Гильермо дель Торо, Чак Хоган

Архивы Блэквуда. Книга 1. Незримые

Guillermo del Toro

Chuck Hogan

The Hollow Ones

© 2020 by Guillermo del Toro and Chuck Hogan

© А. А. Петрушина, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

* * *

Ч. Х.: Посвящается Ричарду Эбейту

Г. д. Т.: Посвящается Элджернону Блэквуду, лорду Дансени и Артуру Мэкену

Внимательный читатель наверняка заметит, что имя главного героя содержит отсылку к Элджернону Блэквуду, одному из наших любимых авторов и родоначальнику жанра мистического детектива. Хотя кое-какие ритуалы мы слегка приукрасили для пущего драматизма, прочие ошибки, если таковые имеются, допущены ненамеренно. Однако хотелось бы подчеркнуть: ограбление могил в Нью-Джерси для оккультных целей отнюдь не вымысел и не пережиток прошлого. Это действительно происходит. Сейчас.

Предисловие: Ящик

В финансовом квартале Манхэттена, между домами тринадцать и пятнадцать по Стоун-стрит, есть закуток, зарегистрированный по адресу: 13^1/2 Стоун-стрит.

Шириной фута четыре и выложенный из колониального камня, закуток втиснут между зданиями и обрывается в тридцати футах над землей. Единственная его обозримая функция – служить опорой для неприметного почтового ящика времен Эдуардов.

На ящике нет ни гравировок, ни отличительных признаков – лишь огромная прорезь для конвертов. На чугунных стенках не видно ни дверцы, ни замочной скважины, чтобы доставать почту.

Позади ящика – глухая стена из камня и цементного раствора.

Право собственности на этот загадочный элемент благоустройства датируется эпохой голландских колонистов, а с 1822 года все налоги и издержки на его содержание аккуратно оплачиваются фирмой «Ласк и Джарндис». До тех пор ящик существовал только на бумаге, но в строгом соответствии с буквой закона.

Первое официальное упоминание ящика встречается в памфлете, опубликованном в эпоху, когда Нью-Йорк еще звался Новым Амстердамом: «Полная летопись злоключений Яна Катадрёффе и его чудесного вознесения в Царство Божие». В четырехстраничном памфлете, выпущенном издательством «Лонг и Блэквуд» (ин-фолио, 1763 год), богатый торговец пряностями, опасаясь за судьбу своих кораблей и груза, заключает сделку с дьяволом.

Корабли благополучно прибывают в порт, однако после злой дух срывается с цепи и начинает каждую ночь терзать торговца – кусает его, царапает в кровь спину, скачет на бедняге, словно наездник. Истерзанный плотью и душой грешник отчаянно кричит и совершает бесчеловечные деяния.

В разгар драмы скромный прихожанин говорит ученому священнику, мол, спасти заблудшую душу можно.

«…Ответ на мольбы найдешь ты в ящике железном на Хай-стрит. Письмо на имя Блэквуда опустишь в щель. И в двухнедельный срок повержен будет зверь…»

Однако святой отец пренебрегает советом, возлагая все надежды на Господа и церковные обряды. Катадрёффе оплачивает бесчисленные мессы и перед смертью успевает искупить грехи.

На кладбище церкви Святой Троицы, со стороны Ректор-стрит, есть неприметное надгробие. Эпитафия на могильном камне гласит:

Здесь покоится прах Яна Катадрёффе,

усопшего торговца пряностями и древесиной,

почившего 16 октября 1709 года

в возрасте сорока двух лет.

Остановись, узри, о путник!

Я прежде был таким, как ты.

Во мне увидь свой срок грядущий

И двери смерти отвори…

За столетия своего существования 13^1/2 Стоун-стрит неоднократно становилась предметом судебных тяжб – административных, корпоративных и прочих. Но всякий раз участок удавалось отстоять, пусть и дорогой ценой. Почтовый ящик остается незыблемым – извечная загадка у всех на виду. Редкий прохожий удостаивает его взглядом.

Десять лет назад крупная страховая компания, расположенная через дорогу, установила на фасаде три камеры наблюдения. Внимательный дежурный подтвердит – примерно раз в три недели в ящик опускают письма. Но вот какая странность – почту никогда не забирают, а корреспонденция не вываливается наружу.

За свое многовековое существование ящик так и не приоткрыл завесу тайны, доподлинно известно одно: каждое опущенное в ящик письмо – это крик отчаяния, исступленная мольба о помощи, и на каждом конверте стоит одно и то же имя:

Хьюго Блэквуд, эсквайр.

2019 год. Ньюарк, штат Нью-Джерси

Одесса отложила меню и оглядела «Поварешку» в поисках перечня фирменных блюд. Искомая табличка обнаружилась у кассы. Красные печатные буквы на белом фоне воскресили давно забытые воспоминания об учебе в Академии ФБР в Куантико, штат Виргиния.

Преподаватель поведенческой психологии красным скрипучим маркером выводил на доске определения типов убийств.

По словам педагога, различались они не степенью жестокости, способом и манерой, а периодами затишья.

Отличительная черта серийных убийц – их цикл. Между убийствами могут пройти недели, месяцы и даже годы.

Массовый убийца действует в единых территориальных и временны́х рамках, число жертв не менее четырех, интервалы между преступлениями минимальные, а иногда сводятся к нулю.

Неистовый убийца действует на разных территориях в короткий промежуток времени, период затишья может составлять от часа до нескольких дней или недель. Сюда же относится цепной убийца – одиночка, убивающий массово за один присест.

Две последние категории во многом пересекались. Один из таких спорных случаев, официально признанный первым цепным убийством в США, произошел в семидесяти пяти милях к югу от кафе, где сидела Одесса.

Шестого сентября 1949 года Говард Унру, двадцативосьмилетний ветеран Второй мировой, вышел из дома матери в Камдене, штат Нью-Джерси, одетый в парадный костюм и полосатый галстук. За завтраком Говард крупно поскандалил с матерью. В панике женщина убежала к соседям и сбивчиво поделилась с ними предчувствием беды.

Унру отправился на прогулку, вооруженный немецким «люгером» с магазином на тридцать девятимиллиметровых патронов. За двенадцать минут он убил тринадцать человек, еще троих ранил. Жертвами стали посетители аптеки, парикмахерской и ателье. Хотя впоследствии убийство признали преднамеренным – у Говарда обнаружили дневник с перечнем врагов, – от пуль пострадали не только намеченные цели, но и бедолаги, подвернувшиеся убийце под руку в тот злополучный вторник. По словам свидетелей кровавой расправы, Унру как будто находился в трансе и стрелял куда придется.

Для человека, далекого от правоохранительных структур, классификация преступлений не играет роли. Главное, что на протяжении шестидесяти с лишним лет леденящая «прогулка смерти» Унру оставалась самым жестоким цепным убийством в Нью-Джерси.

Свой статус она сохраняла вплоть до вечера, когда Уолт Леппо заказал мясной рулет.

– Рулет с пылу с жару? – поинтересовался вернувшийся из уборной Уолт у молоденькой официантки.

– Разумеется.

– Тогда сделайте одолжение, посмотрите, не завалялась ли у вас пара кусочков с бизнес-ланча. Желательно пролежавшие под инфракрасной лампой часа три. В общем, чем суше, тем лучше, с горелой корочкой.

Официантка замерла, гадая, не издеваются ли над ней. Девушка явно подрабатывала в свободное от учебы на юрфаке время. Одесса хорошо помнила, как на третьем курсе Бостонского юридического университета подвизалась официанткой. Сколько неприятных моментов ей пришлось пережить, выслушивая от клиентов мужского пола завуалированно похабные, граничившие с фетишизмом заказы? Похоже, существовала определенная категория мужчин – преимущественно холостых, – мечтавших видеть в меню женщин, а не стандартные блюда.

Перехватив умоляющий взгляд официантки, Одесса, сидевшая напротив Леппо, попыталась изобразить на лице ободрительную улыбку.

– Уточню у повара, – пробормотала девушка.

– Спасибо. – Уолт протянул ей меню. – Кстати, я предпочитаю горбушки.

Девушка засеменила на кухню.

– Раньше горбушки назывались пятками, – сообщил Уолт Одессе.

Та глубокомысленно кивнула и промурлыкала:

– Классический серийный убийца.

Уолт пожал плечами:

– Только потому, что я люблю мясной рулет по маминому рецепту?

– Силы небесные! Да тут бонусом оральная фиксация.

– К твоему сведению, Десса, сексуальный подтекст можно найти везде. Даже в мясном рулете.

– Спорим, ты и тосты пережариваешь.

– До углей. Но разве вас не инструктировали, что новичкам не разрешено составлять профиль агентов-ветеранов?

Оба как по команде обернулись, когда по панорамному окну «Поварешки» застучали первые капли дождя.

– Не было печали, – проворчал Леппо.

Одесса открыла на телефоне приложение погоды. Подобно ядовитому облаку, на Ньюарк надвигалось скопление осадков в изумрудных и мятных тонах. Одесса развернула телефон так, чтобы Леппо мог видеть экран. Ее зонтик вместе с двенадцатикалиберным «Ремингтоном-870» преспокойно лежал в багажнике машины, припаркованной за полквартала.

– В Джерси льет, как на собаку из шланга, – изрек Леппо, раскладывая салфетку. – Сплошная сырость и никакого проку.

Одесса с улыбкой проглотила очередной «леппоизм» и посмотрела в мокрое стекло. Редкие прохожие ускорили шаг, торопясь убраться восвояси.

События набирали скорость.

Как позже выяснилось, пока Леппо терзал официантку своими кулинарными пристрастиями, в десятке миль к северу от Ньюарка Эван Аронсон завис на удержании вызова и наслаждался рок-музыкой семидесятых. Страховая компания не спешила брать трубку, а Эвану не терпелось узнать, в какую сумму ему выльется недавний визит в травмпункт. Двумя неделями ранее на встрече выпускников Рутгерского университета ребята из братства затеяли коронные прыжки через биотуалет, и Аронсон порвал левый бицепс, пытаясь поймать соседа по общежитию Брэда «Бумера» Бордонски, хотя тот за десять лет набрал фунтов тридцать веса.

Под аккомпанемент бессмертного хита Стикса Эван оторвал взгляд от своего стола в представительстве «Чартерных авиалиний» аэропорта Тетерборо и увидел, как из частного ангара выкатилось последнее слово техники – поршневой двухдвигательный «Бичкрафт барон G58». Из кабины самолета ценой в миллионы долларов выбрался пилот – высокий, лет пятидесяти, в серых спортивных штанах, свитере с длинным рукавом и сандалиях. Сопровождаемый ревом турбин, мужчина вновь двинулся в ангар, успев перемолвиться парой слов с механиком. Очевидно удовлетворенный беседой, механик отправился восвояси, пилот же вернулся на взлетную полосу с огромным разводным ключом. Эван озадаченно нахмурился – капитаны, а тем более владельцы самолетов всегда доверяли ремонт профессионалам, особенно при работающих двигателях мощностью в триста лошадиных сил и стремительно вращающихся пропеллерах. Эван привстал с кресла – левая рука на перевязи, правая сжимает трубку телефона, соединенного (как того требовали радиочастотные инструкции) шнуром с базой на столешнице.

Сквозь завывание турбин раздался отчетливый хлопок – и скрежет.

Звук повторился. Эван вытянул шею, силясь разглядеть пилота, орудовавшего под фюзеляжем. Появившись в зоне видимости, летчик двинулся к крылу и ударом ключа снес сигнальную лампу – красный пластиковый корпус разлетелся вдребезги, осколки посыпались на взлетную полосу, лампочка погасла.

Эван громко икнул: какое кощунство уродовать самолет ценой в миллионы долларов! Телефонный шнур натянулся до предела, лирическая мелодия «Леди» являла дикий контраст с беспрецедентным актом вандализма за окном.

Владельцы баснословно дорогих частных лайнеров берегли свои детища как зеницу ока, холили и лелеяли их, словно гоночные автомобили. Лупить по ним гаечным ключом – все равно что выковыривать племенному скакуну глаза отверткой.

А вдруг доходяга в свитере вовсе не владелец, а злоумышленник, задумавший нанести самолету многотысячный урон? Или вообще угонщик?

– Мистер Аронсон, я ознакомился с вашими документами, – раздался голос страхового консультанта, но Эван уже уронил трубку на пол; лишившись натяжения, шнур запрыгнул обратно на столешницу.

Эван опрометью выскочил из офиса под острые струи дождя и стал лихорадочно озираться по сторонам в поисках подкрепления.

«Пилот» разгромил последнюю лампочку, и самолет погрузился во мрак. Лишь крохотный огонек сигнализации озарял окрестности.

– Эй! – завопил Эван, размахивая здоровой рукой. – Эй! – надрывался он в надежде привлечь внимание вандала и кого-нибудь из сотрудников с двумя функционирующими руками.

Механик из ангара бросился к нарушителю и через мгновение забился в предсмертных судорогах, сраженный тремя ударами ключа в правый висок.

Пилот опустился на корточки и принялся методично расплющивать пробитый череп – ни дать ни взять питекантроп, приканчивающий добычу.

Эван в ужасе застыл. Мозг отказывался воспринимать чудовищность увиденного.

Ключ со звоном полетел в сторону. Пилот подошел практически вплотную к вращающемуся левому пропеллеру, обогнул его и взобрался в стеклянную кабину.

Самолет дернулся и покатился вперед.

После разгрома единственным источником света служила бортовая электроника. В зеленовато-голубом мерцании жидкокристаллического монитора «Garmin G1000» пилот смахивал на инопланетянина.

Эвана поразил его мертвый, невидящий взгляд. Словно сомнамбула, пилот потянулся за чем-то вне поля зрения наблюдателя. Внезапно правое боковое стекло озарилось яркими вспышками и разлетелось вдребезги. Пули, выпущенные из АК-47, острыми гвоздями впились в тело Эвана. Колени у него подкосились, он повалился навзничь, стукнувшись головой об асфальт.

Когда погруженный во тьму «бичкрафт» свернул на рулежную дорожку, Эван отошел в мир иной.

Одесса заказала мясной салат – без лука, чтобы не чувствовать весь вечер мерзкий привкус. И обязательно кофе – коронный напиток агентов ФБР, особенно в середине смены.

– Ты в курсе, что в ресторанах основное количество человеческих экскрементов сосредоточено на меню? – спросил Леппо, едва официантка удалилась.

Одесса достала из сумочки антисептик и водрузила на стол с гримасой шахматиста перед решающим поединком.

Леппо ей явно симпатизировал. Будучи отцом взрослой дочери, он все прекрасно проектировал и понимал, а потому охотно взял новенькую под крыло. В ФБР напарников не назначали. Леппо стремился посвятить ее в тонкости работы, объяснить правила игры, а Одесса горела желанием учиться.

– Мой отец тридцать лет торговал кухонными принадлежностями в пяти округах, пока не отказал мотор, – доверительно сообщил Леппо. – Он не уставал повторять: хороший ресторан начинается с уборной. Лучшего совета для новичка, оттрубившего всего три года, не придумать. Если в уборной чисто, опрятно, трубы не текут, тогда и еда будет на уровне. Знаешь почему?

Одесса догадывалась, но не стала мешать напарнику разглагольствовать.

– Все просто. Туалеты драят низкооплачиваемые эмигранты из Чили и Сальвадора, они же убирают и кухню. Вся индустрия питания – да и цивилизация в целом – зиждется на этих пчелках.

– Надо сказать, они неплохо справляются, – заметила Одесса.

– Герои. – Леппо отсалютовал кофейной чашкой. – Еще бы уделяли внимание меню, им бы вообще не было цены.

Одесса с улыбкой отправила в рот порцию салата и, ощутив привкус лука, досадливо поморщилась.

Первый экстренный звонок поступил из аэропорта Тетерборо, откуда без разрешения вылетел частный борт. Самолет взмыл на восток, в сторону Муначи, и по шоссе 95 устремился к реке Гудзон. Числящийся в угоне лайнер двигался хаотичным курсом, он то набирал, то терял высоту, периодически исчезая с радара.

Портовое управление Нью-Йорка и Нью-Джерси объявило тревогу. По распоряжению Федерального агентства воздушного транспорта аэропорт Тетерборо закрыли, отменили все вылеты, а входящие рейсы перенаправили в Линденский муниципальный аэропорт – маленький аэродром на юге Нью-Джерси, предназначенный преимущественно для экскурсионных туров и вертолетов.

Первым гражданским лицом, обратившимся в службу спасения, стал штурман баржи на Гудзоне. По его словам, менее чем в миле к югу от моста Вашингтона баржу едва не протаранил самолет без сигнальных огней, издававший «странные хлопки». Как будто пилот швырял в судно петарды, и перепуганный штурман опасался, не началось ли вдруг «второе одиннадцатое сентября».

Следующий звонок раздался от администратора бутика, возвращавшегося домой в Форт-Ли через мост Вашингтона. Администратор сообщил об «огромном дроне», который направлялся в Верхний Западный Манхэттен.

Шквал звонков от обитателей Манхэттена не заставил себя ждать. Люди видели самолет, паривший в опасной близости от их домов и офисов. Посетители Центрального парка слышали рев двигателей, удалявшийся по направлению к Пятой авеню, однако из-за отсутствия бортовых огней затруднялись описать источник звука. Судя по донесениям, «бичкрафт» пересек Нижний Манхэттен, развернулся над Гринвич-Виллидж и вернулся на Гудзон.

Паром до Статен-Айленда успел поравняться со статуей Свободы, когда на его корму спикировал объятый тьмой лайнер. Единственными проблесками света были автоматные очереди, выпущенные из правой части кабины пилота. По оранжевому корпусу моторного судна «Эндрю Барнеби» застучали пули, несколько снарядов попали в иллюминаторы. Двое пассажиров получили сквозные ранения. Еще семнадцать серьезно пострадали в возникшей на борту давке. Паром дал задний ход и поспешил обратно в Нижний Манхэттен.

Позднее три пулевых отверстия были обнаружены в короне и факеле статуи Свободы, однако информации о человеческих жертвах не поступало.

«Бичкрафт» взял курс на запад, к аэродрому Нью-Джерси. Пронзая пелену дождя, он миновал Элизабет и устремился к Ньюарку, крупнейшему городу Нью-Джерси.

Власти в срочном порядке закрыли международный аэропорт Ньюарка, отменив все рейсы.

Телефоны 911 раскалились добела: очевидцы наперебой рассказывали о втором самолете, замеченном на юге Нью-Джерси. Впрочем, как выяснилось, речь шла о том же лайнере.

«Бичкрафт» сбросил высоту и теперь парил в сотне футов над землей. На ярко освещенном перекрестке Нью-Джерси Тёрнпайк, зоркий пассажир автобуса, разглядел на фюзеляже номер и незамедлительно передал сведения в полицейский участок.

С военно-воздушной базы Отис на мысе Кейп-Код в Манхэттен вылетели два реактивных истребителя F-15.

В районе муниципалитета Ньюарка всю ночь не смолкали полицейские сирены, внедорожники носились по городу, курсируя от точки к точке, где отметился лайнер. Однако службы наземного реагирования не могли тягаться с последним словом воздушной техники. «Бичкрафт» видели то над четырехполосной Пуласки-Скайвэй, то в Уиквахике, то в заливе Ньюарк, то у стадиона «Мэтлайф» в Мидоулендсе.

– Как рулет? – поинтересовалась Одесса.

– Объедение, – пробормотал Леппо с набитым ртом.

Одесса только покачала головой и махнула официантке пустой кофейной чашкой. Без кофеина сегодня никуда. Они работали над делом Кэри Питерса, бывшего заместителя главы администрации при губернаторе Нью-Джерси, замешанного в громком коррупционном скандале. В попытке замять историю, а заодно увести расследование подальше от офиса губернатора Питерс три месяца назад подал в отставку. Официальная часть расследования завершилась, однако неутихающая шумиха больно ударила как по частной, так и по профессиональной жизни бывшего зама. (Сам виноват – прокутил в стриптиз-клубе тысячу семьсот долларов из предвыборного фонда начальства.) Стремление выгородить губернатора дорого обошлось Питерсу. За считаные дни они с супругой превратились в мишень для репортеров светской хроники и желтой прессы, которые смаковали пикантные детали их развода. По настоянию полиции власти Монклера, где обитали супруги, запретили парковаться поблизости от их дома, дабы уберечь чету от назойливых папарацци. Питерс испытывал сильнейший стресс, как иначе объяснить составленный на него протокол о езде в пьяном виде. Новостной сайт разместил на главной странице счетчик, отмерявший время до знаменательного часа, когда бывший зам сломается и ради спасения собственной шкуры выдаст губернатора с потрохами.

Для ФБР в целом и Леппо с Одессой в частности расследование перетекло в бумажную стадию. Благодаря документации, полученной на днях из администрации и предвыборного комитета губернатора, штаб-квартира Бюро в Клермонт-Тауэре работала круглосуточно. Четверо суток подряд Одесса и Леппо не поднимая головы изучали электронную почту, договоры найма и сметы. В цифровой век любое расследование сводится к криминалистическому компьютерному анализу, а также к расшифровке бесконечных цифровых отпечатков и следов, какие мы неизбежно оставляем во Всемирной паутине.

Вот почему ФБР предпочитает нанимать адвокатов.

Сомнительная забегаловка в захудалом районе одного из самых криминальных городов Америки чудилась Одессе блаженным оазисом посреди изнурительной возни с документами. Помня об этом, она могла бы слушать болтовню Леппо с набитым ртом хоть всю ночь.

Телефоны обоих агентов, лежавшие экраном вниз, вдруг завибрировали. Одновременно. Дурной знак.

Вопреки ожиданиям сообщения не касались работы. На мобильники пришло срочное оповещение от «Нью-Йорк таймс». Над Манхэттеном кружил угнанный из Тетерборо самолет и, по непроверенным данным, палил автоматными очередями по гражданским. К новости прилагалась хроника последних событий. Самолет пересек Гудзон, недавно его засекли над Ньюарком.

– Проклятье! – Леппо проглотил огромный кусок рулета и потянулся за салфеткой.

С кофе придется повременить. Лучше выдвинуться заранее, чем потом срываться по свистку. Наученная горьким опытом, Одесса поспешила в дамскую комнату, пока Леппо расплачивался кредиткой у кассы.

Коллегу Одесса догнала уже на улице – тот прикрывался от дождя бесплатным риелторским каталогом. Едва поток автомобилей иссяк, они перебежали дорогу, обогнули заполненную водой ливневку и зашагали на север, к неприметному «шевроле-импала» серебристого цвета.

За стуком капель и визгом шин по мокрому асфальту Одесса услышала рев двигателей, лишь когда тот зазвучал буквально над ухом. Окутанный мраком самолет, слегка накренившись, прорезал косые струи меньше чем в двух сотнях футов над мостовой.

Секунду спустя он растворился в сумрачном небе. Исчез как по волшебству.

– Господи Исусе, – пробормотал Леппо, врезавшись в остолбеневшую напарницу.

Удаляющийся гул мотора сменился воем сирен. Мимо на полном ходу промчался полицейский внедорожник. Одесса уселась за руль «импалы». Леппо уже созванивался со штаб-квартирой. Шесть верхних этажей Клермонт-Тауэра выходили на Ньюарк с прибрежной стороны грязной речушки Пассаик.

– Куда? – спросила Одесса, глядя, как скопление синих проблесковых маячков растворяется за поворотом.

– Точно не за ними. – Леппо кивнул налево. Значит, обратно в Клермонт.

Он включил громкую связь через блютус на приборной панели:

– Дейви, мы ужинали и засекли эту штуковину. Какие сводки?

– Говорят о террористической угрозе, – отрапортовал Дейви. – Отис уже направил истребители.

– Военные истребители! – Леппо едва не задохнулся от возмущения. – На кой черт они нужны? Таранить самолет над Хобокеном?

– Как вариант. Он мечется над Гудзоном, накреняется, пикирует и ведет обстрел.

– А о нем есть внятная информация?

Одесса прижалась к обочине, пропуская очередную патрульную машину, мчавшуюся в противоположном направлении.

– Самолет зарегистрирован на гендиректора «Заначки», крупной сети складов под аренду. Ну, ты в курсе, такие здоровенные оранжевые «коробки». Предположительно лайнер в угоне. На взлетной полосе Тетенборо обнаружено тело кого-то из персонала аэропорта. Погоди, Уолт…

Дейви прикрыл ладонью микрофон и подозвал другого агента.

Одесса и Леппо переглянулись.

– «Заначка», – повторила Одесса, ощутив болезненный укол в груди.

– Не к добру, – кивнул Леппо.

Гендиректор «Заначки» Айзек Меерсон числился главным спонсором Республиканской партии Нью-Джерси… и по совместительству близким другом губернатора, читай: Кэри Питерса.

– Уму непостижимо, – пробормотал Леппо.

– Ты о чем? – Дейви снова включился в разговор.

– Мы с Хардвик расследуем финансовые махинации Питерса, и «Заначка» увязла там по самые уши. Есть описание угонщика?

– Пилота? Нет. Сейчас проверю.

Одесса затормозила на светофоре. В мельтешении дворников красный огонек то вспыхивал, то гас.

– Как поступим?

– Понятия не имею, – вздохнул Леппо. – Скорее всего, к нам это не относится.

– У Питерса затяжная депрессия, чем не повод слететь с катушек, – заметила Одесса. – Читал вчера про его жену?

– Что она подала на развод? По-моему, вполне предсказуемо.

– Согласна, но тем не менее.

Одесса, успевшая хорошо изучить напарника, не сомневалась – все его мысли сейчас сосредоточены на Питерсе.

– А разве угон самолетов не противоречит его психологическому портрету?

– Он учился в летной школе, не забыл? Лицензию ему не выдали только из-за панических атак. Как раз укладывается в общую картину.

Леппо растерянно кивнул, не зная, что предпринять.

– Вот дерьмо! Дерьмо!

В салоне снова раздался голос Дейви:

– Насчет пилота сведений нет.

– Ладно, проехали, – буркнул Леппо. – Где его видели в последний раз?

– К северо-западу от Ньюарка. Над Глен-Риджем. Других данных пока не поступало. Короче, Уолт, я побежал.

– Удачи! – бросил Леппо и отсоединился.

– Движется к Монклеру, – резюмировала Одесса. – Как думаешь…

– Не собрался ли он разнести собственный дом? – закончил за нее Леппо.

– Дом вот-вот отойдет его супруге, – напомнила Одесса.

Судя по свирепому виду, Леппо принял решение.

– Врубай.

Одесса щелкнула тумблером под центральной панелью, активируя радиаторные огни «импалы». На капоте и бампере вспыхнули красные и голубые лампочки. Автомобиль рванул с места и устремился к Монклеру.

Воздушная угроза спровоцировала массовые аварии в квартале, хуже всего дело обстояло на Гарден-Стейт, где разом столкнулись семь автомобилей; в результате северный транспортный поток встал намертво.

Набрав высоту над Ист-Оранжем, самолет метнулся на запад и вновь исчез с радаров. Левое крыло лайнера царапнуло дерево в парке Нишуан, однако пилот сумел выровнять судно и полетел дальше. Очевидцы подозревали, что пилот ищет место для посадки или высматривает знакомые ориентиры.

Пять минут спустя самолет окончательно скрылся из виду. Первая информация об авиакатастрофе поступила из западной части Оранжа. Полиция и спасательные бригады из соседних городов поспешили к месту крушения в ожидании точных координат. Однако после продолжительных поисков и бесцельных переговоров сообщение признали ложным.

Двойной двигатель «бичкрафта» накрыл первую из девяти лунок на втором поле гольф-клуба Монклера: прямой путь, вниз по склону пар пять. Самолет дважды подпрыгнул на колесах, – левое крыло рассекло глубокую яму в фарватере, развернув самолет резко влево, где его колесо провалилось в песчаную ловушку, – и наконец остановился, носом вниз, на опушке леса.

Позднее свидетель из числа завсегдатаев гольф-клуба рассказал следующее: втянувшись в эмоциональный диалог с соседом по комнате, он свернул на парковку и, выбравшись из автомобиля, принялся расхаживать взад-вперед с телефоном, как вдруг из рощи возник мужчина. Незнакомец двигался быстрым шагом и, казалось, не замечал раны на лбу. На свидетеля он посмотрел совершенно «мертвыми» (цитата) глазами. Гольфист решил, что человек нуждается в помощи, окликнул его, забыв про соседа на том конце провода. Вместо ответа раненый вскарабкался в припаркованный джип «самаритянина», который не удосужился заглушить мотор. Владелец бросился в погоню, но джип на бешеной скорости умчался прочь с распахнутой водительской дверью. Словно спохватившись, угонщик захлопнул ее в самый последний момент.

Проблесковые маячки «импалы» прокладывали ей дорогу в плотном потоке машин, но из-за чудовищных пробок темп передвижения оставлял желать лучшего. Леппо ни на секунду не отрывался от навигатора и только успевал командовать «налево», «направо», пока Одесса колесила по объездным дорогам, ведущим к дому Питерса в Верхнем Монклере.

Напарники условились не обращаться раньше времени в местное полицейское управление.

– Пока у нас все на уровне догадок, – втолковывал Леппо. – Кроме того, у них сейчас и так дел невпроворот. Вдруг мы ошиблись, зачем зря дергать людей.

– Думаешь, это не террористы? – спросила Одесса.

– Скоро узнаем. Если террористы, истребители расправятся с ними в два счета. А если нет… тогда остается наш общий знакомый. Некто с тремя детьми, подпиской о невыезде и самыми тусклыми перспективами на будущее.

Мозг Одессы работал как заведенный. Совпадения, конечно, настораживают, но шансы, что угонщиком окажется Кэри Питерс, практически равны нулю.

Хотя… самолет принадлежит компании, замешанной в его коррупционной деятельности. Солидная ниточка.

– От развода у любого крыша поедет, – вздохнул Леппо. – Я не рассказывал, но с Дэбонэ у меня второй брак.

Вот уже двадцать лет Леппо состоял в браке с Дэб, или, как он ее называл, Дэбонэ, – миниатюрной женщиной с огненно-рыжими волосами а-ля горгона, водившей громоздкий «шевроле-тахо». С супругой напарника Одесса виделась дважды – первый раз, когда они с Леппо только начинали сотрудничать, и та встреча больше напоминала смотрины. Одесса всячески подчеркивала, что не претендует на Леппо и вообще опасаться ее бессмысленно. Дэбонэ отнеслась к ней тепло и приветливо, однако за внешним очарованием таилась несгибаемая воля, какой Одесса не могла не восхититься. Второй раз они встретились на пикнике, устроенном для агентов. Одесса познакомилась с детьми Леппо и представила Дэбонэ своего парня Линуса, с тех пор между ними установилось полное взаимопонимание.

– Мы тогда были молоды, – продолжил Леппо. – Наш союз не протянул и года, но оклемался я только два года спустя. Слава богу, мы не успели родить детей. За Питерса, конечно не поручусь, но на психа он не похож. Хотя если взять мой случай… У каждого свои тараканы, познать себя можно, лишь испытав сильную боль.

Одесса молча кивнула. Иногда рабочие моменты выливались в школу жизни.

– Кстати, где мы? – сменил тему Леппо.

«Импала» резко метнулась влево и въехала в элитный квартал.

– Почти на месте.

На улицах не было ни души, настоящий спальный район. Петляя среди ухоженных газонов и ярко освещенных домов, Одесса почувствовала умиротворение: тишь да гладь, ничего зловещего.

– Твою мать! – выругался Леппо.

Он первым заметил на обочине джип с распахнутой передней дверцей. Водитель в спешке забыл погасить фары и выключить двигатель.

Одесса припарковалась, блокируя внедорожнику путь к отступлению. Леппо диктовал в трубку адрес. Впрочем, подмога объявится не скоро. Надо срочно идти в дом.

Нащупав кобуру табельного пистолета, Одесса выскочила из машины и, описав широкую дугу, поравнялась с водительским креслом джипа. Освещенный салон пустовал. Под передним бампером валялся протараненный дорожный знак «Парковка запрещена».

Одесса сосредоточилась на доме – двухэтажном особняке в стиле тюдоровского Возрождения, с остроконечными крышами, нависавшими над первым этажом. Внутри горел свет. Парадная дверь заперта. Левая подъездная аллея, огороженная каменным заборчиком, вела к боковому входу, тонувшему во мраке.

Одесса обернулась позвать Леппо, как вдруг прогремел выстрел. За ним второй, слуховое окно верхней спальни озарила яркая вспышка.

– Леппо! – завопила Одесса, выхватив «глок».

– Заходим! – донесся приглушенный голос напарника.

В ушах у Одессы звенело, но не от выстрела – адреналин стремительно разливался по венам и громким стуком отдавался в висках. Тук-тук, тук-тук. Леппо уже мчался по подъездной аллее. Одесса ринулась за ним, дуло «глока» направлено от себя и вниз.

Москитная сетка была заперта, но внутренняя створка распахнута настежь. Леппо первым проник в дом. Тщетно Одесса пыталась уловить голоса, шаги, хоть что-то – шум в голове заглушал все прочие звуки.

– ФБР! ФБР! – надрывалась она, силясь перекричать какофонию.

– ФБР! Бросьте оружие! – вторил бегущий впереди Леппо.

Напрасно Одесса напрягала слух – ответной реакции на их вопли не последовало. Леппо ворвался в кухню. Одесса бросилась следом и притормозила у закрытого шкафа.

Прицелившись, она ногой распахнула дверцу и очутилась в кладовке. На полу, вытянув руки, распростерлась женщина с перерезанным горлом. Судя по изрезанным ладоням, жертва отчаянно защищалась.

– У нас труп! – известила Одесса, хотя по опыту знала: Леппо не повернется. Она кропотливо проделала все, чему учили в академии: обогнула лужу крови и наклонилась, чтобы пощупать пульс. Тело еще не успело остыть, однако искра жизни в нем погасла. От прикосновения большого пальца к впадине под подбородком края раны слегка разошлись; скопившийся внутри воздух или газ хлынул наружу, образуя на поверхности большой кровавый пузырь.

К горлу подкатила тошнота, Одесса попятилась. Дурнота сразу отступила, но не исчезла окончательно. Одесса обмякла, конечности словно налились свинцом. В покойной она узнала без пяти минут бывшую жену Питерса.

Осознание привело Одессу в чувство. В голове билась единственная мысль.

Трое детей.

Девушка моментально взяла себя в руки. Нельзя раскисать. Рассудок прояснился. Внезапно тишину прорезал крик. Кричали наверху.

Одесса опрометью бросилась из кладовки, пересекла кухню и очутилась у лестницы.

– ЛЕППО!

Она снова окликнула напарника в попытке определить его местоположение, а заодно предупредить о своем появлении. В Академии ФБР их нещадно муштровали на предмет дружественного огня.

Очередной вопль вывел ее из оцепенения. Перепрыгивая через две ступеньки, Одесса рванула вверх по лестнице.

– ЛЕППО!

Она оглядела коридор – пусто. За окном пульсировал синий огонек – местная полиция спешила на помощь. Вопреки обыкновению проблесковые маячки не успокаивали, напротив, в их прерывистом свете лестничная клетка второго этажа смахивала на гротескную комнату смеха.

Одесса завернула в первую же комнату, выдержанную в мягких персиковых и розовых тонах; на неприбранной кровати валялось смятое одеяло.

На полу, под окровавленной простыней, угадывались очертания маленького тела.

Это все сон, дурной сон.

Одесса приподняла край простыни, обнажив босую ступню, лодыжку и тоненькую щиколотку. Девушка разжала пальцы. Меньше всего на свете ей хотелось видеть истерзанное тело, в особенности лицо.

Запыхавшаяся, оглушенная звоном в ушах, Одесса вывалилась в коридор. Перед глазами все вздымалось и опускалось, точно корабль в шторм.

– ЛЕППО!

К первой спальне примыкала вторая. Плакат с хоккейной командой «Нью-Йорк рейнджерс» пересекала широкая багровая полоса. Едва уловимо пахло металлом…

Пустая постель, на полу ничего. Взгляд Одессы лихорадочно шарил по темной комнатке.

Полуоткрытый шкаф-купе. Не мешкая Одесса распахнула его настежь.

У задней стенки в нелепой позе тряпичной куклы скорчился мертвый мальчик. Застывшие немигающие глаза смотрели куда-то вдаль.

Сон, дурной сон.

Одесса обернулась, выставив «глок». За спиной никого, пусто.

События развивались слишком быстро.

Межкомнатная перегородка содрогнулась от удара, висевшая на ней картина упала и разбилась об пол. Из-за стены доносились крики, звуки борьбы, глухой стук.

Неужели драка?

Одесса пулей выскочила в мерцающий синий коридор. В следующую секунду из соседней комнаты буквально выкатились двое мужчин.

Одесса приняла атакующую стойку. В хаотичной пульсации проблесковых маячков девушка мгновенно узнала Леппо. Напарник самозабвенно дрался с убийцей. Последний повернулся в профиль, и перед Одессой предстал Кэри Питерс. На нем были спортивные брюки, на коленях и босых ступнях виднелись свежие пятна крови.

Нож. Длинное лезвие отливало синим. Это был кухонный разделочный нож с толстой рукоятью. Но вопреки всякой логике держал его Леппо.

Почему нож, а не пистолет? Где его «глок»?

– НА ПОЛ, ЖИВО! ИНАЧЕ БУДУ СТРЕЛЯТЬ! – закричала Одесса.

Стискивая побелевшими пальцами рукоятку, Леппо вцепился в противника со спины. Они отчаянно боролись. Левой ладонью Питерс запрокинул Леппо голову в попытке оттолкнуть агента от себя, правой удерживал руку с ножом. В разгар смертельной схватки опороченный чиновник исхитрился вывернуться и взглянул на Одессу с выражением, потрясшим ее до глубины души.

Вместо ярости и отстраненности, присущей убийцам, в его глазах читалась мольба о помощи. На лице, забрызганном кровью жены и детей, застыли отчаяние и испуг.

Питерс смотрел с недоумением и растерянностью, словно человек, очнувшийся после долгого изнурительного кошмара.

Драка возобновилась с новой силой, однако складывалось впечатление, будто Леппо не обороняется, а нападает. Только сейчас Одесса осознала, в чьих руках находится нож. Именно Леппо размахивал орудием убийства. Питерс, как выяснилось, был без оружия.

– УОЛТ!

Ему достаточно повалить Питерса на пол. У Леппо явное преимущество.

Одесса взяла агрессора на мушку. Все кончено.

– ПОСТОРОНИСЬ! ОН У МЕНЯ НА ПРИЦЕЛЕ!

Если выстрелить, пуля заденет Леппо. Однако напарник точно оглох.

Питерс снова ринулся в бой, но секунды, потраченные на Одессу, стоили ему победы. Леппо уже занес руку с ножом. Питерс выпустил подбородок противника и теперь пытался отобрать у него нож.

– Прошу, не надо! – крикнул он.

– ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! – прогремела Одесса.

Собравшись с силами, Питерс отшвырнул Леппо к стене, вытеснив того с линии огня. Экс-чиновник потянулся к Одессе:

– Пожалуйста…

Она дважды спустила курок.

Зажимая обеими ладонями рану, Питерс повалился навзничь и, выгнув спину, забился в судорогах. Одесса застыла в стрелковой позе, по-прежнему целясь ему в грудь. Питерс жадно ловил ртом воздух, хрипел, открытые раны вторили шипением. На мгновение его взгляд просветлел – словно человек очнулся и понял, что заблудился. Впрочем, длилось это недолго, зрачки уставились в одну точку, по левой щеке скатилась слеза.

Одесса убила человека и наблюдала, как он истекает кровью.

Она избегала смотреть на Леппо.

Питерс постепенно обмяк и затих. Только из груди вырывался протяжный свист – с таким звуком выходит воздух из лопнувшей покрышки. Глаза остекленели.

Все, конец.

Еще на первом выстреле Одесса затаила дыхание и только сейчас рискнула перевести дух.

– Я убила его, – пробормотала она не столько для Леппо, сколько для себя самой. – Я убила человека.

И вдруг одновременно Одесса уловила слабый запах гари – обычно так пахнет паяльная паста – и за оглушительным воем сирен различила тонкий детский голосок, доносившийся из спальни:

– Пожалуйста, помогите! Кто-нибудь!

Третий ребенок Питерса. Девочка – жива и невредима.

Одесса замерла над трупом Питерса, не в силах отвести от него взгляд. Боковым зрением она заметила, как Леппо двинулся к последней спальне в конце коридора. Наверное, спешил утешить единственного уцелевшего члена загубленной семьи.

Напряжение потихоньку спадало. Одесса оторвалась от созерцания тела Питерса и подняла голову. Леппо уже поравнялся со спальней и, чуть помедлив, переступил порог, зачем-то прихватив с собой нож.

Одесса нахмурилась. Коллега грубо нарушал протокол. Орудие убийства – очень важная улика, и обращаться с ней нужно соответственно.

– Леппо! – позвала Одесса в звенящей тишине коридора, где распростерся босоногий убийца, сраженный ее пулей. При виде голых, почерневших от грязи ступней на душе сделалось особенно тоскливо и мерзко.

Питерса больше нет. На секунду Одесса осталась совсем одна в синих сполохах маячков, наедине с убитым ею человеком.

К горлу вновь подкатила тошнота. Неприятное чувство не шло ни в какое сравнение с тем, что испытала Одесса, наткнувшись на изувеченный труп миссис Питерс. Агенты ФБР при исполнении редко стреляли из табельного оружия. В конторе обязательно затеют расследование. Слава богу, у нее есть свидетель в лице Леппо.

Одесса обогнула бездыханное тело, притягивавшее ее взор как магнитом. Окровавленные ладони прикрывали раны, невидящие глаза смотрели сквозь потолок в пустоту.

Опустив пистолет, чтобы не напугать единственного выжившего ребенка, Одесса осторожно приблизилась к спальне и переступила порог.

Над девятилетней девочкой в уютной пижаме цвета топленого молока с изображением вылупившихся цыплят навис Уолт Леппо. Свободной рукой он вцепился в светлые волосы малышки. Разинув рот в безмолвном крике, девочка извивалась всем телом, пытаясь высвободиться, однако Леппо держал ее мертвой хваткой.

Другой рукой он стискивал разделочный нож – стискивал не как ценную улику, а как орудие убийства, острием вниз.

Одесса постаралась осмыслить происходящее.

Может быть, Леппо держит девочку, чтобы она не убежала. Он всего лишь пытается помешать ей увидеть труп отца в коридоре, тела ее брата, сестры и матери.

Наспех возведенная логическая конструкция рассыпалась, едва Одесса увидела зловещую ухмылку напарника, его отсутствующий взгляд. Казалось, он нарочно демонстрирует девочке нож – лезвие с багровыми потеками.

– Леппо?

Творившееся в спальне не укладывалось в голове. Напарник словно оглох и совершенно не замечал Одессу. Он поднял нож, любуясь смертоносной сталью. Девчушка исступленно дергалась в надежде ослабить мертвую хватку.

– Спокойно, Уолт. Уолт! Положи нож! – велела Одесса, не веря собственным глазам.

Она машинально прицелилась. Взяла напарника на мушку, хотя это противоречило всякому здравому смыслу.

Оторвавшись от созерцания лезвия, Леппо запрокинул ребенку голову, обнажив хрупкую тоненькую шейку. Происходило нечто страшное.

Внезапно Одесса поняла, что будет дальше.

– ЛЕППО!

Без лишних слов Уолт Леппо ударил девочку ножом. Сталь рассекла плоть, кости и хрящ и застряла в ключице. С тошнотворным хрустом Леппо выдернул острие вместе с плечевым суставом.

Девочка истошно завопила.

Одесса рефлекторно выстрелила. Дважды.

Ударной волной Леппо отбросило назад. Он врезался в прикроватную тумбочку, по-прежнему сжимая в кулаке копну светлых волос.

Рыдая и обливаясь кровью, девочка рухнула прямо на него. Только теперь ей удалось высвободиться. К ладони Леппо прилипли три густые пряди, выдранные с корнем.

Девочка на четвереньках уползла в дальний угол комнаты.

Падая, Леппо опрокинул с тумбочки увлажнитель. Прозрачная емкость разбилась, вода хлынула на ковер. Леппо завалился на кровать и начал сползать на пол, голова и плечи вывернуты под неестественным углом.

Одесса замерла, не в силах сдвинуться с места.

– Леппо! – позвала она, будто бы не стреляла и не смотрела на напарника поверх дымящегося дула.

Снизу донеслись громкие голоса. Полиция подоспела, как всегда, под занавес.

Смерть стерла кошмарную ухмылку с лица Леппо, взгляд рассредоточился. Потрясенная Одесса наблюдала жуткую метаморфозу и вдруг увидела…

От изломанного тела отделилась зыбкая, колеблющаяся, точно мираж, дымка. Скоплением болотного газа дымка зависла в комнате. Бесцветная, но вместе с тем осязаемая, от нее тянуло уже знакомой гарью, не похожей на запах пороха из дула…

Леппо обмяк, как будто нечто, некая сущность покинула его за мгновение до смерти.

Вломившись в спальню, полиция Монклера застала следующую картину: на полу сидела молодая женщина, в ее объятиях рыдала девятилетняя девочка с проникающим ножевым ранением в плечо. Между кроватью и тумбочкой скорчился мертвый мужчина средних лет с двумя пулевыми отверстиями в груди. Девушка отняла руку от бьющегося в истерике ребенка и предъявила вооруженным полицейским жетон ФБР.

