи. Не осознавая, что, согласно объяснениям мистера Бернарда, он является одиночкой без сообщества, парень влезает на стол с криком «Старшеклассники рулят!».

Асад наклоняется чуть ниже. От него пахнет ванилью и кокосами. Женский запах, возможно, воспользовался шампунем матери или сестры. От этого Асад начинает нравиться мне еще больше.

Чтобы отвлечься от мысли об Асаде в душе, концентрируюсь на извивающихся мучных червях. Рам-Там-Таггер, самый мелкий из них, уже свернулся в шарик совершенно инопланетного вида. Я пишу в заметках: «стадия куколки».

– Вот тебе несколько сплетен из театрального кружка, – говорит Асад. Флуоресцентные лампы подсвечивают его синяк, лиловый на челюсти и желтеющий на шее. – Во-первых, мой рейтинг взлетел до небес. Драка вознесла меня на вершину социальной лестницы рабочих сцены – то есть я поднялся аж на целых три пункта, хотя по-прежнему остаюсь театральным фриком. Тони похлопал меня по плечу сегодня утром в коридоре. – Широко улыбаясь, Асад склоняется к моему уху, и у меня перехватывает дыхание. – Во-вторых, Кензи хочет выжить тебя из театра.

– Знаю. Само мое существование оскорбляет ее.

Покачав головой, Асад заявляет, что имел в виду другое. Кензи написала петицию, чтобы меня выгнали из спектакля на том основании, что я не командный игрок.

Так вот почему она не обращала внимания на меня сегодня утром! Ее планы грандиозней примитивного таскания за волосы.

– Да блин, уж лучше бы мы надавали друг другу пощечин и разошлись, сочтя дело улаженным.

– А что, есть и такой вариант? – удивляется Асад. – Я бы посмотрел.

– Извращенец.

Он виновато разводит руками.

– А что? Какой американский парень с горячей кровью откажется посмотреть на драку девчонок?

Я прячу улыбку, притворяясь, будто ищу что-то в сумке.

– Не волнуйся, Ава. Многие на твоей стороне.

– У меня есть сторонники?

– О да. Я не видел таких споров в театральном кружке со времени стычки оркестра и певцов, а это было, когда я только пришел в эту школу. Сейчас многие уверены, что билеты должна была выиграть ты и что ты имеешь полное право остаться в театре.

При мысли о том, что все обсуждают, остаться мне или уйти, свело живот. Я здесь всего два месяца, если дело дойдет до выбора сторон, кто поддержит меня?

Я кое-как пережила утро, каждый раз при виде Кензи ожидая нападения. И когда выпускники принимаются кидаться кетчупом во всех, кто младше них, а те отвечают им бросками горчицы, я жду, что Кензи обольет меня со спины.

Однако этого не происходит. Кензи держится на расстоянии, и к концу дня я осознаю, что петиция – худшее, что есть у нее в арсенале.

После уроков Асад ждет меня у шкафчика, так что мне не придется идти в театральный кружок одной. Пайпер тоже присоединяется к нам, решив пропустить волейбол. Когда мы вместе, я чувствую себя сильнее. Кажется, все будет хорошо, и неважно, кто еще на моей стороне, ведь я могу рассчитывать на этих двоих, идущих со мной рядом.

Я почти убедила себя, что должна подойти к Кензи и посоветовать ей порвать эту несчастную петицию. Вдруг Асад останавливается у дверей актового зала и смотрит на телефон. Его лицо вытягивается.

– Что там? – интересуюсь я.

Асад пытается спрятать телефон, но я успеваю выхватить его.

На экране мое лицо.

Глава 31

Пайпер громко ахает.

На фотографии – мое лицо в потеках пунша. В одной руке у меня маска, а другой я утираю глаз, оттянув веко еще сильнее вниз, что уродует меня даже больше обычного.

Сдерживая слезы, я увеличиваю фотографию. Кто-то пририсовал мне черную остроконечную шляпу и слова «я таю, таю!». А ниже большими красными буквами написано: «Ты хочешь видеть эту злую ведьму в спектакле?»

Асад выхватывает у меня телефон и закрывает сообщение, что-то бормоча себе под нос, а я обессиленно опираюсь на кресло Пайпер. Мимо нас в зал идут ученики. Какой-то парень смеется, глядя в телефон. Заметив меня, он притворяется, что просто закашлялся, и поспешно скрывается в дверях.

Время снова замедляется, как и в тот момент, когда была сделана эта фотография. Окружающие смотрят на «тающее» лицо в своих телефонах, потом замечают меня и отводят взгляды. Я будто перенеслась в свой первый день в этой школе, когда все впервые увидели Обгоревшую.

– Кензи права. Я посмешище.

Асад машет телефоном у меня перед лицом.

– Это ничего не говорит о тебе, зато просто кричит о том, какая она.

– Но ведь смотрят-то на мое лицо, – возражаю я. – Она что, разослала его всем?

Асад признается, сообщение пришло с незнакомого номера всем, кто посещает театральный кружок. Всем, кроме меня.

Заместитель директора Линч выходит из актового зала с дежурным выражением лица «ищу того, кто сделал что-то плохое». Пайпер подъезжает к нему и демонстрирует фотографию на телефоне Асада. Линч трижды переводит взгляд с телефона на меня и лишь потом спрашивает:

– Кто это сделал?

– Кензи Кинг, – отвечает Пайпер. – Вообще-то, она воспользовалась новым номером, потому что злая, но не дура, но это точно она. Вы отстраните ее? Вы должны исключить ее из школы. У нас ведь действует политика нетерпимости?

Линч просит у Асада телефон и коротко кивает мне, призывая следовать за ним.

Мы идем в молчании. Он словно даже не замечает меня, пока мы не подходим к кабинету директора. Возле него на складном стуле сидит Кензи. Они уже знают? Откуда?

Скрывая неприязнь, Кензи выдавливает из себя улыбку. Мистер Линч просит меня подождать и уходит, оставляя наедине с Кензи и ее фальшивой приветливостью.

Мне хочется наорать на нее. Крикнуть, что это она злая ведьма, а не я.

Однако вместо этого я в лучших девчоночьих традициях широко улыбаюсь ей в ответ.

Так мы и сидим с улыбками, пока из кабинета не выглядывает мистер Линч. Он кивком приглашает Кензи войти. За дверью голос Линча повышается, раздается глухой удар, словно кто-то уронил книгу на стол, и Линч выходит. Его полное лицо покраснело, на лбу вздулась вена. Он куда-то уходит, а мистер Ди приглашает в кабинет меня.

Я мельком вижу свое лицо на экране телефона Асада, который лежит на столе директора. Мистер Ди с усталым видом смотрит на меня.

– Я хочу услышать твой вариант этой истории, Ава.

Дожидаясь моего ответа, Кензи беспокойно ерзает.

– Ну, Асад первым получил это сообщение. Я знаю, что это Кензи…

– Я не о том, Ава, – обрывает меня мистер Ди, качая головой, и берет в руки телефон. – С эти мы разберемся. Кензи заверила меня, что не имеет отношения к этому розыгрышу.

Розыгрыш? Как будто она по-доброму подшутила надо мной, а не выставила мои потаенные страхи на всеобщее обозрение в месте, где мне наконец-то стало комфортно находиться.

Это уже не розыгрыш, а неприкрытая ненависть, воплотившаяся в действии.

Сложив руки на столе, мистер Ди снова обращается ко мне:

– Мы говорим о неприятности в театральном кружке.

– О неприятности, которую ты устроила, – поясняет Кензи.

Мистер Ди пристально смотрит на меня. Кензи усмехается. Это не выяснение фактов о том, как Кензи меня травила. Это ловушка. На меня.

– Я ничего не делала, – отвечаю я.

– Не воровала собственность школы? – спрашивает мистер Ди.

– Разумеется, нет. – Я моргаю в замешательстве.

Он откидывается на спинку стула.

– А те билеты на спектакль?

Я тяжело сглатываю.

– Да, я взяла их, но…

– Я же говорила, – улыбается Кензи.

Мистер Ди качает головой.

– Ава, мы не приветствуем подобное поведение. Ни воровство, ни издевательства.

– Я ни над кем не издевалась.

Кензи снова смеется, скрывая за весельем ненависть.

– Ты уронила на меня тяжелый занавес.

Мистер Ди трет лоб, словно хотел бы оказаться подальше отсюда.

Я лезу в сумку за билетами.

– Я могу вернуть их.

Пока я ищу билеты, из моей сумки вываливаются красные туфли. Кензи хватает их.

– Это ведь мои туфли?

– Я их не брала, – виновато говорю я. – Мне дали их как талисман для удачного прослушивания.

Кензи даже не обвиняет меня. Она просто многозначительно держит туфли, словно вещественное доказательство моей вины. Я протягиваю билеты мистеру Ди, но Кензи выхватывает их буквально двумя пальцами, стараясь не задеть мою руку.

Она смотрит не на мое лицо, а чуть в сторону, совсем как мистер Ди в первый мой день здесь.

– Мистер Ди, не думаю, что она подходит для театрального кружка, – заявляет Кензи, точно меня здесь нет.

Оглушая меня цветочным парфюмом, она наклоняется и тычет в мою фотографию на телефоне.

– В конечном итоге это все только больше травмирует ее.

Кензи даже не смотрит на меня, что не мешает ей притворяться, будто она искренне заботится обо мне.

– Ты хочешь, чтобы я ушла из труппы. Это из-за того, как я выгляжу?

Я ведь не хотела играть в спектакле. Однако теперь, когда все меня увидели, а я увидела их, я хочу большего, чем полужизнь в унылой чужой спальне. Я хочу подняться на сцену и попробовать найти там прежнюю Аву, Аву-до-Пожара.

Я имею точно такое же право играть в театре, как и Кензи.

Я выпрямляюсь и смотрю ей в глаза.

– Я не уйду.

Мистер Ди со вздохом кладет телефон Асада на стол. Я не могу отделаться от мысли, что мысленно он уже закончил с расследованием. Кензи гневно смотрит на директора – похоже, она привыкла добиваться своего в этом кабинете. А мистер Ди, несомненно, привык получать большой жирный куш от семьи Кензи…

В напряженной тишине раздается стук в дверь. Не дожидаясь разрешения, в кабинет входит Тони и бросает на директорский стол лист бумаги. В этом небольшом кабинете Тони смотрится на удивление неуместно – как и красная футболка на нем вместо привычной черной режиссерской одежды. Вслед за ним Асад вкатывает кресло с Пайпер.

– Здесь подписи почти половины актеров и рабочих сцены. – Тони тычет в листок. – Все они готовы поручиться за Аву и уйдут, если вы исключите ее из кружка.

Тони строго смотрит на мистера Ди, но, повернувшись ко мне, подмигивает.

Кензи встает.

– Это глупо. Она получила роль только из-за того, как выглядит.

Тони усмехается.

– Она получила роль потому, что больше всех подходит для нее. Она оказалась лучшей. Вот что тебе не нравится.

– Кензи должна уйти, – заявляет Пайпер, глядя на бывшую подругу со злым прищуром.

Та закатывает глаза.

– Пайпер, это дело не касается наших с тобой отношений.

Мистер Ди встает и жестом призывает всех замолчать.

– Верно, давайте даже не будем поднимать эту тему. – Он смотрит на имена на листе.

Интересно, кто вступился за меня?

– А еще Сейдж пересчитала голоса и сказала, что голосование было подтасовано, – поясняет Асад. – Ава не крала эти билеты. Она выиграла их честно.

– Сейдж не могла этого сделать, она на моей стороне! – протестует Кензи.

Тони сует ей в лицо список.

– А эти люди на стороне Авы.

– Что ж, мы не сможем поставить спектакль без половины труппы, – признает директор. – Но если я узнаю о каком-либо нарушении… – Он переводит взгляд с меня на Кензи, – неважно, кем допущенном, то спектакля не будет. Понятно?

Я киваю, и мистер Ди взмахом отпускает нас. Однако я не ухожу.

Я знаю, что нужно просто выйти, но рядом с друзьями я чувствую себя сильнее.

– Через неделю меня прооперируют, и я буду выглядеть не так безобразно, – сообщаю я Кензи то, что не смогла сказать на вечеринке. – А вот твое душевное уродство никуда не денется.

Кензи отшатывается и впервые не находит слов.

В коридоре Асад встает одной ногой на подножку кресла Пайпер, а другой отталкивается от пола и катит по коридору. Мне приходится бежать трусцой, чтобы нагнать их и Тони, у которого один шаг равен двум моим.

– Это было просто невероятно. Откуда вы узнали обо всем?

– От Линча, – отвечает Асад. – Он сказал, что тебя собираются загнать в угол.

– Видела бы ты, как быстро народ подписывал петицию. – Пайпер вскидывает кулак и кричит на весь коридор: – Театральные фрики, объединяйтесь!

Давно я не видела ее такой счастливой.

Даже не знаю, что меня больше удивляет – список имен или помощь мистера Линча.

– Не верится, что все подписали петицию, – удивляюсь я.

Тони обнимает меня за плечи.

– Что тут странного? Ты ведь одна из нас.

23 апреля

Сирота.

Мерзкое слово.

Слово

для

мокрых от слез лиц

в

репортажах

о

дальних странах.

Не для меня.

Раньше

у меня были

мама

папа

дом.

Потом

я

была

звездой

без

созвездия.

Птицей

без

стаи.

Бездомным

ничейным

ребенком.

До этого дня.

Глава 32

Кензи притихла, ходила с кислым лицом и несколько репетиций нарочито не обращала на меня внимания.

Но сегодня после ухода Тони она вдруг созвала всех на сцену.

Я готовлюсь к худшему.

– Всем вам известно, что между мной и Авой возникли разногласия, – начинает Кензи, переводя взгляд с лица на лицо, пока наконец не останавливается на мне. – Но я хочу положить конец этому безобразию. Я рада, что Ава с нами, и в знак дружеских намерений хочу вручить ей эти билеты на «Злую».

Под всеобщие перешептывания она протягивает мне билеты. Я ошеломлена, и Асаду приходится пихнуть меня локтем, чтобы я приняла это предложение мира. Раздаются негромкие аплодисменты, как будто все ожидают какой-то кульминации.

Я собираюсь уйти, однако Кензи хватает меня за рукав.

– Раз уж Ава здесь и многие из нас беспокоятся о ней, давайте устроим сегодня еще один круг доверия.

Рука Кензи скользит в мою ладонь.

– Ты ведь обычно не встаешь в круг, верно? – говорит она, прекрасно зная ответ. – Мы все закроем глаза и скажем что-нибудь об Аве. Хорошее, плохое, о каких-либо поступках Авы, о ее характере или внешности.

Кензи держит меня за правую руку, и я даже не пытаюсь предложить кому-нибудь свою левую клешню.

Асад сам берется за нее.

– Я первый, – произносит он и быстро закрывает глаза.

Кензи не успевает возразить.

Я тоже закрываю глаза, но поглядываю из-под ресниц. Глаза Кензи закрыты. Она ошибается, если полагает, что этот круг доверия сломает меня.

Мне доводилось бороться и с кое-чем похуже, нежели Кензи Кинг.

Я зажмуриваюсь.

– Ава пострадала при пожаре в собственном доме, – говорит Асад. – У нее есть шрамы на лице, кажется, по большей части на левой стороне. У нее деформировано ухо, но я не помню, какое именно. Ах да, еще у нее есть классный шрам на шее, похожий на падающую звезду.

Следующей берет слово Сейдж.

– Ава не очень хорошо танцует, – со смешком говорит она. – Зато всегда приветлива.

Стоящий радом с ней парень добавляет, что я быстро заучиваю свои реплики. Кто-то заявляет, что у меня приятный голос.

Парень, который играет Железного Дровосека, упоминает о моей левой руке.

– Кажется, у нее там большой палец ноги?

Девушка, которой досталась роль Злой Ведьмы, признается, что ей нравятся мои цветные банданы. Кто-то еще говорит, что со мной в кружке стало интересней. Что я много улыбаюсь. Что я ироничная в хорошем смысле…

Когда очередь доходит до Кензи, я перестаю дышать.

– Ава такая сильная. Она смело встречает каждый день. Она пример для меня, и кто бы что ни говорил, я считаю ее красивой.

Последнее слово она произносит с придыханием, но мне этот комплимент кажется сладкой отравой.

После того, как мы открываем глаза, Кензи демонстративно обнимает меня. «Оскара» этой девушке! Круг распадается, а Кензи смахивает с глаз фальшивые слезы.

Асад подает мне конец клейкой ленты, чтобы я помогла ему разметить сцену для генеральной репетиции.

– Надеюсь, тебя не расстроило то, что я сказал? – Он растягивает ленту и жестом просит меня приклеить край к авансцене. – Ведь кто-нибудь все равно упомянул бы это, верно? Вот я и решил высказаться первым.

– Ничего страшного. Мне понравилось, когда ты притворился, будто не помнишь точно, где находятся мои шрамы. Подсказка: о-ни вез-де.

– Я не притворялся. Откровенно говоря, поначалу я замечал лишь твои шрамы. А теперь ты моя подруга Ава, которая пострадала при пожаре.

– Только не надо сейчас речей из серии «ты – это не только твое тело», – фыркаю я. – Мне об этом все уши прожужжали и дома, и в группе поддержки.

Асад отрывает скотч зубами.

– Кто еще может похвастаться тем, что у него на коже изображена падающая звезда?

Я провожу пальцами по шраму, который тянется через ключицу до впадины на шее, где сливается с похожим на звезду шрамом от трахеотомии. Он никогда мне не нравился, но глазами Асада все выглядит иначе – лучше.

– Ведь ты – это не только твое тело, – добавляет Асад. – И все остальные тоже.

Он идет по проходу к кабинке осветителя.

– Асад? – окрикиваю я его и, когда он оборачивается, показываю билеты. – Ты свободен в следующую пятницу?

Он широко улыбается, и я прикусываю губу.

– Я уж думал, ты так и не спросишь.

Глава 33

– Скажи, что ты не купилась на это, – стонет Пайпер, когда я рассказываю ей о прилюдных извинениях Кензи.

– Разумеется, нет. Уверена, это из серии держать врагов ближе, и все такое. Зато она отдала мне билеты. Удивительно будет, если в конечном итоге мы станем друзьями? Не прям друзьями-друзьями, конечно, но, может быть, сможем находиться в одной комнате, не излучая ненависть.

Округлив глаза, Пайпер вместе с креслом резко разворачивается спиной ко мне.

– Видишь?

– Что?

– Нож.

Я разворачиваю кресло обратно.

– Слишком драматично? Вы раньше дружили, не может ведь она быть такой уж плохой.

Обычная ухмылка Пайпер исчезает, и она наклоняется ближе ко мне, чтобы нас не услышала доктор Лейн, раскладывающая закуски.

– Ключевое слово – раньше. После аварии она стала язвительной версией той девушки, с которой я когда-то дружила. Эта новая Кензи неспособна по-настоящему дружить с кем-либо. Мы с ней порой задавали друг другу глупые вопросы из разряда «останемся ли мы друзьями, если…». Типа, «будешь ли ты дружить со мной, если мой нос окажется на лбу?» или «если я уведу твоего парня?». Разумеется, мы всегда отвечали «да». Но оказалось, что у нашей дружбы есть серьезное условие, написанное мелким шрифтом, и оговорка «авария по пьяни, усадившая меня в инвалидное кресло». – Пайпер крепко сжимает мою руку. – Просто пообещай мне, что ты не купишься на все это, как я.

Я согласно что-то бормочу.

Доктор Лейн начинает встречу.

– Люди не всегда знают, как реагировать на ваши ожоги. Они могут занервничать или испугаться, так же, как и вы. Кто-нибудь может привести пример, когда другие говорили что-то не то?

Я рассказываю, как на почте меня остановила пожилая женщина и сказала, что Бог любит меня, независимо от того, как я выгляжу. Оливия вспомнила, как в ее команде по плаванию девушки-старшеклассницы отказывались плавать с ней из опасения подхватить ее «болезнь».

– С тех пор я ношу полностью закрытую одежду, – заканчивает Оливия.

Брейден говорит, что друзья называют его Огрызок.

– Мне не нравится это прозвище, но поскольку это шутка, то я тоже смеюсь вместе с ними. Ведь так всем проще, правда?

– Лучше пошли их подальше! – заявляет Пайпер и рассказывает историю о моем разговоре с женщиной и ее сыном в магазине мороженого. – Видели бы вы ее лицо! Овощизм. Это было потрясающе.

Доктору Лейн рассказ не особо понравился.

– Никто из вас не хотел заполучить ожоги и шрамы, и несправедливо, что вам довелось пережить такое, но вы – представители всех выживших при пожаре, – говорит она, расхаживая в центре нашего терапевтического круга. – Как вы уже знаете, люди могут вести себя жестоко и невежественно. Но то, как вы реагируете, отражается не только на вас, но и на всех нас. Разумеется, вы должны постоять за себя, но приемлемым способом.

Она дает нам список из трех пунктов для ответов на вопросы любопытствующих:

1. Коротко расскажите о случившемся.

2. Расскажите, как чувствуете себя сейчас.

3. Вежливо завершите разговор.

Пока мы практикуемся в ответах, доктор Лейн что-то записывает у себя в блокноте и, клянусь, просто не сводит с меня глаз.

– Меня зовут Пайпер. Я получила ожоги при автомобильной аварии, причиной которой стала моя бывшая подруга-садистка. Возможно, я никогда не смогу ходить, и огромное вам спасибо за то, что сунули свой большой толстый нос в мою личную жизнь.