– Агент убит… – задыхаясь, твердила она. – Агент убит…

1962 год. Дельта Миссисипи

Рейс из Ноксвилля в Джексон, штат Миссисипи, объявили еще до рассвета. Во время короткого перелета старший специальный агент ввел его в курс дела. Само по себе дело изобиловало массой любопытных деталей, однако тот факт, что Бюро арендовало частный борт исключительно ради него – Эрла Соломона, двадцативосьмилетнего новичка, окончившего академию всего четыре месяца назад, – свидетельствовал о чем-то экстраординарном.

У трапа его ждал седан. Дальше предстояла долгая поездка на север, по трассе 49 в Дельту. После формального приветствия водитель – белый агент лет сорока с легким акцентом, выдававшим в нем деревенщину, – не проронил ни слова. Всю дорогу он молча курил и стряхивал пепел в открытое окно, игнорируя грязную пепельницу на приборной панели. Соломон сразу просек ситуацию. Равно как и причину своего назначения сюда, в эту пороховую бочку, взрывоопасную смесь гражданской активности и насилия. Причина эта не имела ничего общего ни с его профессиональными навыками, ни с опытом, сводившимся к нулю. По Дельте прокатилась волна линчеваний, а местные правоохранители вставляли ФБР палки в колеса.

И Бюро решило направить к месту событий черного агента.

Соломон стал первым из трех темнокожих агентов, зачисленных в Академию ФБР. За пару месяцев, проведенных в Ноксвилле, он сумел неплохо поладить с коллегами, в большинстве своем бывшими вояками, не подверженными расовым предрассудкам. Относились к нему не лучше и не хуже, чем к любому новичку, который только начинает постигать азы профессии, работу поручали муторную, но в разумных пределах. Когда посреди ночи его вдруг вызвали в контору, Соломон терялся в догадках; однако чего он точно не ожидал, так это поручения лететь в Джексон, штат Миссисипи, где ему предстояло принять участие в самом настоящем расследовании. Специальный агент из Ноксвилля обмолвился, будто кандидатуру Соломона предложил сам мистер Гувер. Вчерашний выпускник мгновенно очутился в центре всеобщего внимания.

Расследование и впрямь обещало быть чем-то из ряда вон. Недавно в глухой чаще обнаружили еще одну жертву линчевания, а найденные улики свидетельствовали о ритуальной подоплеке. Полиция Джексона такую версию опровергала, в отчетах не фигурировало слово «сатанизм», однако фотографии с места преступления еще не подоспели, а местные власти не внушали доверия. Впрочем, подобные нюансы меркли по сравнению с главным.

На сей раз линчеванию подвергся белый.

Местный агент вез его по трассе 49 к северо-западу от Джексона, к северу от Гринвуда и много западнее Оксфорда в городок под названием Гибстон – плодородный край между реками Миссисипи и Язу, где поклонялись хлопку и белой расе.

Седан остановился у почты – тесной развалюхи, больше похожей на рыбацкую лавчонку, украшенную поблекшей вывеской. Шофер выбрался наружу и, не глядя на Соломона, ждал, пока тот последует его примеру.

Они перешли через дорогу и поравнялись с компанией белых мужчин. В костюмах без пиджаков, они неустанно обмахивались шляпами и промокали лоб влажными от пота платками. Соломона представили местному шерифу, двум его заместителям и специальному агенту по фамилии Маклин.

– Когда мне в подручные назначили Соломона, я сказал: «Минуточку! Здесь нужен негр, а не еврей». – Маклин раздвинул тонкие губы в улыбке, демонстрируя зубы, точно хирург – внутренние органы. Спутники агента заулыбались и с любопытством покосились на Соломона; сейчас выяснится, что за негр свалился им на голову. Соломон обвел компанию пристальным взглядом и, помедлив для пущего напряжения, расплылся в приветливой улыбке. Не стоит ссориться с потенциальными коллегами, особенно пока ты мелкая рыбешка и еще неизвестно, в чьем пруду.

Мужчины продолжили праздную болтовню, однако Соломон слушал вполуха, его внимание привлекло пение, доносившееся из близлежащей церкви. В голосах паствы не чувствовалось радости, характерной для баптистов-южан.

Он идет впереди меня

И стоит рядом со мной,

Так что я не боюсь.

Это была печальная песня. К невыносимой духоте и влажности примешивалась гнетущая тревога. Прислав сюда Соломона (скорее всего, по настоянию Белого дома), ФБР расписалось в своей беспомощности. Отправить выпускника академии налаживать мосты с потомственными южанами из Гибстона! С тем же успехом можно приспособить коммуниста выслушивать жалобы либералов.

Служба кончилась, и паства устремилась к выходу. Толпа в парадных костюмах текла по ступеням на грязную мостовую, мужчины водружали на головы шляпы.

– Пусть тебя заметят, проявят любопытство, – наставляли Соломона Маклин с товарищами. – С разговорами не торопись, иначе спугнешь.

Теоретически все верно. Однако на практике негритянская община собиралась лишь раз в неделю – по воскресеньям, с одиннадцати до полудня. Если не воспользоваться шансом, следующий представится только через семь дней.

О чем Соломон не замедлил доложить специальному агенту.

– Нет, – решительно пресек инициативу Маклин. – Успеешь почесать языком. Сегодня-завтра побеседуем с твоими братьями в индивидуальном порядке.

Прихожане потихоньку разбредались. В стремлении Маклина уберечь его от толпы чудился если не страх, то настораживающее беспокойство.

– Попытка не пытка, сэр, – произнес Соломон, направляясь к церкви. На полпути он заметил, что группа без пиджаков идет за ним по пятам. Ну уж нет, с ним этот номер не пройдет. – Господа, вам лучше не вмешиваться.

Те безропотно подчинились. Соломон пересек улицу под пристальными взорами темнокожих прихожан. От их внимания не укрылось, как он осадил белых законников. Нетрудно угадать, о чем они думают: «Поразительно! С виду совсем мальчишка, а какой авторитет!»

– Здравствуйте, леди и джентльмены. Я специальный агент Эрл Соломон. – Он продемонстрировал безмолвной публике жетон с удостоверением и спрятал их в нагрудный карман пиджака. Впрочем, основная масса смотрела мимо него на представителей власти, топтавшихся на тротуаре. – Федеральное бюро направило меня в Гибстон для содействия в раскрытии серии линчеваний.

На пороге церкви, промокая вспотевший лоб, возник священник. Он успел снять ризу и остался в белой, расстегнутой у ворота хлопковой рубашке и темных брюках. Серебристая седина в волосах рождала ассоциации со свечой во мраке.

Соломон приветствовал пастора почтительным кивком, однако в ответном жесте уловил настороженность, вызванную ревностью человека, привыкшего всегда находиться в центре внимания.

– Как вы понимаете, федеральное правительство обеспокоено ситуацией и намерено положить конец вопиющей жестокости. Защитить ваши права, – продолжил Соломон. – Если кто-либо из вас владеет информацией по недавним убийствам, прошу поделиться ею со мной.

Застывшие в напряжении лица. Взгляды, мечущиеся от шерифа к Соломону. Местная братия таращилась на агента, словно на выходца с другой планеты.

Здоровяк лет пятидесяти теребил планку на рубашке, чтобы обеспечить приток воздуха к телу.

– Вы ведь из конторы, – буркнул он.

Соломон склонил голову в знак согласия:

– Верно. Контора называется ФБР, а я ее агент.

– И это повод вам доверять?

– А вы попробуйте: чем черт не шутит.

– Слыхали про вас, – подал голос другой мужчина. Он снял очки в проволочной оправе и стал протирать стекла уголком галстука. – Первые агенты. Я читал статью в «Джет». Межрасовая интеграция ФБР.

– Именно, сэр, – подтвердил Соломон.

– Да он же совсем ребенок, – вклинилась худая старуха в тесном синем платье.

– Ребенок с жетоном, – язвительно поддакнули из толпы.

– Теперь, когда вздернули белого, они присылают тебя, – фыркнула старуха.

– Я иду туда, куда мне приказано, – парировал Соломон. – Главное, я здесь и хочу помочь.

– Интересно как? – скривилась старуха. – Насобираете сплетен, потом найдете козла отпущения – и поминай как звали.

– Нет, мэм, – ответил Соломон, не преминув чинно поклониться пожилой даме.

Он искоса глянул на священника, который до сих пор не проронил ни слова, однако чутье подсказывало – без помощи этого божьего человека ему не обойтись. Пастор морщился от яркого солнца, над верхней губой блестели капельки пота.

– Братья и сестры! – провозгласил он. – Уверен, агент…

– Агент Соломон.

– Уверен, агент Соломон, названный в честь мудрого библейского царя, заслуживает доверия. Сейчас я удалюсь в храм Господа нашего, и всякий, кто располагает нужными сведениями, пусть безбоязненно выскажется.

Притворив массивную дверь, священнослужитель скрылся в церкви. Похоже, ему совсем не улыбалось выслушивать откровения паствы. Любопытно почему? Вскоре все разъяснилось. Многочисленное семейство сгрудилось вокруг старухи в синем платье и принялось тихонько совещаться. Женщина косилась на шептунов с суровым неодобрением, какое присуще лишь древним старикам.

Наконец от группы отделился мужчина лет тридцати. Он снял соломенную шляпу, чья внутренняя кайма пожелтела от пота, явив на всеобщее обозрение блестящую лысину. На булавке галстука поблескивал серебряный крестик с фианитом посередине.

Смерив долгим взглядом представителей закона, нетерпеливо переминавшихся с ноги на ногу, мужчина повернулся к Соломону и еле слышно произнес:

– Думаю, вам стоит узнать про мальчишку.

Белый агент, отрекомендовавшийся Тайлером, снова сел за руль. Особо уполномоченный специальный агент Маклин устроился рядом с водителем, Соломон – на заднем сиденье. Седан ехал за машиной шерифа – светло-коричневым универсалом с муниципальной звездой на дверце.

За окном мелькал умиротворяющий пейзаж, плантации сахарного тростника простирались до горизонта. Из-за духоты пришлось опустить стекла, вместе с порывами знойного ветра в салон врывались клубы пыли и сигаретного дыма. Перекрикивая завывания сквозняка, Маклин сыпал вопросами, на которые Соломон не знал ответов. Он понятия не имел, что ждет их в пункте назначения – возможный подозреваемый, свидетель преступления или нечто иное. Источник в соломенной шляпе сообщил только адрес и под давлением приятелей-прихожан прикусил язык.

Шериф свернул на обочину – уточнить маршрут у босоногого мальчика лет тринадцати, лупившего по придорожной траве тонким стеблем тростника. Выслушав вопрос, мальчонка ткнул палкой в сторону и пустился в подробные разъяснения. Соломон то и дело ловил на себе недобрый взгляд Тайлера, каким обычно смотрят на рецидивистов или кляузников.

Расположенный неподалеку от плантации дом издольщика производил удручающее впечатление. Ветхая приземистая конструкция без намека на фундамент стояла на голой земле. Некрашеные бревна годились больше на растопку, чем на стены. Убогому жилищу минул не один десяток лет, и любой мало-мальски сильный ураган грозил разнести его в щепки.

Соломон быстро оценил обстановку. Никаких игрушек во дворе. На пустой бельевой веревке, натянутой за домом, сидели две черные глянцевые вороны. На крыше не торчала телевизионная антенна. В окнах первого этажа – занавески, но никаких ставен снаружи. Окна, как ни странно при такой жаре, были закрыты.

– Я пойду один, – объявил Соломон.

– Валяй, – разрешил Маклин, однако из машины вылез.

Тайлер не сдвинулся с места и закурил новую сигарету. Шериф с подручными выбрались из универсала, но только затем, чтобы хоть немного проветриться, и принялись обмахиваться шляпами.

Соломон шагнул к двери и постучал. Она моментально распахнулась, и на пороге возникла девочка в синем хлопковом платье с белым кружевом, свисающим с подола.

– Здравствуй, – улыбнулся Соломон. – Родители дома?

Она смотрела на него большими карими глазами, едва приподняв голову.

– Вы врач?

– Нет, мисс.

Девочка молча развернулась и скрылась в коридоре. Соломон ждал, пока она позовет кого-то из старших, но из недр помещения не доносилось ни звука. Ни голосов, ни топота ног. Коридор разветвлялся направо и налево, однако внутри царил кромешный мрак. Переступив порог, Соломон поначалу не мог освоиться после яркого света.

Земляной пол постепенно сменился деревянным настилом. Внезапно из темноты вынырнул молодой, не старше двадцати, парень с пакетиком соленых крекеров.

– Ты хозяин? – приветливо спросил Соломон.

– Нет, сэр, – ответил паренек с набитым ртом.

– Отец дома?

– На плантации.

– Но зовут его Джамус?

– Да, сэр.

– А как твое имя, сынок?

Парнишка прожевал очередной крекер.

– Коулман, сэр. Коул.

– Твоя мама здесь, Коул?

Любитель крекеров кивнул и, сделав знак Соломону, зашагал прочь. Агент проследовал за ним в боковую комнатку, устланную овальным домотканым ковром с расставленной вокруг скудной мебелью. В углу возле окна, выходившего на сахарную плантацию, сидела женщина лет сорока. Заслонившись ладонью, женщина горько плакала, слезы стекали по руке и капали на бежевое домашнее платье.

Соломон собирался окликнуть ее, однако в последний момент передумал. Расспрашивать скорбящую мать – дохлый номер. Пусть лучше поплачет.

– Он в задней комнате, – произнес Коул, не сводя глаз с матери. – Прикованный.

Соломон принялся плутать по дому. По пути ему встретились еще трое ребятишек. Наконец он уперся в запертую дверь рядом с кладовой. Из-за двери доносился характерный лязг цепей и скрип кроватных пружин. Следом раздалось леденящее кровь карканье. Соломон вздрогнул, но после сообразил – кричали вороны на бельевой веревке. Значит, он на месте.

Дверь открывалась в коридор. Комната больше походила на чулан, нежели на спальню, хотя у дальней стены стояла кровать, застеленная тонким матрасом без простыни. На кровати, спиной к двери, лежал худенький мальчик. От металлических перекладин к кандалам на щуплых лодыжках и запястьях ребенка тянулись довольно массивные цепи. Изножье матраса было заляпано кровью – мальчик пытался высвободиться из оков, сдирая кожу на щиколотках, ступни у него распухли и размером не уступали взрослому.

Соломон не верил своим глазам – кандалы до боли походили на те, в какие заковывали рабов столетие назад.

В глухой, без окон, комнатушке даже дышалось по-другому. Атмосферное давление здесь близилось к нулю, как в разгерметизированной кабине пилота. Словно издалека доносился странный звук – нечто среднее между звоном и гулом, – какой возникает после продолжительной тренировки на стрельбище. К звону в ушах добавилась слабость, рассудок словно заволокло пеленой. Соломон ощущал себя радиоприемником в мертвой зоне.

Все ассоциации выветрились из головы, едва узник повернулся. Цепи зазвенели по перекладинам, металл лязгнул о металл, и обнаженный по пояс мальчик поднял глаза на специального агента. Его глаза! Стальные, почти серебристые, а может, прозрачно-голубые, до краев наполненные безумием. Перекошенное, искаженное лицо напоминало старую кожаную перчатку, растянутую чьей-то огромной рукой. Соломон содрогнулся.

Искривленный рот приоткрылся. Казалось, мальчик хочет заговорить, однако с запекшихся губ не сорвалось ни звука. Соломон уже отчаялся, как вдруг из провала рта донеслось:

– Блэквуд.

Голос приглушенный, охрипший после долгих завываний. Соломона трясло, дыхание участилось, от вида несчастного ребенка сердце болезненно сжалось. Блэквуд? Наверное, он ослышался.

Мальчик продолжал буравить его глазами. Соломону вспомнилось детство, проведенное в Иллинойсе, и рассказы деда, старого морского волка, о моряках и торговцах. Соблазнившись экзотическими красавицами и обещаниями несметных богатств, они причаливали к безымянным островам, где становились свидетелями или жертвами чудовищных ритуалов. Особенно в память врезалась история, как деду с командой пришлось бросить одержимого бесом товарища после того, как он напал на них среди ночи.

Конечно, Соломон мог ошибаться, но чутье подсказывало – в сына издольщика вселился злой дух, неподвластный юрисдикции Федерального бюро расследований. Молодой агент собирался задать вопрос, как мальчик снова открыл рот. Соломон пристально следил за движениями черного трупного языка.

– Блэквуд.

Правильно ли он расслышал?

– Что? – прохрипел Соломон.

– Приведите Блэквуда.

Насмерть перепуганный, объятый пробудившимися детскими страхами, Соломон попятился и саданулся левым плечом о косяк; удар был таким внезапным, как будто кто-то напал со спины, – молодой агент чуть не умер от страха. Он буквально вывалился в тесный коридор, прочь из жуткой комнаты.

– Приведите Хьюго Блэквуда. Сюда.

Трясущимися руками Соломон закрыл дверь. Хьюго Блэквуд. Имя совершенно ни о чем ему не говорило. Агент помедлил, пытаясь унять сердцебиение; его грудная клетка учащенно вздымалась и опускалась.

Обернувшись, он наткнулся на четырех отпрысков семейства. Коулман, успевший расправиться с крекерами, стоял чуть поодаль, его пустые руки болтались как плети.

– Что с ним за напасть? – Соломон кивнул в сторону спальни.

Ребятня безмолвствовала.

– Кто… кто такой Хьюго Блэквуд? – выдавил Соломон.

Они опять не ответили и разбрелись кто куда.

Впрочем, ответ был не за горами.

1582 год. Мортлейк, Лондон

Дом у реки Мортлейк с обилием залов, посвященных разнообразным практикам и дисциплинам, отражал величие ума знаменитого чародея.

От коридоров веяло тишиной, прохладой и задумчивостью. Одна дверь вела в обсерваторию со стеклянным потолком для наблюдения за небесными светилами во славу астрономии и астрологии. Вторая отворялась в лабораторию навигации и картирования; с недавних пор картография пользовалась огромным спросом у английских мореплавателей, жаждущих проложить торговые маршруты в Китай, Новый Свет, покорить северные моря. За третьей дверью таилась лаборатория космографии – науки о Вселенной с ее фактами и загадками, чьи составляющие (астрономия, география, геометрия) давали почву для бесконечных изысканий в прочих залах, сокрытых за массивными створками.

Подлинный чертог разума.

Но главной жемчужиной была библиотека, чье содержимое заставляло всю Британскую империю зеленеть от зависти, а площади мог позавидовать любой университет. На полках и в шкафах теснились бесценные тома, собранные по всему свету, – базальные ганглии дома. «О законах» Цицерона, «Libelli Quinque» выдающегося итальянского математика, инженера, философа, врача и астролога Джероламо Кардано, «Медицинские труды» испанского врача и алхимика Арнольда из Виллановы и прочие инкунабулы – в общей сложности четыре тысячи заморских изданий о тайных науках, упорядоченных в замысловатую систему, понятную лишь владельцу – оккультному философу и британскому королевскому советнику Джону Ди.

К шестидесяти пяти годам Ди занимал пост придворного астролога королевы Елизаветы, руководил агентурной сетью, слыл величайшим ученым и обладал почти безграничным влиянием. Он удостоился чести предсказать и благословить дату коронации ее высочества и вот уже двадцать лет наслаждался ролью непререкаемого авторитета в высших кругах Лондона. Увы, с недавних пор его некогда прочное положение изрядно пошатнулось; виной тому был ряд неудобных пророчеств и периодический отказ исполнять монаршую волю. Его математические изыскания по-прежнему ценились и поощрялись, однако мир вокруг стремительно менялся. В шестнадцатом веке любое научное достижение сопровождалось прямо пропорциональным спадом стихийной магии.

Разлад между точными науками и тайным искусством подорвал авторитет советника и грозил лишить его высочайшего покровительства, на которое он так полагался – надо признать. И чертогом разума, и его уникальным содержимым, заставлявшим всю Британскую империю зеленеть от зависти, Ди был обязан исключительно щедрости сановных покровителей. Осознав, что почва уходит у него из-под ног, он с упорством и не без толики отчаяния посвятил себя изучению сверхъестественного.

В своих исследованиях Джон Ди надеялся устранить брешь между наукой и магией, свести их воедино посредством алхимии и колдовства. Но столь нелегкая задача требовала участия высших сил. Да, Джон Ди искал помощи у ангелов.

Извилистыми тропами советник набрел на тайную лигу приспешников оккультизма и медиумов. Пообщавшись с мистиками, якобы способными вступать в контакт с существами высшего порядка, Ди сблизился с Эдвардом Талботом, в миру Эдвардом Келли, вынужденным взять псевдоним после обвинения в мошенничестве. В наказание за проступок магистрат отрубил Талботу оба уха, и теперь тот не снимал монастырской шапочки даже в помещениях. Прегрешения Эдварда ничуть не смущали Ди, напротив, советник восхищался спиритуальными практиками партнера, безграничной широтой его знаний сверхъестественного и особенно талантом безошибочно предсказывать будущее по хрустальному шару.

– Пора начинать, – провозгласил Ди. – Момент на редкость благоприятный.

Талбот застыл в центре огромной библиотеки, направив всю силу подсознания на хрустальную сферу, мерцавшую на бронзовой подставке в форме воздетой ладони. Пламя трех ароматических свечей озаряло безупречно гладкую поверхность шара, отчего тот словно подсвечивался изнутри. В белом одеянии, с шелковистой седой бородой, ниспадавшей из-под идеально ровных усов, Джон Ди напоминал волшебника, готового произнести заклинание. Погрузившись в глубокий транс, Талбот заговорил на языке енохианских ангелов, ведомом лишь им двоим.

На сеансе присутствовал третий человек, но в каком качестве – пассивного ли наблюдателя или непосредственного участника? – об этом знали только Талбот и Ди.

О Хьюго Блэквуде известно не много. Молчун по фамилии и в жизни, он неотступно следовал за Ди как в места общественные, так и в сакральные. Люди называли его Тенью, правда исключительно за глаза, в лицо не отваживались.

По легенде, случай свел их в 1555 году в Звездной палате, где Блэквуд только начинал карьеру стряпчего, а Ди предстал перед судом по обвинению в государственной измене – якобы при трактовке гороскопа Марии Тюдор он опирался на «математические вычисления», приравнивавшиеся в ту пору к мошенничеству. Впрочем, эта версия рассыпалась, когда в свет просочилась противоречивая информация, будто на момент церемонии Блэквуду едва перевалило за тридцать и выступал он душеприказчиком Ди. Трудно судить, насколько это близко к истине, поскольку документов с тех времен практически не осталось. По последней, пока не опровергнутой теории, Блэквуд представлял интересы Ди в вопросах собственности и торговых сделках.

Доподлинно известно одно – подобно многим до и после себя, Блэквуд попал в орбиту знаменитого философа. Причина его появления на ритуале окутана тайной. Мы не знаем, постился ли он накануне церемонии по примеру Ди и Талбота, но не удивимся, если все трое пригубили напиток из зерна мелкого помола с экстрактом полыни, любовно взращенной в саду Ди. Возможно, Блэквуд выступал лицом заинтересованным, а может – маловероятно, но тем не менее, – в чертоги его привело банальное стечение обстоятельств.

Не исключено, что проницательный Джон Ди угадал в Блэквуде некий потенциал – ключ, открывающий двери в высшие сферы, – и старался всеми правдами и неправдами заманить стряпчего на сегодняшнюю церемонию.

В дневниках Ди свидетельства сверхъестественного встречаются редко, отсюда напрашивается вывод: либо в ту ночь ничего экстраординарного не произошло, либо оно ускользнуло от внимания Ди. Остаток своей долгой жизни он провел в погоне за неуловимым и в неустанных, но тщетных попытках объединить математику, ворожбу, астрономию и спиритизм в единую науку.

Однако кое-что необычное все-таки случилось. В тот вечер, занятые сферомантией и обращениями к архангелу, наделенному божественным знанием, участники ритуала преступили черту. Естественный порядок вещей нарушился. Грань между добром и злом сместилась.

Для двоих обошлось без последствий.

Для третьего они стали необратимыми.

2019 год. Ньюарк, штат Нью-Джерси

Расследование на месте массового убийства продолжалось всю ночь.

Одесса изложила дознавателям хронику событий, предварительно опознав в Кэри Питерсе убийцу двоих детей и их матери, а также подтвердила личность своего покойного напарника Уолта Леппо. Девочка по-прежнему билась в истерике и была не в состоянии назвать собственное имя. Врачам «скорой помощи» с трудом удалось вывести безутешного ребенка из комнаты.

Первая пара следователей учинила Одессе допрос прямо в спальне. Знакомая с основами свидетельских показаний, девушка старалась говорить лаконично и связно, однако ей никак не удавалось донести, что именно она – не Питерс – застрелила Леппо. Сначала дознаватели подумали, что ослышались, потом списали признание на психологическую травму, а после велели ждать приезда уполномоченного агента.

Уполномоченный тоже не поверил ни единому слову. Одесса добралась до сцены в коридоре, когда она застала дерущихся Леппо и Питерса, только Питерс был без оружия, а Леппо норовил пырнуть его ножом. Рассказала, как убила Питерса, как Леппо скрылся в спальне девочки, прихватив с собой нож. Одесса понимала, насколько нелепо звучит ее история со стороны, и рискнула предположить, что Леппо попросту спятил, но, судя по реакции уполномоченного, спятила именно она.

Агенты пристально рассматривали тело коллеги, точно фотографировали. От их внимания не укрылся пистолет в кобуре. Переводили взгляд с погибшего товарища, павшего при исполнении, на Одессу.

Она залпом осушила протянутую кем-то бутылку с водой. Случившееся не укладывалось в голове. Может, она и впрямь рехнулась?

Посовещавшись с дознавателями, уполномоченный задал потрясенной Одессе еще ряд вопросов.

Где вы находились, когда Уолт пытался зарезать ребенка?

Откуда взялся нож?

В ресторане вы не заметили за напарником ничего подозрительного?

Ее хотят уличить во лжи! Думают, она нарочно все выдумала, чтобы оправдать неудачный выстрел. Или по ошибке приняла Леппо за сообщника Питерса. Одесса не настаивала, не опровергала, хотя понимала, к чему клонит дознаватель.

Девочка подтвердит ее рассказ. Она единственный свидетель. Рана на плече, оставленная ножом Леппо, – прямое доказательство ее невиновности.

На труп Леппо набросили простыню. Плотная ткань закрыла жуткие, немигающие глаза.

Уолт, какой бес в тебя вселился?

Одессу вывели из спальни.

В Клермонт Одесса ехала вместе с первой группой агентов. Всю дорогу в салоне царило гробовое молчание.

Ньюаркское подразделение, одно из крупнейших в ФБР, насчитывало более трехсот пятидесяти сотрудников в пяти представительствах, разбросанных от Атлантик-Сити до Патерсона. Их юрисдикция охватывала практически весь штат Нью-Джерси, за исключением южного участка, находившегося в ведомстве регионального управления Филадельфии.

На шестом этаже башни, в глухой комнате без окон, еще хранившей слабый аромат сигаретного дыма с безвозвратно ушедших времен, Одесса дважды озвучила свои показания. Суть не поменялась, но постепенно история обрастала новыми подробностями, всплывавшими в памяти. Глухие удары на втором этаже, характерные для борьбы. Писк автоматически открывающейся двери, раздавшийся, едва они переступили порог дома Питерсов. Леппо, требующий у официантки заветренный мясной рулет вместо свежего.

Внезапно Одесса разрыдалась и уже не могла остановиться. Она продолжала говорить, но сопли и слезы нескончаемым потоком текли на бумажные салфетки, которые девушка не успевала доставать из коробки у себя на коленях. Комната обычно предназначалась для допросов подозреваемых.

Дознаватели наблюдали за ней с бесстрастными лицами. Впервые Одесса очутилась по ту сторону системы. Кое-какие вопросы заставили ее насторожиться.

Кто-нибудь из вас употреблял алкоголь за ужином?

Вы принимаете медицинские препараты?

У нее забрали табельное оружие на баллистическую экспертизу – стандартная процедура. Посоветовали сдать образец крови – якобы для ее же блага. Одессе совершенно не понравился тон советчиков. Впрочем, анализ крови так и не был сделан.

Взошло солнце, дневная смена заступила на пост; агенты, прежде не удостаивавшие новенькую даже взглядом, первым делом спешили на шестой этаж – поглазеть. Только сейчас Одесса осознала – осознала реально, – в какую беду она попала. Даже если ее действия были оправданны, ей вменяли убийство по неосторожности. Коллега-агент был убит, и это сделала она.

Около десяти утра Одессу наконец отпустили домой. Она завернула в свой кабинет – взять зарядку – и вдруг подумала, не прихватить ли ей остальные вещи на случай, если она больше не вернется. Нелепая мысль. Хотя как знать… Из окна открывался вид на Центр-стрит, где уже выстроились фургоны телевизионщиков, готовых вести прямую трансляцию.

Никто не предупредил, что в вестибюле ее ждет Линус. Он был в костюме, но без галстука, словно одевался впопыхах. Заметив Одессу, он оторвался от телефона, вскочил и заключил девушку в объятия. Она всплакнула у него на плече. Оказывается, ему успели сообщить.

С Линусом Айерсом, уроженцем Бостона, она познакомилась в Бостонском юридическом университете. Вспыхнувшая симпатия переросла в отношения, они встречались вплоть до выпускного, потом расстались, а меньше чем через год съехались. Отчасти по любви, отчасти из финансовых соображений – тяжело сводить концы с концами на бюджетную зарплату сотрудника ФБР и скромный заработок юриста второго курса в фирме «Белая обувь» в Манхэттене.

– Спасибо, – шепнула Одесса.

Не разжимая рук, Линус ласково погладил ее по спине:

– Мне позвонили. Я подумал, тебя ранили или того хуже.

– Хуже некуда, – всхлипнула Одесса.

– Тебе нужен адвокат.

Слегка отстранившись, Одесса смахнула слезы; глаза на смуглом лице Линуса светились участием.

– У меня есть адвокат. Ты.

Линус почти улыбнулся.

Через неприметную дверь они вышли на Ривер-стрит, проскользнули мимо журналистки, занятой телефоном в перерывах между эфирами; наушники небрежно болтались на воротнике блузки. Ночной дождь смыл духоту, в воздухе веяло прохладой. Через пять минут они были на Пенсильванском вокзале и, проехав одну остановку, сошли на станции Харрисон. Разговаривали мало. Поездка практически не отложилась у Одессы в памяти. Давала о себе знать накопившаяся усталость.

Возвращение домой не принесло желаемого облегчения. Линус суетился, предлагал поесть, но Одессе кусок не лез в горло. Она рухнула в постель не раздеваясь, как однажды, когда подхватила грипп.

На душе было черно. Линус принес воды. Одесса слышала, как он возится с чем-то на столе – отключает телевизор, чтобы она, не дай бог, не увидела новости.

К несчастью, у нее остались телефон и зарядка. Одесса просмотрела ленту новостей и несколько информационных блоков – сколько могла выдержать. Камеры возле дома Леппо зафиксировали, как рыдающая вдова Уолта садится с детьми в машину и уезжает.

Заглянувший в спальню Линус застал Одессу с телефоном и вынудил ее пообещать отрубить мобильник и лечь спать. Она кивнула, однако Линус продолжал сидеть на краешке кровати. Ему хотелось поговорить. Точнее, послушать.

Одесса вкратце повторила свой рассказ, присовокупив к нему деталь, утаенную от федералов, – как нечто отделилось от умирающего Леппо. Одессе не терпелось узнать реакцию Линуса, проверить, насколько дико прозвучит ее история. Внешне Линус отреагировал спокойно, но, помолчав, посоветовал ей, помимо адвоката, проконсультироваться еще с кем-нибудь. Под «кем-нибудь» явно подразумевался психолог.

Внутри у нее все оборвалось.

– Я же действительно видела, – настаивала она. – Чувствовала запах.

– И что ты видела? Зыбкую дымку, мираж?

– Не совсем, но близко. Какая-то рябь. Нечто.

– Ничего удивительного, у тебя был шок, вот и померещилось.

– Знаю, звучит неправдоподобно. Словами не выразить.

– А они как отреагировали?

– Я им не говорила.

Линус удивился, но, поразмыслив, кивнул:

– Да, лучше придерживайся первоначальной версии. – Сейчас он рассуждал как адвокат. – Не сказала, и ладно, все равно это роли не играет.

– Ума не приложу, что случилось с Уолтом.

Линус только развел руками:

– Теряюсь в догадках. Ситуация вообще из ряда вон.

Мобильный Одессы завибрировал. Она дернулась посмотреть, но Линус ее опередил:

– Твоя мама.

Одесса откинулась на подушки:

– Не могу.

– Не можешь – и не надо. – Линус выдернул зарядное устройство из розетки и встал. – Спи.

Она кивнула, и он тихонько скрылся за дверью.

К середине дня круглосуточные новостные каналы как с цепи сорвались, смакуя подробности страшного преступления. Опираясь на видеоролики с телефонов, рассказы свидетелей, фотоснимки пулевых отверстий и отчеты Федерального управления гражданской авиации, журналисты воссоздали детальную картину «последнего полета» Кэри Питерса. Одесса смотрела репортаж по ноутбуку, рядом на столе остывал забытый чай.

Питерс убил пятерых человек: двух сотрудников аэропорта Тетерборо и трех членов семьи. Одессу насторожили показания владельца угнанного джипа, точнее, его описание Питерса – безучастное лицо, отстраненный взгляд. То же самое Одесса наблюдала у Леппо.

Как сообщалось далее, Питерса нейтрализовали стражи правопорядка, в результате перестрелки погиб агент ФБР. Выходит, правда еще не всплыла на поверхность. Однако Одесса понимала: это лишь вопрос времени.

В заключение журналисты пытались обосновать мотивы Питерса. Финансовые неурядицы, разлад в семье, загубленная карьера. Питерс, безусловно, испытывал сильнейший стресс, однако это ни в коей мере не оправдывало его зверства. Спокойный и уравновешенный по натуре, Питерс в прошлом не переживал глубоких травм, способных пробудить в нем зверя.

Впрочем, все вышесказанное относилось и к Леппо. Одесса перебирала в памяти подробности их совместного ужина, но не нашла ни единой зацепки. Поездка в Монклер тоже прошла заурядно: Леппо был в своем репертуаре, следовал интуиции, которой доверял безраздельно. Проникновение в дом: матерый агент руководит операцией. Одесса, ошарашенная жуткой находкой в кладовой. Жаль, она плохо прислушалась к звукам наверху.

Когда завязалась драка? Почему Леппо выстрелил из «глока»? Как у него оказался разделочный нож, позаимствованный Питерсом на кухне?

От размышлений отвлек сотовый. Звонили из Клермонта. Они выслали машину. Одессу ждут для повторного допроса.

– Давай найму тебе адвоката, – предложил Линус.

– Мне такая роскошь не по карману.

– Это не роскошь, а необходимость.

Одесса приняла душ, переоделась и, сопровождаемая адвокатом из Бюро, поехала в Клермонт. Допрос записывали на камеру, девушке удалось сдержаться и не заплакать. Ее не спрашивали о состоянии тела Леппо после того, как он упал. Она подписала протоколы, предварительно проверенные адвокатом, и выслушала предписание не покидать город на случай, если ее вызовут в отдел профессиональной ответственности – подразделение ФБР, ведавшее внутренними вопросами.

Одесса все ждала, когда у нее потребуют сдать удостоверение и жетон. Пистолет отобрали накануне. На период расследования ее официально назначили на делопроизводство – стандартная процедура. Одесса поинтересовалась, на сколько затянется расследование.

– Пара-тройка недель, может, больше.

Тон, каким уполномоченный произнес «больше», окончательно убедил Одессу, что увольнение неизбежно. Разумеется, случится это после вынесения вердикта, в качестве причины назовут какие-нибудь мелкие нарушения. Но горькая правда такова: Одесса убила напарника, и никакие смягчающие обстоятельства не загладят ее вину. Никто в здравом уме не захочет работать с ней бок о бок.

После дознания ее обещали отвезти домой на служебной машине. Одесса в полном одиночестве спустилась в гараж и вдруг услышала трель мобильного. На экране высветилось имя абонента: «Мама».

Одесса содрогнулась. Только не это! Вероятно, до матери уже дошла информация – через СМИ, например, – и ей не терпится узнать все из первых рук, а Одесса совершенно не настроена обсуждать свои проблемы. А может, мама не в курсе, звонит просто поболтать (впервые за почти две недели), и, если утаить от нее правду, обид потом не оберешься. Почему ты мне не сказала?! Бесконечные упреки. Чувство вины. Да, вины. Мир Одессы рухнул, однако мама умудрится свести все к собственной персоне. Могла бы поделиться с матерью!

Нет, трубку она не возьмет. Не сейчас. Но и переадресовка вызова на голосовую почту ее тоже не спасет.

Никогда не спасала.

Одесса направилась к выходу. Ни в какую машину она не сядет, точка. Подойдя к двери, Одесса ускорила шаг, опасаясь, что ее заметят и окликнут.

Выскользнув на улицу, она миновала два квартала и лишь тогда смогла вздохнуть полной грудью. Попутно послала эсэмэску Линусу: «Не валяй дурака, иди на работу. Дознание кончилось, все нормально». Небо заволокло серыми дождевыми тучами, однако на землю пролилось лишь несколько холодных капель.

Стараясь держаться подальше от опасных прибрежных кварталов, Одесса бесцельно шагала на север, мимо автомоек и салонов сотовой связи, мимо бакалейных лавок и изрисованных граффити пустых витрин. Она уже начала уставать от разбитых тротуаров и безликих улиц, когда впереди возникло кладбище Маунт-Плезант – оазис тишины в беспокойном городе.

У ворот в готическом викторианском стиле стоял каменный указатель с выбитой датой «1844». Одесса бродила по извилистым тропинкам, среди надгробий, романских часовен и изысканных склепов. Здесь царила особая атмосфера.

В голове роились мысли – разрозненные, путаные. Перед внутренним взором то и дело всплывала досадливая гримаса Линуса, когда она рассказала про сущность… фантом… нечто покинувшее бренное тело Леппо. Как бы ей хотелось не поверить собственным глазам, выбросить тот момент из памяти. Забыть как страшный сон.

Внезапно желудок свело от голода. Одесса отыскала доминиканский ресторанчик и заказала жареную курицу с рисом. Самое отрадное – ресторан ничуть не походил на «Поварешку», где они в последний раз ужинали с Леппо.

Уолт, какой бес в тебя вселился?

В Харрисон Одесса вернулась до заката. Ноги гудели после долгой прогулки, ступни словно натерли наждаком, однако усталость как рукой сняло при виде толпы перед домом. Одесса не сразу сообразила, что к чему, но в следующий миг ее осенило; тело откликнулось мощным всплеском адреналина: «бей или беги».

Здание оцепили репортеры. Вдоль дороги выстроились новостные фургоны. Охотники за сенсациями собирались взять ее измором. Точно так же они осаждали Питерса, когда грянул скандал. Теперь Одессе предстоит испытать это на своей шкуре.

Подобно грабителю с полными карманами добычи, заметившему вдалеке патруль, она развернулась на каблуках и зашагала прочь. По спине струился холодный пот. Только бы ее не окликнули и не бросились в погоню! Значит, все уже в курсе про шальной выстрел и кто его совершил. Переведенный в беззвучный режим мобильник валялся в сумочке и наверняка разрывался от голосовых сообщений. Одесса почувствовала себя загнанным зверем и смахнула набежавшие слезы.

Привычная жизнь рухнула, и, судя по вспышкам телекамер вкупе с толпами репортеров, к прошлому уже не будет возврата.

В попытке выиграть время Одесса завернула в Харрисонскую публичную библиотеку. Блуждая по тихим, прохладным залам, среди многочисленных шкафов, она мысленно перенеслась в детство, проведенное в Милуоки, штат Висконсин, где библиотеки считались чуть ли не святынями. Запах старых страниц, холодные металлические стеллажи, гладкий плиточный пол. В библиотеках искали не только знаний, но и уединения. Одесса устроилась в уголке и долго сидела не шелохнувшись. Сотовый лежал в сумочке, точно радиоактивный элемент, заключенный в свинцовую оболочку; стоит сорвать печать, и вредоносные лучи вырвутся на свободу, отравят организм. В отчаянии Одесса оплакивала загубленную карьеру, свое безмятежное существование, смерть Леппо. Мимо сновали ребятишки; Одесса невольно зажмурилась под наплывом воспоминаний о растерзанных детях Питерса.

На стене ожил громкоговоритель: «Закрываемся через пятнадцать минут». Одесса содрогнулась. Взгляд упал на часы. В душе теплилась надежда, что журналистам – по крайней мере, телевизионщикам – надоест ждать. В сумерках Одесса направилась к дому, сжимая в кулаке ключ. По счастью, ни репортеров, ни новостных фургонов поблизости не наблюдалось. Одесса без приключений добралась до вестибюля и поднялась в квартиру.

Наутро телефон разрывался от сообщений. Одесса проигнорировала девяносто процентов абонентов, но один звонок все-таки прослушала. Начальник велел ехать на службу не в Клермонт, а в нью-йоркский головной офис. На метро Одесса добралась до Трайбека, и на протяжении первых двух дней ее временного назначения руководство с двадцать третьего этажа силилось подыскать ей занятие. Поначалу Одесса старательно изображала бурную деятельность, однако под конец второго дня смирилась и бесцельно таращилась в окно. Сотрудники не перемолвились с ней ни единым словом.

На третий день офис опустел – все отправились на похороны Уолта Леппо. Одесса не смогла заставить себя пойти. Вряд ли ей обрадуются. Какое мучение – сидеть за пустым столом, пока за рекой отдают последние почести и предают земле твоего товарища.

Мать продолжала звонить. Одесса поддерживала связь с четырьмя братьями и сестрами эсэмэсками (территориально ближайший родственник обитал неподалеку от Цинциннати, штат Огайо), но отделывалась банальными фразами: «Все в порядке, в выходные обязательно наберу». Конечно, они беспокоились, но перспектива обсуждать с ними наболевшее повергала ее в панику. Со звонком матери ей повезло. Судьба смилостивилась, и Одесса попала на голосовую почту.

«Привет, мам. Прости за молчание, закрутилась. Сама понимаешь. Неделя выдалась кошмарная, не знаю, чем все закончится. Со мной все нормально, ну относительно. Обязательно позвоню тебе, как освобожусь, но загадывать не хочу. Столько всего навалилось. Ладно. Пока».

Остаток дня она провела в одиночестве за пустым столом.

Назавтра ей наконец придумали задание – съездить через Ист-Ривер в Кью-Гарденс, где располагалась резидентура Бруклин-Куинс. У отставного агента случился удар, и Одессе поручили разобрать его кабинет. Она понятия не имела, почему за отставным агентом по-прежнему числился собственный кабинет, однако решила, что в ее положении не стоит задавать лишних вопросов.

Как и следовало ожидать, комендант в Кью-Гарденс не знала ни о грядущем визите, ни о каком кабинете идет речь. Из шкафчика в копировальной комнате женщина выудила связку разрозненных ключей и, вручив их Одессе, неопределенно мотнула головой в сторону вестибюля.

Нужная дверь обнаружилась в самом конце коридора, по соседству с пожарной лестницей. Одесса оглядела безликую створку и подергала ручку. Заперто. Она стала перебирать связку, прикидывая, сколько времени уйдет, чтобы подобрать искомый ключ. По закону подлости он наверняка окажется в числе последних.

К счастью, кабинет располагался в укромном уголке, вне зоны видимости персонала. Одесса позаимствовала с чужого стола скрепку, сняла с холодильника в комнате отдыха прямоугольный магнитик, рекламирующий доставку пиццы, и вскрыла немудреный замок.

В глухом помещении без окон пахло затхлостью. Одесса щелкнула выключателем. Под потолком вспыхнула голая лампочка и, замигав, перегорела. Похоже, не наведывались сюда давно.

На столе тосковал письменный набор из кожзама; книжная полка с пустыми папками на кольцах – часть выстроена в ряд, другие валяются на боку; выцветшие акварели на стенах, оставшиеся от предыдущего владельца.

Одним словом, типичный кабинет вышедшего в тираж агента, который считал дни до пенсии.

Чтобы не блуждать в потемках, Одесса широко распахнула дверь и занялась столом, покрытым ровным, пушистым слоем серой пыли. Проверила содержимое ящиков. Ничего особенного: горсть скрепок, скотч, канцелярский нож. Именная табличка, некогда украшавшая дверь или столешницу: «Эрл Соломон».

Среди хлама обнаружился ворох квитанций на путевые расходы. Обед в Лоуренсе, штат Канзас, за 1994 год. Ужин в Саскачеване в 1988-м. Чек из магазина электроники за ремонт магнитофона, датированный две тысячи девятым годом.

Правый нижний ящик оказался заперт. Ни один ключ из связки не подходил. Окрыленная первым взломом, Одесса вставила в крохотную скважину скрепку, повертела ее, но замок не поддавался. Попытки выдернуть ящик из пазов тоже не увенчались успехом. Взгляд Одессы упал на канцелярский нож, тонкое лезвие могло поместиться в узкий зазор.

С одной стороны, не хотелось оставлять следов проникновения. А с другой… Покосившись на дверь, Одесса тыльной стороной ладони втиснула нож в разъем и резко провернула.

Раздался хруст. Готово! Хотелось бы верить, что наградой за труды будет бутылка отменного алкоголя.

В ящике лежал катушечный магнитофон. Одесса водрузила его на обитую дерматином столешницу. Громоздкая конструкция с минимумом пластмассы. На бежевом корпусе логотип фирмы «Sony», выгравированный устаревшим шрифтом, с большими промежутками между буквами, допотопный штепсель с двумя разъемами. Разработчики обещали клиентам «высокое качество воспроизведения».

Парные катушки пустовали. Одесса выудила из ящика бобины с семидюймовой пленкой и складировала их рядом с магнитофоном. Помнится, дедушка довольно ловко управлялся с таким агрегатом, и ей тоже не терпелось попробовать.

Она установила левую бобину, перемотала и, потянув ленту за край, пропустила ее через магнитную головку. Коричневая пленка с годами истерлась, приходилось действовать осторожно, чтобы не порвать. Одесса обернула ее вокруг правой бобины и зафиксировала в специальном разъеме. Перемотав пару футов вручную, она воткнула штепсель; от соприкосновения с контактами из розетки вылетела синяя искра.

Девушка включила магнитофон и нажала кнопку воспроизведения. Работает! Однако из динамиков не донеслось ни звука. Одесса подкрутила ручку регулировки, и бобины завертелись с угрожающей скоростью. Она снова переключилась на воспроизведение.

Раздался характерный стук по микрофону:

– Раз-два. Раз-два. Проверка.

Одесса убавила громкость, когда комнату наполнил баритон – чистый, но слегка потрескивающий, как бывает на старых пленках.

Заиграла записанная с радио песня без начала и конца, скрипучий голос исполнителя доносился словно издалека. В динамике загрохотало, когда микрофон поднесли к нему вплотную.

И звезды рушатся вокруг…

И небо стало вместо океана…

Музыка гремела подобием военного марша. Одесса вытащила телефон и открыла приложение «Шазам».

Оригинальный метод аудиорасшифровки – передовые технологии против пережитков прошлого – оказался на удивление эффективным. На экране смартфона высветилось название композиции: «What Now My Love» – «И что теперь, моя любовь». Исполнитель Ширли Бэсси, при участии Нельсона Ридла с оркестром. Премьера, если верить «Шазаму», состоялась в 1962 году.

Запись достигла кульминации и резко оборвалась. Послышался бойкий речитатив старомодного диск-жокея, но через мгновение все стихло.

После – белый шум.

И тишина.

Одесса метнулась посмотреть, не оборвалась ли пленка. Но нет, лента по-прежнему наматывалась на бобину, только пустая.

Кто-то испытывал магнитофон? В 1962-м?

Одесса изучила корпус. Внизу, на пластиковой крышке, виднелись выжженные чем-то вроде паяльника инициалы «Э. С.». Эрл Соломон.

Вспыхнувшее было любопытство сменилось горьким разочарованием. Магнитофон, без сомнения, принадлежал хозяину кабинета, агенту ФБР в отставке. Дело закрыто.

Похоже, когда-то давно он сунул древний артефакт в ящик и благополучно о нем забыл.

Одесса отправилась за советом к коменданту.

– Как мне распорядиться вещами агента?

Женщина пожала плечами:

– Личное имущество полагается вернуть. Помещение нужно освободить как можно скорее. У меня где-то завалялся адрес.

Одесса отыскала в копировальной комнате картонную коробку и сложила в нее немудреные пожитки.

До Флашинга, где располагался Нью-Йоркский пресвитерианский госпиталь, пришлось добираться на такси. В поисках Эрла Соломона Одесса, с коробкой под мышкой, кочевала от одного справочного стола к другому. Ее так и подмывало воспользоваться жетоном, но совесть не позволяла. Наконец ей удалось выяснить, что Эрла Соломона перевели из интенсивной терапии в обычную палату.

Нужная дверь стояла нараспашку. Палата оказалась двухместной, но вторая койка пустовала. Одесса на цыпочках обогнула полуприкрытую шторку. За ней спал темнокожий мужчина с седыми курчавыми волосами, он выглядел на свои восемьдесят шесть лет. От его руки и предплечья к насосам и мониторам, выводившим приглушенную симфонию, тянулись длинные трубки. Старик прерывисто дышал во сне.

Одесса опустила коробку на деревянные подлокотники кресла. Она-то надеялась встретить у постели родственников агента, передать им вещи и быстренько откланяться, а в итоге торчит здесь, нарушая покой больного. Будить старика Одесса не осмелилась – вдруг ему вкололи снотворное? Похоже, надо доставать удостоверение и идти к медсестрам или ждать, пока не объявится кто-нибудь из родни.

В углу работал маленький телевизор с плоским экраном. Бросив взгляд на картинку, Одесса помертвела. Показывали трансляцию с похорон супруги и детей Кэри Питерса. Самого чиновника хоронили отдельно. Камера взяла крупным планом вереницу машин на кладбище. Участники скорбной церемонии оплакивали погибших, произносили трогательные речи. Замелькали кадры из соцсетей: миссис Питерс с детьми в аквапарке, контактном зоопарке, на хоккейном матче «Нью-Йорк рейнджерс». После всплыла знакомая фотография Питерса периода его тесного сотрудничества с губернатором. Снимок дома в Монклере, сделанный в ту страшную ночь. И вдруг, без всякой привязки к визуальному контексту (звук на телевизоре был выключен), на экране возникла фотография гордо улыбающейся молодой женщины в пиджаке поверх белой блузки с темно-русыми волосами до плеч. Одесса глухо застонала, узнав в шатенке себя: это был контрольный выстрел, Бюро сдало ее с потрохами.

Трансляция переключилась на студию. Это был не местный новостной канал, а Си-эн-эн. Национальное вещание. Одесса понятия не имела, в каком ключе ее обсуждают… но догадывалась.

Она вздрогнула, услышав за спиной:

– Вы врач?

Одесса повернулась, уверенная, что в палату нагрянул посетитель.

Однако голос принадлежал Эрлу Соломону. Старик проснулся, если вообще спал.

Прищурившись, он взглянул на гостью. В следующий миг его добрые, чуть желтоватые глаза расширились.

– Нет, – прохрипела Одесса, косясь на экран. К счастью, новостной блок закончился. Девушка повернулась к старику. – Я Одесса Хардвик. Специальный агент из Нью-Джерси. А вы агент… мистер Соломон?

– Агент Соломон. Можно просто Эрл. Не подсобите? – Он кивнул на педаль, регулирующую высоту кровати.

Одесса подняла верхнюю секцию на пару футов, и теперь старик мог хорошенько ее рассмотреть. Губы у него пересохли, язык неестественно побелел.

– Хотите воды?

Агент Соломон покачал головой и, скривившись, обвел взглядом палату, словно пытался сообразить, где находится.

– Новая обстановка.

Одесса рассеянно кивнула, перед глазами у нее до сих пор стояли жуткие кадры.

– Э-э… вам удобно?

– Не очень.

– Мне сказали, с вами случился удар.

– Сосудистый криз. Бляшка оторвалась и перекрыла приток крови в мозг. Я упал. – Соломон разгладил простыню на талии. – Но к счастью, успел дотянуться до телефона.

– По крайней мере, речь у вас не нарушена. А в остальном?

Старик снова поморщился:

– Потеря обоняния, вкусовых ощущений. Постоянный гул в ушах. Но мне еще повезло. Врачи сделали томографию и нашли бляшку в области сердца. А еще грыжу. Не самая радужная картина.

– Да, картина не радужная, – эхом повторила Одесса.

– Вы ведь из Нью-Джерси, верно?

– Точно. Меня… хм… – Одесса решила не вдаваться в подробности и сменила тему. – За вами по-прежнему числится кабинет в управлении Б-К.

Соломон кивнул, глубокие морщины на лбу двигались в такт его гримасам.

– Числится, только наведываюсь я туда не часто.

– Заметно. – Одесса вымученно улыбнулась. – Никак не возьму в толк: официальный пенсионный возраст для агентов – пятьдесят семь лет, правильно?

– Конечно, – подтвердил Соломон. – Официально я давно на пенсии.

– Тогда зачем вам кабинет?

– На всякий случай.

Одесса кивнула, хотя ответ старика ясности не добавил.

– Наверное, я не совсем понятно выразилась. Они что, забыли про ваш кабинет?

– Скорее, про меня. – Старик растянул губы в улыбке, обнажив крупные расшатанные зубы. – Мой офис отдают вам?

– Нет. Мне просто поручили разобрать его. – Одесса руками указала на коробку. – Вот, принесла ваши вещи. Правда, набралось их не много.

Соломон не удостоил коробку вниманием, его взгляд был прикован к гостье.

– Почему этот акт милосердия поручили именно вам?

Она улыбнулась шутке и нехотя призналась:

– Меня временно перевели на канцелярскую работу.

Соломон удовлетворенно кивнул.

– Производственная травма или дисциплинарное взыскание?

– Административное разбирательство. – Одесса озвучила фразу, не дававшую ей покоя ни днем ни ночью.

– Превышение полномочий?

– Пока трудно судить.

– Ясно. – Старик покосился на работающий телевизор. Похоже, он успел посмотреть выпуск новостей о зверской расправе в Монклере. Когда пазл сложился, отставной агент уставился на Одессу чуть ли не с благоговением, однако смысл его взгляда открылся ей много позже. – Перестрелка в доме помощника губернатора, – произнес Соломон. – Хозяин обезумел и растерзал практически всю семью, за исключением одного.

Одесса потупилась:

– Да, сэр.

– Ваш напарник пытался зарезать уцелевшего ребенка, и вы его застрелили.

Зажмурившись, Одесса кивнула.

– Агент Соломон, мне бы не хотелось…

– …Это обсуждать, – подхватил старик.

– Именно, сэр.

– Ну разумеется. Однако у меня к вам кое-какие специфические вопросы.

Одесса не сомневалась, что тема закрыта, и сейчас с недоумением воззрилась на старика.

– Первый вопрос касается вашего напарника, – спокойно продолжил Соломон. – Он ведь штатный агент. Полагаю, раньше за ним не наблюдалось приступов агрессии?

Одесса покачала головой:

– Никогда.

– Убийца погиб первым.

– Я его застрелила.

– Уже тогда вы не заметили в поведении напарника ничего… необычного?

Разговор начинал действовать ей на нервы.

– Пожалуй, да. Но мне бы не хотелось…

– Понимаю, вам неприятно, но все-таки позвольте мне продолжить. Это крайне важно. Когда вы выстрелили в напарника, с ним… точнее, с его телом не происходило ничего странного?

Одесса медлила. Глупо откровенничать с посторонним человеком, тем более адвокат посоветовал ей держать рот на замке. Однако искушение ответить оказалось слишком велико.

– Я видела какую-то рябь, похожую на испарения.

– А запах присутствовал? Такой маслянистый?

Откуда он узнал?

– Да, пахло горелым припоем, – выпалила Одесса и моментально пожалела о сказанном. – Хотя я испытала сильный стресс и не могу утверждать наверняка…

Однако Соломон не спешил давать оценку ее словам, он напряженно думал.

– Вы не заметили в доме самодельного алтаря?

Алтарь? Что за чушь!

– Нет, не…

– Алтарь. Рака. Вероятно, не в доме, а в гараже или надворной постройке. Вспоминайте. Металлическая урна или сосуд…

– Меня отстранили от расследования, – перебила Одесса. – Из-за неправомочного выстрела. Кроме того, дом не принадлежал Питерсу, – по крайней мере, жил он совсем в другом месте.

– Такой черный котел, вероятнее всего чугунный, – гнул свое Соломон. – По незнанию можно спутать с большой вазой или мусорным ведром. Если заглянете внутрь, найдете человеческие волосы, кости.

– Кости? – переспросила Одесса.

– И кровь… В общем, мимо не пройдете, – заключил старик.

– Агент Соломон, – голова у Одессы шла кругом, – я здесь совершенно не за этим. Дело касается вас.

– Меня? За меня не беспокойтесь. Я лишился вкуса, обоняния, в мозгу зреет огромная грыжа. В общем, полный комплект. Попить не дадите? – Старик ткнул в лиловый кувшинчик на передвижном столике. Одесса плеснула теплой воды в пластиковый стакан и протянула больному. Тот дрожащей старческой рукой поднес стаканчик к губам. – Вам понадобится помощь в расследовании.

– Бюро уже назначило мне адвоката.

– Речь не о вашей защите, а о расследовании.

Одесса не сразу сообразила, к чему он клонит.

– Событий той ночи? Нет, я туда не полезу. Не могу.

– Придется, если хотите выяснить, что действительно произошло. И я знаю, кто вам поможет.

– Спасибо, агент Соломон. – Одесса старалась говорить вежливо, но вместе с тем настойчиво. – Но пусть Бюро делает свою работу, а я займусь своей. Кстати, мне пора… – Она попятилась к двери, горя желанием поскорее унести ноги.

– Напишите письмо, вкратце изложите ситуацию и попросите о помощи. Пишите на бумаге. Просто, без прикрас. Обозначьте суть проблемы. Лаконично. Без утайки. Попросите помочь. Листок согните пополам, точно посередине, и положите в обычный конверт шесть на девять дюймов. Формата А5. В строке «Адресат» укажите – диктую: «Хьюго Блэквуду, эсквайру. 13^1/2 Стоун-стрит. Район Уолл-стрит». Знаете?

Одесса выждала, когда старик закончит, и помотала головой.

– Одна из старейших улиц Манхэттена. Слушайте, агент. Слушайте и запоминайте. Между зданиями в стену вмурован черный почтовый ящик. Без номера и опознавательных знаков. Человек несведущий в жизни не найдет. Незаметный – точнее, забытый. Опустите в него конверт – лично. Такой своеобразный акт смирения, покаяния. Бросьте письмо в прорезь и уходите. Он сам вас найдет.

Старательно изображая задумчивость, Одесса кивнула. Сердце разрывалось от жалости и сострадания к старику, утратившему разум в результате инсульта. Теперь понятно… почему ничего не понятно.

– Повторите, какой адрес? – участливо спросила она.

– 13^1/2 Стоун-стрит.

– Ага. – Одесса прикинулась, будто запоминает.

– Вы выполните мою просьбу? В точности как я сказал?

– Обязательно, – заверила Одесса. – Спасибо вам огромное. А как мне…

– Если просьба искренняя, если все обстоит так, как я думаю, он непременно появится.

Соломон не сводил с нее глаз. Одесса надеялась обвести старика вокруг пальца, но под его ненавязчиво-пристальным взглядом ей вдруг стало совестно. Отставной агент отвернулся и уставился сквозь грязное стекло верхнего этажа на серое небо.

– Вам сейчас нелегко, – заговорил он. – Пытка вставать по утрам, чистить зубы. Всякий раз, глядя на себя в зеркало, вы вспоминаете тот выстрел и мечтаете все исправить.

Одесса завороженно наблюдала за его профилем. Старик рассуждал на удивление здраво и, казалось, видел ее насквозь.

– Люди зовут это раскаянием, а я – голосом разума. В такие моменты мы по-настоящему осознаем, что всякое наше действие или бездействие влияет на других. Все мы соучастники. Только совершаем не преступления, а дурные поступки. Их не избежать. Завтра, когда вы подойдете к зеркалу и начнете чистить свои белоснежные зубки, подумайте, зачем вы это делаете. Не ради здоровья полости рта, нет. Вы умываетесь, расчесываетесь, мажете маслом тост, предвкушаете новый день. Все это суть обращения, воззвания. Медленные, микроскопические шаги, приближающие нас к высшим силам. Так постепенно, мало-помалу мы взываем к ним. Но вот какая штука: иногда не мы взываем, а призывают нас. – Желтоватые глаза уставились на Одессу. – Признаться, я ждал посетителя, но точно, черт возьми, не тебя.

Одесса перестала вникать. Похоже, рассудок старика то затуманивался, то прояснялся. Самое время уходить. Но уйдет она с чувством выполненного долга.

– Агент Соломон, как мне поступить с вещами? Убрать в шкаф?

– Можете забрать их себе.

– Боюсь, не…

– Семьи у меня нет, передать некому, домой ко мне их тоже никто не потащит. Если у меня вообще есть дом. Кстати! Вы ведь под следствием, свободного времени много.

– Официально я не под следствием.

– Простите старика. – Соломон виновато улыбнулся. – Просто мне совсем не к кому обратиться. Пожалуйста, сделайте одолжение, отнесите это барахло ко мне домой. Адрес я напишу. Заодно проверьте, что там и как, ладно? Зажгите в паре комнат свет, покормите Денниса. Проклятье!

– Кто такой Деннис?

– Рыбка, которую я приютил. Рыбка-сирота. Бедняга… Наверное, совсем оголодал.

– Кошмар! – непритворно ужаснулась Одесса.

– Совсем о нем забыл. Скоро ему понадобится новый хозяин. У вас нет никого на примете?

Соломон нацарапал на клочке бумаги адрес и в изнеможении закрыл глаза. Одесса спрятала листок в карман, подхватила коробку, попрощалась… однако Эрл Соломон крепко спал.

1962 год. Дельта Миссисипи

Молодой агент Соломон осторожно брел по лесной чаще, стараясь не убить единственную пару туфель – кожаных, с декоративными носами. Сухая сверху почва, стоило на нее наступить, моментально превращалась в грязь. Белая хлопковая рубашка под летним пиджаком насквозь пропиталась потом.

Шериф Инголс, в сапогах, прокладывал путь. Особо уполномоченный агент Маклин нацепил поверх обуви галоши, которые всегда возил в багажнике.

Маклин вручил Соломону фотографии с места преступления. Убитый, белый мужчина по имени Гарольд Гек Косби, болтался в петле, сделанной из толстой бечевки, только чудом не оборвавшейся под тяжестью мертвого тела. Крепкий сук располагался довольно низко, пальцы ног Гека Косби (один ботинок слетел, второй на месте) почти касались земли.

– Запястья скручены проволокой за спиной, – не оборачиваясь, перечислял шериф. – Штаны приспущены до бедер, правда покойный брезговал ремнем. Скорее всего, он пытался высвободиться, барахтался, упирался, но в схватке со смертью побеждают единицы.

Далее шел снимок кистей крупным планом. На черно-белой пленке кровь, покрывавшая ладони и пальцы, цветом и текстурой напоминала патоку.

– Сюда, налево. – Шериф метким ударом прихлопнул комара на затылке.

Соломона москиты не беспокоили; свой иммунитет он приписывал поверхностному дыханию, сопровождавшемуся минимальным выбросом углекислого газа, который так привлекал насекомых. Эрл Соломон отличался редким хладнокровием во всех отношениях.

Уперев руки в бока, шериф остановился перед деревом по виду массивнее и древнее остальных. Соломон сверился со снимками из пачки. Да, они на месте.

– Один конец обвязали вокруг нижней ветки, – рассказывал шериф, – веревку перебросили через сук и вздернули бедолагу.

Соломон изучил окрестности, задрал голову вверх, потом развернулся и устремил взгляд в ту сторону, куда смотрела жертва. Предсмертное зрелище интересовало агента больше предсмертных слов, особенно когда речь идет о линчевании. Естественное любопытство для темнокожего парня, очутившегося в самом сердце Юга. Забыв, что за ним наблюдают, Соломон склонил голову набок, имитируя позу висельника. Кого же он видел: кто стоял и следил за агонией? Линчеватели не покидают места событий, пока не доведут дело до конца.

Соломон повернулся к дереву и перехватил взгляд, которым обменялись шериф Инголс и уполномоченный Маклин. Оба мужчины, в особенности шериф, считали черных простофилями. Соломон с трудом подавил аналогичное предубеждение к напарникам.

– Вы изъяли веревку?

– Конечно, – пожал плечами шериф.

– Веревка самая обычная, старая. Такие есть в любом сарае в радиусе пятидесяти миль, – добавил Маклин.

– А ботинок? – не унимался Соломон.

– Чего? – переспросил Инголс.

Соломон ткнул в босую ступню Гека Косби:

– Ботинок.

– Ага, нашли. Рядом валялся.

– Значит, жертву либо приволокли сюда силой, либо завлекли обманным путем, либо привезли верхом.

Шериф выслушал версию без энтузиазма.

– Мы обшарили территорию, но следов копыт не обнаружили.

Соломон исследовал обугленный участок у основания дерева:

– Тут все выжжено дотла. Как будто нарочно.

– Ну, не посиделки у костра они устраивали, – проворчал Инголс, не скрывая досады. – Слушай, ты хотел побывать на месте. Сказал, фотографий тебе мало. Ради этого мы тащились в такую даль?

Носком ботинка Соломон разгреб почерневшие листья и веточки, стараясь не замарать начищенную до блеска черную кожу туфель. Как он заметил еще по дороге, под верхним слоем скрывалась мягкая, влажная почва.

Шериф переключился на уполномоченного Маклина и адресовал упреки ему:

– Господа федералы, вы вроде обещали помочь. Тогда вперед. Только не надо усугублять, мне своих забот хватает. Убийца разгуливает на свободе, а у нас ни одного подозреваемого. Негры молчат, как воды в рот набрали, но я сумею их разговорить, уж поверьте.

Соломон опустился на корточки. В твердом лесном грунте сохранились вмятины, чьи контуры расплывались, если смотреть с высоты человеческого роста. Наклонившись, Соломон увидел отпечаток детской ноги.

Такой след мог оставить мальчик лет одиннадцати.

Соломон уже хотел поделиться находкой с шерифом и региональным представителем ФБР, но в последний момент прикусил язык. Тем более оба не обращали на молодого агента ни малейшего внимания. Инголс все не унимался:

– Если федеральное правительство собирается потратить часть моих налогов на расследование, честь им и хвала. Хорошее вложение. Но если вы не планируете раскрывать убийство, а явились защищать гражданские права отдельной группы лиц, тогда продолжайте плевать против ветра и не мешайте мне работать.

Соломон выпрямился, досадуя, что не додумался захватить с собой фотоаппарат.

– Покойный Гек Косби работал управляющим в банке?

– Верно, – подтвердил шериф.

– И был председателем Гражданского совета?

– Ну да, и что с того?

– Иначе говоря, возглавлял сторонников сегрегации.

– Государственных правозащитников, – на автомате выдал шериф завуалированную формулировку.

– Суть та же.

Инголс улыбнулся такой дерзости:

– Да ради бога. Как это проливает свет на личность убийцы?

– На личность никак, а на цвет кожи вполне себе, – парировал Соломон. – Уверен, подозреваемых у вас масса.

– Убийство необходимо раскрыть. Я переверну город вверх дном, если понадобится. Этого требует правосудие. Требует общественность. Не разберется полиция, люди сами примутся за дело, а у них свои методы. Это вопрос гражданской безопасности.

Соломон забрал у притихшего Маклина конверт с фотографиями и выбрал из пачки снимки четырех повешенных негров:

– Ради них вы собрались переворачивать все вверх дном?

Шериф брезгливо поморщился, словно Соломон пытался всучить ему фальшивые купюры.

– Пять линчеваний за год. Четыре жертвы – афроамериканцы. Преступников до сих пор не нашли. Но стоило покуситься на белого, и вы тут же рветесь в бой.

Инголса перекосило от отвращения. Казалось, еще немного, и он плюнет на фотографии.

– Я так и знал, что проку от вас не будет. – Шериф ткнул в обоих агентов пожелтевшим от никотина пальцем. – Только вставляете палки в колеса. Препятствуете работе правоохранительных органов. А сами ни хрена не смыслите.

Соломон покосился на старшего по званию, ожидая поддержки, но Маклин словно язык проглотил.

Соломона, напротив, распирало от желания высказаться. Однако он сумел подавить рвущуюся наружу злость и скупо улыбнулся:

– Благодарю за сотрудничество, шериф Инголс. Если возникнут вопросы, мы с вами непременно свяжемся.

Инголс в изумлении уставился на агентов:

– И все?

– Пока да.

Шериф развернулся на пятках и зашагал прочь, бормоча:

– Гребаные федералы…

Проводив Инголса взглядом, Соломон покосился на Маклина:

– Спасибо за поддержку.

– Слушай, новичок, он прав. Ты не в курсе обстановки. Иногда нужно действовать жестко, иногда мягко. А вдруг тебе понадобится его помощь?

– Он все равно откажет.

Маклин забрал у Соломона конверт с фотографиями.

– Попробуй не кнутом, а пряником. Человека можно ненавидеть, но при этом грамотно использовать.

Маклин осекся, заметив, что к ним на всех парах движется агент Тайлер. Поравнявшись с шерифом, Тайлер замедлил шаг, но после короткой заминки вновь ускорился.

– Новости? – поднял брови Маклин.

– Так точно, сэр! – выпалил Тайлер, косясь на Соломона.

– Я за него ручаюсь, – заверил уполномоченный. – Излагай.

– Местный репортер отправил телеграфом статью, и ее не подхватил только ленивый. Завтра история прогремит на всю страну.

– Дело дрянь, – вздохнул Маклин.

– Еще хуже, – «обрадовал» Тайлер. – По слухам, сюда уже выдвинулись куклуксклановцы из Теннесси. А когда они узнают про белого, нагрянут толпами.

– Час от часу не легче, – резюмировал уполномоченный. – Надо доложить начальству в Джексон, сделаешь?

– Они мне и сообщили, – успокоил Тайлер.

Маклин обернулся к Соломону:

– Говоришь, помощь шерифа не понадобится?

Соломон оставил Тайлера в машине, а сам поспешил к дому Джамусов.

Дверь снова открыл Коулман:

– Здравствуйте, сэр.

– Привет, сынок. Как мама? Сможет уделить мне пару минут?

– Она беседует с пастором. – Коулман посторонился, пропуская гостя.

Миссис Джамус сидела в мягком кресле с низкой спинкой, едва вмещавшем ее необъятные телеса. В обеих руках женщина сжимала по платку: один белый, другой бледно-лиловый. Пастор, отрекомендовавшийся Теодором Эппертом, обмахивал безутешную даму старой газетой. Больного мальчика, как выяснилось, звали Вернон, и он был младшим из девятнадцати детей.

– Постучались к нам ребята, – стала рассказывать миссис Джамус, едва Соломон опустился на ветхую кушетку, – белые, ровесники моего Коула. – (Коулман застыл в дверях, готовый в любой момент броситься на помощь матери.) – Пришли, значит, и суют на подпись свои бумажки: реестр избирателей, петицию. – Толстуха вытерла лоб и подбородок, плавно перетекавший в грудь. – Якобы они ходят по Дельте, вносят все имена в книгу. В книгу. – Она посмотрела на священника, тот кивком подтвердил ее худшие опасения. – Дня три-четыре спустя у Вернона появились первые симптомы. Дня три-четыре спустя.

– Какие симптомы?

– Он взялся лаять, сквернословить. Мой мальчик, лучший ученик воскресной школы, от которого никто дурного слова не слышал! Все бормотал чего-то себе под нос, слонялся по дому. Бродит и бродит кругами, бормочет. Все из-за тех белых ребят. – Не выпуская из пальцев промокший белый платок, женщина схватила пастора за руку. – В Дельту явился сам дьявол! Молитвы нас не спасут.

Миссис Джамус заплакала. Соломон поблагодарил свидетельницу и поднялся. Больше из нее ничего не вытянешь. Пастор Эпперт пробормотал слова утешения и, высвободившись, проследовал мимо Коулмана за темнокожим агентом.

– Я побывал у мальчика, – сообщил он. – Пытался заглянуть ему в душу. Там поселилось зло. В Библии сказано, что дьявол забирает лучших из нас. Вернон, спаси его Господь, был самым лучшим.

– А врачи? Неужели они не в состоянии помочь? – спросил Соломон.

– Доктор Джеффрис наведывался утром. Вернон лягнул его и осыпа́л проклятиями, пока тот не ушел. Док говорит, медицина в данном случае бессильна. Единственный вариант – отправить мальчика в ближайшую психиатрическую лечебницу.

Соломон кивнул. Ему не давал покоя отпечаток детской босой ноги на месте преступления.

– Не знаете, давно он прикован?

Пастор адресовал вопрос Коулману.

– Дня два или три, – сказал Эпперт и добавил уже шепотом: – Они боялись спать, пока он на свободе.

Соломон тоже понизил голос:

– Почему ваши прихожане связывают болезнь Вернона с линчеваниями?

Пастор только покачал головой. При ближайшем рассмотрении его седая прядь отливала серебром, фолликулы казались толще и жестче остальной шевелюры.

– Они видят в случившемся происки дьявола. Верите ли вы в Господа Бога, Спасителя нашего?

– Верю, – откликнулся Соломон и, попрощавшись с Эппертом, сделал два шага по направлению к двери, но на пороге вдруг обернулся. – Вы знакомы или, может, слышали о человеке по имени Хьюго Блэквуд?

Пастор устремил сосредоточенный взгляд к потолку:

– Нет, не припоминаю такого. А почему вы спрашиваете?

– Просто так, – пробормотал Соломон и вышел.

2019 год. Ньюарк, штат Нью-Джерси

Обадайя ликовал.

Последний из Пустот, рожденный на свет естественным путем, он отличался импульсивностью и тяготел к спонтанным решениям. Как итог – допускал оплошности. В огромном количестве.

Однако на сей раз он действовал иначе. По плану.

Обадайя выскочил из тела здоровяка Леппо, прикидывая, не проникнуть ли ему в раненую девочку. Смущали, правда, нанесенные ей увечья. Мгновением раньше он почувствовал, как острие пробило кость, как хрустнула ключица.

Нет, не годится. В таком теле особенно не развернешься. Хотя искушение было велико. Обадайя наслаждался смятением и болью женщины-агента – виданное ли дело, застрелить собственного напарника! – предвкушая, как она расправится с ребенком, которого намеревалась спасти.

Восхитительно. Грех не воспользоваться.

К несчастью, момент был упущен. Пока Обадайя колебался, спальню наводнили врачи «скорой помощи» и местная полиция. Он не последовал за женщиной-агентом в коридор, незримо витая над человеческой массой, и вскоре заметил фельдшера лет тридцати – молодого, в отличной физической форме.

Проникнув в облюбованное тело, он молниеносно поработил волю мужчины и перепрограммировал разум. Бедняга только успел икнуть.

– Риз, ты в порядке? – спросил его напарник.

Обадайя кивнул.

– Тогда помоги с девочкой.

Обадайя отлично знал, что от него требуется. За сотни лет своего существования он овладел всеми профессиями, науками и искусствами. Овладел не в совершенстве, но достаточно, чтобы пустить пыль в глаза. Он мог подолгу скрываться в теле «проводника», особенно если тот редко контактировал с коллегами и семьей. Последние лет пятьдесят его кровавые расправы привлекали определенный спектр людей – врачей, полицейских, пожарных; зачастую именно в них Обадайя находил временное пристанище.

Он до последнего собирался поработить женщину-агента и триумфально завершить жатву, как вдруг кое-что в фельдшере заставило его передумать. Проводник оказался женат и относительно недавно стал отцом. Вот будет потеха!

Семья обитала в скромной квартирке с тонкими стенами; Обадайя терпеливо ждал, пока соседи не отправятся на работу.

Супруга фельдшера готовила скудный завтрак. Обадайя выбрал из дешевого набора мясницкий нож – шестидюймовый, из нержавеющей стали. Качество не ахти, но сгодится.

И смеха ради решил исполнить дуплет.

Дуплеты отнимали много сил, зато сколько удовольствия!

Обадайя дважды ударил женщину острием в грудь, запрыгнул в окровавленное тело и исхитрился ранить ножом супруга. Не смертельно, только сломал ребро и проткнул легкое. После Обадайя завладел сознанием фельдшера и размозжил его жене голову. Нож намертво застрял в черепной коробке несчастной.

Обадайя набрал 911, подробно изложил ситуацию и вновь занялся женщиной.

К приезду копов фельдшер успел расчленить женщину на кусочки размером с пивную банку.

В кроватке захлебывался плачем младенец. Обадайя переметнулся к ребенку, над которым уже склонился офицер-латиноамериканец.

Второй полицейский велел фельдшеру бросить нож и, встретив отказ, спустил курок.

Латиноамериканец прикрыл малютке глаза. Обадайя с садистским удовольствием проник в офицера и, перешагнув через истерзанные тела фельдшера с супругой, направился к распахнутому окну.

Младенец полетел вниз. Пятый этаж. Обадайя видел, как он с характерным шлепком приземлился на мостовую. Слышал крики прохожих.

Второй полицейский осыпал напарника бранью. Обадайя повернулся, рука метнулась к ножу.

Полицейский выстрелил, и Обадайя всецело завладел его сознанием.

Линус и Одесса устроились на диване перед нагромождением коробочек с индийской едой, купленной через «Постмейтс», – доставка обошлась вдвое дороже самого заказа, но Линус разделял страх подруги перед одиночеством и ее нежелание выходить на улицу после наступления темноты, чтобы не нарваться на доморощенного блогера с айфоном.

Гастрономическое изобилие совершенно не ощущалось как праздник. Ничто не радовало. Обычно они с Линусом смотрели «Нетфликс» по ноутбуку или баскетбольный матч (случалось, Одесса проявляла благородство), но теперь оба старательно избегали всего, где можно наткнуться на новостные сводки. Они словно отгородились от внешнего мира невидимой стеной. Меры удручающие, но необходимые. Настроение Одессы, словно крохотный воздушный карман в ватерпасе, остро реагировало на малейшие колебания и никак не могло достичь равновесия.

Линус старался изо всех сил: заполнял паузы непринужденной болтовней, помогая скоротать время. Однако в ушах Одессы не смолкал второй голос. Ее собственный.

Ты отняла жизнь.

Она убила напарника при исполнении. Суровый, неопровержимый факт. В минуты просветления она проклинала события того страшного вечера, когда погиб Уолт Леппо. В минуты отчаяния подвергала сомнению все и вся, включая свое психическое здоровье.

Твоей карьере конец.

Тоже факт. Все, ради чего она трудилась, ради чего разгребала тонны дерьма, жертвуя собственными интересами, ее идеалы – все оказалось напрасно. Несмотря на наличие диплома, Одесса не рвалась в адвокаты. Она мечтала служить родине, работать на благо страны.

Обратной дороги нет.

Так зачем откладывать неизбежное? Не лучше ли сразу подать в отставку? Нет, это лишь усугубит ситуацию. Одесса томилась в чистилище между небом и землей в ожидании, пока бюрократическая мясорубка вынесет заведомо обвинительный вердикт и решит ее незавидную участь.

Линус с преувеличенным энтузиазмом рассказывал смешной случай на работе. Одесса слушала вполуха, внезапно ее взгляд упал на забытую у порога коробку с вещами агента Соломона. Острая еда не будоражила вкусовые рецепторы. Мир утратил свою прелесть.

О своем отсутствии Одесса предупредила нью-йоркский департамент по электронке. После чего вызвала по «Uber» такси, указав конечным пунктом адрес Эрла Соломона. При виде пассажирки водитель кроссовера – крепко сбитый выходец со Среднего Востока, экипированный гарнитурой в ухе, – взялся открыть багажник. Не переставая озираться по сторонам в поисках репортеров, Одесса с благодарностью сгрузила коробку и вдруг перехватила красноречивый взгляд водителя. Похоже, он успел причислить ее к разряду проблемных клиентов.

Ехать предстояло на юго-запад, на улицу, расположенную всего в паре кварталов от реки Делавэр, отделяющей Нью-Джерси от Пенсильвании.

Автомобиль затормозил у довоенного одноэтажного кирпичного дома, окруженного низким – едва ли трехфутовым – декоративным забором из рабицы. Соседние дома – отремонтированные, благоустроенные – смотрелись куда более презентабельно, однако жилище отставного агента оставалось подчеркнуто скромным. Водитель вытащил коробку и с облегчением вручил ее Одессе, ему явно не терпелось поскорее избавиться от сомнительной пассажирки.

– Удачи, мисс.

Наверное, решил, что она переживает разрыв. В каком-то смысле так оно и было: Одесса прощалась с карьерой и честолюбивыми замыслами. Она поблагодарила водителя и, еще до того, как автомобиль скрылся из виду, оценила поездку на пять звезд.

Удерживая коробку на весу, она выгребла в нее содержимое почтового ящика и, толкнув низенькую калитку, направилась по дорожке к входной двери. В целях безопасности на случай вездесущих соседей Одесса нарочно уронила пару писем и, наклонившись, незаметно достала ключ из-под синего керамического вазона.

Да, полицейские инстинкты забудутся еще не скоро.

Она отворила дверь и занесла коробку внутрь. В воздухе едва уловимо пахло затхлостью. Одесса прикрыла створку, по привычке крикнула: «Есть кто?» – и, не получив ответа, двинулась через малогабаритную гостиную в примыкавшую к ней кухню.

Она с чувством выполненного долга поставила коробку с почтой на кухонный островок. Наконец-то вещи вернулись к законному владельцу.

В доме царила гробовая тишина. Судя по слою пыли, сюда давно не наведывались. Одесса с интересом разглядывала гостиную: двухместный диванчик перед старым телевизором на деревянной подставке. Повернутое к экрану ветхое кресло-качалка с мягкой обивкой – очевидно, любимый предмет интерьера хозяина. На стенах в рамках висели рекламные постеры кубинских сигар. Очень скромный, сугубо мужской интерьер. Кругом царил безупречный порядок, являвший разительный контраст с хаосом, царящим в голове престарелого агента. Одесса только вздохнула, вспомнив его настоятельные просьбы опустить письмо в неприметный почтовый ящик где-то на Уолл-стрит.

В круглом аквариуме у телевизора плавал Деннис. Целый и невредимый. Одесса отнесла аквариум к раковине – сменить мутную воду. На окне с видом во двор стояла мерная баночка с кормом. Едва первые гранулы упали на поверхность, Деннис жадно набросился на угощение.

– На здоровье, приятель, – улыбнулась Одесса и занялась холодильником.

Нутро рефрижератора радовало глаз. Никакой тухлятины, за исключением недоеденных блюд в контейнерах. Витаминные коктейли, банки крем-соды. Даже выбрасывать особо нечего.

Одесса миновала короткий коридорчик и уперлась в спальню агента Соломона. Спартанская обстановка, кровать аккуратно застелена, в углу ворох ношеной одежды. Одесса постеснялась осматривать помещение, только заглянула в зеркальный шкаф-купе: старые костюмы, ярко-синяя ветровка с логотипом ФБР.

Ей представился пожилой холостяк, вероятнее всего вдовец, который предпочитает не создавать беспорядок, чтобы потом не возиться с уборкой. Живет один, но не тяготится одиночеством. Под влиянием необъяснимого порыва Одесса попробовала вообразить, как бы ей жилось в этом доме на склоне лет. Простое существование в маленькой уютной вселенной. Следом навалились другие мысли – животрепещущие, глобальные – о Линусе, будущих перспективах. Словом, о вещах, думать про которые не хотелось ни сейчас, ни в принципе.

Чтобы отвлечься, Одесса поспешила на кухню. Воодушевленный Деннис нарезал в аквариуме круги. Одесса исследовала шкафчики в поисках сменной емкости, однако ничего подходящего не обнаружила. Она обвела взглядом помещение и вдруг почувствовала смутную тревогу. Причина крылась в странной, если не сказать подозрительной планировке дома.

Девушка решительно двинулась на улицу и, выбрав подходящий ракурс, осмотрела приземистое здание. С правой стороны виднелось зашторенное окно. В той части дома скрывалась еще комната, и, возможно, не одна.

В Одессе проснулся азарт. Она повернула обратно и сразу за входной дверью наткнулась на крохотный, вделанный в стену чуланчик. На полках выстроились упаковки мешков для мусора, тут же стоял пылесос марки «Электролюкс», с гвоздика свисал рыболовный сачок, но Одесса и думать забыла про свой порыв поменять воду.

Она принялась выстукивать стены и за перегородкой с мусорными мешками услышала пустоту. Она исследовала швы и налегла плечом на правую половину.

Раздался щелчок, и задняя стенка с небольшой отдачей отворилась на петлях. За порогом царила кромешная темнота.

Одесса мешкала. А вдруг внутри окажется сексуальный притон? Работа в ФБР научила ее предполагать худшее.

Собравшись с духом, она протиснулась в узкий проем. Вместо затхлости в нос ударил свежий воздух, в котором витал едва уловимый аромат сигар. Под подошвами ощущался мягкий ковер. Одесса нащупала выключатель, и комната озарилась ярким светом.

Все пространство занимали книжные полки. Они тянулись от пола до потолка практически во всю ширину немаленьких стен, в редких промежутках виднелись старомодные, бордовые с золотом обои.

В центре – маленький письменный стол с глубоким кожаным креслом. Наушники на столешнице подключались проводами к массивному катушечному магнитофону.

Справа бесшумно крутился огромный, встроенный в перегородку вентилятор. Возле пепельницы на подставке – небольшой хьюмидор с дорогими сигарами. Сбоку от стола виднелась тележка: нижний ярус заставлен алкоголем, верхний – тяжелыми хрустальными бокалами.

Присмотревшись, Одесса ахнула. Пленки!

– Матерь божья…

На полках вместо книг теснились тонкие картонные подкассетники с семидюймовыми майларовыми пленками. Каждый корешок подписан и датирован. Номер, дата, тема. Сотни, если не тысячи бобин, в отдельных случаях сеансы растягивались на пять-шесть коробок, помеченных одним и тем же числом.

Установленные на ползунках полки выдвигались, открывая очередной ряд коробок. Никакого хаотичного нагромождения, только тщательная, методично выстроенная система.

Последние записи датировались 2019 годом. Одесса повернулась к верхней полке первого шкафа и отыскала первую по хронологии бобину.

#1001/Миссисипи, 1962/Вернон Джамус

Одесса понятия не имела, о чем речь, но мысли ее упорно возвращались к катушечному магнитофону, якобы забытому в ящике стола агента Соломона. Ей вдруг почудилось, что она бесцеремонно вторглась в личное пространство – правда, не физическое, а духовное. Проникла в святая святых, хранилище многочисленных тайн. Еще один кусочек головоломки, которую Одесса инстинктивно не хотела решать.

Бросив последний взгляд на таинственную фонотеку, Одесса погасила свет и попятилась прочь из чулана.

Потрясенная, она прислонилась к кухонному островку, как будто вернулась из другого мира. Отставной агент, в действительности не отошедший от дел. Тайная комната в его доме. Странные вопросы в больничной палате, – казалось, Эрл Соломон точно знал, что она видела – видела, чувствовала, – стоя возле остывающего трупа Уолта Леппо.

Котел? Опустить письмо в ящик на Уолл-стрит?

Чертовщина какая-то. Даже не думая менять воду, Одесса сунула аквариум с Деннисом под мышку, заперла дверь и шагнула на тротуар.

С новым адвокатом – представительницей все той же фирмы – они встретились за закрытыми дверями офиса в Среднем Манхэттене. Одессе пришлось повторить свой рассказ правозащитнице по имени Кортни, с виду чуть старше ее самой. Одетая в неброский черно-белый костюм, она непрерывно печатала на ноутбуке, однако не забывала сочувственно посматривать на клиентку. Наверное, кончики пальцев у нее слегка огрубевшие, как кошачьи подушечки.

– Спасибо, – поблагодарила Кортни, когда вконец измученная, опустошенная Одесса закончила говорить. – Похоже, уцелевшая девочка – наш единственный, точнее, главный козырь. Ее заявление звучит очень убедительно. Агент Леппо действительно пытался убить ребенка, а вы спасли ей жизнь. Этот довод решительно свидетельствует в вашу пользу, но пока неизвестно, как девочка поведет себя на людях, сумеет ли дать показания. Она по-прежнему в шоке – неудивительно, когда у тебя на глазах убивают всю семью, – поэтому при допросе могут возникнуть трудности. Кроме того, нельзя предугадать, как трагедия скажется на ее памяти.

У Одессы сердце кровью обливалось при мысли о девочке. С одной стороны, ей не терпелось увидеться с малышкой. Наверняка встреча исцеляюще подействует на обеих… но ведь может получиться наоборот: свидание лишь растравит незаживающую рану.

Пальцы Кортни забегали по тачпаду, прокручивая напечатанное.

– Точно не хотите ничего добавить?

Одесса покачала головой, твердо решив не упоминать загадочную субстанцию, отделившуюся от тела Леппо.

– Вы уже говорили, но уточним, для меня: в ту ночь вы не употребляли алкоголь или наркотики? Сейчас не принимаете психотропные вещества и не проходите курс психотерапии?

– Еще нет, – угрюмо пошутила Одесса.

– Простите мою прямоту, но… вы не состояли в романтических отношениях с Уолтом Леппо?

Одесса уставилась в пустоту, пытаясь подавить закипающий гнев. Раны наносили со всех сторон, и вот теперь контрольный удар, прямо в грудь. Неужели он исходит от ФБР? Или Кортни озвучила собственные подозрения?

– Даже близко нет.

– Ясно. – Кошачьи лапки застучали по клавиатуре.

– Рассудка лишился он, а не я, – процедила Одесса.

Кортни кивнула. Адвокат явно испытывала неловкость. И поделом!

Она щелкнула по тачпаду, оформляя показания Одессы в отдельный файл.

– ФБР настаивает, чтобы вы сдали жетон и табельное оружие. Но мы еще поборемся.

Одесса мысленно простилась с карьерой агента.

– Пистолет у меня забрали.

– Серьезно?

Кортни полистала документы в папке-скоросшивателе и сделала вид, будто отыскала нужное уведомление. Однако Одесса понимала: адвокат пытается скрыть оплошность. Похоже, дело она получила только накануне и толком не успела ознакомиться с деталями.

Чем больше Одесса узнавала в тушующейся правозащитнице себя, тем меньше ей нравилась ситуация.

– ФБР довело до нашего сведения ряд фактов, – продолжила собеседница. – В частности, меня интересует один, касающийся вашего отца…

– Вы о чем?

– Об инциденте многолетней давности…

– Этот вопрос мы закрыли еще на этапе проверки анкетных данных, – огрызнулась Одесса.

– Именно, и соответствующий документ приобщен к делу, – оскорбленным тоном парировала Кортни.

Одесса не верила своим ушам.

– Они включили это в расследование?

– Вашу биографию? Да.