Когда встреча завершается, доктор Лейн останавливает меня и протягивает брошюру – на ее обложке мальчик с ожогами плавает в озере.

– Я уже сказала Коре, что мне это не интересно. – Я возвращаю ей брошюру.

Однако вместо того, чтобы забрать ее, доктор Лейн принимается расписывать, как полезен лагерь для таких, как я. Место, где можно подружиться с кем-нибудь и открыто поговорить о шрамах.

– Я лишь прошу: подумай об этом и о том, получаешь ли ты всю необходимую тебе поддержку. – Она некоторое время искренне смотрит мне в глаза. – Ты сказала маленькому мальчику, что твои шрамы из-за овощей – это не похоже на знакомую мне Аву.

У выхода из здания я выбрасываю брошюру в мусорку.

* * *

После терапии, когда мы делаем уроки у меня дома, Пайпер кладет свой мобильник передо мной, прямо на открытый учебник математики.

– Еще немного анонимной жестокости от театральной королевы.

На экране три предложения:

Ты знаешь, что это твоя вина.

Как ты только просыпаешься по утрам?

Всем будет лучше без тебя.

Пайпер катается взад и вперед быстрыми, отрывистыми движениями.

– Просто хотела показать тебе, что Кензи Кинг лучше сгорит заживо, чем подружится с кем-либо.

– Эти сообщения точно от нее?

Кивнув, Пайпер забирает телефон.

– Анонимная травля через сообщения? Как по мне, это в духе Кензи. Возможно, она воспользовалась одним из неотслеживаемых номеров – как тогда, с твоей фотографией. Видимо, ей недостаточно просто вычеркнуть меня из своей жизни.

Пайпер закрывает сообщение, а я задаю ей вопрос, который не дает мне покоя с Цветного дня:

– Сейдж сказала, что ты первая оттолкнула Кензи. Они приходили к тебе в больницу, а ты их не впустила.

Пайпер перестает катать кресло и, бросив на меня быстрый взгляд, отводит глаза.

– Дружбе пришел конец. Какая разница, кто первым начал? Мы больше не друзья, и это все, что имеет значение, понятно? Прошлое осталось в прошлом.

– Но…

Запрокинув голову, Пайпер тяжело вздыхает.

– Вот уж не думала, что именно ты станешь читать мне лекции о важности прошлого. – Она достает телефон, стучит пальцем по экрану, разворачивает его ко мне – и на меня смотрит лицо Авы-до-Пожара. – Верно, я нашла твой заброшенный профиль. Но я не расспрашиваю тебя о нем, потому что ты явно хочешь забыть это. Так что, пожалуйста, сделай то же самое для меня. – Пайпер бросает телефон на колени. – А теперь давай сменим тему, потому что я хочу показать тебе кое-что поважнее Кензи Кинг.

Она просит подвезти ее к батуту и помочь выбраться из кресла. Я подставляю руку, и Пайпер медленно встает на трясущиеся ноги. Я поддерживаю ее, пока она не встает почти полностью.

– Пайпер, у тебя получилось!

Пошатываясь, Пайпер прислоняется ко мне, затем с уханьем падает на батут.

Ее лоб блестит от пота. Я падаю рядом с ней и притворяюсь, что не замечаю, как она достает из кармана таблетку и глотает ее. С тех пор как сняли гипс, она глотает обезболивающие, как леденцы.

– Что ж, я вполне смогу устроить стоячую овацию на твоей премьере, но уж точно не на «Злой». Кстати, напомни, когда мюзикл?

– Ну, вообще-то я думала пригласить Асада, – признаюсь я, уставившись на розовое закатное небо и кораллового цвета горы.

– Да ничего, ради бесплатного похода на мюзикл я один вечер смогу его вытерпеть.

– Ну, там только два билета, – опустив взгляд, я старательно подтягиваю рукав компрессионного белья. – Так что я иду только с Асадом.

Пайпер резко садится, отчего батут начинает покачиваться.

– Это типа свидание?

– Нет. Я не знаю. Ну… может быть…

– Подожди-ка… Так Асад и есть тот парень?

Я стараюсь не лыбиться глупо, как младшеклассница на вечеринке с ночевкой.

– Ты не шутишь? – Пайпер потрясает руками в воздухе. – Асад? Чокнутый ботан с избыточной жестикуляцией? Это по нему ты так вздыхала все это время? А ты ему нравишься?

– Иногда мне кажется, что да.

Его ладонь в моей руке, его слова о моем похожем на звезду шраме, его манера вести себя…

Пайпер цокает языком и качает головой.

– Даже не знаю, что сказать. Асад производит впечатление главного кандидата во френдзону.

– Думаешь, я не смогу ему понравиться?

– Я не об этом…

– Да кто вообще может в меня влюбиться, верно? – с комом в горле спрашиваю я.

Пайпер примирительно протягивает ко мне руки.

– Эй-эй, остынь. Встречайся с кем хочешь, мне все равно. Я просто пытаюсь защитить тебя.

Я отворачиваюсь и перевожу взгляд на первые звезды, которые почему-то расплываются у меня перед глазами. Не нужно было говорить Пайпер об Асаде.

– Твоя защита больше похожа на захват заложников. Не дружить с Кензи. Не влюбляться в Асада. В последнее время у тебя слишком много правил для моей жизни.

Даже не глядя на Пайпер, я знаю – она пристально на меня смотрит.

– Я не знала, что моя дружба для тебя такая обуза, – резким тоном отвечает она.

Молчание между нами сгущается с каждой секундой, и я не спорю с ней. Батут мягко покачивается, когда мы отворачиваемся друг от друга. Наконец раздается автомобильный сигнал – мама Пайпер подъезжает к дому.

Пайпер цепляется за край батута. Я пытаюсь помочь ей, но она отталкивает мою руку.

– Не хочу быть обузой.

Я стою как бесполезная дура, пока Пайпер с трудом усаживается в кресло. Она едет через мой дом, а я иду позади. Пайпер самостоятельно съезжает с крыльца, едва не свалившись.

– Это всего один вечер, – говорю я, пока она едет к машине матери.

Чернильные крылья на ее спине бешено хлопают.

Пайпер не оглядывается, и я закрываю дверь.

Глава 34

На следующий день Пайпер как всегда едет рядом со мной по коридору, но мы почти не разговариваем. За весь день я лишь похвалила ее стрижку, да и то из вежливости – по голове подруги словно газонокосилка прошлась.

Рваные пряди делают ее татуировку и шрамы еще более заметными, да и майка на тонких лямках не помогает.

Пайпер сказала, ей захотелось что-нибудь изменить в себе.

Я не пригласила ее помочь мне собраться на «Злую» в пятницу вечером, вместо нее мне помогает Кора. Она изо всех сил старается исполнить роль подружки, пока я примеряю пятый наряд.

– Очаровательно, – говорит она, когда я надеваю юбку-карандаш и туфли-лодочки.

Я снимаю их, и примерка продолжается.

Наконец я останавливаю выбор на черных брюках и серебристой блузке – в основном из-за того, что они закрывают бо́льшую часть тела. Пайпер съязвила бы, что я похожа на шестнадцатилетнюю охотницу на мужчин, которая навечно застряла во френдзоне.

Асад, наверное, ни на секунду не задумывается при выборе одежды.

Я повязываю на голову зеленую бандану. Она категорически не подходит к остальной одежде, но ее желто-зеленый оттенок напоминает о Злой Ведьме Запада, и, если я хоть немного знаю Асада, эта отсылка ему понравится.

Глядя в зеркало, я приподнимаю уголок глаза.

– Еще три дня.

Кора открывает дверь и принимается расспрашивать Асада о том, давно ли он получил права, какой у него номер телефона и во сколько он привезет меня домой.

Когда я вхожу в комнату, наступает неловкое молчание. Обычно парни в такие моменты говорят «отлично выглядишь», но поскольку это не совсем свидание, а я – это я, да и Асад не склонен к обману, то он всего лишь выдает:

– О, тематическая бандана.

После того, как Асад клятвенно заверяет Кору, что привезет меня домой не позже одиннадцати вечера, нам наконец-то позволяют уйти. Всю дорогу до театра Асад говорит о «Злой». О том, что впервые увидел этот мюзикл в двенадцать лет. О том, что именно из-за него он полюбил театр.

– Это был один из тех поворотных моментов, понимаешь?

Я киваю, не мешая ему рассказывать, и наслаждаюсь тем, что мы говорим не о моих шрамах, Кензи или Пайпер. Сегодня мы – два обычных подростка на свидании. Ну, или просто на прогулке, неважно.

Когда мы останавливаемся у нового театра в центре города, я вытягиваю шею, чтобы разглядеть круглые люстры за высокими окнами.

– Ты впервые здесь? – спрашивает Асад.

– Ага. Родители обычно водили меня в старый театр на другом конце города.

Припарковавшись, Асад выпрыгивает из машины и открывает мне дверь. Я вкладываю ладонь в его протянутую руку, не обращая внимания на то, что мое компрессионное белье и прожаренные пальцы не вписываются в сюжетную линию о нормальных подростках.

– Новый театр. Новый мюзикл. Этот вечер ты запомнишь навсегда.

Мы входим в фойе, радужные блики от люстр скользят по нашим лицам, и я ничуть не сомневаюсь в словах Асада.

* * *

Из-за высокого потолка и без того немалый зал кажется еще более величественным. В глазах рябит от мужчин в костюмах и женщин в шелковых платьях. Мне будто снова восемь лет, и я впервые пришла в театр с мамой на мюзикл «Парни из Джерси»[25].

Мы усаживаемся в бархатные кресла за девочкой, которой не больше десяти лет, но волосы у нее уложены как для школьного выпускного. Время от времени она оборачивается, словно ища кого-то, но ясно, что она смотрит на меня. Мать наклоняется к ней и что-то шепчет, девочка отвечает ей, искоса глядя на меня.

– Ладно, попробуй, – разрешает женщина.

Повернувшись, девочка встает коленями на сидение и смотрит на меня уже открыто.

– Что случилось с твоим лицом? – тихо спрашивает она.

– Я пострадала в пожаре, – отвечаю я, вспоминая инструкции доктора Лейн.

Рассказать, что произошло. Рассказать, как я чувствую себя сейчас. Закончить разговор.

– В каком?

– Дом загорелся. Но теперь мне гораздо лучше, хотя я знаю, что выгляжу немного пугающе.

– Это больно? – спрашивает девочка, осматривая мое лицо.

– Было больно. Очень. Но теперь уже не так сильно болит.

– Можно потрогать?

– Джослин! – одергивает ее мать.

– Ничего страшного.

Я протягиваю девочке руку, и она проводит по ней указательным пальцем.

– Бугристая.

– Странно, да?

– Но все равно похоже на кожу.

– А ты думала, она будет как чешуя у ящерицы?

Рассмеявшись, девочка качает головой.

– Покажи ей другую руку, – предлагает Асад и обращается к девочке: – На это стоит посмотреть!

Я протягиваю левую руку, и девочка ахает при виде спекшихся пальцев и пересаженного с ноги большого пальца.

– Это выглядит очень странно.

– Ну да, но знаешь ли ты еще кого-нибудь, кто может почесать голову большим пальцем ноги? – шутит Асад.

Я чешу лоб, и девочка опять смеется.

– Большим пальцем ноги можно и в носу поковырять! – говорит она.

– Да, только я так не делаю, – отвечаю я. – Спасибо, что спросила о моих шрамах. Это смелый поступок.

Просияв, девочка садится в кресло и улыбается матери. Та улыбается ей в ответ, и на миг я вновь погружаюсь в воспоминания: бархатное платье с юбкой из тафты. Красиво как в сказке. Время от времени я кружусь, чтобы полюбоваться. В антракте мама покупает мятный шоколад по десять долларов за коробку, и это просто замечательно.

Меркнет свет, и оркестр играет мелодию, от которой у меня в животе порхают бабочки. Так происходит каждый раз, когда начинается спектакль.

– Тебе это не надоедает? – шепотом спрашивает Асад.

– Что?

– Это. – Асад кивает на девочку.

– Нет. Вопросы – не так уж и плохо. Вот любопытные взгляды напрягают. Как будто я вдруг стала недочеловеком. Это всего лишь кожа, люди, а не я сама.

Асад улыбается, сверкая в полумраке белоснежными зубами.

– Что смешного? – спрашиваю я.

– Ничего. Просто предвкушаю, что шоу тебе понравится.

Глава 35

Сюжет «Злой» таков: отвергаемая обществом из-за зеленой кожи Эльфаба становится «подругой» Глинды, своей соседки по комнате.

Эльфаба борется с жестокой дискриминацией – и ее называют Злой Ведьмой. Зато Глинде не хватает смелости открыто противостоять всемогущему Волшебнику, и ее называют Доброй Ведьмой.

Однако вовсе не из-за сюжета Асад ерзает на краешке кресла, неслышно проговаривая каждое слово, а я сижу рядом, завороженная.

Эта музыка полна жизни.

Я растворяюсь в каждой песне.

Сердце щемит, когда Эльфаба поет, что не из тех девушек, которых любят парни. Хорошо, что Асад в это время не смотрит на меня.

Затем Эльфаба летит на метле, взмывая все выше и выше. Развевается черный плащ, а она поет Defying Gravity[26].

Песня плывет по залу, голос Эльфабы взлетает вместе с оркестром, ритм пульсирует во всем моем теле. Мне снова восемь, я сижу рядом с мамой, зачарованная музыкой.

Когда Асад поворачивается ко мне, я понимаю, что мертвой хваткой вцепилась в подлокотник между нами.

– Говорил же!

Когда Глинда и Эльфаба в конце мирятся, я с грустью вспоминаю о ссоре с Пайпер. Поглаживая подвеску в виде феникса, я слушаю, как Глинда поет о том, что дружба с Эльфабой изменила ее.

Свет на сцене меркнет, в зале загораются люстры. Я неохотно поднимаюсь, чтобы выйти вместе со всеми, но Асад касается моей руки.

– Я всегда остаюсь до тех пор, пока меня не попросят выйти. – Он кивает на дверь. – Как только мы пройдем через эти двери, волшебство закончится.

Перед уходом кудрявая девчушка, сидевшая впереди, машет нам рукой.

Я поднимаю вверх свой пересаженный большой палец. Девочка смеется и повторяет мой жест.

– Тебе ведь понравилось, правда? – спрашивает Асад.

– Не могу придумать нужного слова, так что скажу, что это было потрясно.

Асад со смешком забрасывает ноги на переднее кресло, словно и не собирается уходить отсюда.

– Я знал. Я верил, что особенно тебе это понравится.

– Особенно мне?

– Ну да, особенно тебе. Ты другая. Мир назначает нам роли, основываясь на поспешных суждениях. Мы смотрим на людей, но не видим их.

Последние зрители уходят из зала, накинув на плечи пиджаки и плащи. Асад сидит, даже когда мужчины в белых рубашках и черных жилетках начинают выметать пустые коробки из-под десятидолларового мятного шоколада.

– И что ты видишь, когда смотришь на меня? – интересуюсь я.

– Ты неприступная. Закрытая, словно занавес в конце спектакля. Но еще я вижу, что ты все изменила в нашем кружке.

– Я? Как я могла что-то изменить? – Я смеюсь.

– Цитируя спектакль: «Люди меняют нас». Мы словно бильярдные шары, катающиеся по столу. Некоторые катятся наугад, у других есть свой путь в хаосе, и когда они задевают нас, то меняют нашу траекторию. А ты, Ава Ли, шар номер восемь, который по правилам надо забить последним. Ты врезалась в меня и в школу, ты вдохнов…

Я хватаю его за руку, которой он жестикулирует во время разговора, и Асад умолкает.

– Молчи. Даже не заикайся об этом, – прошу я.

Нахмурившись, Асад опускает руку.

– Что плохого в том, чтобы вдохновлять кого-либо?

– Настоящий источник вдохновения – Эльфаба, которая борется с несправедливостью и злом, а не я.

– Ну, мы, конечно, старшеклассники, и наши демоны мельче, но это не делает борьбу – или храбрость – менее реальной.

Мужчина в жилете просит нас выйти. Асад встает и потягивается, затем берет меня под руку и ведет по длинному проходу. В конце красной дорожки он оборачивается и смотрит на зал. Ряды пустых кресел, яркий свет, женщина убирает пылесосом рассыпанные по полу конфеты… Все уже не столь волшебно.

– Я хочу сказать, что, познакомившись с тобой, я стал храбрее. Я ввязался в драку, черт возьми! Я уронил занавес на Кензи и угрожал директору. Обычно я такое не делаю. То есть не делал раньше. До встречи с тобой. Так что я рад, что сегодня я здесь, с тобой, а твой шар ударил мой шар.

Я стараюсь не рассмеяться над его почти сексуальной метафорой. Щеки Асада покраснели, хочется то ли ущипнуть его, то ли поцеловать.

– Ну, ты понимаешь, о чем я, – обобщает он. – А теперь твой черед говорить, пока я не выставил себя еще бо́льшим дураком.

Я честно пытаюсь придумать новую тему для разговора, пока мы идем к машине, возвращаясь из мира сияющих люстр в настоящую жизнь.

– В понедельник у меня операция, – вспоминаю я.

– Пайпер мне сказала. В какой больнице? Я приду навестить тебя.

– Нет, не надо! – быстро говорю я.

Меньше всего мне нужно, чтобы он видел меня в бинтах, точно мумию.

Асад распахивает передо мной дверцу машины и вновь подает руку, помогая сесть.

– Знаешь, раньше я была другой, – признаюсь я прежде, чем он закрывает дверцу. – Нормальной девушкой с парой ушей и пальцами ног не на руках. Эта девушка понравилась бы тебе.

Асад улыбается, стоя у открытой дверцы, и свет фонарей отражается в его глазах.

– Она мне и так нравится.

Глава 36

Через два дня, в утро операции, я просыпаюсь рано. От волнения не спится. Гленн уже в саду, возится с тюльпанами, его ковбойские сапоги тонут в грязи. Запах земли пробуждает воспоминания о том, как мы с мамой сажали луковицы цветов перед домом, а наши пальцы и колени были заляпаны землей.

– Твоя мама обожала весну. – Гленн стряхивает землю с оранжевого тюльпана. – В детстве она считала волшебством, что цветы выглядывают сразу же после того, как сойдет снег. Она забывала, что они всю зиму трудились как проклятые под снегом, пробивая себе дорогу к свету.

Подставив ладонь ко лбу, Гленн смотрит на восток, на горы с тающими снеговыми шапками, окаймленными зеленью. Горы словно борются сами с собой, не зная, какой сезон выбрать.

– Впрочем, пока на этих пиках лежит снег, у зимы еще есть несколько козырей в рукаве.

Он срезает яркий тюльпан и вручает мне.

– Глянь, как там Кора, – просит он. – Проследи, чтобы она не упаковала весь дом в свою сумку.

Кору я обнаружила в спальне, она пыталась впихнуть тапочки в уже переполненный чемодан.

Я сажусь на кровать рядом с ней и замечаю у открытого шкафа груду обувных коробок, обернутых коричневой бумагой. На каждой коробке округлым почерком Коры выведен адрес. Я точно знаю, что́ в них, хотя Кора пыталась утаить это от меня. Наверняка не один час провела, аккуратно упаковывая каждую куклу. Я представляю, как она несет их на почту и рассылает маленькие частицы Сары. Наверное, сделает это втайне от меня, пока я буду в школе, чтобы я не чувствовала себя виноватой.

– Тебе не обязательно оставаться со мной на все время, – говорю я, когда она раздраженно вздыхает и принимается разбирать переполненный чемодан, чтобы сложить его содержимое по-другому.

– А где же еще мне быть? – Кора замирает с косметичкой в руке. – Всего-то неделя. Я буду рядом с тобой каждую минуту.

Я даже не сомневаюсь. После пожара Кора почти не отходила от моей кровати. Она спала на кушетках и стульях, ела в столовой и бомбардировала медсестер вопросами каждый раз, когда они заходили в мою палату. Кора оставалась рядом со мной невзирая ни на что. Словно от этого зависели жизни нас обеих.

И вот мы возвращаемся. К надежде. К скрещенным на удачу пальцам – что трансплантаты приживутся и доктору Шарпу не придется снимать их и пришивать заново. К страху перед инфекцией, о которой мы говорим только шепотом, словно волшебники в Хогвартсе о Том-Кого-Нельзя-Называть.

Кора сует тапочки в чемодан и взмахивает руками.

– Ох, у меня есть кое-что для тебя! – Она достает из ящика прикроватной тумбочки квадратный сверток и с улыбкой вручает его мне.

Внутри – диск с мюзиклом «Волшебник страны Оз».

– Еще я скачала все песни, чтобы ты слушала их после операции. Надеюсь, это поможет тебе подготовиться к спектаклю.

Я притворяюсь, что читаю текст на задней стороне коробки с диском, а сама размышляю, сколько всего Кора сделала для меня. Пустила в свой дом. Продала кукол. Работает, чтобы оплатить мои счета. А что дала ей я?

Вскочив с кровати, я бегу в спальню и возвращаюсь с куском старых обоев с бабочками.