У Одессы внутри все оборвалось.

– Хотите сказать, это обычная практика?

– Ну… – Кортни заглянула в свои записи в поисках ответа, которого там не было. – Если честно, не знаю. Мы занимаемся в основном полицейскими перестрелками, вроде той, что случилась вчера на Лонг-Айленде.

Одесса отвернулась, стараясь не выдать своих чувств. При одном упоминании об отце ей хотелось провалиться сквозь землю. Да, Линус прав: ей нужен нормальный адвокат.

Но, даже погрузившись во мрак отчаяния, Одесса не смогла совладать с инстинктом.

– Погодите, – шепнула она. – А что случилось вчера на Лонг-Айленде?

Одесса как в тумане доехала до Кью-Гарденс и, преисполненная решимости, направилась в резидентуру Бруклин-Куинс. Скупо улыбнулась комендантше и скрылась в пустом кабинете Эрла Соломона, предварительно прихватив из копировальной комнаты бесхозный ноутбук.

Одесса плотно прикрыла дверь и, опустившись в пыльное кресло, пододвинула к себе компьютер. На запрос «массовое убийство» поисковик выдал множество статей о чудовищной бойне, случившейся вчера в Литл-Бруке, захолустном районе Лонг-Айленда на востоке Массапеквы. За полчаса до окончания рабочего дня в муниципалитете Литл-Брука глава городской администрации, высокопоставленный чиновник, «тронулся умом» и набросился на сотрудников с длинной отверткой. Три человека погибли. Пятидесятитрехлетнего агрессора застрелил офицер морской патрульной службы, проверявший неподалеку пропуска.

Массовое убийство. И в роли преступника вновь благонадежный гражданин.

Столп общества. «Он просто рехнулся».

Возможными причинами назывались проблемы со здоровьем, финансовые неурядицы. Словом, проблемы, характерные для многих мужчин среднего возраста. Обычно Одесса пролистывала такие новости, однако на сей раз они заставили ее насторожиться.

Через общий, не требующий пароля доступ она зашла на сайт ФБР и попыталась найти сведения об Эрле Соломоне. Особенно интересовал его послужной список. Ничего. Ни словечка. Пошарить бы в секретных архивах, но Одесса опасалась навлечь на себя – и на владельца ноутбука – лишние неприятности. Тем не менее складывалось впечатление, будто невидимая рука стерла любые упоминания об Эрле Соломоне из базы данных ФБР.

Плевать на деньги. Она взрослая женщина и не собирается, как ребенок, кататься на заднем сиденье «Uber». Одесса открыла Zipcar, скачала обновленное приложение, ввела адрес электронной почты, старый пароль и – вуаля! – активировала старый бостонский аккаунт каршеринга.

Она села в серебристую «Хонду CR-V» и, регулярно сверяясь с навигатором в телефоне, поехала на восток. Маршрут пролегал через Саутерн – Стейт – Парквэй, Двадцать седьмую магистраль и Амитивилль. Девушку переполняла решимость пополам со страхом. Она понимала, чем рискует, если ее поймают, но отступить уже не могла.

К старинному каменному зданию муниципалитета Литл-Брука примыкали розничные магазины и аптека. Здание окружали автомобили нью-йоркского департамента полиции, однако никаких проблесковых маячков или заградительной ленты. Неподалеку женщина-полицейский в светоотражающем жилете регулировала транспортный поток. Одесса опустила стекло и с помощью жетона получила разрешение припарковаться возле белого фургона, принадлежавшего Службе по уборке места преступлений.

Одесса беспрепятственно вошла в неохраняемый вестибюль. Детектив в штатском смерил ее взглядом и тут же вернулся к прерванному разговору по мобильному. С удостоверением в руках Одесса миновала окошко клерка и очутилась непосредственно в административном корпусе. Уборщики в белых комбинезонах и резиновых перчатках оттирали со стены кровавое пятно, успевшее потускнеть до бледно-розового цвета. Дальше по коридору сотрудники криминалистической лаборатории фотографировали багровые кляксы на стене и полу, где совсем недавно лежало мертвое тело.

Больше в администрации ловить было нечего. Перекинувшись парой слов с судмедэкспертами, Одесса направилась в кабинет за углом. Офицер местной полиции с подозрением уставился на гостью, но, увидев жетон, внезапно воодушевился:

– Специальный агент Хардвик? Чем могу помочь?

Дом подозреваемого – средних размеров особняк в колониальном стиле с пристроенным гаражом – располагался у подножия крутой улицы. На подъездной аллее стоял внедорожник полиции Нью-Йорка. «Отряд L, округ Саффолк» значилось на дверце. Скорее всего, капитан или майор беседует сейчас со вдовой. Одесса припарковалась подальше от пункта назначения – серебристая «хонда» не соответствовала статусу агента ФБР – и пешком направилась к дому, поклявшись любой ценой довести дело до конца.

По лужайке слонялись офицеры. Одесса раскрыла удостоверение и, сопровождаемая любопытными взглядами, поднялась на крыльцо. Из-за двери доносился лай, – наверное, собак заперли в ванной или подвале. Вдова восседала на просторном диване, рядом высился старинный рояль, уставленный фотографиями взрослых детей. Вдова, Луиза Колина, выглядела лет на шестьдесят – многим старше, чем ожидала Одесса. А может, на сайте муниципалитета давно не обновляли снимок ее супруга Эдуардо, или просто Эдди.

При виде Одессы капитан отряда L поднялся, не выпуская из рук широкополую шляпу. Не смутившись разницей в росте (капитан оказался выше на целый фут), Одесса небрежно предъявила удостоверение и крепко пожала огромную ладонь.

– Мы встречались? – прищурился капитан. – У вас очень знакомое лицо. Вы из какого подразделения?

– Ньюарк, – выпалила Одесса. – Но особым распоряжением временно переведена в Кью-Гарденс. Миссис Колина, – обратилась она к вдове, не дав капитану задать следующий вопрос, – я лишь хотела выразить свои соболезнования в столь тяжелый для вас период.

Женщина казалась заложницей собственного тела и напоминала Одессе пациентку дома инвалидов. Она еще не скоро оправится от потрясения.

– Спасибо, – пробормотала несчастная.

– Не представляю, каково это, – сокрушалась Одесса. – Родной человек уходит на работу, и вдруг случается такое.

Миссис Колина кивнула:

– Не было никаких предпосылок. Поверить не могу.

– Совсем никаких предпосылок? – допытывалась Одесса.

– Утром он попал в аварию, – вклинился капитан. – Протаранил кирпичную стену, но никому не сообщил.

– Может, он ударился головой? – всхлипнула миссис Колина. – Эдди не способен на преступление.

– Соболезную. – Одесса погладила женщину по руке и попятилась к выходу. – Не буду вам мешать. Беседуйте, а я пока осмотрюсь. Всего доброго.

Капитан с любопытством покосился на девушку, но чувство долга пересилило, и он снова занялся безутешной вдовой.

Одесса выскользнула во двор, минуя бесцельно шатающихся по территории полицейских, и направилась к гаражу. Дверь стояла нараспашку, практически все пространство занимал старый «субару». Одесса исследовала корзины со старым спортивным инвентарем, картонные коробки, где хранилась всякая всячина, верстак с инструментами, газонокосилку. Она искала котел, о котором говорил агент Соломон. Внимание привлекли старая подставка для зонтов и парочка вазонов, однако внутри обнаружились только засохшие мотыльки.

Выйдя из гаража, Одесса преодолела четыре кирпичные ступеньки, ведущие в боковой дворик. У посадок, отделявших участок от соседнего, виднелся сарай – не фабричная каучуковая коробка, какие продаются в «Хоум депот» и «Уолмарте», не баснословно дорогой сборный домик, а самый настоящий сарай из старой сосны, возведенный кем-то из прежних хозяев.

Едва переступив порог, Одесса уловила запах моторного масла и опилок. Луч света, пробивавшийся сквозь единственное треснутое окно, озарял древнюю ручную газонокосилку, поржавевшие велосипеды, набор для игры в крокет и расколотый фонтанчик для птиц. Отодвинув ржавый велосипедный насос, Одесса глянула в затянутый паутиной дальний угол.

Если бы не информация, полученная от Эрла Соломона, она бы никогда не обратила внимания на закоптелый чугунок с загнутыми краями. Внутри лежал всякий хлам: какие-то палочки, нитка разноцветных бусин, обрывки лески, клочки темных волос, которые по ошибке легко спутать с пучками жухлой травы, длинный нож пластиковой рукояткой вверх.

Одесса включила на телефоне фонарик, досадуя, что не сообразила захватить перчатки. При ближайшем рассмотрении палочки оказались… костями. Посеревшими от времени. Но человеческие или животные – невооруженным глазом не разобрать.

– Агент?

Услышав голос полицейского, Одесса вздрогнула. В разбитом окне маячил край широкополой шляпы.

– Да?

– Капитан хотел бы переговорить с вами – в особняке.

– Разумеется, – с фальшивым энтузиазмом откликнулась Одесса. – Передайте, сейчас подойду.

Она не шелохнулась, пока широкополая шляпа не скрылась из виду. Потом поспешно защелкала камерой и бросилась к выходу, чудом не задев нагромождение велосипедов. Никем не замеченная, Одесса выскользнула на улицу, села в машину и умчалась прочь.

– Простите, я думала, вы журналистка.

Одесса с улыбкой спрятала удостоверение в левый нагрудный карман и шагнула в крохотный кабинет. С фотографий, пришпиленных вокруг флага Португалии, на нее смотрела офицер морской патрульной службы Мариэлла Парра, в прошлом – капитан судна по отлову меч-рыб.

Мариэлла крепко, по-мужски, пожала протянутую руку. В коротко стриженных волосах серебрилась седина, сеточка морщин у глаз – признак возраста и длительного пребывания на солнце.

– Начальник дал мне отгул, – сообщила Мариэлла, складывая вещи в холщовую сумку. – А по факту убирает с глаз долой. Мне рассказывать заново?

Одесса неопределенно мотнула головой:

– Меня устроит краткая версия.

– А у ФБР какой интерес?

– Мы расследуем вспышку массовых убийств.

Мариэлла в изумлении попятилась:

– Хотите сказать, здесь серия?

– Нет, но мы собираем статистику для выявления будущих прецедентов. – Одесса врала и не краснела. – Понимаю, вы пережили сильную травму.

Мариэлла вздохнула:

– Если в двух словах, мне предстояло проверить кое-какие разрешения, в муниципалитет зашла минут за двадцать до закрытия. Услышала крики, подумала, у кого-то день рождения… в общем, праздник. Наверное, подсознательно отрицала другую версию. Потом крики переросли в вопли… Я постояла еще секунд десять-пятнадцать, по-прежнему отказываясь поверить. Знаете, в жизни все совсем не так, как в кино, когда ты по сюжету догадываешься: вот-вот случится что-то страшное. Тут все случилось внезапно, и я невольно оказалась в эпицентре.

Одесса кивнула. К несчастью, она слишком хорошо понимала, о чем речь.

– Холодея от страха, я достала табельное оружие и пошла на разведку. Хотя ноги подкашивались. Увидела женщину на полу – она истекала кровью. Мужчина, в недобрый час решивший заплатить налог, полз по коридору, оставляя кровавый след. В руках квитанция, представляете? А потом я заметила, как глава администрации – мистер Колина – вонзает длинную отвертку в третью жертву. Бедная женщина! Он бил ее отверткой в поясницу, снова и снова. В какой-то момент… – Мариэлла сглотнула слюну и продолжила: – В какой-то момент острие застряло в позвоночнике. Колина оторвал женщину от пола – невысоко, дюйма на два, потом выдернул отвертку и опять взялся за свое. Как автомат, без всяких эмоций.

Одесса как будто заново переживала кошмар, развернувшийся в доме Питерсов.

– А как он выглядел?

Мириэлла растерянно заморгала:

– Трудно охарактеризовать. Этакая смесь любопытства, удовлетворения и отстраненности. Глаза у него горели, еще немного – и взорвутся. При виде меня он отпустил женщину, демонстративно медленно вытащил из ее спины отвертку. Полицейские спрашивали, сделала ли я предупреждение. Ни хрена я не сделала. Подняла пистолет и выстрелила – не помню, сколько раз. Прикончила ублюдка как бешеную собаку.

Закончив тягостный рассказ, Мариэлла вздохнула с облегчением. Но не тут-то было!

– А потом? – спросила Одесса.

– Потом… он упал, а я помчалась к выходу. Глазом не успела моргнуть, как очутилась на улице. Полиция ехала целую вечность.

– Меня интересует другое, – осторожно начала Одесса. – Вы выстрелили, убийца упал. Вы убежали до того, как он умер, или?..

Мариэлла исподлобья посмотрела на нее, и волосы на затылке Одессы встали дыбом.

– Я не знаю, когда он умер, поскольку находилась далеко, в противоположном конце коридора. Но затих он у меня на глазах.

– И?.. – вкрадчиво произнесла Одесса.

Дыхание Мариэллы участилось.

– Куда вы клоните?

Она знает! Одесса нутром чувствовала: Мариэлла прекрасно понимает, о чем речь. Одесса пододвинулась к женщине вплотную и понизила голос:

– Вы видели, как нечто… нечто отделилось от тела?

– Мне померещилось, – испуганно забормотала Мариэлла. – Просто обман зрения.

– А конкретнее?

Мариэлла мялась и не хотела отвечать.

– Не волнуйтесь, это не войдет в протокол, – успокоила Одесса. – Просто многие свидетели массовых убийств… они утверждают, будто в момент смерти тело убийцы покидает некая субстанция.

Бледная как полотно, женщина отыскала бутылку с водой и сделала два судорожных глотка. Потом затравленно покосилась на собеседницу, явно не доверяя, однако желание облегчить душу пересилило.

– Там ощущалось некое… присутствие.

В ушах у Одессы звенело.

– Продолжайте.

– Это было не привидение… не призрак. Какая-то сущность.

– А запах? Вы не почувствовали запаха гари?

Мариэлла быстро замотала головой:

– Понятия не имею, я сразу убежала. – Она подхватила холщовую сумку за потрепанные ручки. – Простите, не могу… мне нужно идти, – пробормотала женщина, но, вспомнив, что перед ней агент ФБР, добавила: – Вы позволите?

– Конечно. Огромное спасибо за помощь.

Мариэлла протиснулась мимо гостьи и пулей вылетела из офиса. Одесса провела ладонью по лбу. По крайней мере, она не сумасшедшая, Мариэлла видела то же самое… однако внезапное открытие пугало еще больше. Если это не галлюцинация, тогда что?

Обратно Одесса ехала в полной прострации. Она постоянно моргала и уже неоднократно ловила себя на том, что совсем не следит за дорогой.

В голове роилось множество мыслей. Надо сосредоточиться.

Она отправила эсэмэску подруге и коллеге Лорене с просьбой перезвонить. Не прошло и минуты, как телефон завибрировал. Одесса моментально схватила трубку:

– Лорена, ты чудо!

В ФБР Лорена работала всего второй год, хотя была на пять лет старше Одессы. Прежде чем перейти в Бюро, подруга трудилась помощницей окружного судьи.

– Десса, ну как ты? Куда пропала?

Растроганная непритворной заботой, Одесса добрых пять минут успокаивала коллегу.

– Окажи мне услугу.

– Любой твой каприз. Но ты в курсе, повар из меня неважный.

– Стала бы я звонить ради еды.

– И убираюсь так себе.

– Достань мне снимки из дома Питерсов.

Повисла долгая пауза.

– Скажи на милость, зачем?

– Явно не пощекотать себе нервы. Но фотографии нужны все до единой. Не ради трупов, поверь.

– Тогда ради чего? Десса, ты меня пугаешь.

– Никак не могу выкинуть случившееся из головы. Хочу изучить обстановку от и до. Дом, подвал, гараж.

– Ну не знаю… Твоя просьба попахивает психическим расстройством и нарушением служебной этики.

– Загрузи их в облако, скопируй и пришли мне ссылку. Обещаю, скачивать не буду. Никто ничего не заподозрит.

– Бюро заподозрит, если захочет.

– Ничего подобного. Пожалуйста, Лора.

Собеседница молчала и нервно барабанила карандашом по столешнице.

– А вообще, я готовлю – пальчики оближешь.

– Спасибо, Лора! – выпалила Одесса.

– Но я не сказала «да».

– Ты чудо, – повторила Одесса и отсоединилась.

Обадайя покидал тело чиновника в досадной спешке. Работа не ждет. Обычно момент отделения приносил неимоверное наслаждение, но из-за скомканного финала радость была безнадежно испорчена.

Покинув здание, Обадайя мгновенно присмотрел очередное средство передвижения. Им стала женщина лет пятидесяти с ковриком для йоги под мышкой. Едва любительница йоги уселась за руль песочного внедорожника, Обадайя завладел ее сознанием и направил автомобиль на север, до трассы 495. Повинуясь чужой воле, женщина вдавила педаль газа в пол, стрелка спидометра застыла на отметке девяносто миль в час. Руки с безупречным маникюром выкручивали руль на манер заправского гонщика, оглашая автостраду пронзительным визгом шин.

Обадайя лихорадочно искал подходящее время и место. Точно сокол перед нападением на ничего не подозревающего голубя или зазевавшегося кулика.

Внедорожник метнулся вправо, протаранив левое заднее колесо небольшого спорткара, который перелетел через две сплошные, пробил заграждение и врезался в дерево. Следом настал черед грузового фургона – от удара тот завертелся и в лобовую столкнулся с пикапом, после чего оба автомобиля смял многотонный грузовик «мэйфлауэр».

Не сбавляя скорости, внедорожник описал широкую дугу через три полосы и, столкнувшись с бетонным разделительным барьером, превратился в покореженную груду металла. Средство передвижения погибло мгновенно, и Обадайя залпом фейерверка вылетел из бренной оболочки. Истинное блаженство!

Проезжающие мимо автомобили ударили по тормозам. Постепенно на месте аварии воцарилась мертвая тишина. Обадайя был на седьмом небе от счастья, его переполняло волнение, как музыканта на финальных аккордах великой симфонии. Только вместо аплодисментов он упивался хлопаньем дверей, испуганными голосами очевидцев, шокированных кровавой баней.

Обадайя не мешкая завладел телом молоденькой девушки, лет двадцати, в ужасе застывшей рядом со своим спортивным джипом. Он усадил добрую самаритянку за руль, заставил завести двигатель; он по опыту знал: если загодя не унести ноги, потом угодишь в жуткую пробку.

Удивленный приятель самаритянки едва успел запрыгнуть на пассажирское сиденье. Обадайя собирался повторить маневр, устроить очередную грандиозную аварию, но его отвлекали, а после окончательно вывели из себя настойчивые вопросы и тошнотворная забота парня.

Куда ты так гонишь? Все в порядке? Почему ты так смотришь?

Юноша потянулся к подруге, и Обадайя ударил его по лицу, сломал очки и рассек левую бровь. Пока парень, схватившись за лоб, вопил от боли, понукаемая Обадайей самаритянка отстегнула его ремень безопасности, распахнула пассажирскую дверцу и резко вильнула сначала вправо, потом влево.

Надоедливый приятель вывалился наружу и кубарем покатился по асфальту. Наконец неподвижное тело распростерлось между двух полос, а в следующий миг исчезло под колесами фургона службы доставки «Амазон прайм».

Восхитительное зрелище. На секунду Обадайей овладело искушение сыграть ту же шутку с доброй самаритянкой. Он уже представлял изувеченный труп, раздавленный тяжеловозом.

Однако внутреннее чутье заставило его насторожиться. Так звери ощущают малейшие колебания атмосферного давления, предвестника перемены погоды.

Обадайя уловил присутствие врага.

И враг приближался.

Чуждый каким-либо эмоциям, кроме голода и охотничьего азарта, Обадайя не испытывал страха. Зато предвидел крупные неприятности. Безумный аттракцион смерти под управлением Полого близился к завершению.

Испокон веков Пустот было четверо. Они существовали и по сей день, но на свободе оставался один Обадайя.

Он прибавил скорость, и джип помчался на запад, в Нью-Йорк.

Навстречу Хьюго Блэквуду.

В больнице Одесса застала агента Соломона в мягком кресле перед грязным окном. Но даже мутное стекло не могло скрыть красоту ярко-синего неба. Интересно, каким его видит тяжелобольной старик… и видит ли вообще?

– Уже пора? – спросил Соломон, не оборачиваясь. Он явно ждал медсестру. – А, здравствуйте, агент Хардвик.

– Добрый день. – Одесса остановилась у изножья кровати. Телевизор в углу работал в беззвучном режиме. – Как ваше самочувствие?

– Уже лучше. – Старик снова повернулся к окну. – Все стекло в копоти, ничего не разобрать. Помню, в шестидесятые выслеживал мойщика окон. В Манхэттене. Таких небоскребов еще не было, но высоток хоть отбавляй. Решил подняться на платформе. Тогда промышленные альпинисты не пристегивались этими… как их?..

– Карабинами? – подсказала Одесса.

– Точно. Сейчас без них на верхотуру не лезут. В общем, привязал я себя морским узлом к ограждению и стал подниматься. Добрался этажа до двенадцатого. Там меня и стошнило. Спустился. Представьте, как я, с жетоном наперевес, гонялся по всему зданию, проверял все офисы и квартиры снизу доверху. Мойщик промышлял грабежами, через окна высматривал потенциальных жертв. Итальянец, как сейчас помню. Любопытно, что с ним стало.

Агент Соломон вел себя иначе, чем в первую встречу. От внимания Одессы не укрылись многочисленные трубки и электроды. Похоже, пациента напичкали обезболивающим или успокоительным.

– Вам нехорошо?

Старик снова устремил на нее взор:

– Просто песок в часах стремительно убывает. – Ногтями, похожими на потемневшие наконечники стрел, агент Соломон почесал в затылке. – Зачем пожаловали?

– Вы наверняка видели: произошло еще одно массовое убийство. Уже на Лонг-Айленде.

– Местный чиновник.

Одесса кивнула.

– Очередной законопослушный гражданин лишился рассудка, убил трех невинных людей и погиб на месте.

Соломон поджал сухие губы:

– И вы заметили сходство с вашим делом?

– А вы разве нет?

Соломон улыбнулся, прищурив один глаз, чтобы получше рассмотреть гостью:

– Такое всегда случается трижды. Как, собственно, и все плохое на этом свете.

– Всегда? – нахмурилась Одесса. – Сколько же раз вы наблюдали подобное?

– Вы ведь ездили туда, правда?

Одесса не понимала, одобряет старик ее поступок или просто развлекается.

– Ездила, – подтвердила она. – В прошлый мой визит вы интересовались, не нашли ли на месте преступления чугунок или котел. С чего вдруг такой вопрос?

– Банальное любопытство.

– Чугунок – деталь очень редкая и примечательная.

– Знаю. Тогда вы записали меня в пациенты психушки, а потом наведались к массовому убийце с Лонг-Айленда…

– Я его нашла. Только не в гараже, а в старом дровяном сарае. Железный котел, как вы и говорили. Невероятно!

Соломон улыбнулся:

– Вы умираете от любопытства, поэтому и льстите старику.

– Но как вы догадались?

Две медсестры постучали в открытую дверь и, не дожидаясь ответа, вошли в палату:

– Мистер Соломон, время.

У Одессы упало сердце. Она посторонилась, пропуская женщин.

– У вас гости, мистер Соломон?

– Мой бухгалтер. Управляет моим несметным богатством.

– Очень мило. – Медсестра постарше приветливо улыбнулась Одессе.

Девушка нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, пока медсестры пересаживали Соломона из кресла на каталку.

– Не посоветуете, в какие акции вложиться? – спросила молоденькая медсестричка. – Что всегда будет пользоваться спросом и никогда не устареет?

– Человеческая глупость, – объявил Эрл Соломон, поудобнее устраиваясь на подушках.

Медсестры захихикали. Одессу распирало от нетерпения. Ей о стольком нужно спросить!

– Ему предстоит очередная томография, – сообщила старшая медсестра. – Это надолго.

– Все в порядке? – забеспокоилась Одесса.

Обе женщины промолчали. Врачебная тайна.

– У меня плохие анализы, – отозвался Эрл Соломон в ответ на ее вопросительный взгляд. – Кроме того, эти очаровательные особы хватаются за любой предлог, лишь бы увидеть меня голым. Кстати, как там дома?

– Великолепно, – заверила Одесса. – Дома у вас все в полном порядке. – Секретная комната с аудиозаписями. Но не обсуждать же это при медсестрах. – Я забрала Денниса.

– Кого? А, рыбку. Отлично. Больше ничего не умыкнули? Нашли что-нибудь интересное?

Медсестры отключили старика от мониторов и ослабили тормоза на колесиках каталки. А вдруг он уже не вернется? Вдруг это последняя встреча?

– Я изучила фотографии места преступления по моему делу, – решилась Одесса. – Криминалисты отсняли весь дом.

Женщины притворялись, будто всецело заняты своим делом, но при упоминании места преступления навострили уши.

– Как же вы их достали? – хмыкнул Соломон.

– На одном из снимков присутствует котел, чугунок. В подвале за бойлером. Задвинут в дальний угол. Речь о подвале особняка Питерса, где проживала его семья. Я не сумела разобрать, что внутри. Наверное, фотограф принял его за мусорную корзину.

– Но вы ведь заглянули в тот, что на Лонг-Айленде?

Одессе не хотелось озвучивать свои находки при медсестрах, но выбора не было.

– Заглянула. И обнаружила кости. Мусор. Какие-то бусины, волосы. Это нечто вроде погребальной урны?

– Чьи кости? Размер?

– Не знаю. Антропология не мой конек.

– Но человеческие кости вы определить в состоянии? Кому они принадлежат? Ребенку? Взрослому? Это очень важно.

Медсестры уже подготовили больного к транспортировке, но уходить не спешили, полностью поглощенные беседой.

– Простите, – обратилась наконец молоденькая сестричка к агентам, – но нам пора.

Женщины покатили каталку к выходу.

– Кости наверняка человеческие, – ответила Одесса. – Разные: и большие, и маленькие.

– А теперь подумайте: откуда берутся человеческие кости? – спросил Соломон, прежде чем скрыться в коридоре.

Вечером Одесса прилипла к ноутбуку. Рядом в тарелке остывала недоеденная лапша.

За столом у окна, облачившись в мятно-зеленый вязаный свитер (специально для промозглой погоды), Линус корпел над апелляционной запиской. Из его наушников слабо доносилась композиция Фрэнка Оушена. Одессу всегда поражало, как он умудряется работать под музыку. Она бы подпевала словам и не написала ни строчки.

Линус то и дело косился на Одессу, поглядывая на ее отражение в темном окне. От его заботы на душе становилось тепло и уютно. Но параллельно столь повышенный интерес внушал тревогу. Линус ждет, когда у нее случится нервный срыв, или гадает, каково приходится человеку, отнявшему чужую жизнь? Или, того хуже, думает, что она застрелила Уолта Леппо по ошибке? Она, женщина, с которой он делит постель.

Одесса и сама задавалась вопросом, как ее поведение выглядит со стороны. Постоянно спохватывалась: а в своем ли я уме? Особенно в свете полученной сегодня информации.

– Доедать будешь? – спросил Линус.

– Ой, совсем забыла! Потом подогрею. Очень вкусно, спасибо.

Линус улыбнулся:

– Ты уже минут пять смотришь в одну точку.

– Бывает. Все нормально, честно.

– Может, развеешься, посмотришь фильм?

– Со мной все отлично. Почитаю новости и спать.

Успокоенный, Линус снова нацепил наушники. Одесса сосредоточенно пролистывала в ноутбуке результаты запроса «осквернение могил, Нью-Джерси, Лонг-Айленд», предварительно активировав режим инкогнито. Незачем компрометировать историю просмотров.

По ссылкам открывались статьи про изуродованные вандалами места захоронений. Основным источником указывались местные газеты с доменом patch.com. Перевернутые надгробия, сломанные ограды, украденные витражи. Одесса сузила поиск до последних пяти лет.

Внимание сразу привлек репортаж. Точнее, серия репортажей о скандальном происшествии, в свое время долго будоражившем общественность. «Гроб с телом чудо-крошки по-прежнему не найден». И это еще самый приличный заголовок. Далее шла трогательная история о младенце из пригорода Нью-Джерси. Крошка Миа, как окрестили ее газеты, родилась с нейродегенеративным заболеванием. Врачи считали, что малышка не проживет и трех часов. Но вопреки мрачным прогнозам девочка прожила два года и месяц или два. Однако на ее лечение требовались баснословные суммы, тогда на просторах Паутины появилась статья о «чудо-крошке», и девочка моментально превратилась в интернет-феномен. В соцсетях замелькали хештеги «Крошка Миа». Витрины магазинов Нью-Джерси, от Эсбери-Парка до Трентона, заполонили фотографии малышки с розовой эластичной повязкой на забинтованной головке. В стороне не остались даже примыкающие районы Филадельфии. По телевизору крутили рекламу с просьбой пожертвовать десять долларов через специальный шестизначный эсэмэс-номер. Луна-парки «Шесть знамен» и «Сказочная страна» устраивали благотворительные акции. Девочка удостоилась чести бросать шайбу на домашнем матче плей-офф «Нью-Джерси девилз» и тут же стала местной знаменитостью. Когда Миа скончалась, хоккеисты перед игрой почтили ее память минутой молчания.

Полгода спустя некто разрыл могилу Миа на кладбище Алленхерста и похитил гроб с телом. Наутро новость облетела весь штат, родители были вне себя от горя. Хотя официально преступника не нашли, Одесса наткнулась на сообщение, где говорилось о разгроме наркосиндиката, якобы как-то связанного с осквернением могил. Авторы ссылались на вопиющий случай Крошки Миа и аналогичный инцидент с трупом мужчины, скончавшегося в 1977-м на Лонг-Айленде.

Одесса пробежала глазами сводки по украденным телам и разгромленным склепам. Осквернение могил? В Нью-Джерси? Уму непостижимо! Одесса наконец вырвалась из уютного кокона Интернета и попыталась свести воедино разрозненные факты.

Зачем кому-то осквернять детское захоронение? Какой-нибудь религиозный культ, подражание вуду? Наркоторговцы зачастую поклонялись злым духам и оккультным богам – те якобы помогали избежать ареста. Сантерия – самый известный тому пример.

Но какая тут связь с массовыми убийствами? Одесса в полном смятении свернула браузер. Ерунда какая-то… однако чутье подсказывало: связь есть. Вопрос – какая.

Одесса отхлебнула содовой со вкусом лайма. В центре стола рыбка Деннис нарезала круги в чистой воде аквариума. Изящные плавники поблекли, бордовая чешуя отливала оранжевым. Бедняга Деннис, еще немного – и он бы умер от голода, тщетно дожидаясь хозяина. Вспомнилось, как медсестры увозили умирающего Эрла Соломона из палаты. Деннис вдруг застыл и, казалось, смотрел на Одессу в упор, а после вновь закружил по аквариуму.

Одесса приняла решение.

Ей нужно написать письмо.

Хьюго Блэквуду, эсквайру

Мое имя Одесса Хардвик. Занимаю должность специального агента в региональном управлении ФБР в Нью-Джерси, в настоящее время выполняю особое задание.

Мой коллега Эрл Соломон посоветовал обратиться к Вам за помощью в очень непростом деле. Подобная практика в ФБР не принята, однако агент Соломон настаивает, тем более расследование зашло в тупик.

Дело касается двух внешне не связанных между собой массовых убийств, которые сейчас у всех на слуху. Одно произошло в Монклере, Нью-Джерси, второе – в Литл-Бруке, на Лонг-Айленде.

Буду благодарна за любое содействие.

В метро Одесса села напротив центральных дверей. Написанное от руки письмо лежало в запечатанном – шесть на девять дюймов – конверте, адресованном Хьюго Блэквуду, эсквайру. Все как велел агент Соломон. Одесса сложила лист пополам – всего раз. Она пристроила конверт на колени, лицевой стороной вниз. Вагон мчался по тоннелю через Гудзон, вез припозднившихся пассажиров из Нью-Джерси на Манхэттен.

Одесса чувствовала себя то крайне целеустремленной, то полной идиоткой. Уверенность сменялась сомнениями. Но даже если она и совершает глупость, вреда от этого никакого. Плюс полная конфиденциальность.

Прогноз погоды не обманул – дождь лил как из ведра. Одесса раскрыла зонт, конверт, чтобы не намок, убрала в карман куртки. Косые струи барабанили по черному нейлону зонта, рикошетили от мостовой. Одесса моментально промокла по щиколотку. Улицы пустовали: ливень разогнал прохожих, а заодно любителей сбегать за кофе и выкурить электронную сигарету. Одессу забрызгало уже по пояс. Мелькнула мысль: а не переждать ли стихию где-нибудь в кафе? Нет, нужно покончить с этим, и чем быстрее, тем лучше. Заслонившись зонтом, Одесса поспешила на Стоун-стрит.

Утром, едва Линус отправился в адвокатскую контору, Одесса навела справки. Узкая, выложенная брусчаткой Стоун-стрит появилась в далеком 1658 году и стала первой мощеной улицей на Манхэттене в эпоху, когда остров был еще голландской торгово-фермерской колонией и звался Новый Амстердам. (Кстати, сама Стоун-стрит тогда называлась Хай-стрит.) Уолл-стрит в тот период представляла собой деревянную оградительную стену на северной границе поселения. С веками наступил неизбежный упадок. В 1970-е Стоун-стрит превратилась в грязный проулок, а в 1980-е и вовсе скатилась до помойки, обезображенной граффити.

Шло время, возводились новые здания, и постепенно улица разделилась на две части. К восточной половине, протяженностью всего два квартала, примыкали отреставрированные мастерские и склады, построенные еще в середине девятнадцатого столетия, после того как крупный пожар 1835 года уничтожил то немногое, что осталось от Нового Амстердама. Улицу переделали исключительно под пешеходное сообщение и переименовали в Саут-Стрит-Сипорт. В своем нынешнем антураже – гранитные мостовые, голубоватый песчаник, фонари, стилизованные под старину, – восточная половина переродилась в настоящую Мекку для любителей уличных ресторанчиков. Развешенные повсюду международные флаги развевались над, пожалуй, самой европейской улицей на всем острове.

На западной половине сохранилась односторонняя магистраль, однако загроможденные лесами здания и стройплощадки сузили дорогу практически до единственной полосы. Пешеходов поблизости не наблюдалось, лишь в конце квартала маячил грузовой фургон с включенной аварийной сигнализацией. После дома номер одиннадцать по Стоун-стрит на ближайшем пронумерованном здании стояла цифра девятнадцать. Одесса повернула назад, исследовала гранитные проемы в поисках указателей, но тщетно. Злая, раздосадованная – угораздило же ее пойти на поводу у чокнутого старика! – она засобиралась домой, как вдруг увидела на выпирающих плитах карниза, разделявших первый и второй этаж, вожделенные цифры.

Два здания почти примыкали друг к другу, между ними, в кирпичной кладке, проступало едва заметное углубление. Снаружи стены украшал орнамент из латунных, позеленевших от времени гербовых лилий.

Здесь, в углублении прятался чугунный почтовый ящик. Одесса прошла мимо него трижды и не заметила. Черная поверхность была гладкой от времени, а не от полировки. По ящику стекала дождевая вода, прорезь для писем терялась в тени.

Одесса воровато огляделась, словно совершала нечто противозаконное. Потом достала конверт и взглянула на имя адресата. Мистер Хьюго Блэквуд. Несколько капель упали на плотную бумагу, чернила слегка расплылись. Одесса быстро опустила письмо в прорезь. Конверт бесшумно сгинул внутри.

Она снова осмотрелась, кожей ощущая чей-то пристальный взгляд. Ни дать ни взять секретная явка, как в каком-нибудь шпионском романе. В переулке царил кромешный мрак, дождь заливал в выставленные окна бывших складов.

Ничего не происходило. Никто не появлялся.

Одесса зашагала прочь, чувствуя, как волосы на затылке становятся дыбом. Прямо через дорогу располагался паб. Сложив зонт, Одесса юркнула внутрь и, устроившись на высоком табурете у окна, заказала латте. С этого угла почтовый ящик просматривался плохо, черные контуры расплывались в пелене дождя. Мимо пробегали пешеходы с зонтиками или расправленными над головой газетами, но никто не остановился, не заглянул в каменный проем, сливавшийся с фасадом. Позади тоже глухая стена. Никакими окольными путями письмо не забрать.

Ерунда какая-то.

Одесса терпеливо ждала. Кофе оказался выше всяких похвал, сливочное тепло приятно разливалось по телу, заставляя забыть промозглую слякоть и сопутствующие обстоятельства, кофеин успокаивал нервы. У нее внезапно поднялось настроение. Точнее, она осознала, насколько паршиво чувствовала себя в последнее время. Отправленное письмо – точнее, сам процесс изложения своих мыслей на бумаге, запечатанный конверт определенного цвета и размера, безымянный проулок на старинной улочке острова с населением в полмиллиона – возымело чудодейственный эффект, какой обычно достигается годами психотерапии.

Наверное, именно этого и добивался Эрл Соломон. Вероятно, весь фокус заключался в том, чтобы помочь ей привести мысли в порядок. А «Хьюго Блэквуд» символизировал определенный психологический настрой.

Дождь прекратился. Одесса спустилась в метро, села в подошедший поезд. В вагоне она размышляла о привычных вещах. Купить продукты. Завернуть в прачечную. Банальные, умиротворяющие мелочи.

По дороге домой она забежала в «Уолгринс» – за сливками, зубной пастой – и остаток пути проделала пешком. Мрачное настроение не улучшилось, однако на душе стало спокойнее. Оставив зонтик у порога, Одесса зашла в квартиру, мокрую куртку повесила на дверную ручку шкафа.

На диване сидел человек.

– Вы звали меня, – произнес Хьюго Блэквуд. – И вот я здесь.

У гостя были черные, как сама ночь, глаза и такие же волосы, которые казались еще темнее на фоне белой алебастровой кожи. Худой, если не сказать костлявый, он обладал поистине сверхъестественной грацией, рождавшей ассоциации с литературными персонажами восемнадцатого или девятнадцатого столетия.

Безукоризненный черный костюм – простого, но вместе с тем безупречного кроя – дополняли черная рубашка и черный жилет. Галстука гость не носил. На вид ему было лет сорок или пятьдесят. Но сохранился хорошо, точный возраст не определить. Не выпуская из рук чайную чашку, гость вопрошающе глянул на Одессу.

– Я прочел письмо, – проговорил Хьюго Блэквуд с вкрадчивым британским акцентом. – Долго же вы собирались…

Пистолет, срочно достань пистолет, было первой мыслью Одессы. Впервые она пожалела, что лишилась верного «глока». Ключи остались в кармане куртки. Дверь прямо за спиной. До вестибюля можно добраться за считаные секунды.

– Я агент ФБР, – выпалила Одесса.

Предупреждение, угроза – фраза, которую она даже в самом страшном сне не предполагала произнести в собственном доме.

– Знаю, – просто ответил гость.

Дыхание Одессы участилось.

– Кто вы?

– Вам прекрасно известно, кто я.

Одесса вытаращила глаза:

– Нет.

– Вы написали, а я взял на себя смелость войти.

Одесса помотала головой, не в силах вымолвить ни слова.

– Вот, решил приготовить чай. Надеюсь, вы не возражаете?

Одесса ухватилась за косяк двери:

– Вы никак не могли добраться сюда раньше меня.

Изящно очерченные брови гостя поползли вверх. Он кивнул на диван – наглядное свидетельство своего присутствия.

– Но как вам удалось? Так быстро?

– Вы всегда такая любопытная?

– Как вы меня нашли?

– В письме вы указали свое имя.

– Объясните, что за история с почтовым ящиком? Он тут каким боком? Кто вас надоумил вмешаться?

– Вы. С ящиком все несколько сложнее. За долгое время он ни разу не подводил.

За долгое время? Одесса попятилась на кухню. К ножам.

– Может, перейдем непосредственно к проблеме, затронутой в вашем воззвании?

– Воззвании?

– Вы обратились ко мне. Полагаю, дело не терпит отлагательств.

– Нет! – рассвирепела Одесса. – Не станем мы ничего обсуждать.

Чайник. Горячий, из носика еще поднимается легкий парок. Он проник в квартиру, успел вскипятить воду за то время, пока она пила латте, возвращалась на метро, делала мелкие покупки?

Хьюго Блэквуд заметил ее изумление.

– Я захватил свой чай: «Mariage Frères», – сообщил он, прихлебывая из чашки. – Выпейте, успокойтесь.

Одесса моментально пришла в себя. Ей нужно не успокоиться, а получить ответы.

– Спасибо, обойдусь.

– Детали, изложенные в письме, представляются мне симптомами, – оповестил гость. – Подобные события всегда случаются трижды.

– Да, Соломон говорил.

– А, старина Эрл. Ну разумеется, – улыбнулся Блэквуд. – Очевидные факты сами по себе не содержат ничего примечательного, но если рассматривать их в совокупности, всплывают любопытные закономерности. Особенно когда речь идет о жестоких, внешне не связанных между собой преступлениях, произошедших за короткий отрезок времени.

– Откуда вы знаете Эрла Соломона? – спросила Одесса.

Вопрос гостю явно не понравился.

– Откуда я знаю Эрла?

– Давно вы знакомы? Чем вообще вы занимаетесь? И какого черта здесь творится?

– Может, сменим тему? Вы отправили мне…

– Письмо, – перебила Одесса. – Я опускаю конверт в безымянный ящик на Уолл-стрит и застаю у себя в квартире англичанина, не желающего отвечать на мои вопросы.

– Соломону следовало вас подготовить. Как поживает старина Эрл?

– Он умирает. Инсульт. Ему глубоко за восемьдесят, в таком возрасте люди давно на пенсии. Я навещаю его, он отправляет меня к вам, поэтому, будьте добры, объясните: какие махинации вы двое проворачиваете?

Блэквуд снова пригубил из чашки.

– Судя по всему, обо мне он не распространялся.

– Нет, сэр. Совершенно упустил из виду.

– Ясно. Я надеялся, он вас подготовит.

– Совершенно. Упустил. Из. Виду, – отчеканила Одесса.

– Только снабдил адресом?

– Он не в себе. Кажется, я упоминала? Говорила, что он умирает?

Блэквуд молча покачал головой.

Одесса ждала, но больше никакой реакции не последовало.

– И это все? Вам неинтересно, как он себя чувствует? Никакого сострадания, жалости, мистер Блэквуд? Вас ведь так зовут? Хьюго Блэквуд?

– Совершенно верно, мисс Хардвик.

И все, больше ни единого слова. Одесса злилась, нервничала, однако небрежное равнодушие странного посетителя задело ее за живое.

– Он в больнице. В палате интенсивной терапии.

– Какое несчастье! Для нас обоих.

Несмотря на потрясение, Одесса сумела улыбнуться:

– Так вы с ним друзья?

– Он неоднократно помогал мне. Его трудолюбие и профессионализм достойны восхищения.

– Неоднократно помогал вам? – На «вам» Одесса сделала особое ударение. – И на кого вы работаете?

– Ни на кого.

– Британское спецподразделение? Разведка?

– О, они тут абсолютно ни при чем.

Одесса решила начать сначала. Она достала удостоверение и, подойдя к Блэквуду, облокотилась на разделявший их кофейный столик.

– Вот мое удостоверение. – Она захлопнула документ. – А теперь позвольте взглянуть на ваше.

– У меня его нет.

– Нет удостоверения?

Он улыбнулся, очевидно забавляясь ее настойчивостью:

– Может, поговорим о котлах?

Интонация, с которой он произнес слово «котел», выдавала в нем выходца из другой эпохи. Одесса невольно поежилась.

– Хорошо, давайте поговорим, – заявила она, усаживаясь в кресло напротив. В конце концов, чугунки упоминались в письме. Блэквуд уже здесь, как знать, вдруг удастся выведать у него ценную информацию. – Расскажите о котлах.

– Вам известно о пало?

– Пало? – переспросила Одесса.

– Ясно. Котел – ключевой элемент в пало-майомбе, мистическом культе, чья история восходит корнями к испанской работорговле шестнадцатого столетия. Котел наполняют религиозными атрибутами и тотемными вещами просителя или объекта заклинания.

– Заклинания, – эхом повторила Одесса.

– Заклинание. Ритуал. Проклятие. Иными словами, обращение к высшим силам. Дабы воззвание увенчалось успехом и обрело полную силу, проситель, чаще всего жрица, дополняет ритуал пало атрибутикой смерти: мертвыми животными или птицами, человеческими костями.

Одесса анализировала каждое слово и пыталась определить род деятельности гостя. Религиовед? Специалист по культам?

– Суть мне понятна, – кивнула Одесса. – Это я наблюдала своими глазами. Непонятно только, являются ли убийцы последователями пало или жертвами какого-то заклинания?

– Все не так просто. Речь идет о религии – чуждой, не распространенной в этой части света, – с большим количеством приверженцев и сторонников, но они отнюдь не убийцы и не жертвы убийств. А потому пало за преступления ответственности не несет.

– Ладно… – откликнулась Одесса. – А кто несет?

– Случается, вмешиваются темные силы. Пало – религия динамичная, завязанная на практически неизвестных науке явлениях природы. Любую систему, любую церковь можно развратить. А иная сущность способна исказить ритуал воззвания в собственных корыстных целях.

Внятное до сих пор повествование теперь больше смахивало на бред.

– Сущность?

Хьюго Блэквуд снова пригубил из чашки и тяжело вздохнул:

– Имя им легион. В каждой религии они зовутся по-разному, однако общая классификация насчитывает в совокупности видов тридцать – тридцать пять, – заявил гость с самым серьезным видом.