– Это, конечно, мелочь. – Я вручаю ей маленький кусочек детства Сары. – И нужно будет найти рамку, чтобы повесить на стену. Конечно, он фактически и так твой, а я просто возвращаю его…

– Спасибо тебе, Ава. – Кора прерывает мой сбивчивый монолог и смахивает слезы с глаз, пытаясь при этом улыбаться. – Кажется, я уже все слезы выплакала, да? Но я просто никак не могу привыкнуть, что ее больше нет. – Она кладет обои с бабочкой на кровать. – Порой Сара ночью прибегала в нашу спальню и втискивалась между мной и Гленном, и, когда мы просыпались, ее пятки были у нас под носом. Я все твердила Гленну, что нам необходима кровать побольше. – Кора проводит пальцами по матрасу. – А теперь у меня слишком много места. И я никогда к этому не привыкну.

Я наваливаюсь на чемодан, чтобы Кора застегнула его.

– Доктор Лейн говорит, нам нужно обрести новую норму. Нормальную жизнь.

– Новая норма, – четко произносит Кора, словно пробуя слова на вкус. – Мне нравится!

* * *

Когда мы втроем входим в ожоговое отделение, медсестра Линда кидается ко мне с объятиями, едва не задушив. Если кто-то меняет тебе подгузники и задубевшие от крови повязки, ты в конце концов привязываешься к нему. Очистка ожогов сродни признанию в любви.

Ее духи с запахом сирени переносят меня в те дни, когда я, прикованная к кровати, мечтала о возвращении домой.

А теперь я возвращаюсь сюда.

Я оглядываюсь на выход. Одна неделя.

В предоперационной комнате Линда ставит мне капельницу, а доктор Шарп рассказывает о предстоящей процедуре.

– Теперь все немного по-другому. Когда ты очнешься от наркоза, твои глаза будут зашиты. Это поможет заживлению, хотя ощущения будут странные.

По-другому. Странные. Понятно.

Девятнадцать операций. Я проходила через это девятнадцать раз, но доктор Шарп прав: на сей раз все будет по-другому. Он не просто залатает пустые места.

Он возвратит мне то, что отнял огонь.

Кора с улыбкой сжимает мою ладонь, и я пожимаю ее в ответ, а потом меня увозят.

Линда меняет физраствор на другую жидкость – этот прозрачный эликсир унесет меня отсюда, пока врачи трудятся над моим телом. Я мысленно веду обратный отсчет, начиная с десяти, пока цифры не начинают расплываться вместе с потолочными плитками над моей головой.

Наступает темнота.

Глава 37

Крик мальчишки.

Этот громкий, испуганный звук врывается в мой сон.

Я тут же просыпаюсь.

Темно. Я тоже кричу в пустоту.

Прикосновение к моей руке.

– Ава, это Кора. Ты в больнице. Твои глаза зашиты. Помнишь?

Память медленно возвращается ко мне. Дыхание успокаивается. Мальчик снова кричит.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Какой-то мальчик в коридоре.

Я в ожоговом отделении, где боль – фоновый шум.

Я слышу шаги Коры по линолеуму, затем щелчок двери, крики все равно слышны.

– Я здесь всего на неделю, верно?

– Да, на одну неделю. Через несколько недель у тебя премьера спектакля. Твои друзья из театрального кружка принесли воздушные шары. А твои старые друзья из прежней школы прислали твои любимые цветы – оранжевые и розовые герберы.

Я вспоминаю обо всех сообщениях, которые они присылали после моего отъезда. Я так и не ответила на них.

– Откуда они узнали?

– Ну, время от времени они со мной связываются. Они любят тебя, Ава.

На меня накатывает сонливость.

– Я, пожалуй, отдохну.

Кора сидит так тихо, что я не понимаю, здесь она или вышла. Я окликаю ее и в ответ слышу:

– Я здесь, солнышко.

В прошлый раз меня это раздражало – что Кора все время торчит у моей кровати, проверяет мое состояние, спрашивает, как я себя чувствую. Но теперь, каждый раз, когда я просыпаюсь, я радуюсь, что она рядом. Словно маяк в окружающей меня темноте.

Часы перетекают друг в друга без возможности различить темное и светлое время суток. Медсестра приносит болеутоляющее раз в четыре часа, и я безуспешно пытаюсь отследить время.

Порой Кора мимоходом упоминает, какое сейчас время суток. Она делала точно так же в прошлый раз, когда я впервые вышла из комы. На стене висела толстая стопка листов, и, очнувшись, я каждый раз видела дату и список операций, которые перенесла, пока спала.

Такое ощущение, что я никуда отсюда не уезжала. У кровати сидит Кора, в воздухе витает все тот же запах больничных антисептиков, смеси антибактериального мыла, латекса и оптимизма. Все те же приглушенные вскрики из «бункера». И вечное пиканье аппаратов в такт моему телу.

Вскоре дни тоже начинают таять. Пытаясь отвлечь меня, Кора читает вслух домашнюю работу по географии и рассуждает о том, что настало время подумать о выборе колледжа. Когда я становлюсь слишком тревожной, она включает «Волшебника страны Оз» и порой подносит к моему уху телефон, чтобы я слушала жизнерадостное мамино «Перезвони мне-е». Это все помогает. Но недостаточно.

Мысли ходят по кругу. Я вздрагиваю от каждого звука и паникую, когда мне кажется, что я осталась в одиночестве.

Темнота вызывает приступы клаустрофобии.

– Ну, как ты? – спрашивает Линда.

Судя по звукам и ощущениям, она меняет катетерный мешок.

– Нормально, а что?

Она касается моего лица салфеткой.

– Ты плачешь.

– Ох.

– До следующей таблетки остался час.

– Я не поэтому плачу. Не обижайтесь, но я просто ненавижу это место.

Линда смеется.

– Да какие могут быть обиды, милая моя. Через несколько дней ты вернешься домой.

Я киваю. В прошлый раз они то же самое говорили.

Дом.

Трижды щелкни каблуками…

Прошел год.

Я уже там?

Темнота застилает мое зрение и мой разум. Я вспоминаю ночь пожара, когда Сара сказала, что почувствовала какой-то запах и спустилась вниз, чтобы проверить. Отец с искаженным лицом бежит сквозь пламя, чтобы вытолкнуть меня из окна. Огонь вокруг, он заполняет легкие, поглощает меня.

Кора кладет влажное полотенце мне на лоб и говорит, что я кричала во сне.

Она читает открытку от Асада, раз пять заверив, что он не заходил и меня не видел.

«Надеюсь, твоя операция прошла просто ВОЛШЕБНО. Заметила, какой я остроумный? С любовью, Асад».

Кора вкладывает открытку мне в руки, и я держу ее, позволяя хорошим мыслям хлынуть сквозь темноту. Я не одна. У меня есть Асад. Друзья из театрального кружка. И даже сварливый мистер Линч.

И Пайпер.

Окруженная темнотой, я позволяю себе признать, как сильно скучаю по ней со дня нашей ссоры.

И вот однажды утром – судя по звукам развозимых тележек с едой и запаху яиц, это все-таки утро – она появляется в моей палате.

– Ава?

Не знаю почему, но я возвращаюсь к одной из своих тактик игнорирования: притворяюсь спящей и начинаю глубоко дышать. Врезавшись в ножку кровати, Пайпер останавливает кресло.

– Я хотела тебе кое-что сказать. Даже хорошо, что ты спишь, проще будет, – говорит она.

Я лежу тихо. Пайпер делает глубокий вдох.

– До твоего появления моя жизнь была отстойной. Ну, она и сейчас отстой, но наметился большой просвет. – Она делает паузу и тяжело вздыхает. – Ты права: после аварии я всех отталкивала. Это я оттолкнула Кензи. Но я знаю, что она винит меня в аварии, потому что вести машину должна была я. Я тоже виню себя.

Ее голос дрожит. Я чувствую, что должна что-то сказать, но не нахожу слов.

– Я порчу жизнь всем. Мои родители относятся ко мне так, будто я сломанный кусочек их идеальной головоломки. Друзья ненавидят меня. Я словно из касты неприкасаемых в школе и паразит дома, всегда нуждающийся в том, чтобы его носили и помогали. Знаешь, как еще называют людей с физическими недостатками? Неполноценные. Не Полноценные. И не сказать, что они всегда неправы. Но после встречи с тобой я впервые со дня аварии перестала чувствовать себя просто паразитом. В кои-то веки я ощущала радость, а не вину. – Голос Пайпер дрожит все сильнее, и она на миг умолкает. – В общем, я не пытаюсь управлять твоей жизнью, Ава. Просто помни, что ты нужна мне.

Пайпер наклоняется ко мне – я кожей ощущаю ее дыхание.

– И последнее, что я хочу тебе сказать. Возможно, тебе будет неприятно это услышать, но спящей ты притворяешься просто ужасно. Нет, правда, худшего имитатора сна еще поискать. Не представляю, как тебе вообще дали роль с такими актерскими способностями.

Я улыбаюсь, несмотря на все мои усилия сохранить каменное выражение лица.

Пайпер сжимает мою руку. Я сжимаю ее руку в ответ.

Я молчу – не потому, что не могу говорить, просто в этом нет необходимости.

Лучшим друзьям не нужны слова.

* * *

В конце недели доктор Шарп снимает швы.

– Да будет свет! – восклицает он.

Я часто моргаю. Из-за толстого слоя геля перед глазами все расплывается.

Свет падает на сетчатку, прогоняя темноту.

Сначала появляется доктор Шарп, затем широко улыбающиеся Гленн и Кора.

Доктор Шарп осторожно касается моего лица холодными пальцами, объясняя, что зрение улучшится, а краснота вокруг швов постепенно пропадет, но придется пользоваться гелем, который он мне даст.

– Помни, глаза у тебя одни, новые не отрастут.

Он протягивает мне маленькое зеркало.

Вспоминается, как я впервые увидела свое лицо после комы. Думала, будет как в тот раз, когда Сара толкнула меня на батуте и врачи наложили несколько швов на подбородке. Остался всего лишь маленький шрам.

Сейчас я уже не столь наивна и знаю, что увижу в зеркале.

Шрамы на месте, рот по-прежнему выпирает за отведенные ему пределы, а трансплантаты все еще делят мое лицо на светлые и темные участки.

Но обвисших полумертвых век больше нет. Мои глаза снова выглядят нормально.

Выглядят как мои прежние глаза.

Я гляжу в их синеву, и остальное лицо расплывается.

Девушка в зеркале тоже видит меня впервые.

Привет. Я искала тебя…

7 мая

Спустя четыре месяца

после пожара

я хожу

на своих двоих.

Я распрощалась

с медсестрами, морфием, пиканьем аппаратуры, криками, инфекциями, переливаниями крови, Палачом Терри, операциями, бинтами, катетерами, воздушными шариками, посетителями, Линдой и ее пытками, пролежнями, утками, столовой, желе, пронзительным сигналом экстренной реанимации, больничной одеждой, вазелином, музыкальным сопровождением процедур, швами, послеоперационными капельницами, сепсисом, ампутациями, обработкой ран, водолечением, врачебными обходами, белыми халатами, болью…

до свидания

sayonara

auf Wiedersehen

adios

Я иду

домой.

Глава 38

Несколько дней спустя, когда отеки по большей части спали, Кора высаживает меня у школы. У бордюра, как всегда, ждет Пайпер. Но на этот раз она стоит. Не совсем самостоятельно – держится за что-то типа ходунков, а ее ноги до самых пяток закованы в какие-то пластиковые скобы.

Ее подстриженные волосы развеваются на ветру. Вдалеке, у гор сереет огромная снежная туча.

– Работаю над тем, чтобы устроить тебе стоячую овацию, – заявляет она.

Я неловко обнимаю Пайпер – мешают ходунки.

– Невероятно! Ты больше не пользуешься креслом?

– Моя старая добрая тележка стоит в кабинете. Так, на всякий случай. Но это лишь начало. – Пайпер тяжело наваливается на ходунки, словно уже устала. – К тому же не могла ведь я допустить, чтобы все успехи реабилитации достались тебе? Кстати, дай-ка посмотреть на новую улучшенную тебя. – Она жестом просит меня подойти ближе.

Я наклоняюсь, и Пайпер разглядывает мое лицо, задумчиво постукивая пальцами по подбородку.

– Отличную работу проделал Доктор-Холодные-Пальцы.

– Правда? Думаешь, остальные заметят?

– Под «остальными» ты имеешь в виду Асада? – вздернув бровь, интересуется Пайпер.

– Под остальными я имею в виду всех вообще.

– Думаю, «остальные», – Пайпер пальцами изображает кавычки, – не имеют значения. Ты делала эту операцию ради себя.

– Так и есть. – Я придерживаю для нее дверь. – И результат мне нравится.

– Значит, все прошло успешно!

Когда в кабинет естествознания входит Асад, я притворяюсь, что читаю учебник. Глупо, ведь только в фильмах бывают такие умилительные моменты: девушка поднимает взгляд от книги, и парень впервые замечает ее красивые глаза, или скромная заучка распускает волосы, и парень понимает, что она крутая красотка.

Вряд ли Асад вдруг поцелует меня прямо здесь, рядом с мучными червями, но, мне кажется, сегодняшний день может стать началом чего-то большего. Новые глаза. Новая я.

– Она вернулась, – возвещает Асад, стукнув кулаком по моему столу.

Я поднимаю взгляд. Асад изображает удивление и улыбается, на щеках появляются ямочки.

– Эй, это все еще ты!

Я смеюсь.

– Перед анестезией я четко сказала им: «Сделайте меня похожей на Бейонсе». А когда очнулась, то слегка разозлилась – я и близко не стала такой же фигуристой.

Прищелкнув языком, Асад качает головой.

– Ох уж эти современные врачи. Ничего не умеют.

– Кстати, спасибо за открытку.

– Меньшее, что я мог сделать. Не представляю, как ты решилась на это. Я бы рехнулся, если б мои глаза зашили.

– Было жутко. Но есть то, что делать необходимо, верно?

Асад кивает.

– Ага, красота требует жертв.

Его слова повисают в воздухе.

Асад поднимает крышку инкубатора с червями.

– Пока ты подвергалась изменениям, наши малыши тоже трансформировались. – Внутри вместо червей ползают три белых жука. – И это еще не все. У меня тоже было прозрение. После нашего разговора о храбрости «я осознал, что упустил свой шанс».

– Это из «Гамильтона».

– Да-да, ты знаешь все песни. Но я сейчас о том, что решил покончить с собственной трусостью, и вдохновила меня ты. Спасибо за это.

Я издаю разочарованный стон, и Асад поднимает руки, словно я полицейский и собираюсь арестовать его за распространение наркотиков.

– Знаю, знаю, ты ненавидишь это слово, но это правда. Ты будешь гордиться мной, ведь на следующий год я больше не буду осветителем, а попробую получить самую настоящую роль в спектакле.

– Что скажет твой отец?

– Я уже сообщил ему, что медицина меня не интересует и я хочу выбирать сам. Я выбрал театр, и это не делает меня менее мужественным. И знаешь, что он ответил?

Я качаю головой.

– Ничего. Совершенно ничего. За три дня он не сказал мне ни слова! – Асад торжествует, словно этот молчаливый бойкот и есть победа. – Три дня! И, как видишь, я все еще жив. Не умер от стыда. А он не умер от разочарования. И поскольку это откровение не закончилось смертельным исходом, я собираюсь посмотреть в лицо очередному страху. Нечто невероятное, но я готов.

– К чему?

– Прыгнуть. Но это зависит от твоего ответа на очень важный вопрос.

– Какой?..

Обведя взглядом кабинет, Асад наклоняется ко мне.

– Не здесь. Встретимся в будке осветителя после уроков?

Кивнув, я делаю вид, что полностью сосредоточена на описании червей, превратившихся в жуков. Пинцетом я убираю сброшенную шкуру.

Удивительно, как все изменилось за одну лишь неделю.

* * *

Остаток дня тянется смертельно медленно. Несколько человек говорят мне о глазах. Сейдж говорит, что теперь лучше представляет, как я выглядела раньше. Видимо, это комплимент.

Во время обеда Кензи заявляет, что в театральном кружке только меня и не хватало. А вот это вряд ли комплимент.

Даже заместитель директора мистер Линч останавливает меня в коридоре, чтобы поздравить с возвращением. Он искренне улыбается, что само по себе невероятно – раньше он не был замечен в подобном. Его губы растягиваются в улыбке всего на какую-то долю секунды, а потом вновь поджимаются, однако я успеваю заметить это редкое явление.

К обеду Пайпер убирает ходунки и смиренно садится в инвалидное кресло.

– Не так уж плохо для первого дня, – тайком приняв обезболивающее и потирая ноги, заявляет она.

И рассказывает обо всех петлях, брусьях и прочих хитроумных устройствах, при помощи которых физиотерапевт помогает ей с каждым разом проходить все больше и больше.

– Вскоре я целый день проведу без этой малышки, – говорит она, постукивая пальцем по спицам кресла.

Но мои мысли заняты Асадом и его вопросом, на который лишь я могу дать ответ.

Может, это что-нибудь глупое. Например, стоит ли ему поэкспериментировать с прожекторами разного цвета. Впрочем, судя по блеску в его глазах, вопрос будет более серьезным.

Звенит последний звонок, и я спешу в театральный зал. Асада еще нет. Ожидание невыносимо, особенно после того, что я вижу на пульте, – прямо поверх переключателей и регуляторов лежит букет ярко-розовых гербер. Говорила ли я Асаду, что это мои любимые цветы? Не помню. Дыхание перехватывает, совсем как в ожоговом отделении, когда кислорода будто и слишком много, и не хватает.

Из букета торчит маленькая карточка. Может, посмотреть?

Нет. Определенно нет.

Собравшись с духом, я уже почти решаюсь взять карточку, как распахивается дверь. Скользнув в комнату, Асад плюхается в крутящееся кресло, закидывает руки за голову, а ноги – на пульт управления.

– Дело в том, Ава Ли, что я устал просто ждать и мечтать. Я хочу быть как ты – выйти из тени и взять жизнь в свои руки.

Мой взгляд невольно скользит с Асада на букет. Почему Асад так спокойно сидит, когда рядом лежат цветы, а между нами повис невысказанный вопрос?

– Ладно, что именно ты собираешься «взять в руки»?

Весело блестя глазами, он опускает ноги на пол и подается вперед.

– Помнишь, я сказал тебе по поводу девушек, что количество не имеет значения?

– Да-да, твой вызывающий сомнения учет девушек, которых ты приглашал в свое логово соблазна, находящееся в этой будке.

Асад берет букет.

– Ну да. Ведь я ждал ту самую. И, кажется, нашел ее – вообще-то, я нашел ее довольно давно. – Он перестает улыбаться. – Но я боялся признаться ей, ведь она… ну… это как в «Призраке Оперы», когда Леру пишет, будто любовь несчастна лишь тогда, когда любящий не уверен, что на его чувства ответят. А я сейчас совершенно в этом не уверен.

Я подхожу ближе к Асаду.

– Просто признайся ей.

Я подхожу еще ближе, кожа зудит, но не так, как обычно. На сей раз зуд восхитительно живой, он электрическими разрядами пробегает по тем частям кожи, которые, как мне казалось, утратили чувствительность.

– Вот тут-то мне и нужна твоя помощь, – говорит Асад. – Ты ее лучшая подруга. Как ты думаешь, у меня есть шанс?

Я замираю на полушаге, и ощущение жара сменяется ледяным холодом.

– Пайпер, – произношу я больше для себя, чем для него. – Это все о Пайпер.

Удивленно моргая, Асад опускает руку с букетом, и на миг его лицо приобретает смущенное выражение.

– Ну да. О ком же еще?

Глава 39

– Цветы для Пайпер.

Асад поднимает руку с букетом.

– Чуть ли не вечность искал ее любимый ярко-розовый оттенок.

Ну да, любимый цвет Пайпер.

– Она все время меня подкалывает, но мы довольно много общались в этом году, может, она увидела меня в новом свете. Хотя бы просто заметила.

Я медленно отступаю к двери, чувствуя, как смыкаются стены и без того слишком маленькой комнаты. Как же я этого не заметила раньше? Он отвез ее делать татуировку. Он хотел, чтобы она вернулась в театральный кружок. Все всегда для Пайпер.

– Тебе нравится Пайпер. Это она тебе нравится, – произношу я вслух, пытаясь осмыслить эти слова.

Асад удивленно поднимает брови.

– Почему ты повторяешь это? Ты думала… – Он осекается, осознав истинную причину, и перестает улыбаться.

– Нет, – торопливо обрываю я его, чтобы он не произнес это вслух. – Возможно. Я не знала.

– Ох, – еле слышно выдыхает Асад и смотрит на цветы, будто они могут открыть портал куда-нибудь подальше от этой неловкой ситуации.

Наконец он поднимает взгляд на меня. Его лицо искажает гримаса. Я могу только гадать, какое выражение сейчас на моем лице.

– Конечно, ты мне тоже нравишься, но не так.

Разумеется. Не так. «Так» – никогда. Это не для меня.

Я киваю и берусь за дверную ручку.

– Да нет, все в порядке. Я… мне нужно идти.

Асад хлопает ладонью по лбу.

– Идиот! Идиот!

Он стоит совсем рядом, и цветы снова разделяют нас. Ее цветы. В его глазах – чуждое ему чувство, которое я часто видела в лицах других людей.

Жалость.

– Я думал, ты знаешь. Думал, все знают. Я влюбился в нее еще в средней школе. – Лицо Асада сводит от боли, я чувствую то же самое. – Теперь все изменится, да?

«Пожалуйста, хватит говорить», – мысленно умоляю я его, качая головой.

– Асад, ничего страшного, правда. Я в порядке.

Я делаю шаг назад, дверь упирается мне в пятки. Нужно бежать отсюда. Я берусь за дверную ручку. Асад подходит ближе.