Только любопытство удерживало Одессу от смеха. Любопытство вызывал и сам таинственный посетитель, и его взаимоотношения – точнее, отсутствие таковых – с Эрлом Соломоном.

– Пожалуй, заварю себе чай. – Одесса взяла фирменную кружку «Старбакс» с панорамой Ньюарка (какая ирония!), опустила в нее чайный пакетик и залила водой из-под крана.

– Многие из этих сущностей возникли задолго до нашей эры. Возникли с единственной целью – осквернять, разрушать, калечить все хорошее на земле, – рассказывал Блэквуд.

Одесса сунула чашку в микроволновку и установила таймер на тридцать секунд.

– Вы совершаете ошибку, – мягко предупредил Блэквуд.

Одесса в изумлении обернулась:

– Какую?

– Большую.

А, он о микроволновке! – сообразила Одесса. Ведь для чая воду полагается кипятить на плите.

– Зато быстро.

Блэквуд горестно вздохнул – не то осуждающе, не то с досадой:

– Какое кощунство!

Микроволновка запищала. Одесса вытащила кружку и принялась размешивать кипяток.

– Чай должен настояться, – заметил Блэквуд.

Фыркнув, Одесса плюхнулась в кресло.

– Пока дождешься, состаришься.

Блэквуд по-прежнему смотрел так, словно на его глазах случилось вопиющее святотатство.

– Пакетик вы тоже съедаете? – съязвила Одесса.

– Чайный пакетик – современное новшество. Короткий путь к готовому напитку, минуя процесс заваривания и процеживания листьев. Однако вы умудрились пренебречь даже обязательным минимумом, лишив себя удовольствия ради сиюминутной выгоды.

Одесса кивнула и пригубила чай. Вкус, как ни странно, ей понравился.

– Восхитительно, – признала она.

– Эти сущности, – продолжил Блэквуд, – откликаются на разные имена и отдают предпочтение определенным ритуалам.

– В смысле – отдают предпочтение? – растерялась Одесса.

– Одна и та же сущность способна появляться под разными именами в ритуале пало и в католическом экзорцизме, – пояснил Блэквуд. – Они обожают ролевые игры. Ложь. Притворство. Эмоции. Как будто переключаешь радиостанцию. Так и они улавливают подходящий момент.

– Вы специалист по религиоведению или нечто вроде?

– Нечто вроде.

– Похоже, вы не раз сталкивались с подобным.

– Бесчисленное множество раз в бесчисленных уголках света. Это бесконечный цикл, понимаете? Они, если так можно выразиться, инь, а я – ян.

– Фраза как из печенья с предсказаниями. Откуда вы вообще столько знаете?

– Опыт. А вот вы, похоже, новичок.

– Едва ли, – уязвленно откликнулась Одесса. – Но с Бюро сотрудничаю относительно недавно.

– Соломон когда-то был новичком. – Блэквуд окинул квартиру пристальным взглядом, словно оценивая хозяйку. – Всем нужно с чего-то начинать. Нарабатывать клиентскую базу.

– Клиентскую базу? – опешила Одесса.

– Для Бюро. Вы ведь агент.

– Я специальный агент, по должности. Но ни в коей мере не… представитель.

– Насколько мне известно, агент выступает посредником. Посланником, инструментом. Иначе говоря, представителем Федерального бюро расследований.

Одессе стало смешно.

– Неужели агент Соломон не растолковал вам элементарных вещей? Мы никакие не посредники. И поиском клиентов не занимаемся. Наши клиенты – население США, американская нация.

– Какая разница? Вы сотрудник правоохранительных органов, точка.

– Разница есть, и большая. Я офицер органов правопорядка, федеральный агент. Принесла присягу. А вы… Я до сих пор не знаю, кто вы.

– Хьюго Блэквуд. По образованию адвокат, если вас это интересует. Но не практикую уже очень много лет.

– Юрист? Значит, мы коллеги. Кстати, как вы попали в квартиру? – снова забеспокоилась Одесса.

– Через дверь.

– Там два замка.

– В курсе. Я вскрыл оба.

С минуту Одесса переваривала услышанное.

– Вежливый вор все равно остается вором.

– Уверяю, у меня и в мыслях не было посягать на вашу собственность. Может, вернемся к насущному вопросу? Думаю, вы окажете мне неоценимую помощь.

– К вопросу мы, разумеется, вернемся, но на мою помощь не рассчитывайте. Я обратилась к вам по совету агента Соломона, он говорил, вы посодействуете мне, а не наоборот.

– Для вас очень важно не допустить ни малейшего раболепия или покорности, верно?

Одесса скрестила руки на груди и с любопытством уставилась на собеседника. С ним нужно держать ухо востро. На языке у нее вертелись разные колкости, однако Блэквуд явно не хотел ее обидеть, просто констатировал факт.

Она решительно встала:

– Хочу вам кое-что показать.

Одесса открыла сохраненные в PDF статьи про осквернение могил и развернула экран к Блэквуду. Но тот лишь откинулся на спинку стула и покачал головой, не испытывая ни малейшего желания прикасаться к «Макбуку».

– Лучше вы.

– Не фанат Apple?

Блэквуд, сощурившись, всматривался в текст. Казалось, он впервые видит жидкокристаллический монитор. Блэквуд пробежал глазами историю Крошки Миа, потом переключился на мужчину, умершего в 1977 году.

– Не могли бы вы… куда подевалась первая часть документа? – растерянно спросил он.

– Позвольте. – Одесса пододвинула к себе «Макбук» и прокрутила файл к началу. – Исповедуете луддизм?

– Луддизм? Если вы о фабричных забастовках девятнадцатого века, когда люди ломали станки с целью не допустить на свои места низкоквалифицированных работников, готовых трудиться за меньшую плату, тогда нет. Ничего не имею против архаизмов. Если речь о современном искажении данного термина, подразумевающем неприятие технического прогресса в целом, тогда вы близки к истине.

– Так вот зачем столько нюансов! Письмо на бумаге, конверт определенного размера, ящик в закоулке Манхэттена. Эсэмэсками пользоваться не пробовали?

Блэквуд пропустил ее слова мимо ушей и снова углубился в текст.

– Весьма многообещающая информация. Крошка Миа страдала дегенеративным заболеванием мозга. С таким диагнозом долго не живут, но здесь особый случай. Ее останки могли счесть чудотворными. В статье не указана дата рождения, однако она есть на надгробии. Отнимем дату рождения от даты смерти и получим, что девочка провела на этом свете семьсот семьдесят семь дней. Счастливое число, если верить нумерологии.

– Семь-семь-семь, – пробормотала Одесса, впечатленная его математическими навыками.

Отставив недопитую чашку, Блэквуд поднялся. Одессу поразили его рост и худосочная комплекция, такую не приобретешь на современном питании. Вегетарианец, не иначе.

– Надо побеседовать с резуррекционистами.

– С кем?

– С теми, кто эксгумировал тело девочки. Вероятнее всего, за деньги. В статье упоминаются аресты. Организуйте мне встречу с одним, а еще лучше с обоими похитителями.

– Организовать встречу? Значит, так, мистер. Я ничего организовывать не собираюсь. По всем вопросам обращайтесь к детективам, ведущим расследование. Особенно если вы располагаете информацией, изобличающей подозреваемого.

– Ясно. По такому принципу вы писали мне письмо?

Одесса тоже встала. Ей надоели издевки незваного гостя, вломившегося к ней в дом.

– Агент Соломон настоял.

– А вы согласились по двум причинам. Во-первых, надеялись получить ответы на свои вопросы. А во-вторых, из личных соображений. Поэтому вы и решились на столь отчаянный шаг. Неужели вам до сих пор не ясно? Будь это обычное расследование, мои услуги не понадобились бы. Однако здесь все куда сложнее. И вы это понимаете.

Убедительно, но не вполне.

– Говоря юридическим языком, вы хотите, чтобы я устранилась и предоставила вам полную свободу действий? Так поступал агент Соломон? – наседала Одесса. – А вы взамен помогали ему с расследованиями?

– Как раз наоборот. Он помогал мне.

– Смутно представляю ваше сотрудничество.

– Не без оснований – поначалу он за мной охотился. Заметьте, довольно долго. – Блэквуд позволил себе чуть улыбнуться. – Долго и безуспешно. По иронии судьбы самых ценных партнеров я приобрел среди тех, кто пытался меня убить. Итак?

Одесса замялась, но все-таки решила признаться.

– Вы должны знать. Мне назначили испытательный срок и временно отстранили от дел. До вынесения заключения по первому массовому убийству. С Бюро мы сейчас на ножах. Боюсь, совсем скоро меня лишат звания агента.

Блэквуд и глазом не моргнул.

– Удостоверение ведь при вас?

– Да.

– Уверен, этого вполне достаточно.

Створки лифта разъехались перед двойными дверями, отделявшими шахту от подвального помещения гостиницы «Лексингтон регал» в Марри-Хилле. Одесса первой шагнула в узкий коридор. Хозяйственные тележки вдоль правой стены загромождали и без того тесное пространство. Одесса взяла курс на механический плеск и испанский речитатив в исполнении мужского фальцета.

За левым поворотом располагалась обогреваемая прачечная. Четыре огромные, выстроенные в ряд стиральные машины гудели без умолку, тяжелому стуку белья вторили четыре агрегата для отжима с горизонтальной загрузкой. Уроженка Южной Америки в коричневой спецовке с логотипом «Лексингтон регал» наполняла полотняную тележку тонкими гостиничными полотенцами, которые проворно штамповала складальная машина. Перед аудиторией из вращающихся барабанов, спиной к посетителям, ритмично пританцовывал мужчина в больших наушниках.

Словно уловив присутствие посторонних, мужчина обернулся и снял наушники.

– Чем могу помочь?

– Вы Мауро Эскиваль? – спросила Одесса.

– Да.

Одесса раскрыла удостоверение:

– У меня к вам несколько вопросов.

– Ладно, до скорого.

Женщина в коричневой спецовке выключила машину и покатила тележку к выходу.

Мауро опасливо покосился на гостей:

– Какие еще вопросы?

– Не беспокойтесь, вы не совершили ничего противозаконного, – уверила Одесса. – Речь пойдет о давнем деле.

Свет замигал. Мауро потянулся к таймеру выключателя и минуты три давил на кнопку. Потом вполоборота глянул на докучливых посетителей:

– Как вы меня нашли?

– Ваш инспектор по УДО. Кстати, она крайне довольна вашим поведением.

– Хоть на том спасибо. Вкалываю здесь круглыми сутками как проклятый.

Внимание Мауро было приковано к Блэквуду. Казалось, этот худосочный мужчина в дорогом костюме внушал недавнему заключенному панический страх. Одесса полностью разделяла его чувства.

– Могу сэкономить вам время. Сейчас вы попросите назвать имена и все такое. Короче, не тратьте силы. Лучше сразу везите в участок, отменяйте испытательный срок. Ни слова не скажу. Мне дорога собственная жизнь, жизнь моего ребенка и семьи в Аргентине.

Одесса покачала головой:

– Наркокартель нас не интересует.

– Тогда какие претензии? Документы у меня в порядке, я гражданин Соединенных Штатов, родился и вырос на территории страны.

– Никаких претензий. Мы вовсе не собираемся вас третировать, – успокоила Одесса.

Мауро хохотнул:

– Ну разумеется. Так в чем дело? И кто такой этот тощий человек?

– Понятия не имею, – призналась Одесса.

– Нас интересует оскверненная вами могила, – произнес Блэквуд.

Мауро побелел как полотно.

– Слушайте, – зачастил он, – ну совершил я глупость, влез куда не надо, но с тех пор столько воды утекло.

– Значит, тело девочки вы похитили не по своей инициативе? – уточнил Блэквуд.

Мауро содрогнулся, словно под нос ему сунули огромного паука:

– Закрыли тему. Говорю же, ввязался по глупости. Больше такого не повторится.

– У вас вроде есть ребенок, – сказала Одесса.

Мауро мелко закивал:

– Грех так поступать. Я очень раскаиваюсь, очень.

Блэквуд бесшумно придвинулся к собеседнику:

– Глупость тут ни при чем. Все куда сложнее.

Мауро не стал отрицать. Он в ужасе таращился на Блэквуда, предпочитая обращаться исключительно к Одессе.

– Я ведь раскаялся, отсидел свое… и с какой стати вам понадобилось ворошить прошлое, а?

Мауро был до смерти напуган, напуган чем-то или кем-то пострашнее ФБР.

– Объясните, зачем вы это сделали? – увещевала Одесса. – Кто заказчик? Обещаю, этот разговор останется между нами.

Но Мауро снова замотал головой и вытянул руки, как при аресте:

– Валяйте, ФБР, надевайте браслеты. Волочите в камеру. Вперед.

– Предпочитаете отправиться в тюрьму?

– Арестуйте меня! – завопил Мауро, уже не контролируя себя.

Одесса повернулась к Блэквуду. В нынешних реалиях арестовать подозреваемого она не могла. Они-то надеялись развязать ему язык, но Мауро наотрез отказывался говорить. Тупик.

Блэквуд проигнорировал напарницу. Его глаза были прикованы к Мауро, который всячески старался избежать его взгляда.

За спиной вдруг раздался шорох. Одесса решила, что вернулась сотрудница отеля, однако звук доносился из огромной полотняной каталки с грязным бельем. Размерами каталка значительно превосходила тележки. В ее недрах, среди вороха простыней и покрывал, мог укрыться человек любых габаритов.

В каталке снова зашебаршило. Как будто кто-то – или что-то – ворочался под бельем. Одессе даже почудилось слабое шевеление.

Мауро тоже уловил шум. Он замер, прислушиваясь, как кто-то возится среди простыней. Потом испуганно попятился, пока не очутился рядом с Одессой.

Зато Хьюго Блэквуд словно оглох. Он не обращал на каталку ни малейшего внимания и продолжал буравить Мауро взглядом.

– Проклятье… – Мауро сглотнул и вытер рот ладонью; он был на грани истерики. – Ладно, скажу. Но вы обязаны предоставить мне защиту.

Одесса покосилась на Блэквуда. Никакой реакции. Стараясь держаться подальше от каталки, она обернулась к Мауро. Надо ковать железо, пока горячо.

– Выкладывайте.

– Что сделано, то сделано, нет смысла оправдываться. Не отрицаю, согласился чисто ради денег. Вроде бы пустяк, никому не во вред. Но потом… потом все завертелось не на шутку. А соскакивать было поздно, увяз по самые уши. Мне не фартило, как сглазили, понимаете? – Несмотря на упорное нежелание говорить, Мауро явно тяготился содеянным, все думал, анализировал. – Когда над тобой нависло проклятие, на остальное уже плевать. Конец все равно не за горами. В нашей среде многие увлекались пало. Средство верное. Дает защиту. Я попробовал – сработало. Выпутывался из таких передряг, какие в страшном сне не приснятся. По жизни сразу поперло. А потом… потом мне шепнули, что это еще не предел. Можно обрести сверхспособности. Но сперва нужно выкопать труп маленькой девочки. Якобы святой, обладающей целительными силами. Мы с приятелем решились. Обдолбались под завязку, ну и… Дальше – хуже. Устроили церемонию, с костями и прочей хренью. Вот тут я вконец перепугался. Слишком оно… не могу подобрать слово. Когда религию употребляют не по назначению?

– Святотатство? Кощунство? – подсказала Одесса.

Мауро кивнул.

– В общем, я свалил, дал деру. И понеслось. Сплошная черная полоса. Меня как будто прокляли, заклеймили. Череда везения кончилась. Я здорово влип.

– Назовите имя, – потребовала Одесса. – Кто подбил вас выкопать тело Крошки Миа?

– Э нет. Даже не просите. Я умываю руки. Меньше скажешь – дольше проживешь, сечете? Вы заявляетесь сюда с вопросами, а по факту хотите, чтобы я подставил шею под топор. Не на того напали.

– Ведомство гарантирует вам защиту.

– Никакое ведомство меня не спасет. Если открою рот, я покойник. – Мауро затряс головой.

Внезапно в подвале погас свет.

Мауро потянулся к таймеру.

Как вдруг снова раздался шорох. На сей раз более отчетливый. Словно нечто пыталось выбраться из-под вороха белья.

Аргентинец задрожал мелкой дрожью.

Блэквуд не шелохнулся, на лице застыло бесстрастное выражение.

Мауро попятился в коридор, однако Блэквуд буквально пригвоздил его к месту. Аргентинец порывался уйти, но не мог.

Простыни зашевелились.

– Вы не коп, – пробормотал Мауро, боязливо и с ненавистью косясь на Блэквуда. – Кого вы на меня натравили?

Вопрос предназначался Одессе, но Блэквуд среагировал первым:

– Скажи, где искать ответы, и мы уйдем.

– Зло, – прошептал Мауро и бессвязно забормотал по-испански.

– Двухлетняя девочка, Мауро, – низким размеренным тоном произнес Блэквуд. – Обрела последнее пристанище. Пока ты не нарушил ее покой.

Мауро бросил затравленный взгляд на тележку и срывающимся голосом сообщил все, что знал.

На улице, удалившись на приличное расстояние от швейцаров, Одесса притиснула Блэквуда к стенке.

– Какого черта! – прошипела она, не в силах больше сдерживаться. – Что за цирк вы устроили в подвале?

– Окажите любезность, достаньте мобильный и организуйте нам транспорт.

Но Одесса не собиралась сдаваться.

– Объясните, как вы провернули этот трюк с каталкой. Шорохи, шевеление… Вы чревовещатель, вентролог? Признайтесь, вы создали тот шум?

– Мистер Эскиваль склонялся к такой версии.

– Он вообразил, что из каталки вот-вот вылезет мертвая девочка!

Блэквуд вздернул бровь:

– Может, активируете наконец телефон? Нам необходимо попасть в Ньюарк, пока еще не поздно.

Магический салон располагался в паре кварталов к востоку от Пенсильванского вокзала. Скромная витрина втиснулась между заколоченным, некогда круглосуточным магазином матрасов и мексиканским ресторанчиком, где еду продавали только навынос, а дверь украшала многообещающая табличка: «Туалет не работает».

У выгоревшей телефонной будки Одесса потянула Блэквуда за рукав:

– Надо разработать план. Легенду.

– Поясните.

– Нельзя же заявиться туда с бухты-барахты. Так мы ничего не добьемся. Это специфическая лавка, где торгуют ритуальными принадлежностями. Прикинемся туристами из Форт-Ли. Сочиним легенду. Вотремся в доверие…

– Это лишнее, – перебил Блэквуд и бесцеремонно распахнул дверь.

Прямо за порогом на раскладном стуле сидела морщинистая старуха с седыми, собранными в пучок волосами. Женщина осеклась на середине молитвы и проводила посетителей пристальным взглядом бездонных карих глаз. Одесса улыбнулась старухе, но ответной улыбки не дождалась.

Узкое пространство уходило вглубь помещения. Высокая темнокожая женщина за прилавком была сама любезность.

– Заходите, не стесняйтесь! Как поживаете?

Поверх платья на продавщице красовался передник – нелепое сочетание, шевелюру скрывал белый платок, повязанный на африканский манер. Негритянка широко улыбнулась и отложила леску с нанизанными бусинами.

– Спасибо, замечательно, – ответила Одесса.

Блэквуд же молчал как рыба.

– Ассортимент к вашим услугам. Если возникнут вопросы, обращайтесь.

– Спасибо, – пробормотала Одесса, не в силах отвести взгляд от жемчужного пирсинга на костяшках пальцев темнокожей. Очевидно, ей вменялось в обязанность выманивать деньги у наивных туристов. Одессе еще не случалось бывать в таких лавках. Забыв про Блэквуда, она принялась с интересом изучать выставленные товары.

Правую стену от пола до потолка занимали полки с маркированными изделиями: упакованные в мозаичные колбы ритуальные свечи всех цветов с длинными фитилями; пластмассовые баночки со всевозможными травами, специями, зернами, корешками – каждая снабжена подписанным ярлычком. На других полках теснились книги, брошюры, сборники аффирмаций, камни, гадальные карты. В уголке благоухали церковные и обрядовые масла, мыло, ароматические смолы и ладан.

Полка поменьше отводилась под любовные эликсиры и афродизиаки, а также диковинные свечки в форме вагин и пенисов. На уровне глаз помещались восковые палочки и смеси для ванн, сулившие исцеление от всех болезней, снятие порчи и заговора, наложение проклятия, удачу в любви и финансовое благополучие. Помимо везения и богатства, специальные свечи обещали избавить от проблем с законом и выиграть судебные тяжбы. На человечках из красного воска, застывших в молитвенной позе, значилось: «Подаяние предкам».

Одесса зачарованно бродила среди стеллажей, уставленных магическими атрибутами на все случаи жизни. Как говорится, на любой вкус и цвет. Неподалеку, на столике, помещался алтарь Мамушки, святой прислуги, которая изображалась в виде темнокожей женщины с метлой в руках и огромной корзиной для подаяний на голове. Рядом со статуэткой желтели бархатцы. Экспозиция предназначалась не для продажи, а непосредственно для преклонения. В двух застеленных шелком блюдцах лежали кусочки хлеба, мятные леденцы, монетки, увядшие лепестки роз и аккуратно свернутые долларовые банкноты. Каллиграфическое объявление предупреждало посетителей:

Оставьте подношение.

Получите благословение.

Руками ничего не трогать.

Из глубины помещения донеслись голоса – Хьюго Блэквуд взял продавщицу в оборот. Одесса поспешила на шум.

– Мы разыскиваем владельца магазина, – сказал Блэквуд.

– Я же сказала, хозяина нет в стране, – улыбнулась негритянка. – Если у вас возникли вопросы по ассортименту, обращайтесь, буду рада проконсультировать.

– А что у вас в подсобке? – не унимался Блэквуд.

– Помещение для персонала и гадальный салон, – продолжала улыбаться продавщица.

– Гадальный салон? Прекрасно! – воодушевился Блэквуд. – Моей коллеге, мисс Хардвик, необходима спиритическая консультация.

– Консультации и гадания строго по предварительной записи.

– Перед нами занято?

– Нет…

– Если не ошибаюсь, у вас за спиной прейскурант. – Блэквуд вытащил из кармана брюк стопку банкнот и отсчитал две купюры по пятьдесят долларов. – Примите в порядке очереди.

– Мистер Блэквуд, можно вас на минутку? – прошипела Одесса.

Негритянка взяла деньги и, глядя мимо Одессы, подала реплику на креольском. Старуха медленно поднялась со складного стула, заперла входную дверь и повесила табличку «Сеанс индивидуального гадания. Откроемся через пятнадцать минут».

– Не нужна мне никакая консультация! – отбрыкивалась Одесса.

– Ну полно, полно, – успокаивал ее Блэквуд, не чаявший добраться до подсобки.

Распространяя запах пепла, старуха протиснулась мимо Одессы и скрюченным артритным пальцем поманила ее за собой; балахон женщины шелестел по полу.

Одесса разозлилась – Блэквуд вел свою игру, где ей отводилась не самая лестная роль бездумной марионетки. Однако она покорно переступила порог комнаты, расположенной возле витрины с амулетами, талисманами и оберегами.

Комната напоминала смесь кладовки и служебного помещения. Негритянка поспешно убрала с гадательного столика чашку содовой и бумажный пакет из-под фастфуда. Если Блэквуд рассчитывал застать здесь владельца лавки, его постигнет горькое разочарование.

– Присаживайтесь. – Негритянка указала на кресло.

Одесса покосилась на Блэквуда. В принципе, ловить здесь больше нечего, пора уходить.

Но Блэквуд только пододвинул ей кресло.

Хотелось бы верить, что у него есть план. Одесса бросила на спутника пристальный, преисполненный веры взгляд и покорно опустилась в любезно подставленное кресло.

Старуха уселась напротив. Блэквуд с продавщицей остались стоять, словно секунданты на дуэли. Старуха распечатала колоду Таро и одеревенелыми неуклюжими пальцами принялась тасовать карты. Наконец гадалка заговорила.

– Пожалуйста, расслабьтесь и освободите разум, – перевела темнокожая.

Классика жанра, хмыкнула про себя Одесса и демонстративно обмякла в кресле.

Потом улыбнулась старухе в ожидании продолжения.

Гадалка выложила на стол четыре карты рубашкой вверх и не проронила ни слова, пока не перевернула их одну за другой.

– Вы состоите в крепких, благополучных отношениях с мужчиной, – переводила негритянка. – Он человек надежный, преданный. К вам относится трепетно. И любит всем сердцем.

Одесса закивала. Мягко стелет.

– А вы его – нет.

Улыбка Одессы покрылась корочкой льда.

– Не слишком ли смелое заявление?

Негритянка не стала переводить ее реплику. Старуха между тем гладила скрюченными пальцами выпавшие арканы.

– Его ждет богатство и успех. Хорошая карьера. Скоро он уедет, и в вашей жизни появится другой мужчина.

Отличная тактика – выбить у клиента почву из-под ног, смутить, обескуражить, и все, обдирай как липку. Одесса исподлобья глянула на Блэквуда. Веселится, наверное… в отличие от нее.

Старуха вытянула из колоды еще четыре карты. Задумчиво созерцала их пару минут. Изрезанное морщинами лицо вдруг посуровело.

– Вы на пороге больших перемен. Но будьте осторожны: страшное зло подстерегает вас на пути.

Одесса постаралась не выдать своих чувств. Гадалки и прочие прорицатели всегда выезжали за счет базовой психологии, подгоняя пророчества под реакцию наивных простофиль. Только с ней этот номер не пройдет.

– Вам не впервой сталкиваться со всеобъемлющим злом. Однако вы не центр притяжения тьмы, а скорее… – Старуха вновь склонилась над картами. – Скорее проводник, посредник. – Негритянка никак не могла подобрать правильный термин. – Агент.

Одесса вновь покосилась на Блэквуда. Поразительно – женщина словно перефразировала его недавние реплики. Как прикажете это понимать?

– Вы седьмая дочь седьмой дочери[1].

– Кто? – Одесса быстро произвела в уме необходимые вычисления. – Вообще-то, шестая. У меня пятеро братьев и сестер. – Она хотела добавить еще кое-что, но прикусила язык. Если старуха надеется таким образом выведать у нее личную информацию, то ее ждет горькое разочарование.

– Вы седьмая, – повторила гадалка.

– Хорошо, убедили, – раздраженно буркнула Одесса, мечтая поскорее покончить с этим фарсом. – Закругляемся?

Старуха выложила очередную карту, на сей раз рубашкой вниз.

– Вы периодически страдаете запорами.

Одесса поняла, что сыта по горло.

– Огромное спасибо. Думаю, на сегодня достаточно.

Она решительно отодвинулась от стола, но старуха вдруг резко окликнула негритянку, комнату наполнила чужеземная речь.

– Она спрашивает, не хотите ли вы узнать об отце, – перевела продавщица.

Одесса вздрогнула, кляня себя за слабость. Старая шарлатанка добилась-таки своего, вывела ее из равновесия.

– Мой отец давно умер.

– Он любил вас, – сообщила темнокожая.

– Послушайте, это совершенно… – Одесса чуть не сказала «нелепо». – Неприемлемо. Оскорбительно.

– Он оставил вам записку, – продолжила негритянка. – Послание, адресованное лично вам. Прощальный привет. Но ее уничтожили, опасаясь неприятностей.

К чувствам, охватившим Одессу, добавилась ненависть. Ее отец умер в тюрьме.

– Откуда вы знаете? – вырвалось у нее.

Старуха открыла новую карту. Четыре кинжала.

– Довольно! – Одесса в смятении вскочила со стула и полезла за кошельком. На сердце было тяжело, как будто плюнули в самую душу. – Его очередь. – Девушка ткнула в Блэквуда. – Погадайте моему коллеге.

Блэквуд мгновенно уловил ее настроение. Одесса не скрывала злости, однако предпочла утаить причину. Пусть этот тип осознает, что натворил, разбередив старую рану.

Блэквуд медленно опустился в кресло. От Одессы не ускользнуло странное выражение лица старухи, ее настороженный взгляд, которым она обменялась с напарницей.

– Простите, мы вынуждены отказать, – проговорила негритянка.

Хорошие манеры Одессы – привитые, в частности, отцом – испарились после акта психологического насилия. Она решительно выложила купюры на стол:

– Я настаиваю!

– Мама устала, ей нужен покой, – не сдавалась продавщица.

– Гадайте, – процедила Одесса.

Продавщица покосилась на старуху, не сводившую с Блэквуда глаз. Гадалка нехотя перетасовала колоду, на сей раз более тщательно.

Блэквуд сидел не шелохнувшись. Злость Одессы слегка притупилась, теперь она остро осознавала тревожную атмосферу, черной тучей нависшую над столом. На долю секунды она пожалела о содеянном; ею овладело мрачное предчувствие, что сейчас произойдет нечто, чего лучше избежать.

Старуха через силу посмотрела на Блэквуда, словно разглядывала его из самых недр своего естества, однако к колоде не притронулась. Только покачала головой и перевела взгляд на дочь, всем своим видом демонстрируя нежелание продолжать.

– Мама? – Негритянка не на шутку встревожилась, как будто ее и впрямь смутил отказ старухи.

После мучительной, гнетущей паузы Блэквуд потянулся и перевернул верхнюю карту. Потом не глядя продемонстрировал ее гадалке.

Та пыталась заговорить, но из открытого рта не вырвалось ни звука. Заслонившись ладонью, старуха отвернулась, обмякла, плечи безвольно поникли.

Блэквуд поднялся из-за стола.

– Прошу прощения, – произнес он, но женщины не отреагировали, точно оглохли.

Негритянка схватилась за голову, напуганная присутствием британца. Он молча кивнул обеим и скрылся за дверью.

Одесса застыла, не в силах сдвинуться с места. Старуха вдруг выпрямилась, словно очнулась после долгого сна. У девушки отлегло от сердца, – в конце концов, погадать Блэквуду была ее идея. К счастью, все обошлось. Ей не терпелось поскорее унести ноги, но прежде она решила взглянуть на перевернутую карту.

С картонного прямоугольника взирал Маг с жезлом или дубинкой в руке и нимбом в форме знака бесконечности.

Возле почерневшей телефонной будки Одесса схватила Блэквуда за рукав и, нащупав хрупкий, почти невесомый сустав, торопливо разжала пальцы.

– Кто вы такой? Гипнотизер, фокусник?

– Я лишь перевернул карту, только и всего.

– Ага, аркан Мага. Еще бы знать, что она означает.

– Если не ошибаюсь, Маг символизирует имманентность.

– Не сильна в тонких материях. Будьте добры, поясните.

– Слово «имманентность» значит «присущий, внутренний».

– Допустим. Тогда из-за чего переполошилась старуха?

– Сложно сказать. – Блэквуд был сама безмятежность. – По мнению отдельных конфессий и метафизиков, царство духов пересекается с реальностью. В трансцендентности Божественное начало выносится за рамки материального мира, имманентность, напротив, допускает присутствие потустороннего в окружающей действительности.

– И старуха увидела в вас представителя потустороннего мира?

– Она увидела лишь наугад выбранную карту. «То, что внизу, аналогично тому, что вверху», – процитировал Блэквуд строчку из «Изумрудной скрижали».

Одессу уже тошнило от его напыщенности.

– Как вам не стыдно издеваться над людьми! Вы натуральный садист. Напугали пожилую женщину до потери сознания.

– Если не ошибаюсь, инициатива исходила от вас.

– А кто придумал этот фарс с гаданием? – рассвирепела Одесса. – И кстати, вы не знаете меня, а я вас. Да как вы вообще посмели использовать меня в качестве подсадной утки, даже не спросив?!

– Понадеялся на ваш природный скептицизм.

– Порядочные люди так не поступают, – продолжала бушевать Одесса. – И все ради чего? Понаблюдать, как старая гадалка впадает в летаргию? Какой в этом прок? Я думала, вы поможете выяснить, что случилось с Уолтом Леппо и двумя массовыми убийцами.

– Хозяйка лавки сумеет ответить на ваши вопросы, и теперь она осведомлена, что ее ищут.

Одесса перевела дух. День выдался кошмарный. Сама виновата – угораздило же ее послушаться отставного агента и опустить пресловутый конверт в почтовый ящик.

– Все ясно, мистер шарлатан или гипнотизер. Не знаю, как вам удалось запудрить мозги Эрлу Соломону, но со мной ваши фокусы не пройдут.

Одесса развернулась и зашагала по направлению к Маркет-стрит, откуда рукой подать до дома. Сейчас Блэквуд бросится следом или окликнет и получит такой нагоняй – мало не покажется. Кипя от праведного гнева, Одесса свернула за угол, однако за спиной царила мертвая тишина. Через два квартала она оглянулась – Блэквуд как сквозь землю провалился.

Человек-загадка исчез и унес свою тайну с собой. Досадно, конечно, но ничего, это упущение она переживет. На мгновение ей почудилось, что Хьюго Блэквуд больше не нарушит ее покой.

Однако она ошибалась.

1962 год. Дельта Миссисипи

Агент Эрл Соломон в одиночестве сидел за раздаточным столом придорожной закусочной «Поросятина», где заправлял темнокожий. Шляпа агента покоилась слева, рядом с черновиком отчета, написанного карандашом на желтой линованной бумаге в почти заполненном блокноте. Соломон отложил карандаш и обмакнул ломтик хлеба в горячий густой суп из окорока и моркови.

В период затишья между ланчем и обедом Соломон оказался единственным посетителем. Официант отлучился, поэтому компанию агенту составляли лишь повар в бумажном колпаке и хозяин, читавший газету в кабинке у входа. От металлической столешницы веяло прохладой, стулья намертво крепились к полу. Возле двери примостился музыкальный проигрыватель и автомат с сигаретами.

– Куклуксклановцы нагрянули, – проворчал хозяин, изучая газету сквозь толстые стекла очков.

– В газете сказано? – обернулся к нему Соломон.

– Писанина для белых. – Хозяин свернул газету. – Голосование они затеяли, теперь боятся собственной тени.

По ту сторону раздачи повар сокрушенно покачал головой:

– Сборище придурков.

– Вы о сторонниках единого избирательного права? – заинтересовался Соломон.

– Сосунки. – Повар презрительно скривился. – Наивные идеалисты с кашей вместо мозгов. А нам потом расхлебывай. Приперлись сюда, только баламутят народ.

Соломон взялся за ложку:

– Суп ведь принято хлебать?

Повар издал каркающий смешок:

– Не старайся, городской, язык мне не развяжешь. Не тебе здесь жить.

– А можно городскому кусочек пирога?

– Гони городскую монету и забирай.

Соломон улыбнулся и снова склонился над отчетом. Однако при мысли о ку-клукс-клане улыбка быстро померкла.

Дверь в закусочную распахнулась. Соломон продолжал писать, но странная, гнетущая тишина заставила его насторожиться. Он обернулся, готовый увидеть Великого Магистра в белоснежной шелковой сорочке. На пороге маячил белый мужчина, невероятно худой и бледный, в черном костюме, как у гробовщика. Очевидно, европеец. Шелковая рубашка. Официально закусочная не исповедовала сегрегацию, однако и хозяин, и повар моментально напружинились и взирали на гостя с явным недоверием. А тот словно не замечал холодного приема.

Соломон вновь занялся отчетом, как вдруг уловил движение воздуха, шелест шелка над ухом, хотя кругом было полно свободных мест. Когда посетитель устроился справа от агента, буквально плечом к плечу, тот со вздохом отложил карандаш и обернулся в уверенности, что стычки не избежать:

– Могу я помочь, приятель?

– Вероятно, – отозвался гость с классическим британским акцентом, совершенно нетипичным для Америки, а уж тем более для захолустной Дельты. – Агент Эрл Соломон?

Соломон растерянно кивнул: он никак не ожидал услышать свое имя из уст незнакомца.

– Совершенно верно. А вы, простите, кто?

– Рад познакомиться. Мне еще не доводилось бывать в этой части континента. Здесь довольно душно. Но в целом терпимо.

– Согласен. Вы журналист?

– Отнюдь. По образованию я адвокат, однако практику оставил очень давно. Сюда меня привело дело иного толка. Если не ошибаюсь, вы возглавляете расследование убийства?

– Не возглавляю, а помогаю по мере сил.

– Боюсь, я неверно выразился. Вы – самый высокопоставленный представитель правоохранительных органов. Агент Федерального бюро расследований. По моим сведениям, вы наделали немало шума среди местных правоохранителей. Забавно, что именно вам поручили расследовать линчевание белого.

– Забавно – это мягко сказано.

Соломон уже собрался уточнить имя собеседника, но внезапно материализовавшийся повар поставил перед ним тарелку с фруктовым пирогом, посыпанным сахарной пудрой. Смерив британца подозрительным взглядом, повар обратился к Соломону:

– А этому чего?

Эрл пожал плечами и повернулся к соседу:

– Не желаете пирога?

– Какого? – заинтересовался британец.

– Китайская шарлотка. Только вместо китайки яблоки «макинтош».

– А можно с мясной начинкой?

– С поросятиной? – уточнил повар.

– Местное название свинины, – поспешил объяснить Соломон.

– А знаете, мне, пожалуй, только кипяток, – попросил странный посетитель, вытащив из нагрудного кармана бумажный пакетик с чаем.

Повар скрылся в примыкающей к дальней стене кухне. Соломон вежливо улыбнулся соседу, намереваясь закончить пустой разговор.

– Если у вас больше нет вопросов, прошу меня извинить – работа. – Эрл выразительно кивнул на отчет.

– Я приехал, поскольку вы меня разыскивали, – сообщил незнакомец. – Мое имя Хьюго Блэквуд.

Соломон встрепенулся и совершенно другими глазами взглянул на собеседника.

– Вы и есть Хьюго Блэквуд?

– А кого вы ожидали?

– По правде говоря, не знаю, – признался Соломон. – Собственно, разыскивал вас не я, а мальчик… Он очень болен, совершенно жуткой, неведомой науке болезнью. Живет неподалеку. Зовут Вернон Джамус. Слыхали о нем?

– Нет.

– Странно… вряд ли на свете много Хьюго Блэквудов.

– Я единственный в своем роде.

– Получается, он каким-то образом знает вас. Или слышал. Иначе зачем шестилетнему ребенку звать вас?

– Ребенку? Абсолютно незачем. Но думаю, мне известна причина, вынудившая его обратиться ко мне.

Соломон забыл про пирог.

– Есть отличный способ выяснить. – Молодой агент убрал блокнот и карандаш в кожаную папку. – Давайте нанесем мальчику визит и там разберемся. Но должен предупредить: ребенок не в себе. Мне никогда не доводилось сталкиваться с подобным.

– Мальчика мы непременно навестим, но прежде мне бы хотелось увидеть труп повешенного.

– Кого? – изумился Соломон. – Но для чего?

– Надеюсь помочь вам в расследовании.

Соломон окончательно стушевался:

– Вы же вроде оставили практику.

– Верно.

– Тогда зачем вы здесь?

– Мое проклятие – появляться там, где во мне возникает надобность. А чутье подсказывает, что я нужен здесь, в Гибстоне, штат Миссисипи.

Окружная больница, расположенная в получасе езды к югу, свято соблюдала принцип сегрегации. На арендованном Бюро автомобиле Соломон миновал боковую дверь, предназначенную для цветных, и припарковался на крытой стоянке перед центральным входом. Табличка на крыльце гласила: «Приемная только для белых – распоряжение полицейского департамента».

В вестибюле за столом с телефоном сидел однорукий белый старик. Пустой правый рукав оксфордской рубашки заправлен за пояс брюк на подтяжках.

– Чем могу помочь?

Вопрос предназначался Блэквуду.

Соломон продемонстрировал старику жетон:

– ФБР. Подскажите, как пройти в морг.

– Морг для негров с торца.

– Нам нужно отделение для белых.

– Для какой цели?

– Хотим взглянуть на труп. Жертва линчевания из Гибстона. Гек Косби.

Старик переводил взгляд с Соломона на Блэквуда. Очевидно, присутствие белого окончательно успокоило бдительного вахтера.

– По боковой лестнице вниз.

– Благодарю покорно, – подчеркнуто сердечно попрощался Соломон.

Уже на лестнице он обернулся – старик накручивал телефонный диск, торопясь связаться с шерифом Инголсом в Гибстоне.

Чтобы попасть в морг, снова пришлось воспользоваться жетоном. Санитар в спецодежде уверенным шагом приблизился к нужной камере и распахнул дверцу. Помещение наполнил тошнотворный запах.

– Вы из похоронного бюро? – осведомился санитар.

Соломон зажал нос и молча помотал головой. Санитар скривился, отчего усы карикатурно наползли ему на нос.

– Сделайте милость, передайте им, пусть поторапливаются. – Он сдернул с тела простыню и быстро скрылся за дверью.

Соломон заслонил нижнюю часть лица рукавом. Блэквуд, напротив, даже не поморщился.

На шее покойника зияла глубокая борозда, плоть покрылась трупными пятнами. Глаза плотно закрыты, лицо искажено предсмертной агонией. Запястья, как и горло, стерты до мяса проволокой.

Но Блэквуда, казалось, ничуть не заботил характер ран.

– Помогите мне его перевернуть, – попросил он.

Соломон натянул тугие латексные перчатки, вторую пару протянул англичанину.

– Это действительно необходимо?

– Да, – последовал краткий ответ.

Соломона коробило прикасаться к холодному зловонному трупу.

– Что именно мы ищем?

Блэквуд ответил не сразу. Разумеется, окоченевший труп не желал переворачиваться. Соломону пришлось взять его за плечи, а Блэквуду – за ноги. От перемещений вонь в комнате усилилась.

Соломон попятился, едва сдерживая дурноту. Блэквуд исследовал затылок покойника, рука в перчатке расправила густую светлую шевелюру. К желтому латексу налипло несколько прядей и частички скальпа.

– Как успехи? – поинтересовался Соломон, учащенно дыша.

Блэквуд выпрямился и поджал губы.

– Никак. Давайте вернем его в прежнее положение.

Когда все было кончено, Соломон поспешно захлопнул камеру, однако запах никуда не делся.

– Как вы терпите такую вонь? – вырвалось у Эрла.

– Есть вещи похуже вони, – рассеянно произнес Блэквуд. – А теперь отправимся на место преступления.

Ехали с открытыми окнами. По дороге Соломон поведал о своей находке – отпечатке детской ступни в мягкой лесной почве под горелой листвой – и снова спросил про мальчика.

– Любопытный случай, – отозвался Блэквуд и умолк.

В сумерках они припарковались на опушке и почти мгновенно сбились с пути. Кроны деревьев заслоняли единственную светлую полосу на небе. Соломон отыскал в бардачке фонарик и запетлял среди стволов. Агент уже потерял надежду, как вдруг впереди замаячила искомая поляна.

Соломон кивнул на низкий сук и, не имея под рукой фотографий, в подробностях описал сцену преступления. Потом разворошил гору листвы и продемонстрировал полустертый отпечаток. Но Блэквуд, вопреки ожиданиям, не удостоил улику и взглядом.

– Позвольте.

Англичанин забрал у Эрла фонарик и направил луч на ствол с почерневшей, растресканной корой. Потом, отвернувшись, принялся поочередно освещать кроны соседних деревьев, после чего переключился на стволы.

Внезапно луч выхватил странную зарубку, почти неразличимую при дневном свете. Неглубоко в коре зияла причудливая отметина – большой круг пересекался с кругом поменьше, из точки пересечения тянулась линия, указывавшая на северо-восток.

Блэквуд посветил в направлении загадочной стрелки.

– Что это? – изумился Соломон. – Какой-нибудь символ хобо?[2]

– Вроде того, – бросил Блэквуд, направляясь к дереву, росшему в десяти ярдах. – Такие метки предупреждают, указывают дорогу голодным и обездоленным. Суть одна…

На толстом стволе обнаружился еще один символ, на сей раз более замысловатый, с изогнутыми, смыкающимися линиями, образующими подобие половинчатой звезды. Соломону рисунок почудился фирменным росчерком, оставленным кем-то из лесных духов.

У звезды отсутствовала указующая стрелка. Впрочем, Блэквуда это не смутило; он уверенно кочевал от дерева к дереву, углубляясь все дальше в лес.

– Куда мы? – заволновался Соломон.

Блэквуд внезапно застыл, точно прислушиваясь.

– Уже пришли, – объявил он.

Луч скользил по полянке. Два врытых в землю столба поддерживали изъеденный временем знак. Блэквуд смахнул сухую листву с могильных плит с высеченными на них словами и датами. Многие буквы стерлись, сохранились только обрывки имен и цифр, выбитых еще в середине девятнадцатого столетия.

Внезапно Соломона осенило.

– Это ведь невольническое кладбище.

Блэквуд светил фонариком под ноги, Соломон старательно огибал могилы, понатыканные на расстоянии десяти-пятнадцати футов друг от друга. Очевидно, рабов хоронили здесь нелегально, а территория принадлежала какому-нибудь рабовладельцу.

– Господь всемогущий, – пробормотал Эрл, кожей ощущая отголоски страшной, относительно недавней трагедии. – Ну и дела. – Но, вспомнив, как они набрели на заброшенное кладбище, он вдруг нахмурился. – Что все это значит?

Блэквуд внимательно исследовал землю.

– Захоронения не потревожены.

– Ну разумеется… – начал Соломон и осекся. – В смысле? – Он приблизился к спутнику вплотную. – Кто, скажите на милость, станет их тревожить?

– Не знаю.

– А что означают метки?

– Это сигилы, оккультные символы.

– Как понимать «оккультные»? – Соломону стало не по себе. Ночь, кладбище, разговоры о черной магии.

– Точного перевода не знаю, – пояснил Блэквуд. – Но сам факт присутствия сигилов настораживает.

– Само собой, – кивнул Соломон, мечтая поскорее убраться из жуткого места. – Думаю, нам пора возвращаться.

Спутники двинулись обратно и вскоре очутились у дерева, где расправились с Геком Косби.

– Считаете, линчевание как-то связано с этими… ну как их?

– Сигилами, – подсказал Блэквуд.

– Да, сигилами. Или тут замешано кладбище? Или… ребенок?

– Точнее, все трое, – ответил Блэквуд, продолжая шарить лучом по стволу.

Соломон подошел и забрал у англичанина фонарик, а то, чего доброго, найдет еще какую-нибудь пакость.

– Поскольку вы человек не слишком общительный, говорить буду я, – с места в карьер начал Соломон. – Во-первых, мне не нравится слово «оккультизм», да и прогулки по кладбищам в потемках не входят в список моих любимых занятий. В мистику я не верю, но чем черт не шутит. Объясните наконец, что здесь творится и кто вы вообще такой?

– Охотно объясню, – произнес Блэквуд, глядя мимо Соломона. – Но после того, как разберемся с гостями.

Соломон стремительно обернулся. Среди деревьев мелькали факелы.

К поляне приближалось с полдюжины человек.

Соломон потянулся к кобуре и ощутил на ладони приятную тяжесть табельного кольта.

– Только этого не хватало!

Факельщики замедлили шаг. Послышались голоса. Ночные гости засекли фонарик.

– Вы хорошо деретесь? – спросил Соломон.

– Дерусь?

– Ну да. Драться умеете?

– Никогда не пробовал.

– Прекрасно.

Соломон решил сработать на опережение. Он направил фонарь в сторону факельщиков и помигал им, привлекая внимание.

– ФБР! Вы находитесь на месте преступления.

Когда фонарь погас, лес погрузился во тьму.

Из-за ближайшей гряды выступили факельщики. Соломона бросило в жар. Белые остроконечные колпаки скрывали лица, белые балахоны скрадывали очертания фигур, на груди намалевана кроваво-красная символика. Десять куклуксклановцев. Десять невежественных озлобленных террористов нагрянули на поляну, где линчевали белого, и обнаружили там темнокожего в компании бледного как смерть спутника.

– ФБР! – повторил Соломон, демонстрируя на свету жетон. Потом перевел фонарь на Блэквуда, чтобы националисты поняли – он здесь не один.

В мерцании факелов сквозь прорези колпаков едва различались глаза.

– Поосторожнее с огнем, – предупредил Соломон. – Вы ведь не хотите устроить пожар.

А может, наоборот, хотят? Хотят сжечь проклятое дерево?

– Чем ты там размахиваешь, приятель? – глумливо спросил кто-то из клановцев.

Подавив злость, Соломон ухмыльнулся:

– Удостоверением, которое дает мне право на ношение оружия.

– Здесь повесили белого, – сообщил куклуксклановец.

– Знаю, и я приехал найти убийцу.

– Какое совпадение! – отозвался другой клановец и угрожающе рассек факелом воздух.

– Вы совершаете ошибку, – объявил Соломон. – И я не собираюсь препираться с людьми в масках. – Эрл вскинул фонарь, вынудив незваных гостей зажмуриться и заслониться рукавами. – Покажите ваши лица. Будьте мужчинами.

Куклуксклановцы переглянулись. Уступать они явно не собирались.

Порыв ночного ветра прокатился по кронам, приглушив пламя факелов.

– Сначала покажи пушку, – раздался ехидный ответ.

Соломон понимал: если достать оружие, оно непременно выстрелит. В барабане кольта всего шесть патронов – маловато для десятерых.

– Может, для начала побеседуем с шерифом Инголсом?

Главарь куклуксклановцев с притворной озабоченностью повертел головой:

– И за каким деревом он прячется?

Его сообщники расхохотались. Выходка главаря придала им храбрости. Соломон знал: даже один выстрел повлечет за собой кучу писанины, объяснительных, и, кроме того, велика вероятность стать национальным эксцессом: черный агент открывает огонь по ряженым куклуксклановцам.

– А вы смелые ребята, даже боитесь снять маски, – фыркнул Эрл.

Ветки снова закачались под дуновением ветерка. Эксцесса не избежать. Главное – не очутиться в конечном счете болтающимся на суку.

Эрл уже забыл про Блэквуда, как тот внезапно тронул его за плечо.

– Агент Соломон, вы мне доверяете? – шепнул Блэквуд.

– Нет, – признался Эрл, хотя иной альтернативы не видел. – А что?

– Позвольте мне подержать электрический факел.

Соломон не хотел лишиться единственного источника света.

– Не факел, а фонарь. И зачем он вам понадобился?

– Попытаюсь помочь.

– Ладно. – Поколебавшись, Соломон отдал англичанину фонарик. В любом случае ему понадобятся обе руки.

– О чем вы там шепчетесь? – крикнул главарь, делая два шага вперед.

– Когда я его погашу, приготовьтесь бежать, – тихо проговорил Блэквуд.

– Когда вы… что?

Куклуксклановцы двинулись вслед за главарем.

– Чем вы там занимаетесь? – насторожился главарь.

– На старт… внимание… марш! – скомандовал Блэквуд.

Щелк. Фонарь потух. В темноте различались только пляшущие языки пламени.

На поляну вдруг налетел ураган. Пламя отклонилось назад и померкло. Мрак обрушился на лес, словно нож гильотины; чудовищный ветер усиливался, дезориентируя врага.

Среди клановцев поднялась суматоха.

Соломон почувствовал, как невидимая рука стиснула его предплечье и потянула прочь. Блэквуд уверенно лавировал среди деревьев, поворачивал то вправо, то влево, умудряясь не задеть ни кустика.

Лесной массив скрадывал, заглушал их шаги – словно спутники не бежали, а летели по воздуху. Эрл не отставал от Блэквуда, который благополучно миновал все препятствия, ртутью скользя в густой чаще.

За спиной раздавались истошные вопли куклуксклановцев. Непонятно, пустились ли они в погоню или сами не чаяли выбраться из леса. Но вот деревья расступились, и беглецы выбрались на опушку, залитую серебристым лунным светом; впереди различалась гравийная дорога.

Они остановились перевести дух.

– Как… как вам это удалось? – прохрипел Соломон.

Блэквуд вложил ему в ладонь увесистый предмет. Фонарик. Голоса куклуксклановцев стремительно приближались. «Скорее!»; «Сюда!»; «Зараза, ни хрена не видно!». К величайшему злорадству Соломона, в интонациях преследователей звучал страх.

Не колеблясь Соломон ослепил их фонарем. Куклуксклановцы испуганно отпрянули и разразились проклятиями. Часть из них рухнули на колени, судорожно хватая ртом воздух; после исступленной беготни капюшоны свалились с головы, белые капюшоны были разодраны сучьями и заляпаны кровью.

Соломон выключил фонарь; преследователи заметались, тычась во тьме как слепые котята.

– Доброй ночи, джентльмены! – крикнул Соломон и, нащупав в кармане ключи, выскочил на дорогу.

За рулем агент не выдержал и расхохотался. К радости от бесславного поражения куклуксклановцев примешивалось облегчение – наконец-то кошмар закончился. Будь прокляты эти невежи, вселяющие страх в сердца порядочных людей.

– Не знаю, как вы это провернули, но примите мое восхищение! – Соломон стукнул кулаком по рулю и несколько раз торжествующе нажал на клаксон. – А где вы научились так здорово видеть в темноте?

– Талант, наверное, – неопределенно откликнулся Блэквуд, глядя на дорогу.

Его рассудительность отрезвила Соломона. Разгром куклуксклановцев не отменял странностей, обнаруженных англичанином.

– Во что мы вляпались? – посерьезнел агент.

– Сложно сказать. Слишком много всего. В городок, точно злые духи, нагрянули люди в масках. Здесь, в Дельте, находится очаг. А вы, агент Соломон, связующее звено в цепи.

– Я?! – изумился Соломон. – С какой стати? Может, поясните?

Блэквуд посмотрел в окно – за ним не было видно ни зги, лишь отражение англичанина маячило в стекле, как в зеркале.

– Вам предстоит решить исход битвы, – грудным шепотом отозвался Блэквуд и уже обычным голосом добавил: – Настало время встретиться с мальчиком.

– Что ты делаешь?

Две аккуратно свернутые рубашки легли в чемодан рядом с бритвенными принадлежностями.

– Мне нужно на несколько дней уехать в Омаху. Необходимо добыть свидетельские показания у сотрудников страховой. Начальство попросило меня лично.

С порога спальни Одесса наблюдала за сборами.

– Значит, ты едешь в командировку, – пробормотала она, вспомнив предсказание гадалки.

Линус рукавом смахнул пылинки с блестящих черных мокасин.

– Не знаю, почему выбор пал на меня, но я не против. Турагентство уже забронировало билеты и гостиницу. Полечу бизнес-классом.

– Везет. – Одесса улыбнулась, не переставая думать о своем.

– Не то слово. – Повисла пауза; заметив рассеянность подруги, Линус привлек ее к себе. – Ты как?

– Хм… нормально. – Одесса еще не успела рассказать ни о Хьюго Блэквуде, ни о визите в спиритическую лавку, ни о фокусе с гостиничными простынями. Она просто не знала, с чего начать.

Линус ласково погладил ей плечи:

– Поехали со мной.

Одесса встрепенулась:

– Куда? В Омаху?

– Почему нет? По-моему, отличная мысль. Пока я буду разбираться со свидетелями, ты погуляешь, посмотришь город. Вечером романтический ужин. Если получится выкроить денек, вместе устроим экскурсию по достопримечательностям.

– Звучит заманчиво, – согласилась Одесса.

– Тебе нужно сменить обстановку. Отвлечься. Сейчас самое время.

Одесса кивнула. Разумеется, Линус прав, но все не так просто.

– Завтрак в номер, а? – увещевал он. – Гостиничный спа. Совместные тренировки.

Соблазнительно, чертовски соблазнительно. Умом Одесса понимала – ехать надо. Но в голове засели слова старухи…

– Значит, в командировку? – повторила она, стараясь унять тревогу. Может, это лишь банальное совпадение?

Линус взял ее за подбородок, переключив все внимание на себя:

– Поехали со мной.

Одесса улыбнулась, растроганная его искренностью и заботой. Однако она знала: если согласится, то будет днями напролет торчать в пижаме перед окном и думать о Ньюарке, Уолте Леппо, осквернителях могил и таинственном англичанине.

– Я бы с удовольствием, но…

– Но что?

– Нельзя вот так сорваться и уехать. Особенно сейчас. Вдруг меня захотят допросить в связи с перестрелкой… а я прохлаждаюсь в Небраске.

– Ты не прохлаждаешься, а сопровождаешь в командировке свою вторую половину.

Вторая половина. Одессе льстило такое определение. Однако в памяти вновь всплыли слова гадалки.

Он любит вас всем сердцем. А вы его – нет.

Чушь. Нелепая, возмутительная чушь. Надо выбросить старую ведьму из головы.

Скоро он уедет, и в вашей жизни появится другой мужчина.

Внезапно ее осенило: именно так людей и ловят на удочку! Выдают несуразицу и общие фразы, которые подойдут любому: вы человек очень замкнутый, никого не пускаете в душу, но если вдруг доверитесь, то уже окончательно и бесповоротно! Посеянное зерно неуверенности подкрепляют сомнениями или лестью, и оно разрастается колючим сорняком.

Одесса прильнула к Линусу и страстно поцеловала.

– Мне действительно жаль, – сказала она чистую правду.

Линус стиснул ее в объятиях, последовал новый, не менее пылкий поцелуй.

– Говорят, командировочный секс самый жаркий, – шепнул он.

Не прерывая поцелуя, Одесса кивнула.

– Как насчет докомандировочного секса?

Линус спихнул на пол наполовину собранный чемодан и увлек Одессу в постель.

Завернувшись в полотенце, Одесса вышла из ванной и услышала трель мобильника. На дисплее высветилось «Мама». То ли от безысходности, то ли под влиянием момента Одесса взяла трубку:

– Привет, мам.

– Наконец-то ответила! Ну как ты? Куда пропала? Все в порядке?..

Вопросы сыпались как из рога изобилия. Одесса вклинивалась, успокаивала. Далее последовал детальный рассказ о вчерашнем ланче: мать в подробностях живописала, какие блюда они заказывали с подругой Мириам (Одесса впервые слышала это имя), какие темы обсуждали.

– А как Линус?

Линус всегда будоражил воображение миссис Хардвик. Она ни в коем случае не была расисткой, однако роман с темнокожим считала юношеской блажью сродни скачиванию музыки в телефон и заказу продуктов через «Постмейтс». Одесса совершила ошибку, рассказав матери о предстоящей командировке.

– Он оставляет тебя одну? В такое время?

Одесса заверила, что все в порядке.

– Как вообще дела? – допытывалась миссис Хардвик. – С ФБР, твоей карьерой?

– Думаю, моей карьере настал конец, – вздохнула Одесса.

– Господи, нет! Ты ведь… ведь ты не…

Кудахтанье матери всегда раздражало Одессу, заставляло чувствовать себя провинившимся ребенком. Мать знала, на какую кнопку надавить. Собственно, она и установила эти кнопки.

– Мама, нет смысла рвать на себе волосы, главное – понять, как жить дальше с этим клеймом. Еще неизвестно, чем это обернется, – неосторожно добавила Одесса и поспешила исправить оплошность: – Но все наладится, не сомневайся.

– Твоя юридическая степень?

– Да, моя юридическая степень.

– У тебя всегда есть запасной план. Прямо как у отца.

При упоминании об отце Одесса помрачнела. Мать по-прежнему боготворила его, чем восхищала… и огорчала дочь.

– Мам, ты ведь младшая из семи детей?

– Младшая, младшая, – засмеялась мама и принялась перечислять имена братьев и сестер. – А почему ты спросила?

– Просто так, но…

– Я всегда мечтала родить семерых, – перебила мать. – Когда растешь в большой семье, хочется, чтобы своя была не меньше. Правда, и лет мне было как тебе, а дети любят подражать взрослым. Но теперь уж что говорить.

– У тебя шестеро, тоже немало.

– За глаза, – согласилась миссис Хардвик и вдруг закашлялась.

У Одессы отлегло от сердца – хотя бы тут гадалка ошиблась.

– Правда… правда, один ребенок родился мертвым.

Одесса вздрогнула, мокрые пряди рассыпались по плечам.

– Ты никогда не рассказывала…

– Моя самая первая беременность… Девочка умерла.

– Погоди, погоди… Она уже родилась мертвой?

– Скончалась прямо у меня на руках. Она не прожила и часа.

Почувствовав головокружение, ошарашенная Одесса схватилась за косяк:

– Получается… чисто технически… я седьмая дочь седьмой дочери?

– Ну, чисто технически – да. Хотя формулировка очень странная.

– А почему ты раньше не рассказывала?

– Потому что мне очень тяжело об этом говорить, – с непривычной резкостью откликнулась мать.

– Извини. – Одесса устыдилась, что разбередила старую рану, совершенно не заботясь о материнских чувствах. Седьмая дочь седьмой дочери. Как прикажете это понимать?! – Мама, прости… не представляю, какую боль тебе пришлось испытать. И если честно, боюсь представить.

Такая сила заслуживала восхищения и отчасти искупала – а заодно объясняла – последующие годы слабости.

– Одесса, скажи, почему такие вопросы?

От старой гадалки.

– Да так, мам… Просто копаюсь в себе.

– Доченька, ты подумываешь завести семью?

– Семью? Нет! Конечно нет!

– Ты беременна?

Приехали.

– Нет, мама. Даже не бери в голову.

– Кстати, твоя сестра ждет третьего.

Еще две минуты Одесса отражала яростный натиск и пыталась закончить тягостный разговор. Наконец мать повесила трубку, и девушка уставилась невидящим взглядом в экран.

Из головы не шли слова гадалки. Старуха оказалась права во всем. Однако Одесса отчаянно сопротивлялась, отказывалась поверить.

Она спрашивает, хотите ли вы узнать о своем отце, переводит негритянка.

А потом закатившиеся глаза старухи, когда напротив уселся Хьюго Блэквуд. Ее обморочное состояние.

Одесса бросилась в кухню. Чашка все еще стояла на столе – немытая.

Чашка, из которой пил Хьюго Блэквуд. Которую он держал в руках.

Не обращая внимания на пристальные взгляды, направленные ей в спину, Одесса миновала вестибюль башни Клермонт. Только острая необходимость вынудила ее вернуться в департамент Нью-Джерси. Верная подруга Лорена ждала ее в комнате для совещаний.

Они обнялись. Лорена окинула Одессу придирчивым взглядом, пытаясь по цвету лица определить ее состояние.

– Выглядишь отлично.

– Спасибо.

К счастью, в комнате нашелся фирменный кувшин Мейсона и два стакана. Дрожащими руками Одесса налила себе воды.

– Молодец, не раскисаешь, – похвалила Лорена. – Я бы на твоем месте превратилась в развалину. Мне очень тебя не хватает. Что говорят адвокаты?

Одесса неопределенно пожала плечами и отпила из стакана.

– Что говорят? А что тут можно сказать?

– Много чего. Все это чушь собачья. Ты прекрасный агент, Десса. Понятия не имею, что там случилось, но точно знаю: ты бы не стала палить направо и налево.

– Спасибо.

– Болтают, будто… Слухам я не верю, но предупредить обязана… в общем, болтают, что у вас с Леппо был роман.

Одесса ощутила приступ гнева и дурноты:

– Вот дерьмо!

– Полностью согласна. Я сказала то же самое: дерьмо, причем полное. Но людям подавай мотив, причины. Зачем агентам понадобилось стрелять друг в друга? Шовинисты проклятые, не допускают даже мысли, что у Леппо могло снести крышу. Истерика у мужчины. Нонсенс!

– Он чуть не убил ребенка. Понимаю, звучит чудовищно, но так и было. Я не нахожу объяснений его поступку, и вряд ли кто-то найдет. Однако факт остается фактом: Леппо собирался перерезать ей горло, а все обсуждают, не кувыркались ли мы на стороне?!

– Племенной инстинкт, извечное противостояние мужчин и женщин. Короче, плюнь и разотри.

– Бедная его жена, – пробормотала Одесса; о супруге Леппо она думала постоянно.

– На нее в последнее время страшно смотреть. Впрочем, немудрено.

Одесса боялась даже вообразить, каково сейчас несчастной вдове. Слышать, что ее муж – честнейший и порядочный человек – погиб из-за любовной интрижки. Версия совершенно нелепая… оставалась надежда, что до жены Уолта не дойдет этот бред.

Внезапно Одесса вспомнила про бумажный пакет под мышкой.

– Лорена, окажи мне услугу.

– Все, что угодно, – откликнулась та и осеклась, памятуя о недавней просьбе раздобыть снимки из дома Питерсов. – Погоди… Какая услуга требуется на сей раз?

Одесса вручила ей пакет, но Лорена не спешила заглянуть внутрь.

– Проклятье! Что там у тебя?

– Чайная чашка. Сделай полный биометрический анализ, включая ДНК и пальчики.

Лорена ошеломленно уставилась на подругу, потом ее губы медленно растянулись в улыбке.

– Ты хоть понимаешь, о чем просишь?

– Вполне.

– Это противоречит всем правилам.

– Знаю.

– Сколько народу поувольняли за использование лаборатории в личных целях.

– Пока увольнение грозит только мне. На меня и свалишь, хуже не будет.

– Признайся, Линус тебе изменяет? Водит девиц в твое отсутствие? Нужно искать следы губной помады на ободке?

– Никаких девиц, никакой помады. Линус здесь совершенно ни при чем.

– Ладно. А кто при чем?

– Это косвенно связано с моим делом.

– Поясни.

– Если бы я только могла.

– Проклятье! – Лорена повернулась на каблуках, вложив в пируэт все свое негодование. – Десса!

– Стала бы я подставлять тебя по пустякам.

– Девочка моя, это чистое безумие. Вся ситуация. Я очень за тебя волнуюсь.

– Да неужели!

Лорена ждала.

– Больше ничего не скажешь?

– Только одно. Чашку надо проверить здесь, ни в коем случае не в Куантико. Нельзя допустить утечки.

Из груди Лорены вырвался горький вздох.

– Что-нибудь еще?

– Результаты направишь мне. Важна любая информация. Больше никому ни слова. Поняла?

– Десса… Девочка… Ты точно в порядке? Судя по всему, не очень.

Одесса помассировала виски.

– Все наладится, – заверила она, надеясь, что не ошиблась. – Обязательно наладится.

Одесса поспешила в Нью-Йоркский пресвитерианский госпиталь в Куинсе и на лифте поднялась в отделение интенсивной терапии.

Агент Соломон оказался не на процедурах. Облокотившись на четыре подушки, он восседал на постели, по пояс укрывшись толстым одеялом поверх простыни, хотя в палате было тепло.

Вид казенных простыней напомнил странный допрос Мауро Эскиваля в подвале гостиницы «Лексингтон регал». Одесса сосредоточилась.

Компанию агенту Соломону составлял мужчина явно не из числа родственников. Крепко сбитый, коренастый, с бульдожьей челюстью, совершенно лысый вплоть до складки кожи на затылке, незнакомец был одет в дорогой, сшитый на заказ костюм.

– Добрый день, – поздоровалась Одесса. – Не помешаю?

– Агент Хардвик, какая приятная неожиданность, – сиплым голосом отозвался Эрл и помахал бледной ладонью. – Похоже, у меня сегодня приемный день.

Одесса улыбнулась, обрадованная, что видит его в хорошем настроении, хотя и не в самом добром здравии. Из носа старика торчала толстая трубка кислородного аппарата.

Тем временем Одесса обменялась рукопожатиями с гостем:

– Рада встрече.

– Это мистер Ласк, адвокат, – пояснил Соломон.

– Приятно познакомиться, агент Хардвик.

Одесса высвободила руку и повернулась к старику. Белки его глаз оставались желтыми, кожа на шее обвисла, как будто отставной агент стремительно терял в весе.

– Как ваши анализы? Есть новости?

– О, на днях должны сообщить результат.

Непонятно, делал ли он хорошую мину при плохой игре или в принципе обладал неунывающим нравом.

– А вообще как себя чувствуете? – не унималась Одесса. – Нормально?

– Стараюсь.

Одесса кивнула, не зная, что еще сказать. Стараюсь. И все, никакой конкретики.

– Приятно слышать, – пробормотала Одесса. Обстановка никак не располагала к светской беседе.

– Что привело вас ко мне? – поинтересовался Соломон.

– Да вот, решила проведать, и… хм… не хочу показаться невежливой, но не могли бы мы поговорить наедине? – Она криво улыбнулась мистеру Ласку; тот стоял, сунув руки в карманы, и внимательно слушал. Перехватив ее взгляд, мужчина покосился на Эрла, мол, никаких проблем.

Но Соломон только отмахнулся:

– Вам нечего стесняться мистера Ласка, он ведь адвокат.

– Ну ладно…

Одесса снова улыбнулась Ласку в надежде, что тому хватит такта удалиться. Однако толстяк лишь обворожительно улыбнулся в ответ.

Хорошо, сами напросились, зло подумала Одесса. Если мистер Ласк желает остаться, его ждет увлекательный рассказ.

– Я отправила, если так можно выразиться, письмо по упомянутому вами адресу, – начала она, обращаясь к Соломону. – Хьюго Блэквуд откликнулся практически мгновенно, причем заявился он прямо ко мне домой.

– Все правильно. – Вопреки всякой логике отставной агент ничуть не удивился. – Продолжайте.

– В общем, он согласился помочь. По крайней мере, попробовать. Мы обнаружили кое-какие зацепки, точнее, одну, и… да, одну. – Хотя Одесса не собиралась щадить психику адвоката, его присутствие мешало ей углубиться в подробности. Стыдно нести такую чушь перед представителем закона. – В общем, наши пути разошлись. А откуда вы его знаете? Он упомянул, будто вы давние приятели.

– О да. Познакомились мы… в шестьдесят втором, если не ошибаюсь. Летом шестьдесят второго.

По непонятной причине Соломон посмотрел на адвоката, словно искал у него подтверждения.

– Вау! – изумилась Одесса. – Он, наверное, еще пешком под стол ходил?

– Нет.

– А кто… кто он вообще такой? Чем занимается?

– Его работа – быть тем, кто он есть. – Соломон покачал головой, словно они обсуждали погоду. – Словами не объяснить.

– Расскажите подробнее, – попросила Одесса, пытаясь собраться с мыслями. – У него довольно любопытный взгляд на Бюро.

– Тоже обратили внимание? По-моему, он не вполне понимает суть. Считает нас агентами, вроде риелторов и импресарио. Представителями. По крайней мере, на его тарабарщине.

– Тарабарщине?

– Никогда не угадаешь, говорит он буквально или образно. Самый оптимальный вариант – не принимать его слова близко к сердцу.

– Вы правда так думаете? – Одесса до сих пор не могла простить Блэквуду его выходок.

– Дает он больше, чем забирает, уж поверьте. Ради такого стоит примириться с поправками Хобсона.

Одесса кивнула, хотя совершенно не улавливала, о чем речь.

– Поправки Хобсона? – переспросила она в уверенности, что Соломон ссылается на какое-нибудь законодательство.

– Он самый. Смотрели фильм «Артур»?

– Нет, не… хотя погодите. С Расселом Брендом?

– Нет. Там в главной роли коротышка, забавный такой. Самый забавный пьяница со времен Уильяма Клода Филдса.

– Боюсь, в актерах я не спец, – призналась Одесса.

– Дадли Мур, – любезно подсказал мистер Ласк.

Соломон ткнул в адвоката пальцем:

– Точно, он. Вернее, не он. Не его персонаж. Мур играет богатого парнишку, который вырос в богатого мужчину, и с самого детства при нем состоял верный слуга. Комичный британец старой закалки держал хозяина в узде, не раз ставил его на место. Блэквуд чем-то смахивает на него, только старше. Симпатизировать ему непросто, но водить знакомство полезно. Это если в общих чертах.

Одесса кивнула, гадая, как бы потактичнее свернуть разговор на тему дома.

– Мне позаботиться еще о чем-нибудь, пока вы в больнице?

– Нет. Очень неловко вас затруднять. Угораздило же меня на старости лет завести рыбку.

– С Деннисом все отлично.

– Даже не сомневаюсь.

Одесса долго мешкала, но наконец решилась.

– Кстати, когда я искала сачок… ну понимаете, чтобы выловить Денниса из аквариума… то наткнулась на шкаф в прихожей.

– Там он и висел, – кивнул Соломон.

– Да. – Одесса не знала, как подступить к деликатному вопросу. – В общем, в шкафу я случайно задела перегородку…

Соломон расправил одеяло.

– Вы их прослушали?

– Их… в смысле, пленки?

– Ну да. Судя по всему, вы нашли потайную комнату.

– Не подумайте… я не собиралась ничего вынюхивать… Просто комната занимает почти треть всей площади.

– Так вы слушали или нет?

Одесса помотала головой, пораженная тем, как спокойно агент Соломон отнесся к нарушению личного пространства.

– Нет.

– Послушайте. Когда будете готовы.

– Готова? К чему?

Соломон вдруг закашлялся и потянулся к пластиковому стакану с водой, из которого торчала короткая трубочка.

Стоило ему отвернуться, Ласк принялся делать знаки Одессе. Он кивнул на свой локоть, потом на Соломона. Одесса в растерянности уставилась на многочисленные катетеры, подающие смесь препаратов в вены старика. Внезапно ее осенило: Ласк намекает, что Соломон не в себе из-за лекарств, этим и объясняются его странные вопросы и ответы.

Соломон повернулся к ним прежде, чем Одесса успела разжиться новой информацией.

– Пленки начали присылать с тысяча девятьсот шестьдесят второго. После каждого дела, неделю или две спустя, американская почта доставляла мне пакет с семидюймовыми бобинами. Блэквуд обстоятельно записывал каждый случай, иногда на них уходило по четыре-пять катушек. Не знаю, зачем он это делал. Наверное, неравнодушен к техническому прогрессу… и мнил пленочный магнитофон его вершиной. По молодости я спросил у него, зачем, но он отшил меня в классической хобсоновской манере. Однажды мне в голову пришла гениальная идея отправить пленку на голосовую экспертизу – независимую, в обход Бюро. Разумеется, я не думал открывать ящик Пандоры, так, банальное любопытство. Посмотреть, удастся ли нарыть хоть какие-то сведения. По словам эксперта, запись изначально делали на очень высокой частоте, а после перевели на низкую. Понятия не имею, о чем это говорит. Но факт остается фактом – в лаборатории ни с чем подобным прежде не сталкивались. Короче, ничего они не нарыли. Ни единой зацепки. От пленок толку не больше, чем от пистолета без серийного номера… Возможно, сейчас наука продвинулась вперед, хотя… В общем, мое дело предупредить, чтобы вы зря не тратили время.

– У вас там целая фонотека, – заметила Одесса. – И посвящена она исключительно расследованиям? Но какого рода?

– Сперва прослушайте, потом обсудим.

Одесса мешкала, поскольку следующий вопрос заставил бы усомниться в ее психическом здоровье.

– Они как-то связаны с оккультизмом и черной магией?

– Ничего страшного, – подбодрил ее Соломон. – Я и сам был таким же.

– Каким?

– Поэтому я и сохранил треклятые пленки, хотя он не настаивал. Просто хотел обезопасить себя. Если вдруг запахнет жареным, мне будет чем оправдаться.

Одесса сосредоточенно потирала виски. Она попала под затяжной гипноз или Эрл Соломон заразил ее своим безумием?

– Давайте вернемся к оккультным расследованиям. Под юрисдикцию Бюро они не попадают.

– Совершенно верно, агент Хардвик. Это забота не ваша и не моя. Только его. – Соломон выставил руку, предупреждая следующий вопрос. – Кстати, о Блэквуде. Раз уж вы познакомились. – Старик повернулся к Одессе всем корпусом и вдруг погрустнел. – С нашей прошлой встречи минул уже год. Я надеялся, мистер Блэквуд заглянет ко мне навестить. В последний раз.

Одесса сглотнула комок. В последний раз? Неужели Соломон умирает? Спросить она не решалась.

– Не хочу вас разочаровывать, но… расстались мы не очень хорошо. И вряд ли еще свидимся.

Соломон устало поднял брови:

– Свидитесь. Тогда и передадите. – Он снова пригладил одеяло. – Занятно получается. Дойти до финальной черты, прожить жизнь в гордой независимости… и остаться в полном одиночестве. Один как перст.

У Одессы упало сердце. Она тронула старика за плечо:

– Вы не одиноки.

– Сам виноват. – Эрл силился улыбнуться. – Пережил всех.

– А семья?

– Ни семьи, ни верных друзей. А врачи – или страховая, кто их разберет – требуют уладить вопрос с медицинской доверенностью. – Соломон покосился на Ласка, и тот утвердительно кивнул. – Чистая формальность. От вас, по сути, ничего не потребуется, все необходимые распоряжения я сделал.

Одесса опешила:

– Предлагаете мне стать доверителем?

– Мне очень неловко вас обременять. Мы ведь едва знакомы.

Одесса подавила нарастающее волнение.

– Прочтите договор, – продолжил старик. – Вы же юрист. Там все прописано.

Ласк протянул ей три отпечатанных листа:

– Паллиативная помощь, направленная на поддержание достоинства и качества жизни. Иное медицинское вмешательство не предусмотрено. В обязанности доверителя не входит принятие каких-либо критически важных решений.

У предусмотрительного адвоката при себе оказалась авторучка.

Одесса машинально кивнула.

– Позвольте.

Она пробежала текст глазами. Типичные казенные формулировки, без подводных камней.

Она не колеблясь поставила подпись.

– А теперь доверительные полномочия. – Ласк вручил ей новую бумагу. – Стандартная процедура.

Одесса перелистнула страницы и подписала.

Адвокат с улыбкой спрятал оба договора в кожаную папку и сунул ее под мышку.

– Одесса. – Эрл Соломон протянул руку, и девушка пожала холодную шершавую ладонь. – Вы оказали мне огромную услугу. Спасибо.

В его голосе звучали признательность и нечто едва уловимое.

– Рада помочь, правда. Для меня большая честь познакомиться с вами.

– Вы просто чудо. Сделайте милость, передайте родителям, что они вырастили потрясающую дочь.

Одесса весело засмеялась:

– Всенепременно.

Она попыталась высвободиться, но Соломон стиснул ее пальцы:

– Агенты Бюро несут важную миссию. Отчасти священную.

– Верно. – Одесса ласково похлопала его по руке. – И вы несли ее дольше, чем кто-либо.

Соломон закрыл глаза и с улыбкой кивнул:

– Может, не лучше, но определенно дольше. – Он со смешком разжал пальцы и откинулся на подушки. – Наверное, мне пора вздремнуть.

– Отдыхайте, – улыбнулась Одесса, восхищенная мужеством и стойкостью старика.

Кивнув на прощание мистеру Ласку, она скрылась за дверью.

В ожидании лифта Одесса перебирала впечатления от сегодняшнего визита. Прилив симпатии к отставному агенту омрачался горечью. До чего же он одинок! На панели поочередно загорались номера этажей, пока кабина ползла вверх. Единственное, что радует в больницах, так это возможность уйти.

Рядом легла чья-то тень. Нацепив на лицо любезную улыбку, Одесса обернулась и увидела мистера Ласка; мясистые пальцы барабанили по кожаной папке.

– Вам вниз? – осведомился адвокат.

– Да.

Ласк держался приветливо, но себе на уме.

– Грустно, конечно, – со значением произнес толстяк.

– Не то слово, – откликнулась Одесса. – Мистер Соломон чудесный человек.

Двери лифта открылись, Ласк театральным жестом пропустил Одессу в кабину, где уже стояли двое. Кабина пришла в движение.

– Давно вы представляете интересы агента Соломона? – полюбопытствовала Одесса.

– Боюсь, вы неправильно поняли, официально я не представляю его интересы. Просто оказываю услуги время от времени. – Ласк снова принялся выбивать пальцами дробь. – В действительности я адвокат Хьюго Блэквуда.

Одесса вздрогнула. Ласк безмятежно улыбался закрытым створкам.

– Вы работаете на Хьюго Блэквуда?

– Совершенно верно.

– Тогда почему вы не попросите его навестить Соломона?

– Не в моей компетенции. Мистер Блэквуд всегда поступает, как ему угодно. Повлиять на него не в силах никто. Я всего лишь его поверенный, не более.

Двери разъехались, и адвокат с Одессой направились к выходу.

– Наверное, нет смысла спрашивать, чем именно занимается мистер Блэквуд и откуда у него средства на личного адвоката.

Ласк широко улыбнулся и покачал головой.

– Я уполномочен отвезти вас к нему. Он хочет кое-что показать.

– Что именно?

– Не могу знать.

– Он велел организовать нам встречу?

– Я на машине, – заявил Ласк уже на улице.

В кармане на обочине, где красовался знак «Парковка и разгрузка запрещена», стоял черный с сероватым пороховым отливом «роллс-ройс» – старомодный, но не старый.

Одесса вытаращила глаза:

– Это ваша машина?

– Вообще-то, не моя, а мистера Блэквуда. «Роллс-ройс фантом».

– Собственно, это меня и напрягает, – поделилась она, хотя Ласк и бровью не повел. – Его уверенность, что я примчусь по первому щелчку. Сяду в машину и, высунув язык, поеду, куда он скажет.

Мистер Ласк расплылся в улыбке:

– Полностью разделяю ваши чувства.

– Как будто у меня мало своих дел.

Адвокат передернул плечами.

– Абсолютно солидарен, – произнес он, галантно распахивая дверцу.

– Так что он намерен мне показать?

– Есть простой способ выяснить. – Ласк вновь сделал театральный жест в сторону автомобиля.

Одесса заглянула в неестественно просторный, хорошо обставленный салон. Бордовые кожаные сиденья с темной прошивкой, мини-бар, заполненный исключительно водой, тонированные стекла. Однако Хьюго Блэквуда там не было.

– Я думала, он ждет в машине.

– Придется прокатиться.

Одесса осмотрелась: прохожие, с любопытством косившиеся на вычурный автомобиль; транспортные потоки; высотки, заслонившие собой небо. Казалось, она готовится покинуть обычный, будничный мир и погрузиться в неведомый. В памяти всплыли бессвязные слова Эрла Соломона, сказанные им при первой встрече: все это суть обращения, воззвания. Медленные, микроскопические шаги, приближающие нас к высшим силам.

– А знаете, – решилась Одесса, – почему бы и нет!

Она забралась в салон, и Ласк с церемонным кивком захлопнул дверцу.

«Фантом» выехал из черты города и взял курс на север. Одесса приняла странное приглашение в уверенности, что до пункта назначения рукой подать.

Спустя три с половиной часа автомобиль свернул с магистрали в Провиденс, Род-Айленд.

– Мы почти на месте, – заверил Ласк, сжимая пухлыми ладонями руль цвета слоновой кости.

Промчавшись под эстакадой, они обогнули промышленный залив и очутились в захудалой части города, застроенной ветхими кирпичными заводами и стрип-клубами. Наконец «фантом» затормозил у тату-салона с рукописной вывеской «Ангел».

– Вы издеваетесь? – вырвалось у Одессы.

Ласк грузно выбрался из автомобиля и распахнул пассажирскую дверцу. Очутившись на мостовой, Одесса вдохнула просоленный воздух и оглядела пустынный квартал. Сквозь темное лобовое стекло не было видно ни зги.

– Вы ведь пошутили, правда? – допытывалась Одесса.

Ласк шагнул к двери и надавил кнопку звонка.

На пороге возник татуированный здоровяк с пышными каштановыми усами.

– Входите, входите, – пригласил он низким голосом с мексиканским акцентом.

Едва гости переступили порог, здоровяк запер дверь. Все стены были увешаны макетами татуировок – ничего вычурного, все очень бюджетно – от мультипликационных персонажей «Уорнер бразерс» и писающего Кельвина до поясных орнаментов и розовых бутонов. Различные варианты написания «мама». Полный спектр подразделений вооруженных сил, мультяшные изображения обнаженных человечков, многообразие алфавитов, выполненных разнообразным готическим шрифтом. В витрине у прилавка красовались ножи и зажигалки «Зиппо».

– Джоахим, – представился владелец салона и сгреб огромной лапищей руку Одессы. Настоящий великан, ростом примерно шесть футов шесть дюймов; поверх черной футболки и черных джинсов накинут коричневый пыльник в пол. – Ну наконец-то явился. – Здоровяк крепко стиснул ладонь Ласка. – С опозданием на полчаса.

– Возникла непредвиденная задержка, – объяснил адвокат, подразумевая визит Одессы в клинику.

– Не беда, – отмахнулся Джоахим.

Одесса изучала набитый «рукав» великана. Символы, закаты, религиозная иконография: самая идеально подогнанная, исчерпывающая мозаика, какую ей только доводилось видеть. «Герника» на коже.

– Желаете татуировку? – осведомился великан.

Одесса замотала головой и покосилась на Ласка.

– Шучу, – засмеялся Джоахим. – Но если передумаете, милости просим.

Одесса кивнула, не переставая изучать картинки. Внимание привлекли знакомые черты на предплечье. Неужели?..

Джоахим перехватил ее взгляд:

– Нравится? По-моему, сходство поразительное.

Одесса посмотрела на Ласка, потом на изображение.

Адвокат расплылся в улыбке и кивнул. Действительно, с предплечья взирало его лицо.

– Вылитый, – вынес вердикт татуировщик.

Одесса всматривалась в другие лица, гадая, кто они и почему, зачем…

– Хотите, покажу последнюю?

Джоахим шагнул к прилавку, зажег яркую лампу и наклонил плафон, чтобы свет падал ему на живот. Потом задрал футболку, обнажив испещренную рисунками плоть; основная масса сосредоточилась вокруг огромного креста в ореоле солнечного или божественного сияния на мускулистой груди. Слева, у основания ребер, белел пластырь. Джоахим отогнул белый прямоугольник, демонстрируя покрасневший, воспаленный участок кожи, украшенный свежей татуировкой размером с гусиное яйцо.

Мастер запечатлел женское лицо.

Лицо Одессы.

Она отпрянула и уставилась на мастера. Тот поощрительно улыбнулся:

– Похоже, правда?

Одесса лишилась дара речи. Джоахим приклеил пластырь обратно и натянул на живую фреску футболку.

– Пойдемте, он ждет.

– Откуда у вас… – Одесса осеклась, не в силах закончить фразу: «Откуда у вас мое фото?»

– Сюда, – бросил великан, глядя мимо нее.

Джоахим вывел их через подсобку в узкий коридор, который упирался в запертую дверь примыкавшей к салону фабрики.

Переступив порог, Одесса не столько увидела, сколько ощутила необъятное помещение с высокими потолками. Внутри царил полумрак. Звук шагов по грязному полу эхом разносился под сводами. Из тени возник Хьюго Блэквуд, в том же костюме, что и накануне, или в его точной копии.

– Вы опоздали.

Потрясенная Одесса молчала.

Блэквуд кивнул Джоахиму, тот шагнул обратно к двери и щелкнул выключателем.

Сверху хлынул свет, в ярких лучах медленно кружились пылинки. Местами потолок обрушился, сквозь дыры просматривался пустынный верхний этаж.

Посреди заброшенного цеха ромбом выстроились четыре прозрачных полимерных цилиндра. Футов десять в диаметре и двадцать пять в длину, они простирались от пола до потолка.

Вокруг каждого насыпана крупного помола соль.

Внутри камер черные петухи клевали в пятки сгорбленных, дряхлых существ, чья насыщенно-желтая кожа ассоциировалась с человеческим жиром.

Ссохшиеся тела тянули лет на триста. Вместо лиц – почти плоская поверхность без глазных и ушных впадин. Внезапно терзаемая петухом тварь изогнулась, и безликий овал распахнулся зияющей пастью.

Как у какой-нибудь миноги, пасть состояла из концентрических кругов подрагивающей плоти, утыканной хрящевидными выступами, больше смахивающими на острые резцы.

Одесса вцепилась в рукав Блэквуда, чтобы не упасть.

– Их называют Пустотами. Вечно голодные, ненасытные создания, порождения месопотамской мифологии, последние потомки Удугов – злых демонов. Не приближайтесь к соляному кругу и вообще держитесь от них подальше.

Вторая тварь зашипела и оскалила зубы, когда петух клюнул ее в лодыжку.

– Исчадия ада, – продолжил Блэквуд. – Вы наблюдаете их в осязаемой форме, но едва ли догадываетесь, сколько незримых существ сопровождают нас каждую секунду. В ходе отдельных расследований мне случалось видеть, как криминалисты обследуют место происшествия особой ультрафиолетовой лампой.

– Лампой «Лума», – подсказала Одесса.

– Да, и с ее помощью находят то, что скрыто от людских глаз. Вот и для меня незримые вам существа как на ладони. Они окружают нас повсеместно. Во все времена. В цилиндрах содержатся личинки – любители кочевать из тела в тело, подобно малолетним угонщикам, охочим до… не могу вспомнить слово…

– Увеселительных прогулок, – подал голос Джоахим.

Твари пристально следили за каждым шагом Одессы, слепые морды поворачивались в унисон.

– Верно, прогулок, – кинул Блэквуд. – В человеческой оболочке Пустоты не задерживаются надолго. Они – порождения и адепты хаоса. Испытывают огромное наслаждение, когда их оболочка погибает насильственной смертью. В момент гибели Пустоту выбрасывает из тела, веселье резко прекращается. Понимаете, агент Хардвик, смерть, и обязательно насильственная, доставляет им ни с чем не сравнимое удовольствие, отсюда и тяга к массовым убийствам. Вселяясь в человека, Пустоты блокируют его разум. Жертва перестает принадлежать себе, как случилось с вашим коллегой Леппо.

При упоминании Леппо к Одессе вернулся дар речи.

– Уолт? – прошептала она.

Блэквуд шагнул к цилиндрам, и Одесса отпустила его рукав.

– Они одержимы острыми ощущениями. Отсюда такая потребность снова и снова чувствовать смертельную агонию, вынужденное отлучение от тела.

– Получается, смерть для них как наркотик?

– Вроде того, – согласился Блэквуд. – Бывает, смерть не приносит желаемого эффекта, тогда Пустота переселяется из трупа в первого, кто подвернется, и довершает начатое. Они беспрепятственно проникают в эмоционально ослабленных, психологически неуравновешенных индивидуумов… или захваченных врасплох. Пустоты – создания на редкость коварные, хитрые, их нельзя недооценивать.

Безобразные твари судорожно извивались в попытке предупредить атаки петухов.

– Не верю своим глазам, – пробормотала Одесса.

– Пустоты панически боятся только одного – черных петухов-кастратов. Но, как ни парадоксально, любят вареные яйца. Приходится держать их обособленно. Объединившись, они становятся беспрецедентной разрушительной силой, влекущей за собой огромное количество жертв.

Одесса заметила, что четвертый, самый крайний цилиндр пустует.

– А где…

– Вы очень наблюдательны. За долгие годы мне удалось отловить троих. Четвертое вместилище ждет своего постояльца. Последнего в их роде, самого ненасытного и опасного.

Издавая причудливые, гортанные звуки, Пустоты шарахались от пернатых тюремщиков.

– И вы считаете, четвертый по-прежнему…

– По-прежнему на свободе, сеет хаос, – докончил Блэквуд. – В облике скомпрометированного помощника губернатора он учинил авиакатастрофу в небе над Манхэттеном, расправился с собственной семьей. А после, под видом главы муниципалитета, устроил бойню на Лонг-Айленде.