– Ава, то, что я говорил тем вечером, – правда. Я счастлив, что ты появилась в моей жизни. Когда Пайпер попросила меня присмотреть за тобой, я и подумать не мог, что ты станешь одним из моих самых близких друзей. А теперь я все испортил.

Мои пальцы соскальзывают с дверной ручки.

– Что ты сказал?

– Ты должна знать, как я ценю нашу дружбу.

– Нет, не это. Пайпер просила тебя присмотреть за мной? Когда?

Асад пожимает плечами.

– Точно не помню. До театрального кружка.

День, когда я хотела убежать из актового зала. Асад убедил меня остаться, держал за руку. И это вселило в меня надежду.

– Ты заговорил со мной только потому, что тебя попросила Пайпер?

– Нет, еще я говорил с тобой в классе в твой первый день в школе. Помнишь? Ты меня полностью игнорировала.

Я помню. Он говорил со мной. Я повела себя грубо. А он был по-прежнему мил, приветлив и чересчур дружелюбен в тот раз в театральном зале. Потому что Пайпер попросила пожалеть меня и подружиться со мной. А он ради нее готов на все.

И она это знает.

Развернувшись, я неуклюже пытаюсь открыть дверь, чтобы при этом не задеть ни цветы, ни Асада. Он хватает меня за руку.

– Не уходи вот так, Ава. Какая разница, как мы познакомились? Важно, что теперь мы близкие друзья.

Друзья. Ну конечно: Обгоревшая навечно во френдзоне.

Я стряхиваю его руку.

– Мне пора.

– Куда?

– Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда.

Не обращая внимания на оклики Асада, я сбегаю по маленькой лесенке в зал. Слезы жгут глаза, соль щиплет нежную кожу век.

Это не Асад дурак, а я дура. Думала, одной небольшой операции на глаза хватит, чтобы получилось «и жили они долго и счастливо».

Операция не могла этого изменить.

Она не могла изменить меня.

* * *

Выбежав на парковку, я чуть не врезаюсь в Кензи и Пайпер.

– Эй, полегче, что несешься, как на пожар? – возмущается Кензи и, сделав большие глаза, прихлопывает рот ладонью. – Прости, я не это имела в виду.

Пайпер сидит в кресле. Лицо красное, тушь размазана. Судя по слезе на щеке Кензи, я объявилась в разгар их спора. Я иду дальше. Сейчас мне меньше всего нужна чужая драма.

Но Кензи останавливает меня, положив руку на плечо.

– Нам надо поговорить. Может, у меня дома? Я не смогу играть в спектакле с таким негативным настроем…

Я стряхиваю руку Кензи и ухожу. Пайпер едет рядом со мной.

– Да, у нас с Авой уже есть планы.

Я смотрю на Пайпер сверху вниз. Знает ли она, что нравится Асаду? А он ей нравится?

Я поворачиваюсь к Кензи.

– Наверное, я пойду с тобой.

Пайпер больно хлопает меня по руке и шепчет:

– Ты что творишь? Ты не пойдешь с ней.

Я перевожу взгляд на нее.

– Не твое дело, с кем мне общаться. Я пойду, если захочу.

Кензи удивленно поднимает брови.

– Наверное, мы все…

– Отвали, – огрызается Пайпер.

Примирительно подняв руки, Кензи отступает. Недалеко – чтобы слышать наш с Пайпер разговор.

Пайпер тянет меня за рукав, чтобы я нагнулась к ней. Я сопротивляюсь.

– Ава, ты что творишь? Мы ведь говорили об этом. Она просто использует тебя, чтобы добраться до меня.

Я выдергиваю рукав из ее хватки.

– Верно. Потому что ты не можешь представить себе мир, где все не вертится вокруг тебя.

– Я думала, мы уже разобрались с этим, – тихо, чтобы не услышала Кензи, говорит Пайпер. – Я ведь не запрещала тебе делать то, что тебе хочется, только просила не общаться с ней.

– Да? А как же Асад? Ну, тот парень, который дружил со мной только для того, чтобы сделать приятное тебе.

Мой выпад ошеломляет ее.

– Нет, это… это не так, – запинаясь, мямлит Пайпер. – Я просто попросила его…

– Ты попросила его сжалиться надо мной. И он это сделал, потому что – сюрприз-сюрприз! – ты ему нравишься. Впрочем, по-моему, ты и так об этом знаешь.

Опустив взгляд, Пайпер теребит рукав компрессионной кофты.

– Ты знала, правда ведь? Знала?

– Да, – признается она, не поднимая глаз.

От боли и волнения мне становится жарко, и кожа вновь зудит, совсем как в первый день в этой школе, когда я шла по коридору и все глазели на меня. А я-то тогда думала, что хуже и быть не может.

Оказалось, может.

– И ты не потрудилась рассказать мне об этом?

Пайпер вскидывает голову.

– Я пыталась остановить тебя. Пыталась сказать…

– Ты говорила, он просто друг. Ты не уточняла, что, например, «он влюбился в меня, еще когда мы были зародышами». Знай я это, то не выставила бы себя такой дурой!

– Что случилось? – хмурится Пайпер.

– Ты случилась. В больнице ты сказала, что нуждаешься во мне. А на самом деле тебе нужен был благотворительный проект. Только с меня хватит.

У Пайпер опускаются уголки губ.

– Чего хватит? Меня?

– Ты сама сказала, я должна жить своей жизнью.

– Так и есть.

– Но в твоей тени это делать затруднительно.

Покраснев, Пайпер расправляет плечи и сверлит меня раздраженным взглядом. Я не отвожу глаз.

– Что ж, дело твое. – Она взмахивает рукой. – Если я так тебя напрягаю, тебе и впрямь пора жить своей жизнью, а не моей.

Сняв цепочку с фениксом, я протягиваю ей.

– Оставь себе, – фыркает она.

– Не хочу.

– Отлично! – Пайпер выхватывает у меня цепочку с подвеской и, размахнувшись, швыряет в траву. Развернувшись, она яростно катит к школе, хлопая крыльями.

Кензи собирается открыть для Пайпер дверь, но та вопит, что не нуждается в помощи, и подается вперед, пытаясь оттолкнуть Кензи с пути.

Я дохожу до перекрестка, и долго сдерживаемые слезы наконец начинают литься. Даже мои новые веки не справляются с их потоком.

Выудив из сумки наушники, я надеваю их и иду к магазину, где работает Кора, стараясь не обращать внимания на взгляды людей на автобусных остановках и светофорах. Они имеют полное право смотреть на плачущую мутантку. Пока я иду, вокруг меня начинают падать снежные хлопья, припорошив землю и только что распустившиеся нарциссы. Вдали белый туман скрывает горы.

Гленн прав: весна лишь дразнится, а зима никогда не кончается.

До магазина две мили, и я успеваю замерзнуть. Потирая друг о друга заледеневшие руки, я брожу между полок с товаром в поисках Коры. Две младшеклассницы в футбольной форме выскакивают из отдела круп и хихикают, когда я прохожу мимо них. Их шепотки и тщетно приглушаемый смех слышны даже в соседнем ряду.

Вспомнился Джош Тернер с неизменным попкорном в руках. Как его перекосило от ужаса при виде девушки, которую он когда-то целовал! Я оседаю на пол, воспоминания сводят меня с ума.

Ужас в его глазах. Жалость в глазах Асада.

Почему я решила, что может быть иначе?

Я даже не пытаюсь отогнать поглощающую меня темноту. Я медленно тону в ней, позволяя окутать себя знакомым забвением.

Подобно черным дырам, о которых рассказывал папа, сила моей собственной гравитации затягивает меня внутрь себя.

Прямо у полок с сухими завтраками я взрываюсь.

В какой-то момент рядом оказывается Кора. Сняв мои наушники, она обнимает меня. Я утыкаюсь лицом в ее плечо.

– Пойдем домой, – говорит она.

Я качаю головой и что-то бормочу в рукав ее рубашки. Она приподнимает мою голову за подбородок.

– Я не могу, – повторяю я.

– Все мы с тобой можем. Я скажу начальнику, что мне нужно уйти. Что бы ни случилось, мы с этим разберемся.

– Не выйдет. Это уже не вернуть, – бормочу я сквозь слезы.

– Что такое, милая? Что не вернуть?

Уткнувшись в ее плечо, я шепчу слово, которое преследует меня:

– Дом.

9 мая

Лучше-дома-ничего-нет.

Лучше-дома-ничего-нет.

Лучше-дома-ничего-нет.

А если

просто

ничего нет?

Глава 40

Пайпер звонит мне трижды за вечер.

Я не отвечаю.

Я даже не слышу ее последний звонок, лишь, проснувшись, вижу значок пропущенного вызова. Кора сидит на краю моей кровати, а я плотно закуталась в одеяло Сары, чтобы ни один лучик света не проник внутрь.

Кора ласково похлопывает меня по плечу.

– Ава, нам нужно поговорить.

Первым делом я смотрю на пустые полки Сары и переворачиваюсь на другой бок, чтобы они не насмехались надо мной.

– Не нужно было продавать кукол Сары ради меня. Зря вы это сделали, – бормочу я, припомнив вчерашние события и чувствуя себя особенно жалко.

Вместо того чтобы проявить всю свою мегатонную мощь оптимизма, Кора гладит меня по волосам и целует в лоб.

– Я ничуть об этом не жалею, – говорит она. – Спускайся, как будешь готова. Пришла доктор Лейн.

– Решили прибегнуть к помощи профессионала? – вздыхаю я. – Со мной все в порядке.

Кора щелкает выключателем. Комнату заливает свет, и я щурюсь.

– Нет, ты не в порядке, – с нажимом произносит она.

Спешно собранная «Комиссия по жизни Авы» устроилась в комнате. Лейн сидит на диване, ее обычно аккуратный макияж нанесен второпях – так что шрамы, отличающиеся по цвету от непострадавшей при пожаре кожи, сейчас более заметны. Гленн стоит прислонившись к стене, опустив глаза и сунув руки в карманы.

Доктор Лейн улыбается мне, но ее взгляд тревожен. Гленн и Кора тоже напряжены. Я чувствую себя виноватой, что заставила их волноваться за себя. Я собираюсь с духом, готовясь к очередной атаке, призванной напомнить мне, что все будет хорошо.

Что я – выживший.

– Сядь, Ава, нам нужно поговорить, – заявляет доктор Лейн, хлопая по дивану рядом с собой.

Я сажусь, гадая, какое из вчерашних событий они хотят обсудить. Я не собираюсь посвящать никого из них в свои проблемы с парнями, а о ссоре с Пайпер им неоткуда было узнать.

Доктор Лейн нервно постукивает ручкой по записной книжке, что не вяжется с ее обычно уравновешенным и профессиональным поведением. Ей надо радоваться – у меня наконец-то случится тот деструктивный прорыв, которого она ожидала. На пути исцеления публичная истерика находится где-то между чувством вины и торгом.

Гленн не смотрит мне в глаза. Кора смахивает слезы.

Что-то здесь не так.

Неправильно.

– У меня и в самом деле все хорошо, – повторяю я, стараясь разрядить атмосферу.

Доктор Лейн говорит медленно, как будто пытается успокоить меня, а может быть, и саму себя:

– Ава, кое-что случилось с Пайпер.

Глава 41

В сердце разливается темнота.

– Родители нашли Пайпер рано утром. Они полагают, что она приняла слишком много обезболивающего.

Всхлипнув, Кора затыкает рот ладонью. Гленн смотрит на свои ноги. Лейн – на меня.

– Передозировка? – спрашиваю я.

Моя злость на Пайпер сменяется страхом и чувством вины. Она звонила мне трижды.

– Пока неизвестно… – тщательно подбирая слова отвечает доктор Лейн.

– Она умерла? – перебиваю я, начиная паниковать.

Я слишком хорошо знаю подобные разговоры, когда правда выдается небольшими порциями, чтобы я не свихнулась и выбрала жить невзирая на боль.

– Нужно говорить людям правду, когда те, кого они любят, умирают! Просто скажите мне! Она жива или нет?

– Жива. Она жива. – Лейн кладет руку мне на плечо.

Я снова дышу, только голова вдруг тяжелеет, и я утыкаюсь щекой в подлокотник дивана.

– Она этого не делала. Она не специально, – говорю я.

Темнота внутри становится глубже – не от страха, а от осознания. Я ведь знала, что Пайпер нелегко. Я это знала. Но она говорила, что ей стало легче, когда она познакомилась со мной.

Но меня не было с ней рядом прошлой ночью. Что я сказала ей? Что наша дружба – обуза для меня? Она выбросила подвеску.

Пайпер звонила трижды.

А я оттолкнула ее.

– Я знаю, что ее жизнь – сплошная борьба, но не думала, что она… – Я осекаюсь, боясь, что произнесу это вслух и все станет реальностью.

Доктор Лейн ласково похлопывает меня по руке.

– В этом никто не виноват, Ава. Но мы знаем, что вы с Пайпер близкие подруги, и волнуемся за тебя. Кора рассказала о произошедшем вчера в магазине.

У Коры темные круги под глазами. Она вообще спала? Гленн тоже выглядит изможденным.

– У меня был плохой день.

– И часто у тебя бывают такие дни? – уточняет Лейн.

– Я не собираюсь заглатывать всю пачку обезболивающего, если вы об этом. – Я пытаюсь произнести всю фразу с наигранным позитивом, как сделала бы Пайпер, но слова застревают в горле.

Доктор Лейн наклоняется ко мне, под весом ее тела диван прогибается, и я невольно сползаю ближе к ней.

– Не каждый бы вынес то, что вам с ней приходится терпеть. Просить помощи не стыдно. Жаль, что Пайпер этого не сделала. – Лейн пристально смотрит мне в глаза. – Как ты на самом деле себя чувствуешь?

Я думаю о вчерашнем дне, о том, как я устала бороться с зияющей темнотой.

Неужели Пайпер чувствует то же самое? Она звонила мне трижды.

Мои глаза сейчас, наверное, выглядят так же, как у Гленна и Коры, – покрасневшие, обведенные темными кругами.

– По-моему, все лишь притворяются, будто у них все хорошо, а на самом деле это не так, – заключаю я.

– Ты права, – кивает доктор Лейн.

– Могу я повидаться с ней? Мне нужно увидеть ее.

– Подожди немного. Сейчас с ней врачи, но я хочу помочь тебе.

– Как?

– Ну, думаю, пришло время для небольшого путешествия.

* * *

Доктор Лейн не говорит, куда мы едем. Наверное, опасается, что я выпрыгну из машины прямо на ходу. Но через двадцать минут езды на юг по скоростной автостраде я точно знаю, куда мы направляемся.

Хорошо, что доктор Лейн не пытается заполнить тишину терапевтической беседой. Пригород сменяется тесными рядами фермерских угодий. Весенний зеленый ковер простирается от дороги до самых гор.

За окнами пролетают поля, лошади и предгорья, а я думаю о Пайпер.

Я должна была бороться с темнотой вместе с ней.

Вместе мы бы одолели ее.

Примерно через час в поле зрения появляется озеро у подножия западных гор.

Дом.

Мой желудок сжимается при виде знакомых гребней гор, окружающих этот фермерский район. Широкие пастбища с коровами и лошадьми заставляли меня чувствовать себя безграничной, будто я была частью величественных гор и долин, простирающихся в бесконечность.

Теперь они наполняют меня ужасом.

Съехав с шоссе, доктор Лейн направляется на запад по знакомым мне окрестностям.

Вот сад, где Сара и я каждое лето собирали вишни. Дети играют в мяч на заасфальтированной площадке, где я ободрала колено в третьем классе. Ручей с деревянным мостиком, на котором мы с Хлоей вырезали наши инициалы. Трибуны, где Джош поцеловал меня. Кафе, в котором мы с мамой покупали фисташково-миндальное мороженое в рожках. Магазин стройматериалов, в котором отец притворялся, что знает разницу между гайкой и болтом.

Моя прежняя жизнь скользит за окном, фоном к моему отражению на стекле. Как может дом оставаться прежним, когда я изменилась?

Доктор Лейн тормозит у обочины. Впереди, прямо за цветущим вишневым деревом, моя улица.

– Я не заставляю тебя идти туда, – говорит доктор Лейн. – Только скажи, и я развернусь обратно.

С тротуара машет миссис Хекмен, выгуливающая трех корги. На углу дом полковника Ашби, и вдоль ограды сада, распланированного по-военному строго, распускаются тюльпаны.

Моя жизнь словно все еще здесь. Продолжается без меня.

Даже если часть меня хочет уехать, та часть, которая была мной в течение шестнадцати лет, больше всего хочет свернуть за этот угол.

– Раз уж мы уже проделали такой путь…

Автомобиль сворачивает на улицу, где я когда-то жила.

Глава 42

Доктор Лейн паркуется у клена перед моим домом.

За деревом зияет пустота.

Демонтажные бригады убрали обломки, остался лишь фундамент да несколько торчащих под разными углами ржавых арматур.

– Зачем мы здесь? – спрашиваю я, отворачиваясь от пустоты, официально известной как моя жизнь.

Откинувшись в кресле, доктор Лейн барабанит пальцами по рулю. Спустя некоторое время она указывает на мою шею.

– Где та подвеска, которую ты в последнее время носила? Ту, которую подарила Пайпер?

Я невольно хватаюсь за пустоту на месте подвески.

– Видишь ли, большинство людей считают, что феникс символизирует выживание, – продолжает доктор Лейн.

Я вспоминаю крылья на спине Пайпер, как они бешено хлопали, когда она вчера уезжала от меня.

– Знаю. Феникс восстает из пепла невредимым и тому подобная мотивационная чушь.

Доктор Лейн смотрит мимо меня, на пустырь за окном.

– Вот только огонь все же причиняет ему боль. Пламя полностью поглощает его. Магия феникса не в том, что он не получает повреждений, а в том, что он возрождается.

Я вновь поворачиваюсь к окну, не веря, что визит на пепелище поспособствует хоть какому-то волшебному превращению.

Доктор Лейн пробует другой подход.

– Посмотри на это с другой стороны: что было самым болезненным в больнице?

– Бункер, – ни на миг не задумываясь, отвечаю я.

Просто произнося это слово, я чувствую боль, вспоминаю медсестер, которые соскребали с меня струпья, пинцетом снимали лоскуты отмершей кожи.

– Верно. Но медсестры должны удалить обожженную кожу, чтобы прижились трансплантаты. Ты никогда не излечишься, если будешь цепляться за старую кожу. – Потянувшись, она дергает блестящую ручку и распахивает дверь. – Пора отпускать прошлое.

Я неохотно иду за ней через лужайку перед домом, туда, где должна быть входная дверь. Мамины тюльпаны горят красным и оранжевым вдоль дорожки. Мы идем по мягкой смеси пепла, грязи и случайных обугленных кусочков, которые, возможно, были когда-то моими любимыми вещами.

Доктор Лейн просит меня описать, как здесь все было раньше, и я пытаюсь представить, что вхожу в парадную дверь. Прямо напротив входа стоял мамин шкафчик с колокольчиками. Справа – массивный кожаный диван. Я иду вокруг фундамента, который теперь кажется намного меньше. Глядя на него и не скажешь, сколько жизни – и любви – здесь когда-то было.

– Тут была гостиная, – говорю я и иду к месту, где раньше располагалась кухня.

– Стол стоял примерно здесь. – Я делаю несколько шагов и встаю так, чтобы видеть горы, на которые смотрела во время завтрака.

Порыв ветра закидывает концы банданы мне на шею. В шелесте листвы чудится голос папы, читающего газетные заголовки, и смех мамы, разговаривающей по телефону. Закрыв глаза, я слышу, как она поет, а папа гремит сковородками – воскресное утро, он собирается жарить бекон. Мама отчитывает меня за то, что я пропустила комендантский час, а папа плачет за столом после смерти дедушки…

Я открываю глаза, и голоса пропадают.

Ветер закручивает пыль в смерчик, сделанный из моего прошлого. Он пляшет на месте, где раньше была кухня. Пыль свободно кружится в воздухе, больше ничто ее тут не ограничивает.

– Для чего мы здесь? – спрашиваю я. – Это что, часть терапии? Стадии горя и все такое?

Доктор Лейн молча смотрит на меня.

– И на какой я сейчас? Гнев, правильно?

Наклонившись, я зачерпываю пепел и грязь; моя жизнь сочится между пальцами. Я швыряю их в воздух, стараясь попасть в пыльный вихрь. Навредить ему. Чтобы он не выглядел таким печальным, одиноким и безнадежным.

Я швыряю еще одну пригоршню.

И еще одну.

Грязь и пепел летят мне в лицо, оставляя песок на губах.

– И что теперь? – я говорю громко, чтобы перекричать ветер. – Я исцелена? Я должна просто жить дальше и забыть, что когда-то у меня была другая жизнь?

Я набираю новую горсть пепла, но силы оставляют меня. Разжав кулак, я оседаю на землю. Доктор Лейн садится на корточки рядом со мной и обнимает за плечи.

– «Жить дальше» – не значит, что нужно забыть прошлое. Нужно лишь отпустить боль.

Пыльный вихрь утихает, а я пытаюсь облечь в слова тот смерч, что бушует в моей груди.

– Но боль – единственное, что у меня осталось. Если она уйдет, уйдут и родители. И я останусь одна.

Доктор Лейн крепче обнимает меня.

– Ты не одна.

– Нет, одна. Все меня бросают. Знаете, что я первым делом подумала, когда вы рассказали о Пайпер? Что никто из тех, кого я люблю, не задерживается рядом со мной надолго. – Высвободив руку, я обвожу широким жестом территорию бывшего дома. – Все ушло. Я одна.