Внезапно Одессу осенило. И как она раньше не додумалась.

– Оба фигуранта занимали высокие руководящие посты.

– Да, любопытное совпадение. Помимо боязни петухов, Пустоты обладают спонтанной натурой и обычно действуют импульсивно, без намеченного плана. Жертв выбирают по ситуации. Однако если допустить, что в их манере появилась закономерность – тенденция вселяться исключительно в политиков, – легко представить, к чему это приведет.

Одесса покачала головой.

– Как вам удалось их поймать?

– Разные эпохи – разные методики. Взбалмошность и непоследовательность всегда играли им на руку. Впрочем, сейчас четвертый – неуловимый четвертый – явно обосновался на отрезке между Нью-Йорком и Нью-Джерси.

Джоахим методично обходил цилиндры по внутренней траектории ромба. В какой-то момент он постучал по пластиковой перегородке, заключенная Пустота испуганно встрепенулась, но в следующий миг уже ринулась в атаку, прижав концентрическую пасть к плексигласу. Из зубастых недр, разбрызгивая слюну, высунулся блеклый толстый язык.

– Джоахим присматривает за ними, – пояснил Блэквуд. – Он у нас вроде тюремщика. Если они когда-нибудь вырвутся на свободу, боюсь, человечество столкнется с крупнейшей по своим масштабам катастрофой.

– Но зачем их вообще стеречь? – нахмурилась Одесса. – Почему попросту не… избавиться?

– Пустоты – существа примитивные, – произнес Блэквуд как нечто само собой разумеющееся. – Их нельзя уничтожить. Только пленить. Чем ближе они друг к другу, тем спокойнее себя ведут. Они ощущают присутствие братьев по разуму… и ваше в том числе.

При взгляде на распахнутую пасть Одессу затошнило.

– Это безумие, чистой воды безумие.

– Лучше сосредоточимся, почему именно здесь и сейчас. Кто выпустил четвертого, кто управляет им? И с какой целью?

Одесса по-прежнему не поспевала за ходом его мысли.

– Тело Леппо покинула совершенно иная субстанция. Больше похожая на тепловые волны. И еще пахло…

– Горелым припоем, – перебил Блэквуд. – Знаю, сталкивался. Повторю: сейчас вы наблюдаете их визуальную форму. Для аналогии представьте воду, которая существует в трех состояниях: твердом, жидком и газообразном. Узнать Пустоту в человеческом обличье можно лишь по сигилу у основания шеи, на линии роста волос. Там возникает отметина – вздувшаяся вена в форме компаса. Разумеется, исследовать затылок человека, порабощенного кровожадным паразитом, неимоверно трудно.

– Разумеется, – эхом вторила Одесса и уже привычным жестом потерла виски. Зачем только она села в «роллс-ройс»!

– Подозреваю, – чересчур уверенным тоном продолжил Блэквуд, – что четвертую Пустоту призвали в ходе неверно проведенного ритуала. Вероятнее всего, пало – в последние годы в Нью-Джерси участились случаи осквернения могил, широко освещаемые в новостях.

– А есть вариант отмотать пленку обратно и притвориться, что ничего этого не было?

Блэквуд поднял брови, словно гадая, шутит его собеседница или говорит всерьез.

– Вы искали ответы. Хотели понять, что произошло с вашим коллегой. Почему он вдруг набросился на ребенка. – Он приблизился к Одессе вплотную, всецело приковывая к себе ее внимание. – Им управляла Пустота. Она добивалась того, чтобы вы выстрелили – не кто-либо, а именно вы. Она жаждала насладиться гибелью оболочки, испытать принудительное выселение.

– Но почему я? – растерялась Одесса.

– Не вините себя. Скорее всего, тварь почувствовала вашу симпатию к напарнику. Сочетание ваших обоюдных страданий лишь усиливало удовольствие от развязки.

В своей неоднозначной манере Блэквуд пытался утешить ее, снять вину за отнятую жизнь Уолта Леппо. Однако каждый ответ рождал новые вопросы.

– Тогда почему этот монстр не вселился в меня?

– Полагаю, замешкался и упустил момент – в спальню уже нагрянули посторонние. Кроме того, от многократного повторения любое удовольствие притупляется.

Одесса вытаращила глаза. Неужели Блэквуд намекает на оргазм? Впрочем, спросить вслух она постеснялась.

– Мне необходимо разыскать и пленить четвертого, прежде чем он исполнит свою миссию. Пустоты по природе стремятся к хаосу, страшно подумать, что произойдет, если четвертый подчинит индивида, наделенного огромной властью.

– Хотите, чтобы я помогла вам в его поимке? – уточнила Одесса.

– Дело не в желании, а в крайней необходимости. Мы должны отследить всех, кто побывал на месте преступления в течение получаса после смерти вашего товарища.

– Почему именно получаса? Откуда такие сроки?

– На момент выстрела четвертый уже неоднократно менял вместилища, поэтому промежуток для поиска нового сократился до получаса.

Одесса поймала себя на том, что обдумывает нелепое предложение. Уму непостижимо!

– Для начала проясним факты. Объясните, кто вы… и ваши люди? И откуда взялись эти твари?

– Всему свое время.

– Время настало, – твердо заявила Одесса.

Блэквуд чуть наклонил голову.

– Ну хорошо, – покладисто проговорил он, к величайшему изумлению Одессы. – Вы должны понимать, с чем имеете дело. Откуда возникли эти примитивные создания.

– И кто выпустил их в наш мир.

– О, тут все просто, – успокоил ее Блэквуд. – Как ни прискорбно, но выпустил их я.

1582 год. Мортлейк, Лондон

После памятного сеанса в библиотеке Джона Ди внутри и снаружи дома стряпчего Хьюго Блэквуда начали твориться странные вещи.

Растения в саду чахли и умирали, листья рассыпались ржавчиной, словно кто-то отравил всю почвенную воду. Землю усеяли рытвины, похожие на кротовые норы.

Подозрительные шорохи, вопли, крики со стороны Темзы. Блэквуд просыпался посреди ночи и еще долго лежал в темноте. Однажды ему приснилось, будто тень на стене вдруг обрела форму и скользнула к нему в постель, обдав все тело ледяной влагой. Очнувшись, он скатился с кровати, не в силах вздохнуть, из горла вырвался протяжный стон, и кислород наконец проник в легкие.

Над приходом повисла мгла. Но особенно Хьюго Блэквуда тревожило поведение его верной супруги Орлеаны, красавицы с волосами цвета воронова крыла и глазами лесной лани. Целый день она держалась отстраненно, была сама не своя, а после слегла, сославшись на болезнь. По совету лекаря Хьюго нанял сиделку – присматривать за женой, пока он в суде. На третьи сутки сиделка отказалась ухаживать за больной и без всяких объяснений в спешке покинула усадьбу. Войдя в спальню к супруге, Блэквуд обнаружил лишь измученную недугом женщину, исступленно взывавшую о помощи. Свет в ее ясных глазах померк, грудь лихорадочно вздымалась. Охваченная лихорадкой, она говорила с незримыми собеседниками.

– Неужели тебе нельзя помочь? – шептал Хьюго, накладывая холодный компресс на покрытый испариной лоб. – О, любовь моя!

Успехами на профессиональном поприще Хьюго был обязан жене, она была его музой, вдохновением. Дочь его наставника, она воспитывалась в очень образованной семье. Умная и вместе с тем предприимчивая, Орлеана отличалась невероятным честолюбием, которого с лихвой хватило бы на двоих, и ждала от мужа великих свершений. Все эти годы он не мог нарадоваться своему счастью и с первого дня брака старался оправдать ее доверие.

Орлеана словно светилась изнутри, и Блэквуд обожал ее всем сердцем. Если бы не общительная натура супруги, ее умение располагать к себе людей, Хьюго обходил бы их стороной и сам бы не закатывал светские рауты. Именно под влиянием Орлеаны он искал знакомства с персонами незаурядными и харизматичными, вроде Джона Ди. Орлеана Блэквуд обладала, как нынче модно говорить, «мужским интеллектом»; иногда, в обществе, супругу приходилось просить ее держаться скромнее; наедине же они вели разносторонние дискуссии, оканчивавшиеся глубоко за полночь, пили вино при свете свечей. Орлеана питала слабость к выдающимся личностям, и, пока другие жены предпочитали – разумеется, по настоянию супругов – беседовать исключительно с прекрасным полом, она наслаждалась компанией ученых мужей. Блэквуд ревновал. Орлеана превратила его в собственника, хотя вины в том нет никакой. В человеческой природе заложено желание обладать красотой, превозносить добродетель и оберегать самобытность.

Ди как-то сказал, что Орлеана родилась не в то время и «значительно опередила эпоху». В разговоре с Хьюго она списала комплимент Ди на банальную вежливость, однако Блэквуд чувствовал: ей очень польстила столь высокая оценка ее достоинств.

Теперь у него сердце кровью обливалось при виде страданий жены. На ум постоянно приходил зловещий сеанс: Блэквуд опасался, что невольно навлек беду на свой семейный очаг и возлюбленную. Тщетно он напрягал память, силясь восстановить картину событий той ночи – рассудок словно заволокло пеленой. Блэквуд помнил, как вернулся домой на рассвете и сонная Орлеана потянулась к нему за поцелуем…

Едва их губы соприкоснулись, любимая отпрянула, ощутив привкус горелого олова. Наутро Орлеана жаловалась, будто до сих пор ощущает во рту гарь; напрасно Блэквуд ломал голову в попытке найти правдоподобное объяснение случившемуся.

Однажды вечером к Блэквуду нагрянул Талбот, в неизменной монастырской шапочке и с пытливым взглядом исподлобья.

– Чудище, – поведал он Блэквуду за чаем. – С мордой волка и медвежьими лапами.

– Талбот, успокойтесь, – пытался вразумить гостя Хьюго.

– Я видел его. Видел краем глаза, он повсюду. Во мраке. За деревом. В соседней комнате.

– У вас жар.

Талбот поднес ладонь Блэквуда к своему лбу:

– Холодный, как речной камень.

Тень, скользнувшая в постель, ледяная влага.

– Тогда помутнение рассудка, – произнес Блэквуд, отнимая ладонь.

– А еще запахи, – продолжил Талбот. – Все кругом пропахло сыростью.

– Эдвард, мне казалось, вы с призраками на короткой ноге.

– Считаете меня шарлатаном?

– Ну зачем так грубо. Скорее, фокусником. Ну согласитесь, эти ваши пророчества, трансы…

Талбот уставился в полупустую чашку:

– У вас не найдется портвейна?

– Боюсь, что нет. Орлеана давно не выходила за покупками. Она нездорова.

– Надо мной по-прежнему довлеет полынь, выпитая нами в ту ночь. Не могу доверять собственным глазам… собственным мыслям…

Блэквуд кивнул, в глубине души он разделял страхи Талбота.

– Тьма пробудилась.

Гость отхлебнул чая и, скривившись, швырнул чашку вместе с содержимым в раковину; брызнули осколки.

– Гниль, – пробормотал Талбот. – Всюду гниль.

Блэквуд понюхал свой напиток. В нос ударила вонь. Даже чайные листья испортились.

– Хьюго! – позвала Орлеана; толстые стены приглушили крик.

Талбот испуганно встрепенулся.

– Моя жена, – пояснил Блэквуд, спешно направляясь в спальню, расположенную через две двери. – Наверное, ее потревожил шум.

Орлеана сидела на кровати, сама не своя от ужаса.

– Талбот заглянул в гости и нечаянно разбил чашку.

Но любимая не слушала. Ее взгляд был прикован к гобелену, который она собственноручно повесила три месяца назад.

Изящную перекрестную вышивку в бордовых, золотистых и зеленых тонах Орлеана приметила в лондонском магазинчике погожим летним днем и сразу решила украсить ею спальню.

Блэквуд посмотрел на гобелен, но ничего любопытного не заметил.

– Нет, Хьюго, за ним. – Рот Орлеаны исказился в безмолвном крике.

Блэквуд склонился над супругой, взял ее за подбородок, однако она по-прежнему не сводила глаз с гобелена.

– Мне… мне его снять?

Орлеана не ответила и словно погрузилась в глубокий транс.

– Снимем его, и весь разговор, – решительно произнес Хьюго, берясь за рамку.

В следующий миг гобелен сам собой рухнул вниз.

Блэквуд отпрянул. Перед ним маячила стена – гладкая, обычная стена.

– Теперь видишь?

Он обернулся, но Орлеана уже откинулась на подушку и закрыла глаза.

– Любимая… – Хьюго вновь склонился над ней, гладил по лицу, перебирал пальцы, однако Орлеана крепко спала и не думала просыпаться.

Охваченный дурным предчувствием, Блэквуд поспешил на кухню, где застал Талбота, нервно расхаживающего взад-вперед.

– Что у вас стряслось?

Блэквуд сгреб гостя за плечи:

– Срочно отправляемся к Ди.

Облаченный во все белое чародей пересек огромный вестибюль относительно быстрым и бодрым для преклонного возраста шагом.

– Напротив, мы достигли грандиозного, ошеломительного успеха, – возразил он, выслушав все опасения и тревоги. – Сумели проникнуть за завесу сверхъестественного.

Он двинулся было к библиотеке, но Талбот решительно преградил ему путь:

– Нет, только не туда! Куда угодно, но не в библиотеку.

Ди укоризненно глянул на него, как родитель на капризного ребенка:

– Эдвард, Эдвард, а еще сферомант! Неужели ты испугался собственных убеждений?

Потупившись, Талбот замотал головой:

– Мне видится всякая чертовщина. Ты должен разбить магический кристалл.

– Дойти до последней черты и струсить. Какая досада! – обратился Ди к Блэквуду. – Ладно, идемте.

Он повел их в обсерваторию, сквозь стеклянный потолок темнело ночное небо.

Блэквуд нервничал, ему не терпелось вернуться к Орлеане.

Его бедная жена осталась дома одна-одинешенька, без присмотра.

– Учитель, возможно, вам удалось преуспеть в своих изысканиях, – начал Хьюго, – но… не могло ли случиться так, что вы… хм… невольно преступили запретную грань?

Ди покачал головой, его серебристая борода колыхнулась в такт.

– Исключено. – Он подался назад и смерил посетителей пристальным взглядом. – Вы точно посланники сомнения, явившиеся из земной юдоли, дабы поколебать мою решимость и отговорить от величайшего открытия. Хранители старого мира, мои собственные союзники, отвернулись от меня. Таково последнее испытание на пути к просвещению. Испытание сомнением, верно?

– О чародей, неужели ты не наблюдал зловещих предзнаменований, посланников тьмы? – спросил Талбот.

– Мне открылись лишь чудеса, великолепие царства духов, – парировал Ди. – Мы достигли цели, Талбот! Объединили науку и магию. Мы пробудили и призвали Енохианского ангела, отныне он будет наставлять и просвещать нас. Наконец я займу положенное место при королевском дворе. Сначала мы узрим его. Во-вторых, явим миру. И в-третьих, постигнем.

Бравада великого чародея не понравилась Блэквуду.

– Постигнем только в-третьих? – усомнился он.

– А в-четвертых, употребим во благо. – Ди с презрением покосился на собеседника. – Вам, господин стряпчий, незачем вникать в тонкие материи. Ваш мир законов и исков – лишь блеклая свеча на фоне молнии, которая вот-вот расколет небеса. Я отворил дверь в потусторонний мир.

– Или впустили потустороннее в мир людей. – Впервые Блэквуд угадал одержимого под мантией философа. – Вы уверены, что проникли в царство сверхъестественного, а не позволили ему проникнуть к нам?

Ди медлил с ответом. На долю секунды замечание Блэквуда остудило его пыл, впрочем длилось это недолго.

– Ваши адвокатские штучки! – фыркнул Ди. – Признаться, я удивлен, что высшие силы вняли нашему призыву вопреки присутствию столь… недостойного просителя.

– Полынь, – невпопад произнес Талбот. – Она отравила наши души.

Ди опустился в обитое парчой кресло с серебряными подлокотниками – вылитый колдун, узурпировавший королевский трон.

– Так предначертано судьбой, – объявил он. – Мне одному предстоит шагнуть в мир магии. Дорогу осилит идущий, он и обретет награду в конце пути.

– Воля ваша, чародей, – откликнулся Талбот.

– Оставьте же меня. Оставьте и не мешайте ждать ангела в человеческом обличье.

Блэквуда покоробила дерзость того, кто много лет представлялся ему мудрецом; взгляд стряпчего блуждал по книгам о небесных сферах и астральных мирах, по манускриптам, посвященным астрономии и космологии. Действительно ли волшебнику удалось свести воедино науку и магию? Или в поисках симбиоза он забрел в опасные дебри, откуда нет выхода?

Устав исследовать обстановку, Блэквуд задрал голову вверх и вдруг заметил белую фигуру, взиравшую на них с остроконечной крыши. В небе парил человеческий силуэт в белой сорочке с горящими черными глазами.

Злорадно прищурившись, видение бесшумно соскользнуло с конька и растворилось в воздухе.

Вскрикнув, Хьюго Блэквуд опрометью бросился к дверям, миновал просторный вестибюль и через мгновение очутился на улице. Ночь выдалась холодная и промозглая. Едва не поскользнувшись в грязи, Блэквуд повернул за угол и принялся осматривать крышу, шпили в попытке – и в страхе – отыскать там зловещий силуэт.

Позабыв про Талбота и Ди, Блэквуд вскочил в седло и поскакал к дому.

Едва переступив порог, он ринулся в спальню. Орлеана по-прежнему лежала на кровати, но вот какая странность – накрытая гобеленом.

– Любимая!

Из глаз Блэквуда хлынули слезы. Всю дорогу он не сомневался – именно призрак Орлеаны парил над домом Хьюго Ди. Усопшая супруга явилась туда, чтобы проститься.

Он прижался к покрытому испариной лбу и зарыдал. Но вскоре спохватился, опасаясь за свой рассудок. Неужели ему пригрезился ее образ? Уж не манипуляции ли с хрустальным шаром помутили его разум?

Хьюго прикоснулся к губам Орлеаны. Лучше бы болезнь поразила их обоих. Любой, самый страшный недуг милее разлуки.

Блэквуд выпрямился и невольно вздрогнул. Орлеана распахнула свои прелестные глаза, однако их взгляд оставался невидящим. Пустым.

Ласк высадил их на пересечении Семьдесят второй улицы и Сентрал-Парк-Уэст. Одесса безропотно последовала за Блэквудом в неприметную боковую дверь. Узкий служебный коридор упирался в очередную безымянную створку. Миновав ее, Одесса очутилась перед старинными вычурными лифтами.

– Погодите-ка! Мы, часом, не в Дакоте?

Дакота считалась самым фешенебельным и элитным домом на Манхэттене. Двери лифта распахнулись, и они вдвоем шагнули в пустую кабину.

– Джон Леннон жил здесь до того, как его застрелили, – сообщила Одесса.

Блэквуд наблюдал, как медная стрелка отсчитывает этажи.

– Ах да, певец, – рассеянно пробормотал он. – Помню такого.

– Серьезно? – Одесса решила, что ее спутник косит под дурачка.

– Его супруга как-то настояла на встрече. Любопытная особа. Все беспокоилась, не водятся ли в здании призраки.

– А они водились?

– И водятся до сих пор.

Двери лифта открылись, и Блэквуд направился к высокой, под четыре метра, двери. Вестибюль был выложен гладким темным мрамором, стены обклеены бордовыми бархатными обоями с тиснением Уильяма Морриса. Блэквуд не мешкая двинулся в соседнюю комнату, оказавшуюся просторной гостиной с видом на Центральный парк. Сводчатые потолки высотой в добрых четырнадцать футов, роскошно выделанные плинтусы из ясеня. Напротив окон высился исполинский камин; от полки вдоль стен тянулась декоративная панель с вырезанными фигурками обнаженных тел – мужских и женских, – сплетенных воедино и объятых языками пламени.

Паркет из красного дерева, минимум мебели – гостиная явно не предназначалась для посиделок. В центре громоздился массивный стол, заваленный разложенными развернутыми картами древних городов, стран, океанских маршрутов. Все остальное пространство занимали книги.

Многочисленные тома теснились не только на полках и в шкафах, но и грудились на полу, заставленном книжными башнями всевозможных форм и размеров: одни достигали шести футов в высоту, другие были сложены пирамидой.

– Это и есть ваш дом, – полуутвердительным-полувопросительным тоном произнесла Одесса.

– Мой манхэттенский дом, – поправил Блэквуд.

Он повел гостью по длинному коридору. Одесса насчитала по четыре двери на каждой стороне. Ей случалось бывать в разных нью-йоркских квартирах, но с такой планировкой и площадью сталкиваться еще не приходилось.

– И давно вы тут живете?

– Здание возвели в восьмидесятые годы девятнадцатого столетия, – последовал ответ.

– Даже не сомневаюсь, – пробормотала Одесса, разглядывая классический европейский орнамент на перилах, тянувшихся по всей длине коридора. – Ясно, так сколько вы тут живете?

Блэквуд выудил из пиджака ключ и вставил в замочную скважину.

– В ту пору это было единственное здание на севере и западе острова. Потом вокруг него вырос город, парк. Лондон застроили еще в стародавние времена, а отсюда я мог наблюдать за постепенным рождением мегаполиса. Возводились здания с уже проведенным электричеством, питавшимся от автономных генераторов. Признаться, электричество мне по душе. Пару лет назад дом стал… дайте припомнить слово… кооперативным. Вам понятен этот термин?

– Разумеется.

– А мне нет.

Судя по тону, пробел в знаниях совершенно не тревожил Блэквуда. Он повернул ключ и распахнул дверь. Взору Одессы предстала огромная библиотека. Полки, забитые старинными книгами, непереплетенными манускриптами на старой потрепанной бумаге, фолиантами и папирусными свитками. Настоящие раритеты, преимущественно на латыни и французском. «Ethici philosophi cosmographia». «Mysteriorum liber primus». «Сборник молитв и заклинаний». «De Heptarchia Mystica Collectaneorum».

Распад химических составляющих старинной бумаги наполнял помещение запахом молока, ванили и миндаля.

– Прочесть столько ни одной жизни не хватит, – заметила Одесса, устав задавать вопросы и не получать на них ответа.

Блэквуд не поддался на уловку:

– Библиотека сопровождает меня повсюду.

– Куда, например?

– У меня много домов.

– Допустим… Но как вам удается путешествовать без паспорта?

– Хороший вопрос. С каждым годом это становится все сложнее.

Блэквуд толкнул очередную дверь. Одесса рассчитывала увидеть столовую – неотъемлемую часть роскошных апартаментов, – однако длинный обеденный стол красного дерева, полки и застекленные шкафчики занимали…

– Это еще что? – ахнула Одесса.

– Инструменты.

Первым делом в глаза бросилась религиозная атрибутика. Серебряные, медные и даже инкрустированные драгоценными камнями распятия. Астролябии и компасы. Кубки и канделябры. Порошки в закупоренных стеклянных флаконах, перчатки, шарфы, больше смахивающие на церковное облачение.

– Вы и оружием запаслись, – хмыкнула Одесса, рассматривая кинжалы, зубила, сверла, железные шипы, клинки и деревянные приспособления, предназначенные то ли для средневековых операций, то ли для пыток.

На широкой полке выстроились металлические и тряпичные амулеты, фигурки из камня и резные тотемы; рядом зияли пустыми глазницами черепа.

– Трофеи? – съехидничала Одесса.

– Рабочие инструменты, – парировал Блэквуд. – Пожалуйста, ничего не трогайте.

Он достал черный кожаный чемоданчик и принялся складывать экспонаты в потертое бархатное нутро. Выбор пал на кинжал, причудливое распятие, флакончик с розоватой жидкостью – очевидно, эликсиром.

– Солидная коллекция, – оценила Одесса. – Все это нажито честным трудом или ворованное?

– Предметы, представленные вашему вниманию, я собирал не из прихоти, а по необходимости.

Одесса больше не испытывала нервозности, страх куда-то исчез.

– Сколько вам лет?

Блэквуд замялся, не испытывая ни малейшего желания отвечать.

– А сколько дадите?

Одесса пожала плечами:

– Лет тридцать пять.

– Значит, мне тридцать пять.

Одесса склонилась над набором пишущих принадлежностей в старинной вазе.

– И давно вам стукнуло тридцать пять?

– Вот теперь вы зрите в корень, – похвалил Блэквуд. – Но от ответа, пожалуй, воздержусь.

– Почему?

– Всякий раз, услышав цифру, люди издают отвратительный звук. А конкретнее – хрюкают. Сомнительное удовольствие.

– А вдруг я сумею вас удивить?

Блэквуд выдержал долгую паузу и нехотя произнес:

– Четыреста пятьдесят.

Естественно, Одесса хрюкнула. Блэквуд тяжело вздохнул.

– Почти половина тысячелетия, – резюмировала Одесса. – Есть чем гордиться.

– К сожалению, нет.

– В каком смысле?

– Бессмертие – нелегкая ноша.

По-прежнему стоя спиной к собеседнице, Блэквуд развязал мешочек из телячьей кожи и понюхал содержимое.

– Как такое вообще возможно? – недоумевала Одесса. – Почему вам – человеку – отпущен неимоверно долгий срок?

– Разве не очевидно? Я проклят.

– Прокляты? – переспросила Одесса. – Кем?

– Не «кем», – поправил Блэквуд.

– Хорошо, чем?

– На мне лежит грех. Грех против природы. Началось все с безобидной, как мне казалось, причуды. Спиритический сеанс… воззвание. Однако естественный порядок вещей нарушился. Священное встретилось с мирским. С тех пор я обречен влачить вечное существование.

Одесса приняла к сведению, хотя сути по-прежнему не улавливала.

– Вы вроде работали стряпчим.

– Да, в предместье Лондона. Я пользовался уважением, но звезд с неба не хватал.

– А семья?

– Только жена.

– Не понимаю, как женатого стряпчего угораздило влезть…

– У меня был компаньон… друг… личность уникальная во всех отношениях. Истинный пример для подражания. Человек с большими связями при дворе, который мог значительно поспособствовать моей карьере. Он обладал незаурядным характером и непревзойденным умом. Можно сказать, я целиком попал под его влияние, хотя даже близко не представлял масштабов его устремлений. Жалкий дилетант. Невежда. Любитель, недостойный такой чести. Судите сами: конец шестнадцатого века, скромный адвокат трудится не покладая рук, и вдруг на горизонте возникает великий ученый по имени Джон Ди. Он-то и познакомил меня с загадочным миром магии, в котором я, должен признать, ничего не смыслил. Не понимаю, как он вообще допустил мое присутствие на сеансе.

Одесса медленно нарезала круги вокруг стола с вековыми орудиями.

– И?.. Что случилось потом?

– Баланс сместился. Мы… он… приоткрыл лазейку в наш мир.

– Кому?

– Астральной плоскости. Ди хотел призвать ангела. Увы, этого не произошло.

– А что произошло? – не унималась Одесса.

Блэквуд, не оборачиваясь, вздохнул. То ли устал от навязчивых расспросов, то ли раскаивался в случившемся.

Наконец он повернулся и сунул стопку книг в саквояж.

– Постарайтесь представить многоуровневую вселенную, состоящую из множества астральных миров, которые существуют обособленно друг от друга, за исключением редких отклонений или царства снов.

– Хотите сказать, сны относятся к астралу?

– Целиком и полностью. При наличии сноровки люди живут в них и умирают… – Блэквуд выудил книгу из середины свежей стопки. – Пройдя сложный обряд, человек способен странствовать среди миров и вызывать потусторонних существ в нашу реальность. Собственно, Ди выбрал последнее… В результате, как я и говорил, нарушился баланс, а мне поручено исправить ошибку. Заметьте, поручено против воли.

– Как понять «исправить»?

– На границе миров возникла брешь. Лазейка. Проход, который я не в силах закрыть.

– Следовательно?

– Следовательно, я изгоняю всех тех, кто надумал просочиться к нам. Во все времена. Только так можно искупить мой грех.

– Получается, вы своего рода хранитель врат?

– Кающийся грешник. Сторож в зоопарке. Дипломат. А иногда – дезинсектор. НЕ ТРОГАЙТЕ!

Одесса содрогнулась – настолько резким был переход от вкрадчивого, обволакивающего тона к грозному окрику. Вспышку гнева вызвал интерес Одессы к сфере из чистого хрусталя с тонкими, словно осенняя паутинка, трещинками на безупречно гладкой поверхности; причудливый узор дефекта смахивал на нейронную сеть в отдельно взятой клетке мозга.

Одесса машинально вытянула руки по швам:

– Я и не собиралась ничего трогать. И вообще, хватит обращаться со мной как с ребенком.

Не утруждая себя извинениями, Блэквуд принялся разбирать башню из книг. Сфера зиждилась на небольшой подставке, похожей на перевернутую корону. Одессу обуяло любопытство.

– А что это?

– Хрустальный шар.

– В смысле… почему он так много для вас значит?

Блэквуд прикрыл глаза, из его взгляда исчезла привычная насмешка. Он вдруг переменился, помрачнел.

– Вам вроде бы удалось отыскать хозяйку магического салона?

Одесса кивнула. Гневная реакция Блэквуда свидетельствовала, что ничто человеческое ему не чуждо. Одесса невольно пробила броню, которую он наращивал без малого четыреста пятьдесят лет.

– Что случилось с вашей женой?

Выражение лица Блэквуда не изменилось и говорило само за себя. Интересно, кем ему представляется собеседница с высоты прожитых лет.

– Хм… – пробормотал он с интонацией прокурора, готового вынести вердикт. – Вы чересчур проницательны. Признаться, это утомляет. Мне по вкусу люди с куда более скромными умственными способностями.

Последняя фраза ничуть не походила на комплимент. Одесса не знала, как ее трактовать.

– Извините, – отчеканила она, давая понять, что ничуть не сожалеет о сказанном.

– Что там по поводу хозяйки? – Блэквуд защелкнул кожаный футляр, набитый замысловатыми приспособлениями и флакончиками.

– По налоговым отчислениям через две фиктивные фирмы мне удалось установить адрес в Энглвуде. – Одесса кивнула на футляр, торчавший из кармана его пиджака. – Допустим, мы ее найдем. Ваши действия?

Блэквуд засунул набор охотника за привидениями поглубже в карман и направился к входной двери.

– Мы ее обязательно разыщем. Главное – успеть до того, как она найдет нас.

Сплошные восьмифутовые ворота и густо обсаженный деревьями забор надежно скрывали дом от посторонних глаз. Короткая подъездная аллея упиралась в домофон, укомплектованный системой видеонаблюдения.

– Кто полезет? – осведомилась Одесса.

Блэквуд выразительно промолчал.

– Кто бы сомневался.

Выбрав самую крепкую сосну, Одесса ухватилась за ветку и, оттолкнувшись ногами от стены, вскарабкалась на узкий, не обнесенный колючкой забор, откуда двор просматривался как на ладони. Дом оказался низкой современной постройкой, совершенно нетипичной для квартала, с покатой крышей и двустворчатой дверью. В гараже под навесом пусто. Ни единого движения за окном.

Одесса мягко приземлилась на газон. Щеколда на воротах отпиралась изнутри. Одесса чуть приоткрыла створку; Блэквуд легко протиснулся в узкую щель и окинул дом пристальным взглядом.

– Вы ведь помните, я без оружия.

Блэквуд кивнул.

– И вы тоже. А кто-то еще и без телефона на случай, если понадобится звонить девять-один-один, – гнула свое Одесса. – Вряд ли ваши штуки помогут, если мы угодим в серьезную заваруху. Просто предупреждаю: если запахнет жареным, я вызываю полицию.

Если Блэквуд и слышал, то не подал виду и зашагал по извилистой аллее к дверям. Одесса потянулась к звонку, но Блэквуд решительно оттеснил ее в сторону и достал из кармана книжку в мягком переплете.

– Это еще что? – изумилась Одесса.

Всматриваясь в мелкий шрифт, ее спутник шепотом процитировал строки на латыни. Заклинание.

– Зачем?..

– Меры предосторожности. Пока мы не переступили порог.

Неделю назад Одесса посмеялась бы. Однако события последних дней начисто лишили ее скептицизма.

– Сначала позвоним в дверь, – произнесла она своего рода заклинание.

Из недр дома послышалась мелодичная трель.

Открывать не спешили.

За матовым окошком мелькнула чья-то тень. В предвкушении стычки адреналин хлынул по венам, по спине пробежали мурашки. Дверь распахнулась.

На пороге возник мужчина лет тридцати пяти. Латиноамериканец или кубинец. Босой, в безразмерных спортивных штанах и наполовину расстегнутой толстовке с капюшоном.

Незнакомец в растерянности уставился на гостей:

– Вы кто?

Одесса вытянула шею. Позади мужчины никого. Руки пустые.

– Хуанита дома?

Кубинец сощурился, сбитый с толку вопросом и палящим солнцем.

– Чего вам надо?

– Мы разыскиваем Хуаниту. Будьте добры, позовите ее.

– Не она вас послала?

Одесса раскрыла удостоверение:

– Пригласите Хуаниту.

Мужчина невозмутимо прочел огромные синие буквы «ФБР».

– Нету ее. Уехала.

Он попытался закрыть дверь, но Одесса успела сунуть ногу в проем – лицо несговорчивого собеседника показалось ей знакомым.

– Я вас знаю.

Мужчина отрицательно помотал головой.

Порывшись в сумочке, Одесса выудила копию протокола о задержании и демонстративно развернула бумагу:

– Вы тоже участвовали в осквернении могилы. А зовут вас… – она сверилась с текстом, – Йоан Мартин.

Мартин не стал отрицать и покорно застыл на месте.

– Не понимаю, – пробормотал он, глядя на Одессу.

– Мы заходим, – сообщила она.

Мартин не возражал. Одесса толкнула дверь и двинулась в холл; следом Блэквуд. Мартин посторонился, никак не противясь вторжению.

В доме царил жуткий беспорядок. Мебель и ковры сдвинуты. Повсюду кучи мусора. Сквозь окна на задний двор виднелся бассейн с мутно-зеленой водой и парой надувных матрасов.

У левой стены высились две здоровенные клетки – пустые, если не считать основательно потрепанных собачьих игрушек из переплетенных канатов.

– А где собаки? – поинтересовалась Одесса.

– Сбежали. Я их выпустил.

– Выпустили?

– Они нехорошо на меня косились.

– А собачки, часом, не питбули?

Мартин кивнул.

Сквозь характерный запах отбросов и протухшей еды пробивался едва уловимый аромат травки.

Одесса всмотрелась в налитые кровью глаза собеседника. Мартин явно был под кайфом. Причем не только от марихуаны.

– Нет ее, ребята, – пробормотал Мартин, усаживаясь на подлокотник дивана, заваленного мелкими предметами интерьера: журнальный столик, парные торшеры… Мартин почесал предплечье. – Хуанита, она того, чокнутая. Несет всякую дичь.

Блэквуд замер посреди комнаты. Одесса приступила к допросу:

– Когда вы виделись в последний раз?

– Мы много зла совершили… правда, нас защищали. Бакалу. Древние духи.

Одесса покосилась на Блэквуда.

– Духи предков, – уточнил тот.

– Она обещала деньги, власть, секс. Поначалу все было. А потом сплыло.

– Хуанита, – выступил вперед Блэквуд, – она киндиамбазо?

Мартин сморщился, как будто само слово причиняло ему физическую боль.

– Mayombero, – прошептал он.

– Колдунья, жрица пало-майомбе, – перевел Блэквуд и снова обратился к Мартину: – Расскажи, чем вы занимались.

– Не, приятель, не буду. Хуанита у нас palero. Знай только командует: принеси то, принеси се. Как будто в магазин посылает.

– Посылает зачем? Например?

Мартин снова болезненно поморщился.

– Например, за человеческими костями? – подсказал ему Блэквуд.

– Fula.

– Порох, – перевел Блэквуд.

– Azogue.

– Жидкое серебро, – бесстрастно сообщил Блэквуд. – Ртуть.

– Кровь. Шерсть животных. Ветки, травы, перья. Камни. Сера. Хуанита всем ведала. Она закладывала нгангу.

– Магический котел для жертвоприношений, – пояснил Блэквуд. – И сколько их было?

– Один для ритуалов пало. Она проводила обряды там. – Мартин кивнул на задний двор со зловонным бассейном. – Пало давал нам защиту.

– А потом?

– Она говорила, ей велели сделать еще три нганги, поменьше.

– Вы ездили в Монклер? – вмешалась Одесса. – В Литл-Брук? На Лонг-Айленд?

Мартин исступленно расчесывал предплечье, как будто надеялся физической болью заглушить боль воспоминаний.

– Она выступала посредником. Направляла души, nkisi… Пока сама не превратилась в покорный инструмент. Он управлял ею. Kinyumba.

Одесса посмотрела на Блэквуда.

– Злой дух. Демон. Призрак.

– Хуанита очень изменилась, – бормотал Мартин. – Все изменилось. Она искала силу и власть предков, но нечаянно впустила зло в наш мир. – Словно заслышав чей-то голос, Мартин вздрогнул, обернулся. – Бывает, забудешь запереть дверь и в дом прокрадется енот. Так случилось с Хуанитой: в нее вселились демоны.

Одесса подумала, что Мартин не только наркоман, но и сумасшедший в придачу.

– Прежней Хуаниты больше нет. Исчезла, сгинула. А мне мерещится всякая чертовщина. Звуки. Nfuri. Призраки.

Мартин спрыгнул с подлокотника. Из-под остро заточенных ногтей хлынула кровь. Он двинулся к Блэквуду и замер в паре футов от него.

– Mpangui. – Мартин разглядывал пространство вокруг англичанина, словно тот излучал невидимую энергию. – Исцели меня. Сними проклятье. Limpieza. Limpieza. Очисти меня.

Блэквуд покачал головой:

– Нет, Мартин.

– Я вижу, ты можешь! – Мартин почти умолял. – Освободи меня, mpangui! Избавь от заклятья!

Блэквуд горестно вздохнул:

– Прости. Боюсь, тебе уже не помочь.

Они направились к выходу. Но и за дверью их преследовало бессвязное бормотание Мартина, перераставшее в крик.

– Чего он хотел?

– Limpieza. Обряд очищения от темных сил.

– Вы умеете проделывать такие штуки? – заинтересовалась Одесса.

– Сам обряд возможен, но не для Мартина. Ртуть применяется, чтобы наслать безумие на врага. Очевидно, заклинание дало обратный эффект и поразило тех, кто проводил ритуал. Хуанита занималась черной магией.

– А парень рехнулся, – заключила Одесса.

– Не в моей власти лечить психические расстройства. К сожалению, Мартин безумен. Гиблое дело.

Одесса не спускала глаз с двери, опасаясь, как бы Мартин не бросился за ними.

– Наши дела обстоят не лучше. Может, обыщем дом?

– Там никого нет, – безапелляционно заявил Блэквуд, и Одесса не рискнула настаивать.

Из дома раздался шум, звон битого стекла. Одесса, не останавливаясь, шла к воротам.

– Похоже, Хуанита своими обрядами наломала дров, – заметила она, возясь со щеколдой. – История с Джоном Ди повторяется.

– Все взаимосвязано. Случайностей и совпадений не бывает.

– Но почему именно Питерс в Монклере? Колина на Лонг-Айленде?

– Мир – структура многоуровневая, – пояснил Блэквуд. – А Пустоты составляют тринадцатый этаж.

– Значит, никаких ниточек. Без Хуаниты мы в тупике.

– Ничего подобного, – возразил Блэквуд. – Вселенная подаст нам знак. Главное, не прозевать.

Одесса плотно притворила за собой ворота. К обочине подкатил «фантом» с мистером Ласком за рулем. Спутники сели в салон. Одесса испытала облегчение, когда автомобиль отъехал от дома, прочь от деструктивной психики Мартина.

– Пока вселенная подает нам знак, лично я не против перекусить, – объявила Одесса.

– Как угодно, – рассеянно бросил Блэквуд.

– Куда прикажете? – отозвался Ласк.

– В Квинс, – ответила Одесса. – В районе Флашинга полно приличных мест.

Ласк покосился на Блэквуда, ожидая распоряжений.

– Ехать на другой конец Манхэттена? – изумился Блэквуд. – Чего ради?

– Ради Эрла Соломона, – выпалила Одесса и обратилась к Ласку: – Нью-Йоркский пресвитерианский госпиталь.

– Совершенно исключено! – возразил Блэквуд.

– Но почему? Время у нас есть. А Соломон просил о встрече.

– Мы не можем тратить время на всякие глупости. Если пищевые потребности удовлетворять необходимо, то…

– Глупости? – перебила Одесса. – Эрл Соломон умирает и зовет вас. Неужели вы не хотите попрощаться?

– Попрощаться? В каком смысле?

– Вы знакомы сорок пять лет.

– Ну и что с того?

– Он умирает! – Одесса буквально задыхалась от злости. – Или вы, как вампир, начисто лишились человеческих чувств?

Блэквуд подался вперед и сплел пальцы на колене:

– Боюсь, вы неверно истолковали природу наших отношений с агентом Соломоном.

– Сорок пять лет!

– Вы злитесь.

– Конечно! А у вас нет сердца!

Блэквуд чуть наклонил голову, разглядывая собеседницу под иным углом.

– Причина не во мне, агент Хардвик, а в вас. Вы хотите этого. Вы хотите видеть нас вместе. Во многом из любопытства.

Одесса на мгновение растерялась – доля истины в словах Блэквуда присутствовала.

– Дело не в любопытстве, а в банальной вежливости. Нельзя отказывать умирающему в последней просьбе.

– Мистер Ласк, отвезите агента Хардвик, куда она скажет, – улыбнулся Блэквуд, потом откинулся на сиденье и закрыл глаза.

1962 год. Дельта Миссисипи

Солнце низко нависло над плантациями хлопка, когда Эрл Соломон свернул на проселочную дорогу, ведущую к жилищу Джамусов. Держась чуть поодаль, Блэквуд направился вслед за агентом к приземистому домику. При их появлении две вороны, оккупировавшие бельевую веревку на заднем дворе, с пронзительным карканьем взмыли ввысь. День клонился к вечеру, но жара и не думала спадать. Рубашка Эрла насквозь пропиталась по́том.

– Сколько лет? – спросил Блэквуд.

– Шесть.

Крыльцо жалобно скрипнуло под весом Соломона. Он постучал в дверь. Блэквуд маячил у него за спиной.

На стук открыла девочка в синем хлопковом платье, в каком Эрл видел ее накануне.

– Здравствуйте, мисс. Я агент Соломон, помните меня?

– Я думала, пришел пастор Теодор.

– Позволите войти?

Девочка мешкала, растерянно посматривая в пустой коридор.

– Хочешь позвать маму? – улыбнулся Эрл.

Девочка замотала головой и посторонилась.

Соломон ступил на земляной пол.

– Может, кликнешь старшего брата? – Соломон надеялся заручиться согласием кого-то из взрослых, прежде чем идти к Вернону.

Девочка засеменила вперед, туда, где начинался деревянный настил.

Соломон терпеливо ждал. В коридоре пахло простоквашей. Где-то в недрах дома приемник или патефон транслировал задорный марш. Назойливо жужжали мухи и с громким стуком бились о стекло.

Соломон обернулся. Блэквуд изучал недоделанный потолок. Соломон задрал голову, но ничего примечательного не заметил. Наверное, англичанин просто пытался привести мысли в порядок.

Неспешной, но твердой походкой двадцатилетний Коулман приблизился к гостям. Юноша явно предпочитал действовать осмотрительно.

– Здравствуй, Коул. Это снова агент Соломон. Мы уже встречались.

– Помню, сэр.

– Вот, пришел проведать Вернона. И привел специалиста.

Коул окинул Хьюго Блэквуда пристальным взглядом, но спрашивать, чем именно занимается специалист, не стал. Похоже, он давно не питал надежды на выздоровление брата.

– Он сегодня очень тихий.

– Все хорошо, Коул? – насторожился Эрл.

– Нет, сэр.

Не вдаваясь в подробности, Коул повел их вглубь помещения. Забившись в чулан, подальше от запертой двери, он дернул за железную цепочку – под потолком вспыхнула голая лампочка, – снял с верхней полки ключ и протянул его Соломону.

– Спасибо, – поблагодарил Эрл, но их провожатый уже скрылся в коридоре.

Соломон прислушался, ожидая, когда Вернон позовет Блэквуда по имени. Однако за дверью царила мертвая тишина. Соломон отворил замок и распахнул дверь.

Внутри стояла та же кровать с тонким матрасом, заляпанным кровью.

Но мальчика на ней не оказалось. Только на полу лежали цепи с раскрытыми кандалами.

Соломон в панике бросился обратно по расшатанным половицам:

– Коул! Коул! Где ты?

Юноша стоял у порога.

– Кто его забрал? – выпалил Эрл.

Коул вытаращил глаза:

– Кого забрал?

– Вернона. Он исчез.

Коул рванул в чулан, чтобы проверить. В соседней комнате на раскладном металлическом стуле испуганно съежилась девочка в синем платьице.

Внезапно Блэквуд схватил Соломона за руку и поволок к выходу. Эрл не сопротивлялся, но, очутившись на улице, дал волю своему возмущению:

– Какого черта?!

– Я знаю, где он.

Чувства Соломона были на пределе, когда он последовал за Блэквудом обратно в ужасный лес. Зажатый в левой руке фонарик не пригодился – свет, сочившийся сквозь густую листву, сносно озарял дорогу. Путники благополучно огибали стволы и раскидистые, загребущие ветви.