– Когда? Когда ты была одна? – неожиданно строго спрашивает доктор Лейн.

– С той самой первой ночи пожара. Это и означает «единственный выживший».

Доктор Лейн кривит губы.

– Значит, в больнице? В окружении медсестер и врачей, которые старались спасти тебя? Когда Кора и Гленн круглые сутки сидели у твоей кровати? Когда Пайпер…

– А что Пайпер? – перебиваю я. – Она тоже скоро уйдет из моей жизни.

– Пайпер не пытается бросить тебя. Ей плохо. И ты нужна ей. А также Коре, Гленну и остальным, кто любит тебя. Ты нужна им всем, точно так же, как тебе нужна Пайпер, чтобы продолжать бороться.

– Я уже сказала, что не собираюсь предпринимать какие-то радикальные меры.

– Ава, я говорю не о смерти и жизни. Я о том, будешь ли ты из-за шрамов отталкивать людей или впустишь их в свою жизнь? – Она касается своего лица. – Ты не хотела оказаться в огне. Я тоже стала жертвой случая. Я могла все время злиться, могла отталкивать всех. Но у меня был выбор. И у тебя он есть. – Лейн прижимает руку к груди. – Тебе решать, как шрамы изменят тебя здесь. Тебе решать, сколько любви ты впустишь в себя. Той ночью в пожаре ты выбрала жизнь, и тебе нужно продолжать выбирать ее.

Поднявшись с земли, я бреду к месту, где на втором этаже находилась моя спальня. Остановившись на пятачке травы, я поворачиваюсь к доктору Лейн.

– Ничего я не выбирала. Отец вытолкнул меня из окна, и я упала прямо сюда, в жизнь, которую не выбирала.

Доктор Лейн задумчиво хмурится.

– Ты считаешь, что тебя вытолкнул отец?

Я киваю.

– Прежде чем обрушилась крыша, я видела, как он бежал ко мне. Он толкнул меня, и я упала. Прямо сюда.

Поднявшись на ноги, доктор Лейн складывает руки на груди и опускает взгляд на заросшее травой место, где той ночью меня нашла соседка.

– Ава, я видела полицейские отчеты. Тело твоего отца обнаружили в коридоре рядом с твоей комнатой. Ты права – они думают, что он пытался добраться до тебя. Но ему помешал рухнувший потолок.

– Он вытолкнул меня. Как еще я могла выпасть из окна?

Ветер закручивает пыль и пепел между нами, но доктор Лейн смотрит пристально, не моргая.

– Ава, твой отец не выталкивал тебя. Ты прыгнула сама.

Глава 43

Этого не может быть.

Я сажусь на траву и вспоминаю ту ночь. Обрывками видеоролика приходят воспоминания о падающем с потолка жаре. Паника, дым и жжение в горле. Я открыла окно, чтобы сделать вдох. Лицо отца сквозь пламя. Он шевелит губами. А потом я лежу на земле и вижу над собой звезды и соседку, которая говорит мне: «Держись»…

Я ложусь на прохладную траву, точно туда же, куда упала той ночью. Но сейчас надо мной не звезды, а пушистые облака. А вместо соседки – доктор Лейн, которая позволяет мне лежать столько, сколько захочу.

Если я и выпрыгнула из окна, то не осознавала, что ждет меня впереди. Я не знала, как буду выглядеть и что окажусь в одиночестве, когда очнусь.

Даже если в момент паники я выбрала жизнь, то как мне выбрать ее сейчас?

Надо мной появляется подсвеченный солнцем силуэт. Похоже на реалистичное дежавю, однако воспоминание вдруг начинает говорить.

– Вот те раз! – восклицает женский голос.

Я заслоняю глаза от солнца, и силуэт превращается в миссис Салливан, соседку, которая обнаружила обгоревшую меня той ночью. Прижав ладонь к сердцу, она наблюдает, как я поднимаюсь. Крепко обняв меня, миссис Салливан отстраняется на длину рук.

– Дай-ка посмотреть на тебя. Выглядишь замечательно.

Она с улыбкой изучает меня и вновь обнимает, на сей раз дольше. Отстранившись, кладет мне руки на плечи и проникновенно смотрит в глаза.

– Ты не представляешь, как я рада видеть тебя живой и здоровой.

По морщинистой щеке миссис Салливан катится слеза, соседка со смешком достает из кармана пожелтевший от времени платочек с вышитым розовым цветком и вытирает глаза.

– Какая же я глупая старая дурочка! – Сложив платочек, она хочет убрать его, но слезы все текут и текут, и миссис Салливан вновь вытирает их. – Я все время вспоминаю тебя. Мы молимся о тебе в церкви каждое воскресенье.

– Обо мне?

– Конечно, милая моя. Все мы. – Она качает головой. – Надо сказать, ты изрядно напугала меня той ночью. Пару раз я думала, что потеряла тебя навсегда.

Бо́льшая часть той ночи помнится расплывчато, но я никогда не задумывалась, как выглядела в глазах соседки. Как же сильно она испугалась, наверное, когда пыталась не дать мне отключиться, пока горел дом.

– Я так и не поблагодарила вас за свое спасение.

Слова звучат так жалко, так несвоевременно. Махнув платком, миссис Салливан смеется.

– О боже, меня и благодарить-то особо не за что. Откровенно говоря, я вряд ли сильно помогла тебе тогда.

Она берет мою руку в свои ладони и ласково похлопывает, не обращая внимания на неправильный большой палец. Ее кожа тонкая и мягкая по сравнению с моей.

– Я не стану притворяться, будто понимаю, почему Господь позволяет, чтобы подобные вещи происходили с хорошими людьми, такими, как ты и твои родители, – продолжает миссис Салливан. – Однако я знаю, что Он сводит людей не случайно, вот мой путь и пересекся с твоим той ночью. Твоя история стала частью моей жизни, и я знаю, что Он этого хотел, и наши с тобой сердца связаны.

Ее взгляд падает на останки моей прежней жизни.

– В пепле есть своя красота. Просто мы не всегда способны его разглядеть.

Обняв меня еще раз, соседка отступает и качает головой, будто не в силах поверить собственным глазам.

– Храни тебя Господь. – Промокнув слезы, она разворачивается и уходит к своему дому.

На миг мне хочется окликнуть миссис Салливан, сказать, что той ночью она меня спасла. Ее голос вырвал меня из темноты, помог остаться здесь, в этом мире.

А когда я очнулась, его сменили другие голоса. Коры, круглые сутки сидевшей у моей кровати. Гленна с его тихими увещеваниями. Доктора Шарпа. Бесчисленных медсестер. Доктора Лейн, которая стоит сейчас у машины и, как всегда, ждет меня.

Она права – я никогда не была одна.

Разве что один раз.

Когда выпрыгнула из окна. Решение, что я тогда приняла – первое из миллиона решений жить, – я приняла в одиночку.

Но потом кто-то все время был рядом.

Помогал мне бороться.

Линда с ее непоколебимой строгой любовью, сгоняющая меня с кровати на прогулку. Даже Терри с его пыточными приспособлениями, мучивший меня до тех пор, пока я не смогла сгибать локти и одеваться самостоятельно.

Тони, вытянувший меня на сцену. Асад, заставивший меня поверить, что мое лицо смогут вновь полюбить. Пайпер, разделившая со мной мои кошмары.

Пайпер, посылающая вселенную на три буквы под ритмы своей огненной музыки.

Как я могла не заметить, что она ведет свою собственную войну против тьмы?

И, что более важно, кто сейчас помогает ей бороться?

Кто помогает ей выбрать жизнь?

Ветер треплет листья клена, и я представляю, как бегу к папе, выходящему из машины. Он подбрасывает меня в воздух и ловит, а я смеюсь и кричу: «Еще!» У меня нет ни страха, ни сомнений. Я знаю – меня поймают.

Встав, я отряхиваю пепел со штанин.

– Нам пора ехать! – кричу я доктору Лейн.

– Ты можешь оставаться здесь, сколько захочешь…

– Мой дом исчез. – Я смотрю на то место, где он некогда был. – Но моя лучшая подруга еще жива и прямо сейчас нужно, чтобы кто-нибудь ее поймал.

Глава 44

По пути в больницу мы заезжаем в школу и доктор Лейн помогает мне прочесать траву в поисках цепочки с фениксом.

– Я вела себя как дура. Я должна была помочь ей, – бормочу я, отбрасывая в сторону пучок свежескошенной травы.

– Ты все еще можешь ей помочь… Это он? – доктор Лейн поднимает золотого феникса.

У него нет половины правого крыла – должно быть, срезало газонокосилкой.

– Вдруг она ненавидит меня? – Я глажу сломанное крыло.

Доктор Лейн встает и помогает подняться мне.

– Все равно будь с ней.

* * *

Я иду на третий этаж. В коридоре родители Пайпер что-то обсуждают с доктором. Мать Пайпер бросается ко мне, обнимает и рассказывает, что Пайпер перевели из реанимации, но по-прежнему держат на капельницах и под надзором. При последних словах она вздрагивает, как будто мысль о том, что ее дочь нуждается в круглосуточном наблюдении, причиняет ей физическую боль.

– Можно мне повидаться с ней?

Мать Пайпер кивает.

– Но она сейчас под воздействием успокоительных и очень уставшая, так что я не уверена, что она вообще осознает твое присутствие.

Я отдергиваю штору в закуток, где лежит Пайпер. Мертвую тишину нарушает лишь аппарат, издающий писк в такт биению ее сердца. Кровать большая, и Пайпер на ней выглядит ужасно маленькой и невозможно хрупкой. Я вижу ее словно впервые.

Пододвинув стул, я сажусь и кладу ладонь на ее руку. На запястье у Пайпер синяк – видимо, капельницу ставила неумелая медсестра.

Я не знаю, что сказать. Обычно это я лежу на больничной койке. Когда Кора и Гленн навещали меня в ожоговом отделении, я наблюдала с кровати, как они облачаются в бахилы, халаты и шапочки, чтобы не занести инфекции внешнего мира в мою маленькую реальность. Я лежала там, словно зверь в клетке зоопарка.

А теперь я по другую сторону – стучу по стеклу, привлекая внимание животного.

– Пайпер?

С ее губ срывается тихий звук, но веки лишь слабо вздрагивают.

– Не нужно ничего говорить. Я просто хочу попросить прощения. Я не поддержала тебя, когда ты в этом нуждалась.

Я тяжело сглатываю, и в палате вновь слышится лишь пиканье аппаратуры.

Я начинаю говорить ей о борьбе, о силе. Я ненавидела эти слова, обращенные ко мне, и ненавижу себя за них сейчас. Но это все, что у меня есть, – надежда, что мои слова дойдут до Пайпер.

– Мне нужно, чтобы ты боролась. Чтобы очнулась, ведь я хочу рассказать тебе нечто удивительное. Я нашла свою новую норму. – Перевернув руку Пайпер, я вкладываю в ее безвольную ладонь золотого феникса. – Это ты. Ты, Кора, Гленн. Я чуть не упустила вас, гоняясь за прежней собой. Я не видела окружающую меня красоту.

Я сгибаю пальцы Пайпер, пряча под ними феникса.

– Но теперь я ее вижу, Пайп. Я вижу тебя. Ты не неполноценная. Только не для меня. Так что тебе нужно поправиться, чтобы я могла попросить у тебя прощения. Я должна была поддержать тебя тогда. Я поддерживаю тебя сейчас и больше не оставлю. Ты – часть моей истории, а я – часть твоей.

Запах антисептика и писк аппаратуры переносят меня в ожоговое отделение. Раньше я думала, что у Коры синдром мученицы – потому что она ночевала в моей палате, сидя в кресле, и питалась закусками из столовой.

Ощущала ли Кора то же самое, что и я сейчас, когда держу Пайпер за руку? Будто невозможно находиться где-то еще.

Внезапно я решаю сделать то, что умею лучше всего, – спеть. И тихо пою о мечтах и синих птицах, и о проблемах, тающих, словно лимонный леденец.

Перед уходом я пишу записку на салфетке.

Тебе предстоит еще много полетов по эту сторону радуги.

P.S: Если ты еще раз попытаешься совершить самоубийство из-за меня, я убью тебя собственноручно.

По пути к выходу меня останавливает отец Пайпер и принимается неловко извиняться за то, что я увидела его тогда, в их доме, во всем пьяном великолепии.

– Я не всегда такой, – оправдывается он. – Просто иногда кажется, что мы все попали в ту аварию, понимаешь?

Я киваю, хотя думаю иначе. Он в аварию не попадал. Авария произошла с Пайпер, а потом уже Пайпер «произошла» с остальными. Я прекрасно понимаю ее чувства, и, видимо, прошлой ночью она переживала все настолько остро, что пузырек с обезболивающим показался наилучшим решением.

Отец Пайпер сменяет меня у ее кровати. Медсестра задергивает шторку, и мать Пайпер провожает меня по коридору, всю дорогу бормоча одно и то же:

– Пайпер тебе что-нибудь говорила? Что было не так? Или, может, она тебе раньше говорила о том, что хочет совершить что-то… подобное?

Она всматривается в мое лицо в поисках ответа, которого у меня нет.

– Мне казалось, у нее все хорошо, – говорю я. – Она немного ходила с ходунками. И помогала волейбольной команде…

– Какой еще команде?

– Ну, знаете, она же была помощником в волейбольной команде.

– Нет, не была, – качает головой мать Пайпер.

Я начинаю возражать, но понимаю, что у меня нет доказательств. Я никогда не видела Пайпер среди волейболистов. Она всегда «пропускала» тренировки команды, чтобы потусоваться с театралами, или говорила, что волейбольная команда уехала на соревнования. Она вообще разговаривала с тренером?

Я оглядываюсь на палату Пайпер.

Может, Асад прав – я слишком занята поиском прежней себя и не вижу боли тех, кто рядом. Пайпер тоже пряталась, как Асад в будке осветителя, как я за черными кулисами.

* * *

Дома Кора и Гленн ходят на цыпочках и приглядывают за мной вплоть до самого вечера. Я не виню их – за последние тридцать шесть часов я сначала совершенно расклеилась, затем перенесла мучительную поездку по дороге памяти и навестила в больнице подругу-самоубийцу. Неудивительно, что они смотрят на меня как на бомбу, которая вот-вот взорвется.

Кора молча втирает крем, затем я натягиваю свою вторую кожу. Кора садится на краешек кровати. Гленн входит, но тут же останавливается и, прислонившись к стене, снимает сапоги.

– Никак не могу истребить ковбоя в этом мужчине, – со смешком замечает Кора и добавляет, понизив голос: – Впрочем, и не хочу.

Разувшись, Гленн целует жену в макушку, и она прислоняется к нему.

– Как Пайпер? – спрашивает Гленн.

– Она еще не до конца очнулась, когда я видела ее. – От избытка эмоций мой голос звучит сипло.

– А ты как?

– Не знаю. – Мой голос дрожит, прямо над шрамом в виде звезды возникает напряжение. – Было так странно видеть ее там. Она кажется такой маленькой. А я все время думала, что не могу снова кого-нибудь потерять. Мое сердце этого просто не выдержит.

Гленн берет с комода оплавленный колокольчик.

– На страдание близких всегда тяжело смотреть. Ты готов забрать себе их боль, но не можешь. Это их боль.

– Как вам это удалось? Ну, со мной? Сара погибла. А я… всего лишь я. Как вы это перенесли?

Кора забирает колокольчик у Гленна и проводит пальцем по закопченному боку.

– Пришлось, – тихо произносит она.

– Потому что я в вас нуждалась?

– Потому что мы нуждались в тебе.

– Вы нуждались во мне?

Сглотнув, Кора тянется к руке Гленна.

– Я потеряла своего ребенка. Если бы не ты, это сокрушило бы меня. Ты была нужна мне, Ава. – Кора судорожно вздыхает. – И до сих пор нужна. Если с тобой что-нибудь случится…

Я кладу ладонь на ее руку.

– Я никуда не денусь.

Кора улыбается и проводит пальцем по шрамам на моих пальцах.

– Помнишь пересадку кожи? Как мы понимали, что она приживется?

Я вспоминаю белые лоскуты кожи, нашиваемые на мое тело. Медсестры каждый день меняли повязки и проверяли, примет или отвергнет мое тело эту новую часть. А потом на трансплантате появлялись маленькие розовые точки.

– Когда возникали признаки кровообращения.

Кора кивает.

– Когда появлялась связь с сердцем – появлялся шанс. – Маленькая наманикюренная ручка Коры накрывает мою левую руку-клешню с пересаженным пальцем. – Ты связана с нашими сердцами, Ава. Мы срощены с тобой навсегда.

Кора обнимает меня, а Гленн целует в макушку. Они уходят, и Гленн как всегда останавливается у двери, чтобы потушить свет.

Лежа в темноте, я вновь думаю о Пайпер. Как помочь ей? Чем искупить те ужасные слова? Как я переживу школу – не говоря уж о сцене – без нее?

Надев наушники, я включаю «Огненную смесь» от Пайпер, ее гимн:

Она – феникс в огне,

Внутреннее пламя рвется вовне.

История жизни на коже ее,

Не сдавшись, она продолжает полет,

Над всеми и всем воспарила,

Демонов своих победила

И шрамы как крылья несет.

Час спустя я все еще не могу заснуть. Прослушав голосовое сообщение мамы о дезодорантах, я опять возвращаюсь мыслями к Пайпер, и темнота вновь заползает в меня. Даже попытки написать что-нибудь в терапевтическую тетрадь не помогают отогнать ее. Вместо того чтобы бороться в одиночку, я хватаю диск с мюзиклом «Волшебник страны Оз» и стучусь в дверь спальни напротив.

Голос Коры разрешает войти. Гленн полусидит, опершись спиной на подушки, а Кора прильнула к нему. Они смотрят по телевизору какой-то документальный фильм.

– Что-то случилось, солнышко? – спрашивает Кора.

Гленн приглушает звук телевизора. Они смотрят на меня и ждут, когда я скажу что-нибудь, но слова застряли у меня в горле.

Хочется сказать им, что я боюсь. Рассказать о темноте и желании продолжать бороться.

Поблагодарить их за то, что они были рядом, когда я вышла из комы.

Сказать, что я ребенок без родителей.

Что они мне тоже нужны.

– Как насчет мюзикла?

Кора тут же отодвигается в сторону, подталкивая Гленна, чтобы дал мне место.

– Конечно! – восклицает Кора и, откинув в сторону одеяло, взбивает подушку и приглашающе хлопает ладонью рядом с собой. – Запрыгивай!

Гленн запускает диск, а я забираюсь в кровать, ощущая тепло тела Коры. Под одеялом ее рука находит мою, и темнота немного рассеивается.

Герои еще не добрались до страны Оз, как я засыпаю.

До чего же хорошо быть здесь, рядом с ними.

10 мая

Я мало что запомнила.

Лицо отца

сквозь пламя.

Обрушившийся на меня жар.

Отец

исчез.

Окно

открыто.

Я подумала:

Выпрыгну – выживу.

Останусь – умру.

Я выпрыгнула.

Глава 45

На следующее утро мы с Корой заезжаем в больницу, прежде чем ехать в школу, но мать Пайпер говорит, что та не готова к визитам.

– Никого? Или только меня? – спрашиваю я перед уходом.

Кора высаживает меня у школы, и меня охватывает ощущение дежавю – слишком уж это напоминает мой первый день здесь. Тогда я тоже входила в школу одна.

Помахав на прощание Коре, я готовлюсь увидеть пустоту на том месте, где меня обычно ждет Пайпер, одетая в полосатое компрессионное белье и готовая к худшему, что может ожидать нас в коридорах школы. Сегодня меня не ждет подруга в инвалидном кресле. Но нет и ожидаемой пустоты.

Вместо Пайпер там стоит Асад, покачиваясь с пятки на носок.

– Ава.

– Асад.

Поприветствовав друг друга, мы умолкаем. Я вспоминаю наш последний разговор, в котором я выставила себя полной дурой.

– Возвращение парика, – говорит он после самой долгой паузы в истории человечества.

Я невольно поправляю розовые пряди.

– Хотелось сделать приятное Пайпер.

– Как она?

– Хорошо. Наверное.

Асад мрачнеет.

– Кензи сказала, вы поссорились. Это из-за меня… из-за того, что произошло между нами?

Между нами.

Я смотрю на него, что непросто, потому что эти глубокие черные глаз лишают меня самообладания.

– А, ты имеешь в виду тот разговор, когда я решила, будто нравлюсь тебе, а потом вдруг выяснилось, что – о нет! – ты влюблен в мою лучшую подругу?

Покраснев, Асад выдавливает из себя улыбку.

– Точно. – Он прикусывает нижнюю губу. – Это я виноват, да?

– Нет.

Не говорю этого вслух, но если кто и виноват в том, что наш подруга находится на третьем этаже больницы под наблюдением из-за неудачного самоубийства, так это я.

Опустив взгляд, Асад кивает, потом бросает на меня быстрый взгляд из-под густых ресниц.

– Между нами все будет по-прежнему?

Между нами.

Еще один удар.

– Будет.

Он выдыхает так, словно целый месяц копил в легких воздух, и открывает дверь пошире, чтобы войти в школу вместе со мной.

По «Перекрестку» катится очередная эпидемия пристальных взглядов. Я уже успела позабыть, каково чувствовать себя мишенью для взглядов в узких коридорах. Вот только сейчас я ни при чем. Всех интересует Пайпер.

Некоторые особенно храбрые осмеливаются спросить меня, как она себя чувствует. Интересно, а ее они об этом когда-нибудь спрашивали? Они хотят знать, когда она вернется. И что именно произошло.

Я отвечаю всем одинаково:

– С ней все в порядке.

Приглушенные шепотки, паутина слухов – я почти вижу, как она протягивается ото рта к уху, летит по коридору, сворачивает туда-сюда, пока вся школа не начинает говорить о Девушке-Принявшей-Таблетки.

Ходить по школе, пусть даже с Асадом, становится все невыносимей. Если кто-то и не шепчется о Пайпер, то рассказывает, как беспокоится о ней. Будто всю ночь ходил из угла в угол, не спал, волнуясь об однокласснице, на которую неделю назад и внимания не обращал.

Парень, которого я никогда раньше не видела, останавливает меня и говорит, что Пайпер всегда была очень милой.

– Не была. Они и сейчас очень милая, – поправляю я его.

Склонив голову набок, парень слабо улыбается и кивает, словно мы только что душевно пообщались. И уходит, глядя сквозь меня.

Девушка из моего математического класса даже цитирует какую-то статью по психологии.

– Отец говорит, что жертвы пожаров чаще страдают от депрессий.

– Выжившие.

– Прости?

– Ты сказала «жертвы». Мы выжили при пожаре. Мы не умерли.

Однако самое кошмарное – это шкафчик Пайпер, превратившийся в подобие святилища. Его дверцу с цифрой 681 густо покрывают плакаты, картинки и сентиментальные фразы дурацких интернет-мемов.

БОРИСЬ!

ВСЕ НАЛАДИТСЯ!

МЫ С ТОБОЙ!

Коробка с подобными слезливыми записками стоит в моей комнате. Конечно, их авторы желали мне добра, только меня это все равно задевает. Почему они не могли пожелать Пайпер чего-нибудь хорошего месяц назад? Когда она была просто девчонкой в инвалидном кресле.

– Все так и фонтанируют поддержкой, – говорит мистер Линч, остановившись рядом со мной у шкафчика Пайпер, обвешанного этим словесным поносом.

Я киваю.

– Ага. У Пайпер внезапно появилась сотня лучших друзей, о которых она и знать не знала.

Мистер Линч встает между мной и шкафчиком и пристально смотрит мне в глаза, точно так же, как в мой первый день здесь.

– Если тебе что-нибудь понадобится… неважно что, знай – моя дверь всегда открыта для тебя.

Я понимаю, он говорит это от чистого сердца. В школе полно лицемеров, однако словам мистера Линча можно доверять.

– Я должен был заметить, что с Пайпер что-то происходит. Я должен был заметить признаки, но почему-то пропустил их.

– Все пропустили, – говорю я, терзаясь угрызениями совести.

Мистер Линч кивает и поворачивается к шкафчику, увешанному припозднившимися пожеланиями.

– Это хорошее напоминание о том, что шрамы есть у всех. Просто у некоторых они более заметны.

* * *

Во время обеда Асад и Сейдж не сели со своими обычными компаниями, а присоединились ко мне. Сейдж спрашивает о Пайпер, и на ее лице появляется страдальческое выражение, словно она вот-вот заплачет. А может, ее просто мутит.

– Я должна была сделать что-нибудь для нее.

– Не ты одна так думаешь, – говорю я.

На другом конце столовой волейбольная команда собирает подписи на плакате с надписью «ПОПРАВЛЯЙСЯ!».

– Мы прямо сейчас можем что-нибудь сделать, – бросив бутерброд на стол, говорю я. – Что-нибудь настоящее. А не просто налепить открытку или смайлик на ее шкафчик. Ведь ни один из них и пальцем не шевельнул бы ради Пайпер, не стань она внезапно самой обсуждаемой персоной недели. Когда она вернется, окажется в том же самом старом дерьме. Мы должны это исправить.

– Как? – спрашивает Асад.

– Не знаю. Но мы наверняка можем что-нибудь сделать. Что-то стоящее.

Сейдж задумчиво жует свой обед.

– Что заставило Пайпер так поступить? Почему именно сейчас?

Кензи искоса поглядывает на меня со своего места. Ее покрасневшие глаза наталкивают меня на мысль.

– В тот день, когда Пайпер приняла таблетки, она у школы поссорилась с Кензи.

А я тогда встала на сторону Кензи. Дура.

Сейдж качает головой.

– Кензи не рассказывала о ссоре с Пайпер. Она же почти не общается с ней.

Кензи встает и делает шаг в моем направлении, но тут же резко усаживается обратно, передумав. И меня озаряет. Я вспомнила анонимное сообщение с моей фотографией. И жестокие, присланные Пайпер.

Пайпер сказала, что вполне может пережить несколько дурацких сообщений. Но что, если это нечто большее?

Я обнимаю Сейдж.

– Ты гений! Разумеется, Кензи не общается с Пайпер. Это не в ее стиле.

* * *

После уроков я еду в больницу, вооруженная париком и миссией.

Мать Пайпер сидит у палаты, изучая статью о депрессии. Она снова говорит мне, что Пайпер не хочет никого видеть.

– Где ее телефон? – спрашиваю я.

Она роется в сумке с вещами дочери и наконец достает ярко-розовый мобильник.

Я ввожу пароль – я сотни раз видела, как это делает Пайпер, – и открываю сообщения. Как я и думала, в ночь, когда Пайпер устроила себе передозировку, с неизвестного номера пришло четыре новых сообщения.

Тебя все ненавидят.

Ты знаешь, что машину должна была вести ты.

Почему ты не сдохла той ночью?

Наверное, тебе стоит сдохнуть.

Я показываю сообщения матери Пайпер. Ахнув, она закрывает рот ладонью и смотрит все предыдущие.

– Кто это сделал?

Я переписываю незнакомый номер в свой телефон. Мать Пайпер читает сообщения и почти не обращает внимания, когда я прошу ее включить для Пайпер «Огненную смесь».

– Передайте ей, что я все исправлю. Я собираюсь исправить все.

Глава 46

Асад смотрит на меня, как на сумасшедшую.

– Ни за что. Только камикадзе решится сводить счеты с Кензи, – говорит он, подготавливая наших червей – мы собираемся выпустить их в лес.

Я зарисовываю Рам-Там-Таггера в лабораторный журнал и делаю приписку о том, что у него сломана одна нога и теперь он ковыляет, волоча ее за собой. Вид того, как он пытается взобраться на стенки своего обиталища, настолько трогателен и героичен, что я едва могу смотреть.

– Что еще я могу сделать? Я должна все исправить, и мне нужна твоя помощь.

Асад качает головой.

– Один мудрый друг как-то сказал мне, что в космосе старшей школы мы можем рассчитывать лишь на притяжение обидчиков.

– А одна мудрая зеленокожая ведьма однажды сказала, что мы должны пытаться преодолеть притяжение.

– Используешь бродвейские мюзиклы для подкрепления своих аргументов? – с улыбкой спрашивает Асад.

– Научилась этому кое у кого.

– Ты помнишь, что жизнь, к сожалению, не похожа на мюзикл? Мы не сможем все время сражаться за Пайпер.

Я сую палец в блюдце, помогая Рам-Там-Таггеру взобраться на губку.

– Но в этой битве мы еще можем сразиться за нее.

Мы идем за мистером Бернардом через футбольное поле к небольшой роще, отделяющей школу от соседних домов. На краю поля он поворачивается к нам и торжественно вскидывает руки.

– Давайте попрощаемся с нашими друзьями, которые устроили для нас это познавательное путешествие. Мы наблюдали за тем, как они создавали сообщество. Мы наблюдали их трансформацию. А теперь мы прощаемся с ними.

Искренне помолившись, он заканчивает прощание строками из стихотворения Майи Энджелоу о том, что никто не идет по жизни в одиночестве. Все это очень драматично, а мистер Бернард еще и мрачно кивает, будто мы собираемся отправить наших дедов и бабушек на льдине в море, а не выпустить насекомых на поле, которое старшеклассники иногда используют как туалет во время физкультуры.

Мы с Асадом вместе опускаем блюдце до уровня травы. Мистофелис и Макавити тут же дают деру, а Рам-Там-Таггер мешкает, и Асад стряхивает его в траву.

Асад обнимает меня за плечи, и мы наблюдаем, как жуки зарываются в землю.

– Как по-твоему, удастся им выжить в этом огромном и злом мире? – притворяясь, что вот-вот заплачет, спрашивает Асад.

– Да, пока они помогают друг другу. Пока у них есть, на кого положиться. И неважно, насколько велики их шансы.

Закатив глаза, Асад хватается за грудь.

– Ты разбиваешь мне сердце.

Я бросаю на него недовольный взгляд, и он поднимает руки.

– Сдаюсь, ты победила. Каков твой план?

* * *

План у меня простой: если симка с этим неизвестным номером иногда стоит в телефоне Кензи, то нам нужно всего лишь набрать его, когда мы окажемся недалеко от нее. Тогда она не сможет ничего отрицать.

Первый раз мы звоним во время занятий в театральном кружке. Асад делает вид, что поправляет декорации, а сам заходит Кензи за спину. Ее телефон лежит в переднем сетчатом кармане сумки. Я набираю номер, идет сигнал, но телефон Кензи молчит.

На следующий день я пробую позвонить в коридоре.

Ничего.

Во время третьей попытки Асад стоит рядом с Кензи в столовой.

Ничего.

– Видимо, она выключает звук, пока в школе, – предполагает Асад. – А может, это и не Кензи вовсе.

– Это она, я знаю.

Один раз мы звоним, когда Кензи стоит с телефоном в руке в ожидании родителей. Но, как всегда, несколько гудков и щелчок окончания вызова.

После каждой неудачи я чувствую себя так, словно подвожу Пайпер. Ее уже выписали из больницы, но она все еще не хочет меня видеть. Каждый день после уроков я еду к ней, и каждый день ее мама говорит, что Пайпер никого не хочет видеть.

– Дай ей время, – просит она.

Однажды мне удается сунуть ногу между дверью и проемом прежде, чем мать Пайпер успевает закрыть дверь.

– Ты не отделаешься от меня, Пайпер! Я все исправлю! – кричу я, просунув голову в щель.

Дома я захожу на страничку Пайпер, надеясь, что она подаст хоть какие-то признаки жизни. Но обнаруживаю лишь сообщения от одноклассников, подобные тем, что украшают ее шкафчик.

Я захожу в собственный профиль. Мой последний пост – фотография меня и Сары. Я смотрю фото на телефоне: мы с Пайпер в магазине париков, ее щека рядом с моими ярко-розовыми волосами.

Быстро, чтобы не передумать, я загружаю фотографию на свою страничку с тегами #СестрыПоШрамамНавесегда и #ПродолжаемПолет.

Хочется написать что-нибудь еще. Остроумное, личное и идеальное. Правильное. Но ничего не придумывается.

Я нажимаю кнопку «Отправить».

Миг спустя фотография появляется на странице, а идеальная иллюзия Авы-до-Пожара исчезает.

Я отмечаю Пайпер на фото и закрываю страничку, не дожидаясь комментариев.

Без Пайпер жизнь течет по псевдонормальному руслу. Домашние задания. Репетиции в театре. Безуспешные попытки подловить Кензи. Кора записала меня на сдачу вступительных тестов, и толстенная книга «Руководство по выживанию для поступающих в университет» сменила ежеквартальный журнал «Выжившие при пожаре» на ее ночном столике. Она даже периодически намекает на посещение университетского городка – а то и двух – этим летом.

«Перекресток» охватывает лихорадка конца учебного года. Коридоры завешены листовками, рекламирующими «самый лучший вечер в твоей жизни», а стайки девушек подписывают ежегодники. Никто не замечает, что со шкафчика Пайпер исчезли все картинки и открытки. На перемене я вижу, как кто-то топчет ее фотографию, даже не замечая этого. Точно так же они не замечают и пустоту размером с Пайпер рядом со мной.

Я уже могу перемещаться по коридорам одна. Но не хочу.

Еще я не хочу выходить на сцену, зная, что Пайпер нет в зрительном зале. Во время костюмной репетиции я стою на отведенном мне месте, одетая в жуткое розовое платье Глинды, и щурюсь от яркого света. Премьера уже через неделю. Мой первый спектакль без мамы и папы. А вдруг и Пайпер не придет?

Каждую ночь я засыпаю под гимн Пайпер о шрамах, ставших крыльями. Но чем ближе день премьеры, тем больше я сомневаюсь, что смогу хоть что-нибудь исправить. Я прошу Кору отвезти меня на встречу группы поддержки.

– Думаю, мне это нужно, – говорю я.

В просторном помещении наш кружок, состоящий из четырех человек, кажется особенно маленьким. Я останавливаюсь за пределами этого круга и гляжу на место, где обычно сидит Пайпер.

– Она вернется, – говорит доктор Лейн и, обняв меня за плечи, провожает к стулу. – Это место дождется ее.

Пустое место Пайпер так и бросается в глаза, пока мы говорим о силе любви. О том, как мы нуждаемся в ней. Как выказываем ее. Как мы заслуживаем ее.

Когда настает моя очередь, я рассказываю о попытках разоблачить Кензи, чтобы помочь Пайпер.

– Я виню себя за то, что не помогла Пайпер раньше. Она меня тоже наверняка обвиняет. Но я собираюсь все исправить ради нее.

Все молчат, даже Брейден, который, что удивительно, к этому времени еще ни разу не пустил слезу. Он неуверенно поднимает руку.

– Если ты хочешь поговорить о вине, то я вроде как в этом эксперт. Я поднес канистру из-под бензина к открытому огню. Винить некого, кроме себя самого. И долгое время я так и делал. Твердил себе, что заслужил эту боль. Я виноват в том, что отец ушел из семьи, а матери пришлось оплачивать кучу медицинских счетов.

Он задирает рукав, демонстрируя нам пятнистую руку – от плеча до культи кожа на ней морщинистая и светлее, чем на остальной руке.

– Знаешь, что случилось со мной после нескольких лет самообвинений? – Он ведет пальцами другой руки по зажившим ожогам. – Мои шрамы никуда не делись. Чувство вины не может убрать их. В общем, я хочу сказать, что это бесполезно.

– Он прав, – подхватывает Оливия. – Я знаю, довольно странно, что я до сих пор посещаю группу поддержки. Ведь мне уже должно быть лучше, верно?

Я не осмеливаюсь кивнуть.

– Но я хожу не для того, чтобы что-то исправить в себе. Я хожу потому, что меня здесь принимают такой, какая я есть. – Она смотрит на меня. – Ты не сможешь избавить Пайпер от шрамов. Все, что вы можете сделать, – это быть сильнее вместе.

В заключение доктор Лейн просит нас выказать сегодня кому-нибудь свою любовь, можно даже самому себе. Я чуть не засмеялась вслух, представляя, как Пайпер сказала бы, что Брейден наверняка любит себя регулярно.

Затем доктор Лейн призывает нас обняться, и это все, конечно, ужасно неловко. Быстро обняв Оливию, я отстраняюсь, но она тянет меня назад и берет за руку. Доктор Лейн обнимает меня, а Брейден кладет свою культю на плечо Оливии.

Я позволяю себя обнимать, и комната вдруг кажется не такой уж и пустой. Стоя кожа к коже – шрам к шраму – наш маленький и неполный круг веры заполняет это огромное помещение.

Когда я собираюсь уходить, доктор Лейн вручает мне еще одну брошюру о лагерях для пострадавших при пожаре и просит меня подумать.

На этот раз я забираю ее с собой.

* * *

Дома я захожу в свой профиль. От Пайпер ни слова. Но мне приходится трижды крутануть колесико мышки, чтобы добраться до конца комментариев к фотографии #СестрыПоШрамам.

Queenchloe84 Ава! Где ты пропадала?

4eva_emma Клевые розовые волосы.

Nightavenger Выглядишь супер! Мы по тебе скучаем!

Sttb704 Ты – наше вдохновение!

Поначалу эти страницы комментариев вызывают у меня ехидную усмешку. Какие они высокопарные. Нелепые. Пустые.

Но потом я смотрю на фотографии моих старых друзей рядом с комментариями, вижу хорошо знакомые лица, и меня пронзает мысль: чувствуют ли они себя так же, как я рядом с Пайпер, – беспомощно и неуверенно, не зная, что сказать или сделать? Сколько они сидели с занесенными над клавиатурой руками, ожидая, пока на ум придут подходящие слова? Сколько раз они набирали, затем стирали, а потом опять набирали и стирали свои сообщения прежде, чем отправить?

Я снова читаю комментарии. Девчонки из театрального кружка, которые пытались поддержать меня после пожара. Я оттолкнула их из боязни, что они не смогут принять новую меня. Из опасения быть отвергнутой ими, когда они поймут, что меня нельзя починить.

Как и я, они не могут найти верных слов, но все равно что-то говорят.

Может, дело вовсе не в словах.

Может, моя группа поддержки права: нужно просто быть рядом, протянуть руку помощи – даже если ничего уже не исправить.

Я торопливо набираю ответ:

dramagrrl Спасибо! Я тоже по вам скучаю! Скоро приеду в гости.

К собственному удивлению, я верю каждому слову.

Я лежу на кровати и слушаю гимн Пайпер «Феникс в огне». Девушка поет о крыльях, а я беру брошюру о лагерях для пострадавших при пожаре. На обложке мужчина с дыркой вместо уха – совсем как у меня – несет смеющегося маленького мальчика. Над их лицами со шрамами идет надпись «Ничто не излечивает людей так, как другие люди». А над буквами парит розовый феникс.

Я выключаю «Огненную смесь» и набираю сообщение Асаду.

Помнишь салон, куда ты отвез Пайпер, чтобы сделать татуировку?

Да, а что?

Отвези туда меня.

Глава 47

Асад ведет машину, а я сижу рядом, сжимая в руке записку от Коры, в которой говорится, что я могу изуродовать свое тело, как душа пожелает. Кора не пришла в восторг от моей идеи. Ладно, признаюсь, она сказала, что это безумие.

– Зачем тебе добавлять новые шрамы на свое тело?

Я напомнила ей, что тело, вообще-то, мое, но до сегодняшнего дня у меня не было права голоса по вопросу шрамов.

– Татуировку хотя бы можно выбрать и увидеть, как она будет смотреться.

Это ее убедило.

А уж после моего заявления о том, что я собираюсь съездить в лагерь для выживших при пожаре, Кора и вовсе была на все согласна. В короткой телефонной беседе доктор Шарп дал свое профессиональное одобрение на то, чтобы я татуировала любой клочок кожи, кроме трансплантированных. После этого Кора подписала согласие на татуировку и приписала вверху листка большими буквами: ЧТО-НИБУДЬ МАЛЕНЬКОЕ! КРАСИВОЕ! ТО, ЧТО НЕ УЖАСНЕТ ЕЕ БУДУЩИХ ВНУКОВ!

По пути в салон Асад ни словом не упоминает то, что я не надела компрессионную одежду. Хотя он наверняка это заметил. Морщинистые шрамы обвивают мои ноги и руки. Даже я не привыкла видеть их, если не считать того момента, когда Кора мажет меня кремом. Однако я еще не выбрала место для татуировки и мне не хочется выпутываться из компрессионной одежды прилюдно.

Тату-салон выглядит совсем не так, как в кино: не полутемная сомнительная комнатушка, где делают татуировки байкерам в кожанках и каким-нибудь придуркам, а безупречно чистое помещение в пригородном торговом центре.

Кресла с откидной спинкой, подносы со стерильными инструментами – ну просто кабинет дантиста, а не злачное логово порока, каким я его себе представляла. Реальность едва не лишает меня боевого настроя. Изучив приколотые к стене фотографии, Асад тычет пальцем в ту, на которой изображена полурасстегнутая молния, открывающая кожу под ней.

– Вот эта тебе точно подойдет.

– Она противоречит запрету Коры на татуировки, ужасающие будущих внуков. К тому же я знаю, что хочу.

Асад смотрит на меня, приподняв бровь.

– Надеюсь, это не какая-нибудь китайская пословица. Чаще всего они означают совсем не то, что ты думаешь. Ты всю жизнь проходишь с мыслью, что на твоем запястье вытатуировано «надежда и любовь», а на самом деле там надпись «где туалет?».

Я достаю из заднего кармана брошюру о лагерях для выживших при пожаре и тычу пальцем в феникса.

– Я хочу вот это. Как у Пайпер.

– Пайпер – это девушка с фениксом? – спрашивает кто-то позади нас.

Из комнаты за стойкой регистрации, проем в которую занавешен шторками из бусин, выходит парень практически нашего возраста. Ни бороды, ни кожаной одежды, на которые я втайне рассчитывала, – нет, пучок на голове и толстые очки в черной оправе. В общем, он выглядит так, словно вот-вот предложит пыхнуть кальяна в кладовой. Татуировка в виде разноцветного дракона обвивает его бицепс и спускается к запястью.

– Ты знаешь Пайпер? – спрашиваю я.

– Ну еще бы. Ведь это я делал ей татуировку. – Он протягивает руку. – Габриэль.

– Ава.

– Что ж, Ава, друзьям Пайпер здесь рады. Учишься в «Перекрестке»?

Я киваю.

– Я тоже там учился. Окончил в прошлом году. Татуировка Пайпер стала моей первой самостоятельной работой. Пайпер потребовала что-нибудь величественное, что-нибудь не от мира сего. – Он улыбается. – То, что окрылит ее. И я дал ей крылья. Как у нее дела?

– Не очень, – помолчав, признаюсь я. – Собственно говоря, отчасти я здесь именно поэтому. – Я протягиваю ему брошюру. – Я хочу феникса, как у нее. Но не на всю спину.

Задумчиво потирая подбородок, Габриэль прислоняется к креслу и принимается рассматривать меня. Непонятно, шокировали его мои шрамы или нет – он просто разглядывает мое тело, дюйм за дюймом.

– Я скажу тебе то же самое, что сказал Пайпер, – тебе не нужна татуировка.

– Бизнесмен из тебя не очень, – замечаю я.

– Послушай меня. Люди приходят сюда и выбирают картинку с этой стены, чтобы заявить миру о себе. Самовыразиться. – Он тянет ко мне руку, но на полпути замирает. – Можно?

Я киваю. Габриэль невозмутимо берет меня за руки и разводит их в стороны.

– Но тебе-то это зачем? Твои шрамы и так рассказывают твою историю.

– И что же это за история?

Он проникновенно смотрит мне в глаза.

– Ты сильнее того, что пыталось убить тебя.

Хотя я едва чувствую его прикосновение сквозь онемевшую кожу, дрожь пробегает по всему телу.

– Забудь о татуировках, – настаивает Габриэль. – Ты и без того ходячий образчик крутого искусства.

Стоящий за его спиной Асад закатывает глаза. Я не обращаю внимания на его ужимки, хотя парень-татуировщик в чем-то прав. Я стою как загипнотизированная, пока Асад не взмахивает рукой между нами.

– Ну, ты делаешь татуировку или нет?

– Да-да, делаю. Эта татуировка не столько для меня, сколько для Пайпер. Она должна знать, что я на ее стороне, несмотря ни на что.

Изучив птицу на брошюре, Габриэль достает из пучка волос ручку.

– Ладно, но раз уж мы собираемся набить феникса, то это будет не унылый набросок, а приличное тату.

Несколько штрихов – и словно по волшебству маленький рисунок превратился в настоящий шедевр.

– Мне нравится! – говорю я.

Габриэль уходит за шторку из бусин и возвращается с женщиной, у которой руки от плеч до запястий покрыты цветными татуировками.

– Фактически, я еще ученик, так что за мной будет присматривать босс.

Женщина с улыбкой пожимает мне руку. Она смотрит на мои шрамы прямо как Тони после прослушивания – со смесью удивления и… уважения, пожалуй.

Габриэль усаживает меня в кресло с откидной спинкой, а сам садится на стул с колесиками, похожий на тот, каким пользуется доктор Шарп. Пахнет антисептиком, и я чувствую себя так, словно оказалась на приеме у доктора и готовлюсь снова лечь под нож.

Но, как я уже сказала Коре, на сей раз я сама выбираю, каким будет мой шрам.

Габриэль ищет на моем теле подходящее для татуировки место. Я слишком нервничаю и взволнована, и потому мне все равно, что они изучают каждый дюйм моей открытой кожи. В конце концов мы выбираем место на лодыжке, между чистой кожей ступней и шрамированными икрами.

– Я могу набить феникса на лодыжке, будто он поднимается к шрамам, чтобы пролететь сквозь них, – предлагает Габриэль.

– Хорошо. – Я откидываюсь на спинку кресла.

Габриэль приподнимает мою ногу и делает набросок татуировки. Я одобряю его, женщина кивает, и Габриэль приступает к работе. Асад держит меня за руку.

– Не так уж и больно, – отмечаю я и расслабляюсь.

Тату-машинка пощипывает кожу – по ощущениям это похоже на легкую боль от щелчка аптечной резинкой.

– После того, что тебе пришлось перенести, для тебя это не больнее комариного укуса, – предполагает Габриэль.

Во время работы он спрашивает меня о том, нравится ли мне в «Перекрестке» и как я получила ожоги. Сегодня я впервые увидела этого человека, но почему-то вполне свободно с ним общаюсь. Я даже рассказываю ему о том, что Пайпер наглоталась таблеток.

– Жаль, она классная, – помолчав, произносит он.

Мне нравится, что он говорит о ней не в прошедшем времени.

Незаметно для себя я рассказываю ему чуть ли не всю свою жизнь. О пожаре. О том, что я репетирую роль для «Волшебника страны Оз». Что это мой первый выход на сцену после произошедшего. И даже о том, как мне не хватало пения и театра.

Габриэль признается, что единственный мюзикл, который он когда-либо видел, – это «Кошки», но ему понравилось. Его губы шевелятся – похоже, он тихо поет под жужжание машинки. Я подхватываю знакомый мотив, и мы допеваем последний куплет песни «Память» вместе.

– «Кошки»? Ты серьезно, парень? – Асад качает головой.

Габриэль пожимает плечами, не сводя глаз с моей лодыжки.

– Что тут скажешь? Я обожаю классику. – Он с улыбкой смотрит на меня. – У тебя убойный голос. Публика еще не знает, что ее ждет.

Мне с трудом удается не отвести взгляд.

– Спасибо, ты тоже хорошо пел.

– Вуаля! – Габриэль торжественно вскидывает в воздух обтянутые резиновыми перчатками руки, точно готовясь выйти на бис.

На моей лодыжке – феникс в полете: крылья распростерты, голова устремлена к шрамам. Тату пламенеет красным, оранжевым и желтым, совсем как у Пайпер.

Габриэль помогает мне встать и, держа за руку, заставляет медленно повернуться вокруг своей оси, словно в танце.

– «Демонов своих победила и шрамы как крылья несет». Повезло Пайпер с подругой.

– Мне тоже повезло.

Мы собираемся уходить, и Габриэль пишет номер своего телефона на визитке.

– Позвони мне, если тату воспалится или возникнут вопросы, или в школе вдруг поставят спектакль, который я не должен пропустить. – Передавая визитку, он подмигивает мне. – Обещаю не подпевать.

На улице полумрак, но я останавливаюсь, чтобы еще раз полюбоваться татуировкой.

– Пайпер она понравится, – говорит Асад. – Замечательный способ поприветствовать ее возвращение.

– А ты не хочешь?

Открывая передо мной дверцу автомобиля, он смеется.

– Нет уж. Отец только-только начал снова разговаривать со мной после моего монолога о том, что я предпочитаю сценическую славу врачебной. Татуировка ситуацию не улучшит.

– Да нет, я имею в виду Пайпер. Ты собираешься признаться ей в вечной любви, когда она вернется?

Закрыв за мной дверцу, Асад обходит машину, садится на место водителя и какое-то время молча глядит на руль.

– Когда-нибудь я это сделаю. Но ты права – сейчас Пайпер больше нужен друг.

Я поднимаю руку ладонью к нему.

– Френдзона на всю жизнь! Добро пожаловать в клуб!

Вместо того чтобы хлопнуть по моей ладони, Асад указывает на салон, где из-за окна нам машет Габриэль.

– Эй, тебе не кажется, что этот чокнутый парень флиртовал с тобой? – Томно хлопая ресницами, он начинает кривляться: – Миледи, разрешите прогуляться с вами по торговому центру?

Я пихаю Асада в плечо.

– Он просто вел себя вежливо.

Заведя двигатель, Асад сдает назад.

– Если ты не понимаешь, что он флиртовал, то ты тоже чудик. Я не говорю, что ты влюбишься в него – все-таки пучок на голове – перебор, но однажды какой-нибудь парень вытащит тебя из френдзоны, как ты ни упирайся, как ни верещи.

– Разве что тот парень будет слепым.

– Все может быть, – Асад смеется. – Или тот, который полюбит и тебя, и твои шрамы – потому что они часть тебя. Ты же ходячее произведение искусства, помнишь?

Я машу Габриэлю и прячу его визитку в кошелек. И всю дорогу до дома любуюсь татуировкой.

Перья в хвосте феникса закручиваются на концах и окрашены в те же пылающие цвета, что и поднятые к моим шрамам крылья.

Нет, я не считаю, что шрамы – это прекрасно, но еще в прошлом году я бы ни за что не поверила, будто какая-либо часть меня может быть настолько красивой.

22 мая

История.

Щит.

Звезда.

Что такое шрамы?

Кожа моя – это я?

Или я внутри заперта?

В теле поломанном

Девушка сломленная.

А может, я – нечто большее, а?

Чем лоскутный покров

Из вины и стыда?

Верить вдруг начинаю я,

Что под этой кожей

Я – прежняя.

Из пепла,

дыма,

шрамов

восстану

И крылья

вновь

разверну.

Глава 48

За двенадцать часов до моего первого после пожара выхода на сцену в школе внезапно объявляется Пайпер.

Выйдя утром из кабинета естествознания, мы с Асадом видим ее в коридоре на ходунках.

Глядя в пол, Пайпер с искаженным от боли лицом медленно бредет через толпу. А все оборачиваются, якобы случайно, совсем как при моем первом появлении здесь. Пристальные взгляды. Шепотки.

Сплетни о Девушке-Принявшей-Таблетки. О девушке, которая болезненно-медленно идет туда, откуда пыталась сбежать. Потому что я ничего не исправила.

Пайпер останавливается у своего шкафчика и одной рукой срывает последние две открытки, дождавшиеся ее возвращения.

Кензи тоже наблюдает за Пайпер. Тут я замечаю у нее в руках мобильник, и пихаю Асада локтем в бок. Он качает головой.

– Забудь, ни к чему устраивать скандал.

Обжигающее пламя гнева пронзает меня, когда я вспоминаю сообщения Кензи. Каждое ужасное слово.

Тебя все ненавидят.

Достав из сумки телефон, я набираю номер, с которого мучили Пайпер.

– Скандал – именно то, что мне нужно.

Я иду к Кензи, но она уже спешит к Пайпер, на ходу вынимая из сумки голубой конверт.

– …от всех нас, – слышу я конец фразы. – Мы так переживали за тебя!

Я выхватываю у нее из рук открытку прежде, чем Пайпер успевает поднять руку.

– Это ты-то переживала? Не прикидывайся, Кензи.

Она ошеломленно смотрит на меня.

– Знаем мы, какая ты подруга! – пылко продолжаю я.

Кензи поворачивается ко мне – как и половина присутствующих в коридоре. Еще недавно я бы сбежала отсюда, поджав хвост. Только не сегодня.

Не тогда, когда я нужна Пайпер.

Ты знаешь, что машину должна была вести ты.

– Ты что творишь? На нас все пялятся! – сквозь зубы шипит на меня Пайпер.

– Ну и пусть!

Вокруг нас собирается толпа.

– Врежь ей, врежь! – скандирует кто-то из парней.

Кензи нервно переступает с ноги на ногу.

– Я не виновата, – шепчет она. – Я этого не делала.

– Чего ты не делала? – спрашиваю я. – Ты не виновата в аварии? Ты не пыталась переложить вину на Пайпер? Что именно ты не делала?

Кензи взволнованно распахивает глаза и качает головой.

– Я не заставляла ее…

– Нет, разумеется, ты не заставляла ее пить таблетки, но ты игнорируешь аварию и игнорируешь Пайпер.

Кензи поворачивается к неуверенно стоящей на ногах Пайпер.

– Ведь это ты первая возненавидела меня! – говорит она. – Каждый раз при виде тебя в кресле я хочу повернуть время вспять. Но не могу. Что мне оставалось?

Вне себя от злости, я вклиниваюсь между ними. Асад стоит рядом с Пайпер, протягивая руку, чтобы поддержать ее.

– Ава, не надо, – еле слышно просит Пайпер.

Я делаю шаг к Кензи.

– Ты ее подруга и должна была поддержать ее! А не слать сообщения со словами, что ей лучше умереть!

По толпе идет волна шепотков, а Кензи отшатывается от меня, словно я врезала ей под дых.

– Я не делала этого! Пайпер, клянусь, я не стала бы это делать!

– И ту мою фотографию тоже не ты рассылала, да?

Кензи затравленно смотрит на окружающих, в пол – куда угодно, только не на меня. И молчит.

– Так я и думала.

Я набираю на телефоне номер.

Кто-то кладет руку мне на плечо. Я оборачиваюсь. Бледная Пайпер умоляюще смотрит на меня.

– Пожалуйста, не надо. Это неважно.

Почему ты не сдохла той ночью?

– Нет, важно. – Я нажимаю кнопку вызова.

Звук дозвона. Мой взгляд – и взгляды окружающих – прикованы к розовому мобильнику Кензи в ожидании, когда засветится его экран.

Пайпер издает сдавленный звук и лезет в свой рюкзак.

Раздается знакомый рингтон, и я замираю, словно вмиг оледенев. Я смотрю на телефон – не на молчащий мобильник в руках Кензи, – а на тот, который достает из своей сумки Пайпер. Он звонит в такт гудкам.

Наверное, тебе стоит сдохнуть.

Глава 49

Пайпер сбрасывает звонок, но уже поздно.

– Я ведь просила тебя остановиться, – шепчет она себе под нос.

Сотни глаз прикованы ко мне, я же смотрю лишь на Пайпер. Она вновь выглядит как хрупкая девушка на больничной кровати. А я отдернула шторку прямо перед всеми.

– Это была ты?.. – тоже шепчу я.

Толпа расходится. Драки не будет. Здесь всего лишь сломленная девчонка, которой хочется исчезнуть. Несколько человек слоняются без дела, наблюдая, перешептываясь, ожидая, что будет дальше. Кензи в упор смотрит на Пайпер. Я жду от Кензи триумфального словесного выпада, но она подходит к Пайпер и кладет руку на ее ходунки.

– Я и не думала, что все так плохо. Если б я только знала…

Пайпер отталкивает ее, и Кензи задирает голову к потолку, пытаясь сдержать эмоции. Слезинка течет по ее шее – прямо по извилистой розовой линии, которой я не замечала раньше. Шрам того же оттенка, что и у Пайпер, тянется от челюсти к ключице.

Поймав мой взгляд, Кензи торопливо перекидывает волосы набок, пряча шрам. Никто не должен видеть его – шрам, который ее уродует.

Пайпер разворачивает ходунки, неуверенно переступая. Слова доктора Лейн эхом отдаются у меня в ушах: «Ты можешь впустить людей в свое сердце, а можешь позволить своим шрамам оттолкнуть их». Пайпер оттолкнула Кензи. Та ответила тем же. И они обе одни.

Теперь Пайпер и меня отталкивает.

Она смотрит на меня пустыми глазами, и я понимаю: этого мне не исправить.

Так же, как не убрать шрамы со своего лица.

Но кое-что я все-таки могу сделать.

Я иду рядом с Пайпер, стараясь шагать с ней в ногу.

– Ты делаешь только хуже. Просто уйди! – сдавленно шепчет она. – Я не хочу, чтобы ты заступалась за меня.

– Я буду рядом с тобой.

Пайпер отталкивает меня одной рукой.

– Просто уходи! – Ее голос звучит громко даже в шумном коридоре. – На нас все пялятся. Ты же не любишь этого? Вот и уходи!

– Нет.

Покраснев, Пайпер останавливается и яростно взмахивает руками.

– Значит, устроим парад уродов! Эй, народ! Подходи посмотреть на шоу!

Кое-кто из окружающих смущенно отворачивается. Остальные, наоборот, не могут отвести глаз.

– Обгоревшая девчонка и психопатка – все для вашего развлечения! – выкрикивает Пайпер.

– На сей раз не сработает, – говорю я. – Ты не прогонишь меня, потому что я не собираюсь уходить.

Застонав, Пайпер ковыляет дальше по коридору, прямо сквозь учеников, которые толкают ее и ходунки. Пайпер сворачивает в туалет – и я за ней.

– Да ты просто издеваешься, – стонет она.

Она начинает кричать на меня, да так громко, что какая-то девчонка в испуге роняет бумажное полотенце и убегает.

– Что тебе надо, Ава? Объяснений? Так получай! Да, я лгала! Я отправила эти сообщения, чтобы ты держалась подальше от Кензи. Поздравляю – ты была права! Я ревнивая собственница и не выношу даже мысли о том, что ты можешь дружить с Кензи!

– Я не…

– И мне это нравится, знаешь ли! – обрывает она меня. – Это так здорово – высказать правду, о которой все молчат!

– Ты думаешь, что все хотят твоей смерти?

Я тянусь к ее плечу, Пайпер отстраняется.

– Да! Я в этом уверена.

– Ты ошибаешься.

– А ты дура. Ты не слышала, что я сказала? Я лгала. Я использовала тебя. Я чокнутая маньячка, жрущая таблетки, и ты должна держаться от меня подальше.

Я молчу, а Пайпер заходит в кабинку для людей с ограниченными возможностями и плотно закрывает дверь.

– Иди отсюда! – кричит она. – Ты не можешь меня изменить!

Я опускаюсь на кафельный пол рядом с полным ведром для мусора и подтягиваю колени к груди.

– Я не собираюсь изменять тебя, – возражаю я. – Я пытаюсь сказать тебе, что люблю тебя. Твои шрамы и все такое.

Любовь без условий. Я думала, она умерла вместе с моими родителями. Или исчезла навсегда после того, как я увидела в зеркале свое лицо.

Сквозь щель между дверью и полом видно, как Пайпер опускается на пол и принимается тереть ноги, разминая уставшие мышцы.

– Тебе больно? – спрашиваю я.

– Я в порядке.

Звенит звонок, скрипят кроссовки спешащих в классы учеников. Потом становится тихо. Так тихо, что капающая вода кажется оглушающе громкой. Что бы сделала доктор Лейн в такой ситуации? А Кора?

И вдруг мне на ум приходит вопрос: а что бы сделала Пайпер?

– «Она феникс в огне…» – напеваю я.

– Не смей использовать мою «Огненную смесь» против меня! – рычит Пайпер из-за двери.

Я пою чуть громче, притворяясь, что не слышу ее.

– «Внутреннее пламя рвется вовне…»

– Мы уже далеко за пределами дурацких песенок. Так что хватит петь.

Я стою в углу, запрокинув голову, так что мой голос эхом разносится по туалету.

– «История жизни на коже ее…»

Пайпер бьет по стене своей кабинки, отчего начинают шататься и соседние.

– Хватит петь! Хватит притворяться, что все хорошо! Ничего хорошего тут нет!

– «Не сдавшись, она продолжает полет…»

Я пою. Пайпер кричит.

А когда у нее в легких кончается воздух, она глубоко вздыхает и снова кричит.

– Они ненавидят тебя! Они даже не прикоснутся к тебе! Ты шут! Мы обе шуты!

– «Над всеми…»

– Фредди Крюгер! – голосит Пайпер. – Отбивная!

– «…и всем воспарила!» – Я тоже почти кричу. – «Демонов своих победила!» – Во внезапно наступившей тишине мой голос вызывает эхо. – «И шрамы как крылья несет!»

Я пою заключительное «о-о-о», и, когда замирает последний звук, из кабинки доносится еле слышное:

– Твоя лучшая подруга пыталась покончить с собой.

– Знаю. – Я кладу ладонь на дверь кабинки.

Эхо от слов Пайпер сильнее, чем от моей песни.

– Ты что, не понимаешь? Хорошо уже не будет никогда, – она еле шепчет.

– А я и не говорила, что все будет хорошо. Я сказала, что не уйду.

Пайпер вытягивает ноги в соседнюю кабинку, и мне вспоминается, как я сидела за сценой в первый свой день в школе и боялась, что меня заметят.

– Три месяца назад у меня лопнула кожа на коленях, когда я пряталась за кулисами, – со смешком признаюсь я. – Потому что решила, будто заслуживаю лишь одиночества. Что никто не посмотрит на меня, и уж тем более не полюбит. А потом появилась девушка с ярко-розовыми прибамбасами и сомнительным вкусом в выборе париков.

Я пытаюсь открыть замок кабинки со своей стороны. Не получается.

– Пайпер, открывай. Мне нужна эта девушка. До сих пор нужна. Я не уйду без нее.

Пайпер молчит. Прочистив горло, я громко завожу другую «огненную» песню:

– «Эта девушка в огне…»

Дверь распахивается.

– Твоя взяла! Только заткнись!

Раздраженно фыркнув, Пайпер откидывается назад.

– Ты хуже всех, – не глядя на меня, заявляет она.

Я сажусь рядом с ней и легонько толкаю в плечо.

– Ты любишь меня.

Запрокинув голову, Пайпер упирается затылком в стену. Блеснув в уголке глаза, по ее щеке катится слеза и теряется в шрамах на шее.

– Знаешь, я не хотела умирать, – сознается Пайпер. – Я просто не хотела больше жить.

Ее глаза наполняются слезами, словно она сдерживала их лишь силой воли.

– Я думала, если опять начну ходить, все чудесным образом изменится. Но я осталась прежней. И они по-прежнему со мной. – Она указывает на ожоги на ногах под пластиковыми скобами. – Я так устала притворяться сильной.

– Ну и не надо. Рядом со мной не нужно притворяться.

Я обнимаю подругу за плечи, и она прислоняется шрамами к моей второй коже. Пайпер обмякает, и ее протяжный вздох эхом разносится по маленькой кабинке. Ее плечи трясутся, и мы обе даем волю слезам.

Некоторое время спустя она выпрямляется и утирает глаза рукавом. Вытянув ногу, я расстегиваю низ компрессионной штанины и демонстрирую яркокрылого феникса на лодыжке. Шмыгнув носом, Пайпер касается татуировки.

– Мисс-Нет-Добровольным-Шрамам сделала татуировку? Не верю!

– Это – совсем другое дело. Это напоминает мне, что ты теперь часть меня. Что вместе мы сильнее.

Я подаю Пайпер туалетную бумагу – промокнуть слезы с лица.

– Доктор Лейн дважды в неделю проводит со мной личные встречи. Я доросла до терапии для взрослых девочек, – сообщает Пайпер.

– Это хорошо.

Она смахивает слезу с моего подбородка и спрашивает:

– Ты точно хочешь стать частью моей жизни? Ничего хорошего из этого не выйдет.

Я указываю на свое лицо.

– Да ну? Вообще-то у меня в этом немалый опыт.

Пайпер тихо смеется. Высморкавшись, она швыряет комок бумаги в маленькую мусорную корзинку на стене.

– Что дальше?

– Ну, для начала мы выйдем из туалета, пока кто-нибудь не подумал, что у нас расстройство желудка.

Пайпер качает головой.

– Поздно. Меня уже все обсуждают.

Поднявшись, я подаю ей руку.

– Мне, в сущности, все равно, что они думают. Кроме того, мы выйдем вместе. Мой лучший друг сказал мне как-то, что в старших классах в одиночку не выжить.

– Умно. – Поднявшись на ноги с моей помощью, Пайпер опирается на стену и мою руку в поисках равновесия. – И сильно сказано.

– И невероятно скромно. – Я обнимаю ее за плечи. – Мы выдержим. Старшим классам не одолеть двух истинных фениксов. Или правильно будет фениксих?

– Фениксиц.

Я подтягиваю к Пайпер ходунки, и она с усилием передвигает ногами. Наконец выпрямившись, она победно вскидывает в воздух кулак.

– Я – пример для подражания!

– И невероятно смелая! – говорю я.

– Свершившееся чудо, – со смешком подхватывает Пайпер.

– Самая удачливая из выживших, отважившаяся посмеяться в лицо смерти.

Двинув ходунки вперед, Пайпер с трудом подтягивает ноги, словно вместо пола здесь незастывший бетон, и вздрагивает. Тяжело дыша, она снова хватается за мою руку.

– Мне страшно.

– Мне тоже, – признаюсь я, поддерживая ее за талию.

Я открываю дверь, и мы выходим.

Вместе.

Глава 50

Этим же вечером я упаковываюсь в чудовищно нелепое платье Глинды. Кора, паникуя на полную катушку, мечется по квартире и собирает необходимые вещи: телефон, профессиональный фотоаппарат, купленный специально для подобных случаев, шнур питания и запасной аккумулятор для фотоаппарата – если в городе вдруг отключат электричество, то она – и только она! – сможет запечатлеть великолепие школьного мюзикла с моим участием.

Точно так же Кора собиралась на выступления Сары – ее сумка раздувалась до предела, словно она обокрала отдел аудио- и видеотоваров. Гленн уже в дверях, следуя строжайшему наказу Коры, что мы ни в коем случае не должны опоздать. С фотоаппаратом в руках он топчется в своих любимых ковбойских сапогах по коврику, пока Кора застегивает молнию на моем платье.

– Сто лет не помогала собираться для выхода на сцену, – признается она, даже не потрудившись вытереть слезу и поправить потекшую тушь.

– Я похожа на розовый флакон детского жаропонижающего, – ворчу я.

– Ты похожа на свою мать, – возражает Гленн.

Я приглаживаю розовые атласные оборки на платье, но они упорно топорщатся.

– Ага, как же.

Гленн в два широких шага подходит к нам.

– Еще как похожа, – говорит он. – Она точно так же светилась перед тем, как ты выходила на сцену. Ее глаза блестели, когда она смотрела на твое выступление. Сегодня у тебя точно такой же взгляд – ты очень похожа на нее.

Кора обнимает Гленна, а он обнимает меня. Мы – три разбитых сердца – жмемся друг к другу. Ковбойские сапоги топчут ковер, но это уже неважно.

* * *

В забитом до отказа зрительном зале Коре и Гленну все же удается найти места с левой стороны, не забронированные куртками и сумками. Кора напоминает, чтобы я улыбнулась ей, когда поднимусь на сцену, и теребит сумку – как будто я могу забыть, сколько там аппаратуры для создания воспоминаний.

Я ищу глазами Пайпер.

– Займите место для нее, – прошу я Кору, и та кладет фотоаппарат на соседнее пустое кресло.

– Думаешь, она придет?

Я киваю, невзирая на екнувшее сердце. Сегодня был тяжелый день, но Пайпер просто обязана прийти. Она нужна мне.

– Ава! – кричит и машет со сцены Сейдж, улыбаясь во все тридцать два зуба.

На ней костюм Дороти и красные туфельки – на репетициях все это носила Кензи. Спустившись, Сейдж подбегает ко мне.

– А, так ты все-таки отравила Кензи, коварная дублерша?

Заливисто смеясь, Сейдж обнимает меня.

– Еще лучше! – говорит она и оборачивается на Кензи, которая идет по проходу в джинсах и футболке. – После сегодняшнего Кензи призналась Тони, что это она разослала всем фотографию с твоим лицом, и они пошли к мистеру Ди. Было решено, что в этом году Кензи не будет играть в спектакле.

– Шутишь!

– Нет, – отвечает вместо Сейдж подошедшая к нам Кензи.

– Но ведь у тебя была главная роль.

Кензи пожимает плечами.

– Мы обе знаем, что я не заслуживаю ее. Я точно с ума сошла. Ты заняла мое место рядом с Пайпер, затем пришла в театральный кружок и… – Тяжело дыша, она умолкает. – Неважно. Мне не следовало рассылать ту фотографию. Я должна была поддержать и тебя, и Пайпер. Так, как ты поддержала ее сегодня. Ты – пример для подражания…

Я выставляю руки ладонями вперед.

– Не надо. То, что я выжила при пожаре, не делает меня примером для подражания.

– Я имела в виду то, как ты повела себя с Пайпер. Я поняла, что тоже должна поступить правильно.

Мне хочется сказать Кензи, что уже поздно, что ее поступок слишком незначительный. Но я молчу, потому что Кензи сейчас выглядит человечней – не то что несколько месяцев назад, когда она обнаружила меня за кулисами. В конце концов, кто я такая, чтобы не дать ей второй шанс.

– Все это в прошлом. Ты ведь сейчас стоишь здесь.

Кензи желает мне удачно выступить и удаляется. Вместе с ней, почти вприпрыжку, уходит и Сейдж.

Прежде чем отпустить меня на сцену, Кора делает чуть ли не двадцать снимков подряд, так что у меня даже щеки начинают болеть от улыбки. Она тянется, чтобы поправить мой парик, но на полпути передумывает.

– Все идеально, – говорит Кора и крепко, почти до боли, обнимает меня.

Подошедший Тони хлопает меня по плечу и кивает Коре и Гленну. Вид у него такой, будто у него от предпремьерного волнения вот-вот случится инфаркт.

– Ава, конечно, ваша дочь, но сегодня она моя Глинда, и мне нужно, чтобы она пошла за кулисы prontissimo[27].

– Нет-нет, они мне не… – пытаюсь я пояснить и умолкаю, не договорив. – Это мои родные.

Перед уходом я напоминаю Коре о месте для Пайпер.

– Она придет, – уверяю я, и скорее себя, а не их.

За кулисами царит сущий хаос. Мимо меня пробегает полураздетый Железный Дровосек, вопя что-то о гриме. Злая Ведьма не может найти свою метлу, а Тотошка, роль которого исполняет самый настоящий пес, пописал на Страшилу и сбежал.

С бешено колотящимся сердцем я сквозь щелку в занавесе смотрю в переполненный зал. Погладив атлас платья, я провожу пальцами по бугристой коже лица и вцепляюсь в черную ткань занавеса.

Здесь меня и находит Асад.

– Земля – Аве! – Он машет рукой перед моим лицом. – Ты в порядке? Выглядишь так, словно вот-вот закричишь: «Спасите, тону!»

Его голос возвращает меня в реальность. Асад в черном с головы до пят – черная даже гарнитура. Ну прямо агент ЦРУ. В руках у него коробка с большим розовым бантом.

– Я безумно волнуюсь, – признаюсь я.

– Ну, не знаю, поможет тебе это или нет, но здесь сейчас некий татуировщик с кошмарным пучком на голове.

– Он пришел? – высунувшись из-за кулис, я ищу взглядом Габриэля.

Увидев меня, Кора вскидывает фотоаппарат и показывает на свою улыбку, напоминая мне тоже улыбаться. Место Пайпер рядом с ней до сих пор пустует. Габриэль машет мне с последнего ряда.

– Ну и ну, Ава Ли, маленькая шалунья, полная сюрпризов! Ты все-таки пригласила его!

– Почему бы и нет? – с нарочитым равнодушием говорю я, стараясь не обращать внимания на хитрую улыбку Асада. – Он был очень мил. И любит театр.

– Да-да, конечно, – протяжно произносит Асад.

Мои щеки горят от смущения, а нервы взвинчены до предела. Я бросаю еще один взгляд на полный зал. Неужели я действительно выйду на сцену?

– Скажи, я рехнулась, да? Выйти на сцену в роли прекрасной волшебницы?

Асад вытаскивает из уха наушник, и я слышу чей-то голос еле слышно бормочущий о перегоревшей лампочке за кулисами.

– Жизнь не похожа на мюзикл, Ава, но это твоя жизнь. Если не захочешь, никто тебя не заставит играть роль. – Он смотрит на меня в упор. – Так какую роль ты хочешь сыграть в своей жизни?

В зале Кора болтает с Гленном и проверяет камеру.

– Я не отступлю сейчас. Кора так ждет этого. И Тони столько работал…

– Забудь о них. – Асад резко задергивает занавес. – Чего хочешь ты?

Задумавшись, я смотрю в его глаза и вижу в черных зрачках себя – не шрамы, а просто себя. Чего же я хочу? И хотя в глубине души мне хочется сбежать отсюда, у меня есть точный ответ на этот вопрос.

– Я хочу петь.

– Так о чем тогда весь разговор? – Асад снова вставляет в ухо гарнитуру и, словно только сейчас вспомнив об этом, вручает мне коробку. – Чуть не забыл. От Пайпер.

Я тяну за розовую ленту, снимаю крышку. В коробке лежит каштановый парик, а под ним записка: «Этот тебе больше подходит. Ни пуха ни пера!»

– Она была здесь? Она вернется?

Асад пожимает плечами.

– Она оставила ее еще днем – перед тем, как пойти к мозгоправу. Если что, это она так ее назвала, не я. – Он указывает пальцем на себя, потом тыкает им в меня. – Помни, есть лишь ты на сцене и я в осветительской, колдующий над светом. Об остальных забудь.

Перед зеркалом за сценой я меняю розовый парик на каштановый. У меня был почти такой же цвет волос. На концах пряди слегка завиваются, прямо над моим шрамом-звездой. В зеркале отражается девушка с носом-картошкой, без уха и вся в шрамах, но ее синие глаза кажутся удивительно знакомыми.

Свет в зале тускнеет, и я снова смотрю в щелку между кулисами, чтобы запомнить, где сидят Кора и Гленн. Последнее, что я вижу, перед тем как свет окончательно гаснет, – пустое кресло рядом с ними.

* * *

Не успеваю я опомниться, как Тони говорит, что скоро мой выход. Через щель в кулисах мне виден только первый ряд зрителей, на месте остальных лишь силуэты голов. Я не вижу Кору и Гленна в темноте, но представляю их точно так же, как раньше маму и папу. Их незримая поддержка помогает мне стоять перед зрителем.

– Глинда, вперед! – громким шепотом командует кто-то из команды.

Я выхожу на сцену, и Асад направляет на меня яркое пятно света.

Публика ахает.

И наступает тишина.

Все смотрят на меня, и свет безжалостно выставляет напоказ каждый мой ожог и каждый шрам.

Жутко чешется шея. Я издаю первый робкий звук, от страха голос звучит придушенно. Я смотрю вправо, пытаясь отыскать взглядом Кору и Гленна. И Пайпер.

Шепотки из темноты зала становятся громче. Я закрываю глаза, отрезая себя от людей и взглядов. Я пытаюсь представить родителей и Сару, поддерживающих меня из темноты. Но от страха снова открываю глаза.

Я всерьез подумываю сбежать со сцены, и вдруг свет гаснет.

Становится темно.

Сквозь воцарившийся мрак я вижу только Асада в его освещенной кабинке, который показывает мне поднятый вверх большой палец.

Зритель перестает существовать.

Есть лишь я и он.

И вдруг справа темноту пронизывает тонкий луч света и чей-то голос кричит:

– Продолжай полет, Ава!

Пайпер!

Светит она, похоже, фонариком на телефоне. По обеим сторонам от нее возникают еще два огонька, и я представляю, как Гленн и Кора держат над головой руки с телефонами. Яркие звезды в темноте.

Кожу от волнения покалывает. Легкие наполняются воздухом.

Новая сила течет через мое тело, я ощущаю себя невероятно живой. И собой.

Я цепляюсь взглядом за эти звезды в темноте. Я – нечто большее, чем мое тело.

Большее, чем мои шрамы.

Один за другим в зале зажигаются звездочки, и Млечный Путь, созданный фонариками телефонов, тянется сквозь темноту к той части моей души, которую не затронул пожар.

Я делаю глубокий вдох.

Мой голос находит нужные слова.

И я пою в темноту, подсвеченную бесчисленными огоньками.

Благодарности

Эта книга не появилась бы на свет без тех, кто выжил при пожаре, – они рассказали мне свои истории, показали шрамы и тем самым помогли родиться этой истории.

Мариус Вудворт, ты первым вдохновил меня на создание этой книги – твоя отвага, и чувство юмора, и абсолютная вера в то, что ты нечто большее, чем твои шрамы. Спасибо тебе за то, что ты есть.

Элизабет Уотсон и Хоуп Вандертулен-Тэтчер за то, что вы помогли появиться на свет Аве, поделившись своей болью и успехами.

Эми Фарнсуорт и Стефани Нильсон за то, что читали и были примером силы для многих.

Меня по-прежнему переполняют эмоции при виде радости, силы и красоты тех, кто состоит в обществе выживших при пожаре. Всем выжившим, неважно, парите вы или еще боретесь с темнотой, – спасибо. Летайте.

Организациям и людям, которые ежедневно поддерживают тех, кто выжил при пожаре, и помогали мне собирать материал – особенно доктору Катерине Ау из «Детской церковной больницы», Кристен Куин из университета при «Ожоговом центре штата Юта», Кристен Блек-Бейн из «Восстановительного центра Шугар-Хаус», Линн Вудворд и остальным из «Феникса» – сообщества для выживших при пожаре.

Я безмерно благодарна своему великолепному агенту, Брианне Джонсон, за то, что она увидела красоту в истории про Аву. Ты лучший агент, терапевт и команда поддержки, какие только могут быть у писателя.

Элли Левик за то, что она удержала меня от излишней сентиментальности.

Сесилии де ла Кампа за то, что она представила мои слова миру.

Замечательной команде Delacorte Press за печать книги.

Венди Лоджиа за то, что твой острый редакторский глаз и вера в эту книгу решили исход дела.

Дженнифер Хейер за работу над идеальной обложкой для Авы.

Колин Феллингэм и ее команде за потрясающую редактуру.

Я рада жить в невероятно талантливой и щедрой писательской среде. Мой путь начался благодаря конференции молодежной литературы WIFYR и Кэрол Линч Уильямс, которая уделила мне время. Я не выжила бы без блестящих идей моих критиков Ким, Лори-Энн, Шерил, Мишель и Мэтта, непревзойденных мастеров слова, которые превратили мои черновики в нечто прекрасное.

Критикам из Knuckles – Джейми, Брекки, Джессике, Кристал и Тэффи – за ваши золотые замечания.

Всем моим друзьям-писателям, которые читали ранние черновики, особенно Шэннон, Дебби, Лизе и Ребекке.

Группе Atticus, позволившей распробовать короткие и прекрасные стихи.

Помимо того, эта книга не родилась бы без тех людей, которые верили в меня, пока я следовала за своей мечтой.

Андреа Кристенсен, спасибо за то, что позволила пожить в твоем подвале, где я и написала первые слова этой истории, и за то, что оставалась моим другом во всех перипетиях моей жизни.

Кэтрин Данн, ты навеки останешься моей подругой-писательницей, отрадой моей души или душой моей радости – все время забываю, как правильно.

Моим сестрам, Кэти и Дженни – вы мои лучшие подруги и союзницы.

Дону и Кэти Стюарт – я каждый день благодарю Бога за то, что вы появились в моей жизни.

Моим соседкам, которые время от времени сидели с моими детьми, пока я писала книгу, и в целом помогли остаться в здравом уме. Без вас я бы пропала.

Жаль, что я не могу подписать книгу моим дедушке и бабушке, Глендону и Бобетте, которые наверняка топают по облакам в ковбойских сапогах и по-прежнему переживают за меня.

Моим родителям, Вуди и Пейдж Джонсонам, за то, что растили меня в доме с книгами, историями и фантазиями. Вы всегда были среди зрителей – с фотоаппаратами наготове – поддерживая во мне веру в то, что я способна стать кем угодно.

Моим главным фанатам, Элли, Эвери и Кейден, за то, что терпели меня, когда я уходила в работу, или когда мы питались три недели одними бутербродами. Вы дали мне время на то, чтобы следовать за мечтой, и знайте, что вы тоже мечта. Вы так добры, отважны и красивы!

Моему мужу Кайлу – ты верил в меня и в эту книгу, когда она была всего лишь пачкой самоклеющихся листочков с текстом на офисной стене. Ты верил в меня, даже когда я сама в себя не верила, и любил со всеми моими изъянами. Без тебя этой книги бы не было.

И, наконец, я вечно буду благодарна Богу за то, что Он дал мне больше звезд в темноте, чем я заслуживаю или могу счесть.

Примечания

1

«Бриолин» (англ. Grease) – один из самых успешных бродвейских мюзиклов. В центре сюжета любовная история между бриолинщиком Дэнни Зуко и отличницей Сэнди Дамбровски в выпускном классе чикагской школы.

2

Лахор – второй по величине город Пакистана.

3

«Девушка в огне» (англ.)

4

«Не мы раздули пожар» (англ.)

5

«Поджечь дождь» (англ.)

6

«Большие шары огня» (англ.)

7

«Феникс в огне» (англ.)

8

«Энни» (англ. Annie) – бродвейский мюзикл о десятилетней девочке Энни, основан на комиксе Гарольда Грея «Маленькая сиротка Энни».

9

Лин-Мануэль Миранда (род. 1980 г.) – американский композитор, певец, актер, драматург. Создатель нескольких успешных бродвейских мюзиклов и обладатель множества театральных и музыкальных наград, включая «Грэмми» и Пулитцеровскую премию за драму.

10

«Волшебника страны Оз» (англ. The Wizard Of Oz) – американский музыкальный фильм-сказка 1939 года, самая известная и коммерчески успешная экранизация романа 1900 года «Удивительный волшебник из страны Оз». Фильм был номинирован на шесть премий «Оскар», в двух из которых оказался победителем – за лучшую музыку (Герберт Стотхарт) и за лучшую оригинальную песню (Over the Rainbow).

11

«Злая» (англ. Wicked) – мюзикл, события которого происходят параллельно с сюжетом романа «Удивительный волшебник из страны Оз» Лаймена Баума.

12

Имена персонажей мюзикла «Кошки».

13

Эндрю Ллойд Уэббер (род. 22 марта 1948 г.) – английский композитор, автор множества мюзиклов, в том числе, мюзикла «Кошки».

14

Да, капитан! (нем.)

15

«Над радугой» (англ. Over the Rainbow) – классическая песня-баллада на музыку Гарольда Арлена и слова Эдгара Харбурга. Написана специально для мюзикла 1939 года «Волшебник страны Оз».

16

«Продавцы новостей» (англ. Newsies) – оригинальный американский мюзикл 1992 года о забастовке юных распространителей прессы. Сюжет отдалённо основан на забастовке газетчиков по всем США в 1899 году.

17

Я не говорю по-английски (исп.)

18

Тим Бёртон (род. 25 августа 1958 г.) – американский кинорежиссер, продюсер, мультипликатор, клипмейкер и писатель. Он наиболее известен своими фильмами с макабрическими и готическими элементами и черным юмором.

19

«Чикаго» (англ. Chicago) – бродвейский мюзикл, написан по мотивам одноименной театральной пьесы, в основу которой легли два громких убийства в Чикаго в 1924 году.

20

«Призрак Оперы» (англ. The Phantom of the Opera) – мюзикл Эндрю Ллойда Уэббера, основанный на одноименном романе французского писателя Гастона Леру.

21

«Гамильтон» (англ. Hamilton) – американский мюзикл о жизни государственного деятеля Александра Гамильтона на либретто, музыку и слова Лина-Мануэля Миранды.

22

«Лак для волос» (англ. Hairspray) – американский мюзикл, написанный композитором Марком Шейманом, основанный на фильме «Лак для волос» Джона Уотерса.

23

«Дорогой Эван Хэнсен» (англ. Dear Evan Hansen) – американский мюзикл. Главный герой – старшеклассник Эван Хэнсен, который страдает социофобией.

24

«Король Лев» (англ. The Lion King) – мюзикл 1997 года, основанный на одноименном мультфильме компании Disney с использованием музыки Элтона Джона и словами Тима Райса.

25

«Парни из Джерси» (англ. Jersey Boys) – бродвейский мюзикл-биография группы The Four Seasons. Рассказывает об их развитии, пережитых личных столкновениях и трудных временах, и окончательном триумфе группы друзей, чья музыка стала символом целого поколения.

26

«Притяжению вопреки» (англ.)

27

Как можно скорее (ит.)

Content

Эрин Стюарт
Шрамы как крылья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Благодарности

Примечания