Блэквуд на удивление свободно ориентировался на малознакомой местности. Поравнявшись с деревом-виселицей, он не замедлил шага и, проворно перемещаясь от одного меченого ствола к другому, взял курс на заброшенное кладбище. Впереди во мраке мелькнули оранжевые сполохи. Костер, рассудил Соломон. Молодой агент твердо решил находить всему рациональное объяснение.

Едва мужчины очутились на поляне, рассудок агента наотрез отказался воспринимать увиденное. Разрозненные детали открывшейся картины поочередно бомбардировали сознание, пока не грянуло полное, всепоглощающее помутнение.

В жухлой траве полыхал огненный круг диаметром футов пять, черный дым взвивался к небесам.

Шестилетний Вернон, в грязных хлопчатобумажных трусиках, стоял на коленях внутри кольца, высоко воздев руки, словно взывал к высшим силам.

Однако на его призыв откликнулись иные сущности – от земли поднималась зыбкая, похожая на мерцающий туман дымка. Над надгробиями нависла плотная, фиолетового оттенка мгла. Объятый ужасом, Соломон различил очертания тел, лица, протянутые руки. Бесплотные призраки поднимались из могил.

Чуть поодаль, у кромки леса, маячил силуэт в белой хламиде с капюшоном, широкие рукава походили на рты, разинутые в безмолвном крике. В пляшущих тенях костра чудилось, будто за белой фигурой притаились и другие – облаченные в черное служители запретного, кощунственного культа… впрочем, это только мерещилось.

При виде жуткого ритуала Соломон застыл, не в силах сдвинуться с места. Происходящее не укладывалось в голове. Тревога заглушала все прочие чувства.

Некто в белом моментально заметил посторонних. Зияющий черный провал под капюшоном обратился в сторону Блэквуда, а в следующий миг фигура исчезла среди деревьев.

Блэквуд бросился в погоню. Соломон точно оглох, до него не долетал даже звук собственного голоса, каким он исступленно звал Блэквуда. Англичанин миновал огненный круг, туман клубился у его ног, словно норовил удержать. Два фиолетовых призрака взволнованно заколыхались и даже попытались схватить бегуна.

Поравнявшись с деревьями, за которыми скрылся белый силуэт, Блэквуд канул во мрак.

Внезапно все переменилось. Колдовство, довлевшее над кладбищем, утратило силу. Огонь погас как по волшебству. Стелившийся по земле туман растаял. Наполовину восставшие призраки темнокожих рабов приняли повторную смерть и постепенно растворились в воздухе.

Маленький Вернон медленно повернулся – сначала голова, потом тщедушное тельце. На него было больно смотреть: торчащие ребра, впалый живот, руки и ноги как спички. Глаза – две серебристые луны с черными точками посередине. Глаза зверя, а не человека. Губы изогнулись, обнажив зубы отнюдь не в приветливой улыбке.

Порыв ветра швырнул черный дым в лицо Соломону. Тот едва успел зажмуриться, как маслянистое облако накрыло его, блокируя приток кислорода. Неприятное ощущение длилось секунду, но когда Соломон открыл глаза, Вернон стоял прямо перед ним. Непостижимым образом мальчик со скоростью света преодолел расстояние в десять ярдов.

В следующую секунду он бросился на агента. Худенькая ладошка стиснула Эрлу горло, другая норовила выцарапать глаза. Соломон попытался ухватить костлявое предплечье, но то ли из-за пота, то ли из-за влаги или какого-то адского зелья его пальцы соскальзывали с кожи. С воплем Соломон повалился навзничь.

Мальчик был не столько силен, сколько неистов, он впивался Соломону в глаза, практически лишая возможности видеть. Эрл попытался спихнуть его, но тот вцепился словно клещами. Нащупав трахею противника, Вернон сжал ее что есть мочи и зашипел, как растревоженная змея.

Вспомнив про фонарик, Соломон дважды ударил ребенка в висок. Тщетно. Крохотные пальчики все глубже впивались в глазницы. Соломон еле дышал. Оставалось уповать только на малый вес соперника. Соломон уперся ладонью Вернону в грудь и мощным толчком отшвырнул на землю. Рука машинально метнулась к шее, проверить, нет ли рваных ран.

Эрл поднялся, но мальчик оказался проворнее и уже мчался к нему. Размахнувшись, Эрл нанес ему удар фонариком в челюсть. Вернон кубарем покатился по земле, но быстро очухался, вскочил и оскалил зубы, изрядно поредевшие после стычки с фонарем.

Соломон предупредительно выставил руку:

– Не приближайся!

Он потянулся за револьвером, но не успел вытащить его из кобуры, как Вернон снова ринулся в атаку и молниеносным движением выбил оружие. Пуля ушла в землю, револьвер отлетел в сторону.

Мальчик пиявкой впился в Соломона. Мокрые губы потянулись к шее в попытке разодрать ее острыми обломанными зубами. Даже сквозь рубашку Соломон ощущал исходящий от мальчишки жар, из горла вырвался истошный крик. Только сейчас Эрл осознал, что борется не с ребенком, а с тварью – одержимой тварью.

Просунув рукоять фонаря под подбородок твари, Соломон мешал ей подобраться к жизненно важным артериям. Тварь скалилась, лязгала челюстями и продолжала напирать. Спиной Эрл ощутил твердую, шершавую поверхность и понял, что его оттеснили к дереву. Серебристые глаза мальчика сияли торжеством, всепоглощающее дьявольское безумие проникало в самую душу, лишь в глубине зрачков плескался затаенный страх.

Злорадная гримаса вдруг сменилась удивлением. Голова твари откинулась назад, хватка ослабла. Теперь ничто не препятствовало обзору, и Соломон увидел Хьюго Блэквуда, который приставил к затылку Вернона какой-то предмет.

С громким воплем Соломон отпихнул от себя дьявольское отродье и принялся ощупывать лицо, шею, но серьезных повреждений не нашел.

Тварь распростерлась чуть поодаль и забилась в конвульсиях. Блэквуд не отводил от нее взгляда. Из основания черепа торчала серебряная рукоятка.

Тощие ручонки потянулись вытащить смертоносный предмет, но было уже поздно. Конвульсии прекратились. Тварь затихла.

– Что это было? – пробормотал Соломон, по-прежнему ощущая стальные пальцы у себя на горле. – Что это было?

Блэквуд окинул его пристальным взглядом:

– Вроде легко отделались.

– Я СПРАШИВАЮ, ЧТО ЭТО БЫЛО?

Крик эхом прокатился по лесу, и Соломон испугался, не пробудил ли он ненароком новые силы зла.

Блэквуд снова сосредоточился на мальчике и коротко бросил:

– Это было заклятие.

– А тот, в капюшоне?

Блэквуд покачал головой.

– Скрылся? – Соломон не говорил, а хрипел.

– Вы чуть не погибли. Пришлось выбирать.

Соломон не сразу сообразил, о чем речь, а после переключился на мальчика. По счастью, фонарик работал исправно, хотя толстое стекло треснуло в драке. Луч выхватил из темноты худенькую спину и серебряный клинок.

– Вы убили его.

Блэквуд опустился на корточки рядом с телом, одну руку положил на затылок ребенка, а другой выдернул кинжал.

На острие алела кровь, хотя рана не кровоточила. Само орудие отличалось причудливой формой, его тонкое лезвие скорее напоминало отвертку или нож для колки льда.

Соломон отпрянул, согнулся пополам и зашелся в приступе рвоты.

Постепенно позывы прекратились, но паршивое самочувствие никуда не делось.

Соломон обернулся. Блэквуд вытирал лезвие тряпочкой.

– Не одолжите ваш электрический факел?

Соломон протянул ему фонарик. Блэквуд посветил на затылок ребенка и чуть приподнял ему волосы.

У основания черепа проступали контуры сигила, похожего на старинную печать, оттиснутую горячим воском. Вздувшиеся вены образовывали рисунок, однако точную его форму разобрать не удалось из-за раны, оставленной клинком.

Блэквуд отдал фонарь. Соломон лихорадочно шарил лучом по поляне, могильным камням, над которыми совсем недавно витали призраки усопших рабов.

– Какого черта здесь творится? – вырвалось у него.

Блэквуд перевернул мальчика на спину, открыв лицо, в котором не осталось ничего человеческого. Искаженные дьявольской злобой черты застыли в предсмертной агонии.

– А с ним что? – спросил Соломон.

– Одержимость, – уклончиво ответил Блэквуд.

Опомнившись, Соломон кинулся искать револьвер на случай, если тварь восстанет из мертвых. Оружие валялось в траве. Дуло еще хранило тепло выстрела.

– Это убийство, – пробормотал Соломон. – Вы зарезали ребенка.

Блэквуд расстелил кожаный сверток с многочисленными кармашками, где лежали флакончики с порошками и эссенциями, пучки сухих трав, металлические распятия. Пустой кармашек предназначался для клинка.

– Мальчик давно сгинул, – пояснил Блэквуд. – Погиб. Его нельзя было спасти, но можно освободить. Упокоить душу.

Он откупорил флакон с порошком, придал мертвому телу подобающую позу – руки вытянуты по швам ладонями вверх – и закрыл глаза.

– Какого черта? – выпалил Соломон.

Дальнейшее напоминало похоронный обряд. Блэквуд высыпал горсть порошка себе на ладонь и, словно намечая контур пятиконечной звезды, отмерил пять щепоток по периметру трупа. Потом вынул бутылочку с молочной субстанцией, встал у изножья и принялся тихо, но с выражением читать заклинание на латыни. Соломон в страхе попятился. Блэквуд капнул из пипетки, от соприкосновения с жидкостью порошок вспыхнул белым огнем.

Не прерывая заклинания, Блэквуд вытянул руку; его голос то набирал силу, то затихал до едва различимого шепота. Ладонь англичанина дрогнула, затряслась, но он лишь упорнее продолжал читать.

Соломон снова попятился и едва не споткнулся о торчащий корень.

На лице, груди и ногах мальчика проступили извивающиеся судорожные тени. Казалось, они цепляются за мертвую плоть… разумеется, всему виной причудливая игра света, хотя как знать?

Нечто необъяснимое творилось внутри и снаружи бездыханного тела.

Голос Блэквуда возрос до крещендо, ладонь сжалась в кулак. Тени бросились врассыпную, к белым островкам пламени, которые вдруг почернели – и угасли, оставив после себя смрадное зловоние.

Обмякнув, Блэквуд упал на одно колено и жадно втянул воздух. Соломон подался вперед и направил фонарик на Вернона.

На земле распростерся самый обычный темнокожий мальчик. Умиротворенный. Невинный.

Ночь Соломон провел без сна. Устроившись в «черном» мотеле на окраине города, он дважды принял обжигающий душ, поминутно выключая воду, чтобы убедиться: шорохи и шаги в номере лишь плод его воображения.

В запотевшем зеркале отразилась покрытая ссадинами шея, заплывшие глаза. Значит, ему не пригрезилось: смерть мальчика, зловещий обряд – все это случилось наяву. Соломон попытался уснуть, но перед внутренним взором всплывали серебристые глаза Вернона Джамуса, оскаленные зубы – но на лице Хьюго Блэквуда. Револьвер, куда Эрл предусмотрительно вставил недостающий патрон, лежал на тумбочке в пределах досягаемости.

С первыми лучами рассвета Соломон встал, оделся и поспешил на улицу. Он возился с ключами от арендованного седана и не заметил англичанина, пока тот не поравнялся с водительской дверцей.

– Доброе утро, агент Соломон.

Эрл уронил связку и, выхватив револьвер, попятился подальше от Блэквуда:

– А ну, отойдите от машины!

Блэквуд не шелохнулся:

– Перестаньте, агент.

– Руки перед собой, живо!

– Понимаю, ночь выдалась трудная…

– Замолчите! Замолчите и слушайте. Вы арестованы.

Губы Блэквуда тронула нехорошая улыбка, свидетельствовавшая о скудном запасе терпения.

– Арестован?

– Да, за убийство Вернона Джамуса.

– Вы же сами все видели. Мальчик погиб многим раньше.

– Замолчите! – Внезапно Соломон чертыхнулся: наручники остались в бардачке запертого автомобиля. Проклятье! – Садитесь в машину, живо!

– Так мне отойти или сесть? Вы бы определились.

– Садитесь, только без глупостей, иначе пристрелю. Рука не дрогнет, обещаю. Я достаточно насмотрелся на ваши фокусы.

– Вы видели только верхушку айсберга. Что планируете рассказать коллегам? Правду и ничего, кроме правды?

– Я не собираюсь ничего утаивать, – огрызнулся Соломон. – Задержу вас и сам во всем признаюсь.

– Интересно в чем?

– Степень вины определит суд. Возможно, я пойду как свидетель или как соучастник.

– Мальчик напал на вас. Знаете, чем бы все закончилось без моего вмешательства?

– Не знаю и не хочу знать.

– Он бы вспорол вам глотку. Ногтями или зубами. На редкость неприятное зрелище, поверьте.

– Мальчик… он был не в себе… не соображал, что делает.

– Либо кровожадный демон, вселившийся в него, проник бы в вас, – продолжил Блэквуд. – И предстал бы в облике слуги закона. Неплохая маскировка, ничуть не хуже шестилетнего ребенка.

– Демонов не существует. Поэтому заткнитесь.

– Вы ведь присутствовали там. Я убил не ребенка. Мы опоздали. Демон полностью поглотил его естество. Я лишь помог ему освободиться от наваждения после смерти. Иначе ему было уже не помочь.

Рука с зажатым револьвером дрогнула.

– Мальчик искал вас. Когда я приехал в этот забытый богом городишко и навестил ребенка, закованного в цепи перепуганной родней, он обращался к вам. По имени!

Потупившись, Блэквуд кивнул:

– Знаю.

– Он вас и вызвал!

– Уверены? Он действительно искал встречи со мной или боялся?

Соломон вытаращил глаза:

– Боялся вас?

– Мальчик всего лишь пешка. Невинная жертва.

Соломон тряхнул головой, приказывая Блэквуду замолчать.

– Кто вы? Колдун? Все эти ваши штучки, снадобья, заклинания. Кто вы?

– Человек, выполняющий нелегкую работу.

Соломон непонятно почему кивнул.

– Если вы человек, предстаньте перед судом и докажите свою невиновность. Вы втянули меня в это, вам и расхлебывать.

– Вы ведь сами видели…

– Я не знаю, что именно видел, – не сдавался Соломон.

– Есть вещи, неподвластные закону.

– Нет. По крайней мере, не в этом городе, не в этом штате, не в этой стране. Убийство – самое тяжкое из преступлений. Пусть самооборона, пусть непреднамеренное, но все же убийство. Пока мы ничуть не лучше тех, кто стоит за массовыми линчеваниями. Только я представитель закона под присягой.

– Насколько мне известно, ваша работа – стоять на страже закона, защищая невиновных и карая преступников.

– У меня язык не повернется покрывать убийство. Какие бы странные… и отвратительные обстоятельства ему ни сопутствовали.

– Мальчика было не спасти, – повторил Блэквуд. – А вот других еще можно успеть. Он – невинный… инструмент, с чей помощью зло проникло в наш мир. Ребенок стал жертвой, но не мы его погубили. Разве вы не хотите наказать истинного преступника, не пощадившего маленького ребенка?

Соломон отказывался внять его доводам, поскольку заранее решил не поддаваться на уловки убийцы.

Ему вдруг вспомнилась семья Вернона: мама, многочисленные братья и сестры. Каково им будет услышать, принять? Соломон закусил губу, силясь отогнать набежавшие слезы.

– Проклятье, ему ведь всего шесть, – жалобно пробормотал он.

– Верно, – отозвался Блэквуд. – Мы обязаны найти того, кто выпустил его на свободу. Сам бы он никогда не выбрался из оков.

Соломон перевел дух. Перед глазами всплыли разомкнутые кандалы на полу в чулане.

– Кто-то ему помог. Но кто?

– Некто вхожий в дом и имеющий доступ к ключу, – последовал лаконичный ответ.

2019 год. Энглвуд, Нью-Джерси

Йоан Мартин крушил дом, пока окончательно не выбился из сил. Потом в изнеможении опустился на диван со вспоротой обивкой.

Даже мпангу отказался ему помочь. Йоан позволил ему уйти.

Ему не избавиться от проклятия.

И что теперь? Идти ему некуда. Совершенно. Он рвал на себе волосы, как вдруг снаружи раздался оглушительный грохот. Электричество вырубилось. Йоан вскочил и бросился к двери.

На улице, у перекрестка, «инфинити» последней модели лоб в лоб врезался в припаркованный пикап. От мощного столкновения грузовик вылетел на обочину и повалил телефонный столб, расплющивший крышу внедорожника. Окровавленный, бездыханный водитель распластался на руле. Оборванный кабель змеился по асфальту. Похоже, «инфинити» разогнался до пятидесяти миль в час – неслыханная для спального района скорость.

Нфури.

Мартин затравленно озирался по сторонам. Призраков нельзя увидеть невооруженным глазом, но человеку свойственно надеяться на чудо. Интересно, как произойдет переселение, гадал Йоан.

Поначалу ничего не случилось. Покорившись судьбе, Мартин устроился на верхней ступеньке и стал ждать. Следом накатило раскаяние – раскаяние за прегрешения, святотатство, сотворенные кощунства. Содрогаясь всем телом от конвульсивных, похожих на рвотные позывы рыданий, Мартин с открытым ртом воззрился на небо.

Обадайя почуял защитное заклинание, наложенное перед входом в дом. Правда, действие успело рассеяться, оставив лишь легкий след – след, убедивший сущность: он на верном пути.

Осквернитель могил устроился на кирпичном крыльце и смиренно, безропотно – чуть ли не с радостью – ждал своей участи.

Обадайя рассвирепел. Вторжение было мучительным, порабощение – садистским. Осквернитель могил издал душераздирающий вопль, сменившийся глухим стоном.

Поработив вместилище, Обадайя поднялся и направился в дом. Царивший внутри разгром еще сильнее разъярил жадного до хаоса демона. Пустота приблизился к разбитому зеркалу так, чтобы в осколках отразилось временное лицо. Потом поднес руки с длинными заостренными ногтями к щекам и впился в мягкую плоть.

Сдирая кожу до мяса.

Обадайя рыскал по закоулкам сознания, выискивая информацию о Блэквуде. Англичанин явился не один, а в сопровождении агента – той самой, с чьим напарником Обадайя поразвлекся в доме Питерса.

Треклятые агенты Блэквуда. Его союзники.

Тщетно Обадайя перебирал скудные воспоминания. Да, с курсом он не ошибся, в остальном от вместилища не было никакого проку. Пустота полюбовался окровавленной физиономией и криво ухмыльнулся.

А после бросился бежать. Он мчался по улицам Энглвуда.

Не обращая внимания на изумленные крики прохожих.

И бежал до тех пор, пока впереди не замаячила автострада.

И высокая эстакада.

Он вскарабкался на ограждение. Изрезался об острые шипы.

И сиганул вниз.

Падение.

Удар.

Высвобождение.

Экстаз.

Одесса перезвонила Линусу из больничной ванной комнаты:

– Как Омаха?

– В целом хорошо. Правда, в номере маловато рабочего пространства. Приходится сдвигать стол, тумбочку и кровать, но это мелочи. Ну и тоскливо, конечно. Ты куда пропала? Я звонил.

– Да вот заехала в Куинс, в госпиталь, где лежит агент с сердечным приступом. Решила его проведать.

– Молодец. И как он?

– Как только вернется в палату, спрошу. Он пока на процедурах.

– Голос у тебя бодрый. Совсем как раньше.

Одесса и впрямь чувствовала воодушевление, хотя понимала – это лишь временная иллюзия.

– Некогда унывать. – Загадочный Хьюго Блэквуд интриговал ее. А еще бесил и трепал нервы. Но не рассказывать же об этом по телефону.

– Твой адвокат не объявлялся?

Настроение сразу испортилось.

– Линус, у меня масса дел.

– Не кипятись, ладно? Я просто волнуюсь. Оставил тебя совсем одну.

– Ты такой лапочка. – Одесса покосилась на дверь. Ей не терпелось попасть в палату раньше Соломона. – Рада была поболтать.

– Только не пропадай, звони почаще. Не заставляй меня нервничать.

– Хорошо, мамуля, – улыбнулась Одесса.

Линус засмеялся:

– Ладно, до скорого. Продолжай в том же духе. – Он повесил трубку.

Одесса медлила, разглядывая фотографию Линуса на телефоне, пока не погас экран. На фоне Блэквуда с его специфической манерой общения так приятно и вместе с тем непривычно вести непринужденный диалог. На панели мигало уведомление о полученной почте. Одесса нехотя проверила ящик. В глаза сразу бросилось сообщение от Лорены, ее подруги из департамента Нью-Джерси, отправленное с личного аккаунта. В теме значилось «КАКОГО ХРЕНА?».

Одесса поспешила в палату. Соломон еще не вернулся – вот и отлично, она не пропустит трогательный момент воссоединения. Телевизор в углу работал в беззвучном режиме, шесть комментаторов передавали последние новости. Блэквуд стоял у грязного окна, спиной к двери. При появлении Одессы он обернулся:

– Куда вы запропастились? Я уже собирался уходить.

– Не любите ждать? Не научились терпению за четыреста пятьдесят лет?

– Не люблю бездарно тратить время.

Тусклый свет, сочившийся сквозь мутное стекло, озарял долговязую фигуру того, кто противоречил всяким представлениям Одессы о реальности. Временами он чудился ей жутким выходцем из иной вселенной. Может, всему виной прилив энергии от съеденного греческого салата, но сейчас, как никогда, Одесса вознамерилась докопаться до правды.

Она сунула ему телефон:

– Часто наведываетесь в Восточную Европу?

– Откуда такие вопросы? – прищурился Блэквуд.

Одесса вывела на экран выцветшую фотографию: на мокром от дождя перекрестке у «фольксвагена» с немецкими номерами стоит группа мужчин в шляпах и узких галстуках. На дорожном знаке, украшенном изображениями американского, французского и британского флагов, виднеется надпись «Контрольно-пропускной пункт». Соседний знак на трех языках гласит: «Вы покидаете американский сектор».

Одесса поднесла телефон ближе, хотя Блэквуд пятился от него, как от бешеной собаки.

– Чекпойнт «Чарли», – объявила Одесса. – Основной КПП между Восточным и Западным Берлином в период холодной войны. Снимок взят из архивов ФБР и датирован тысяча девятьсот шестьдесят четвертым годом.

Большим и указательным пальцем Одесса увеличила кадр с лицами присутствующих. Все мужчины улыбались, кроме одного. Она максимально увеличила изображение.

Блэквуд и бровью не повел.

– Это вы, – констатировала Одесса и загрузила второй снимок из почты. – А здесь у нас Уэйко, штат Техас. Тысяча девятьсот девяносто третий год, припоминаете?

Фотограф запечатлел наблюдательный пункт у заставы. Агенты ФБР сгрудились вокруг человека с огромным биноклем. Слева маячил знакомый силуэт в темном костюме.

– Снято перед штурмом «Ветви Давидовой»? – выпытывала Одесса.

Она увеличила фрагмент с Блэквудом. Мужчина рядом с ним не смотрел в камеру, однако под козырьком синей бейсболки угадывалась темная кожа.

– Агент Соломон собственной персоной.

Блэквуд наклонил голову, силясь уловить в голосе собеседницы самодовольные нотки.

– Подруга из ФБР, – пояснила она, встретив вопросительный взгляд Блэквуда. – Вам часто доводилось позировать в свою эпоху?

Она вывела на экран портрет времен Елизаветы: мужчина в черной мантии с высоким воротником застыл у конторки.

– Украденная нацистами картина. Обнаружена десять с лишним лет назад и передана на хранение в Национальную портретную галерею Лондона. – Одесса поднесла телефон к самому носу Блэквуда. – Поразительное сходство.

– Спасибо, – сухо поблагодарил тот.

– А вот такого я точно не ожидала. Оказывается, вы у нас диснеевский фанат. Полный отвал башки.

Одесса открыла следующий снимок: группа людей обступила цветочную клумбу в форме улыбающейся физиономии Микки-Мауса. Пролистав аниматоров в нелепых костюмах и молодого Рональда Рейгана, Одесса увеличила кадр с Уолтом Диснеем за микрофонной стойкой. Позади него виднелась сухопарая фигура в темном костюме. Человек не улыбался, но зато единственный из толпы смотрел в камеру.

– Семнадцатое июня тысяча девятьсот пятьдесят пятого года. Представляю, с каким трудом вы добыли билет.

– Развлекаетесь, агент Хардвик?

– Какое там. Скорее, пытаюсь не поддаваться панике, хотя очень хочется. Снимки подлинные, не фотошоп.

– Подлинные, не спорю.

– Уверена, это лишь верхушка айсберга. Жалкие крохи, найденные исключительно по ошибке. Ведь кто, кроме агента Соломона, мог промаркировать эти фото?

– Думаю, никто.

Экран телефона погас.

– Я отдала чашку – ту, из которой вы пили у меня дома, – на экспертизу. К чашке никто не прикасался, ее не мыли. Поверьте, я умею обращаться с уликами. Объясните, почему на ней не обнаружили ваших отпечатков?

Блэквуд пожал плечами.

– Они исчезли, испарились?

Блэквуд растопырил пальцы – самые обыкновенные, с дактилоскопическим узором, – и демонстративно прищелкнул:

– Судите сами, все на месте.

– Вы владеете недвижимостью по всему миру. Это только официальные данные, без учета неоцифрованных ордеров и международных транзакций, совершенных до одиннадцатого сентября. У вас огромные активы и состояние, хотя точную сумму установить не удалось, поскольку львиная доля имущества записана на подставных лиц и фирмы-однодневки, а многие города и населенные пункты успели сменить названия. Но даже по имеющимся сведениям, вы очень богатый человек.

Блэквуд с самым безмятежным видом кивнул.

Одесса разблокировала телефон:

– Взгляните. Лотарингия, тысяча девятьсот четырнадцатый год.

Из окопа в объектив смотрели изнуренные солдаты времен Первой мировой. На заднем плане англичанин в темном костюме подносил чашку к губам.

– Помню тот чай. Мерзкое пойло, – сообщил Блэквуд.

Одесса решила, что с нее довольно, и спрятала телефон.

– Бьюсь об заклад, ваша физиономия присутствует на всех снимках и портретах, запечатлевших поворотные моменты в истории за последние четыре с половиной сотни лет. Неужели везде требовалось вмешательство оккультного детектива?

– Вы очень удивитесь.

Одесса молча всматривалась в собеседника. Вроде бы самый обычный человек. И вместе с тем далеко не обычный.

– Вы любите чай. А пищу употребляете?

– Когда проголодаюсь – конечно.

– Где вы спите?

– В кровати.

– Откуда у вас столько денег?

– Вам знакомо понятие «сложный процент»?

Одесса кивнула. Логичное объяснение.

– Получается, вы… бессмертный?

– Надеюсь, что нет.

– Вы хотите умереть?

Блэквуд отвернулся к окну.

– Вам можно причинить боль? Ранить? – продолжала выспрашивать Одесса. – Где ваши шрамы, увечья? Разве они не накопились за четыреста пятьдесят лет?

– Разумеется, я чувствую боль. Насчет ран вопрос не совсем корректен. Я ведь оккультный детектив, а не стрелок.

– Но убить вас нельзя.

Блэквуд вздохнул:

– Пожалуй, ваш черед рассказать о себе.

– Обо мне? Шутите? Ладно, дайте подумать. В скрэббл играю неважнецки…

– Расскажите о своем отце, – перебил Блэквуд.

– Зачем?

– Та женщина из лавки, гадалка… Она спрашивала, не хотите ли вы узнать о нем.

– Если помните, я отказалась, – ощетинилась Одесса.

– Вы не желали слышать о нем из ее уст, и только.

– Откуда такой интерес?

– Мне нужно понимать ваши слабые стороны. Болевые точки. Слабостями так легко воспользоваться.

– Кому? Пустотам?

– Любому злобному разрушительному демону. Таков их принцип действия. И главный источник наслаждения.

Тряхнув головой, Одесса опустилась в мягкое кресло у безмолвного телевизора.

– Я давно обратила слабость в силу.

– Серьезно?

Блэквуд явно дразнил ее. Впрочем, какая разница. Внутренний голос подсказывал: ему можно доверять.

– Отец был адвокатом в маленьком городке, где я выросла. Его контора располагалась по соседству с библиотекой в отреставрированном здании бывшей фермы. Он вел семейные дела, знаете, как врач. К моему приходу на столе в вазочке всегда лежали ириски. При нем состояла секретарша Полли, древняя старушенция. Сколько себя помню, Полли всегда сидела в приемной. Я была самой младшей, последним ребенком, и очень тянулась к отцу, а он ко мне.

Отец активно занимался общественной деятельностью, состоял в многочисленных комитетах: школьном, районном. Наверное, положение обязывало. Всеобщий друг и поверенный. Он обожал свою работу: наследственные вопросы, передача собственности, завещания. Особенно ему нравилось проводить время с пожилыми клиентами, наведываться к ним в гости, приглашать на ланч и прочее. У меня он ассоциировался с главным героем из «Убить пересмешника», хотя отец никогда не занимался криминальными расследованиями. Тем не менее, в отличие от братьев и сестер, я твердо решила связать жизнь с юриспруденцией, стать как отец… но не в захолустье. Я мечтала вырваться. Воплотить привитые мне ценности в более крупном масштабе. Мечтала, чтобы он гордился мной, хотя сама бы никогда в этом не призналась.

Когда я училась на втором курсе юрфака, мне позвонила сестра и сказала, что папу арестовали. Я примчалась из Маркета поддержать его. Отец все отрицал. Его давний клиент и приятель, не имевший наследников, умер и завещал солидную часть капиталов в размере полумиллиона долларов благотворительному фонду по борьбе с Альцгеймером – в память об усопшей супруге, страдавшей от этого заболевания. По факту фонд получил около пятидесяти тысяч – в десять раз меньше обещанного, – и, естественно, представители подняли бучу. Как оказалось, отец выставлял покойнику счет за каждый свой визит, за совместные ланчи и телефонные звонки. Плюс комиссионные за юридические услуги. В общей сложности отец вытянул из старика четыреста тысяч долларов. На мой взгляд, баснословная сумма. Я неоднократно спрашивала у отца, как так вышло, но у него всегда находился ответ. Он уверял, что не присвоил ни цента сверх положенного, однако всплывающие факты свидетельствовали об обратном. Отец бессовестно обманул доверие клиента, использовал свои полномочия в корыстных целях. Поступить так с близким другом!.. И свято верить в свою невиновность.

Скандал отразился на всей семье. Я взяла академический отпуск на полгода и выступила в защиту отца, когда он отказался признать свою вину. В итоге нам удалось добиться смягчения приговора, хотя, по правде сказать, я чувствовала себя полным дерьмом. Отца лишили лицензии, заставили, ценой всех накоплений, выплатить компенсацию фонду и приговорили к тридцати месяцам тюрьмы.

Блэквуд бесстрастно слушал, не выражая ни осуждения, ни сочувствия. Те немногие, посвященные в тайну, старались утешить Одессу, твердили, что она непричастна к преступлению отца и стыдиться ей нечего. Блэквуд же молча внимал.

Мать безоговорочно верила отцу, чем внесла разлад в наши отношения. Вот мы с вами гоняемся за расхитителями могил. А ведь отец ничуть не лучше – обворовать покойника! Меня тогда как молнией ударило – уж не поэтому ли он так старался сблизиться с клиентами? Сколько раз он проворачивал подобное? Сколько денег, предназначенных на благотворительность, прикарманил? И куда их спустил?.. Не знаю и не хочу знать. После процесса я спешно перевелась в Бостонский университет, чтобы платить за учебу, работала официанткой. Первый месяц его заключения мы регулярно созванивались, беседовали. Но на занятиях меня терзали мысли о том, как он обманул доверие клиентов и собственной семьи. От наших разговоров меня буквально выворачивало наизнанку. И он это прекрасно понимал. Любимый папа, пример для подражания. Мать, разумеется, была на его стороне. Поддерживала его до последнего. Но, лишившись меня, своей тени, маленькой дочурки, которая постоянно забегала за ирисками и смотрела на него как на героя… Думаю, его особенно угнетала моя отчужденность.

Десять месяцев спустя отец повесился в камере. Для надежности намочил рубашку в унитазе и приладил петлю к перекладине верхней койки, где спал его сокамерник. Очередное потрясение. Мне и в голову не приходило, что он в принципе на такое способен. Отца терзали демоны – психологические, не по вашему профилю. Когда образ благородного, безукоризненно честного адвоката рухнул, он попросту не совладал с собой. Испугался, что теперь все узнают, каков он на самом деле – алчный, беспринципный вор.

Ну и в чем слабость? Скорее, ценный урок. Естественно, в адвокатуру вход мне был заказан. На последнем курсе я решила поступать в ФБР. Охранять закон и порядок. – Одесса горько усмехнулась. – А теперь и моей карьере агента настал конец. Даже не знаю, куда податься.

– Может, еще не все потеряно, – заметил Блэквуд.

Одесса только отмахнулась. Зачем понапрасну тешить себя иллюзиями?

– Нет, пора начинать заново. С чистого листа.

– Здравствуйте! – раздался с порога голос медсестры. – Ну надо же, у вас гости, – обратилась она к Соломону, обессиленно распростершемуся на каталке, одна рука покоится на груди.

Одесса посторонилась, пропуская каталку с пациентом. Голова Соломона была повернута набок, когда медсестра зафиксировала тормоз, Одесса шагнула в поле зрения старика и наткнулась на блуждающий, рассеянный взгляд.

– Ну как он?

Пока первая медсестра возилась с трубками и капельницами, вторая подошла к Одессе.

– Держится молодцом, – сообщила она, но, судя по тону, состояние Соломона оставляло желать лучшего. – Накануне у него случился приступ удушья. Мы проверили легкие – все чисто. Представляете, вчера вбил себе в голову, что у него посетители, хотя, кроме нас с ним, в палате никого не было. – Медсестра легонько стиснула ногу старика, накрытую простыней. – Верно, мистер Соломон?

Услышав свое имя, пациент встрепенулся, но промолчал, только облизал пересохшие губы.

Вторая медсестра закончила манипуляции, обе женщины протерли руки антисептиком и направились к выходу.

– Если понадобимся, он знает, где кнопка вызова.

– Спасибо. – Одесса с тревогой вглядывалась в пациента, опасаясь, не ухудшилось ли его и без того подорванное здоровье; Соломон посмотрел на нее, но не проронил ни слова. – Не возражаете, если я подниму вас повыше?

Она отрегулировала изголовье. Соломон не шелохнулся; Хьюго Блэквуд и окно по-прежнему оставались вне зоны досягаемости.

– Гостей принимаете? Кое-кто пришел вас проведать.

Соломон скосил глаза, но никого не увидел. Он медленно повернулся. Сначала в поле зрения попал телевизор, потом Хьюго Блэквуд.

Англичанин стоял, склонив голову к плечу. Со своего места Одесса видела лишь профиль агента. Она исполнила просьбу умирающего. Давние товарищи воссоединились после многолетней разлуки.

– Здравствуй, Соломон.

– А, явился, ублюдок, – прохрипел старик.

Блэквуд покосился на Одессу, потом снова на Соломона:

– Мне сказали, ты меня звал.

Соломон ткнул в него пальцем, от иссохшей руки к инфузионной помпе позади кровати тянулись многочисленные провода и капельницы.

– Да, твою мать. Хотел напоследок взглянуть на того, кто превратил мою жизнь в ад.

Одесса содрогнулась от неприкрытой враждебности старика. Блэквуд, напротив, ни капли не смутился.

– Мы через многое прошли вместе.

– Да, вместе.

Одесса обогнула кровать, встала возле Блэквуда. Отсюда еще яснее была видна злорадная ухмылка на лице Соломона.

– Нам выпала важная миссия, – продолжил Блэквуд.

Одесса обратилась к Соломону:

– Вы же сами просили привести его, помните? Я думала, вы хотите попрощаться.

Соломон поднял брови, словно силился понять, кто перед ним.

– А, точно! Ну прощай, – обратился он к англичанину. – Какая ирония! Я боюсь смерти, а ты ее жаждешь.

Одесса вконец стушевалась. Счастливым воссоединением тут и не пахло. Напрасно она притащила сюда Блэквуда.

– Я пытался арестовать его. Неоднократно. Еще на первых порах, – рассказывал Соломон Одессе. – Надеялся засадить ублюдка за его художества. – Он снова указал на Блэквуда, дабы у слушательницы не осталось сомнений. – Он убийца. Истребляет демонов. Но ради своей цели он не пощадит никого и ничего. Он убивал. На моих глазах. Якобы ради всеобщего блага. Ради спасения мира. Но он спасает его ценой человеческих жизней.

На лице англичанина не дрогнул ни один мускул.

Ярость придала старику сил. Он оторвался от подушки и посмотрел на противника в упор:

– Ты бежишь от неизбежного. Гоняешься за неуловимым. – Выдав гневную тираду, Соломон в изнеможении рухнул на постель и устремил взгляд в окно. – Я лишь мечтал стать полицейским. С детства. Мне говорили: «Малыш, темнокожих полицейских не бывает». Однако я поступил в Морхаус – частный негритянский колледж в Атланте, и сказал: «Пойду в детективы». Меня переубеждали, мол, зачем. А потом ФБР объявило набор темнокожих студентов, и я решил стать агентом ФБР. И стал. Одним из первых.

Белым, покрытым толстым налетом языком старик облизал пересохшие губы.

– Мне выдали серебряный жетон. Поменялся статус, но не цвет кожи. Меня держали за второй сорт, не брали в команду. Я оставался чужаком. И он этим воспользовался. На полную катушку. Каким-то образом договорился с Бюро и быстренько низвел меня до «боя», мальчика на побегушках.

Одесса помертвела. В голосе Соломона звучала неприкрытая боль. Разумеется, всему виной его пошатнувшееся здоровье и кровоизлияние в мозг. Как сильно он сдал всего за несколько дней, минувших с их последней встречи.

– Ты стремился постичь истину, заглянуть за рамки привычного мира, – произнес Блэквуд. – Чем основательно подорвал свою веру.

– Наверное, так и было. – Губы у Соломона дрожали. – Поначалу. Но я лишь хотел… хотел стать полицейским.

– И у вас получилось, – вклинилась Одесса.

Соломон повернулся к ней:

– Теперь настал ваш черед. Он помогает вам не по доброте душевной, уж поверьте. Случайностей не бывает, так ведь, Блэквуд? Никаких случайностей, никаких совпадений. Все взаимосвязано.

Одесса поспешила успокоить старика:

– Будь он таким негодяем, вы бы не направили меня к нему.

Соломон моргнул:

– У меня не было выбора. Вас прислали ко мне, агент Хардвик. Все взаимосвязано.

Одесса покосилась на Блэквуда, Эрл Соломон тоже посмотрел на него, но иными глазами.

– Может, когда-то мы и были напарниками. Выполняли… специфическую работу. На равных, признаю. Но теперь, когда мои дни сочтены… все воспринимаешь по-другому. Потратить всю жизнь, и ради чего? Я умираю… а он остается. С новой напарницей.

– Нет! – горячо возразила Одесса. – Вы же сами посоветовали обратиться к нему. Говорили, он поможет вернуть мне честное имя. Впрочем, меня так и не восстановили в правах. И скоро вытурят окончательно.

– Простите, – пробормотал Соломон. – Простите, что втянул вас в это. Не без моего участия. Не знаю, как лучше выразиться, мысли путаются. Но вы понимаете? Я пытаюсь вас предостеречь.

Отставной агент угасал на глазах. Одесса прижала ладонь ко рту, не в силах подобрать слов.

Соломон лежал, закинув руку на грудь. Блэквуд шагнул к кровати и накрыл худую безвольную ладонь своей. Соломон попробовал высвободиться, но тщетно. Так они и застыли – бессмертный и умирающий старик.

– Ты так и не оправился после нашего первого дела. Мальчик из Миссисипи.

Черты Соломона разгладились.

– Вернон. – Рассудок Соломона прояснился, он впервые по-настоящему взглянул на Блэквуда.

– Напрасно ты недооцениваешь себя и свой вклад в спасение мира. Ты оставил после себя наследие, Эрл Соломон. Великое, сокровенное наследие. Тайну, известную лишь нам двоим.

Глаза старика увлажнились. Костяшки пальцев побелели, когда он стиснул руку англичанина в ответном жесте.

– В одном ты не ошибся, – сказал Блэквуд. – Я действительно завидую твоему уходу в мир иной. Да свершится он тихо и безмятежно.

Слезы заструились по впалым щекам Соломона.

– Спасибо, – прохрипел он, с трудом переводя учащенное дыхание.

Блэквуд выпустил его ладонь, и та легла на живот. Соломон успокоился, вернулся в реальность.

Он повернулся к Одессе и ободряюще кивнул, призывая ее не тревожиться.

– Берегите себя, – напутствовал он.

Одесса улыбнулась – больше от облегчения, чем от радости. Соломон закатил глаза к потолку и, казалось, вот-вот лишится сознания, но вместо этого он ткнул куда-то поверх ее головы:

– Там.

Одесса из вежливости обернулась и уперлась взглядом в телевизор, расположенный прямо за ней.

Транслировали прямой репортаж о захвате заложников при ограблении банка на Форест-Хиллс в Куинсе. К месту происшествия стекались автомобили с включенными проблесковыми маячками. На пороге банка растрепанная женщина в деловом костюме размахивала пистолетом и что-то кричала полицейским.

Бегущая строка гласила: захват заложников в Куинсе. Подозревается управляющая банком.

Подавленная, Одесса не сразу сообразила, о чем речь.

– Управляющая банком? Затеяла стрельбу в собственном отделении?

Блэквуд метнулся к экрану:

– Это не управляющая. Пустота.

1962 год. Дельта Миссисипи

Соломон припарковался за вереницей фургонов с номерными знаками Арканзаса, Миссури и Теннесси. С заправочно-ремонтной станции на углу белый парнишка в темно-синем комбинезоне с закатанными рукавами наблюдал, привалившись к колонке, как из автомобиля выбрались двое мужчин в костюмах. Хотя станция работала, народу не было ни души.

Соломон направился к ветхому почтовому отделению в центре Гибстона. На тротуаре собралась толпа – человек тридцать белых мужчин в рубашках с коротким рукавом и пара-тройка женщин в летних платьях и соломенных шляпах. Там же, засунув большие пальцы за портупею, высился шериф Инголс в окружении помощников. На противоположной стороне, у церкви, горстка темнокожих (с равным количеством представителей обоих полов) опасливо косилась на доминирующий лагерь.

Хотя был будний день, в церкви играл орган. Шла импровизированная заутреня. Паства оплакивала смерть Вернона Джамуса.

Тело мальчика нашли на старом заброшенном кладбище, неподалеку от дерева, где повесили Гека Косби. Соломон укоризненно глянул на державшегося чуть поодаль Блэквуда, словно хотел сказать: «А я предупреждал!»

После гибели Вернона обстановка в городе накалилась до предела. А Блэквуд рассчитывает, что Соломон станет его выгораживать!

Специальный агент Маклин отделился от толпы возле почты и уголком галстука протер запотевшие очки.

– Святые угодники, Эрл! – обратился он к молодому агенту, водружая на нос очки. – Ну мы и вляпались!

– Не говорите, сэр.

– Ты молодец, оперативно обнаружил мальчишку.

Соломон откашлялся, кожей ощущая присутствие Блэквуда за спиной.

– Кладбище и место преступления расположены неподалеку от дома Джамусов. Пять минут, если идти через тростниковую плантацию.

Если Маклин и не поверил, то не подал виду и кивнул на сборище темнокожих у церкви.

– Они считают случившееся возмездием. Жизнь за жизнь.

– А вы как думаете? – спросил Соломон.

Маклин покосился на представителей своей расы:

– Не знаю. Месть редко вымещают на детях.

Соломон мог с ходу назвать десяток дел, где за ошибки взрослых расплачивались их отпрыски, но промолчал. Чем меньше скажешь, тем лучше.

– На предумышленное убийство не похоже, – заметил Маклин. – Мальчик болел? Сбежал из дому?

Соломон почувствовал, как саднят царапины под воротничком, как набухают синяки на спине и боках. Вслух же он произнес:

– Семья отказывается от вскрытия.

– Дрянной расклад, – вздохнул Маклин. – Домыслы еще сильнее распалят народ. В принципе, шериф может настоять на процедуре.

– Может, но вряд ли захочет, – возразил Соломон. – Зачем ему лишние хлопоты?

На другом конце улицы завязалась перепалка: какой-то темнокожий тыкал пальцем в горстку белых, те огрызались в ответ. Двое помощников шерифа поспешили угомонить скандалистов.

– Обе стороны спят и видят, как развязать войну, – констатировал Маклин. – Если ситуация не изменится, только Национальная гвардия сумеет навести тут порядок.

– Вас заботит порядок или торжество справедливости? – нахохлился Соломон.

– Меня заботит твой народ. Поговори с ними, попроси не разжигать смуту.

– Они не мой народ! – вспылил Соломон, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться. – Я не могу указывать им на основании одного лишь цвета кожи.

– Ладно, приятель, остынь.

Но Соломон не унимался.

– Определитесь уже, кто я – черный или агент ФБР? Поскольку обе стороны видят во мне лазутчика. Если меня направили сюда совмещать обе функции, то, боюсь, вы здорово просчитались.

Разговор на повышенных тонах привлек внимание Инголса.

– Проблемы? – осведомился шериф.

– Вы, сэр, ступили на единственную свободную от проблем территорию в городе, – объявил Соломон.

Инголс нахмурился:

– Забавно, сынок. На тебя как раз поступила жалоба.

– Серьезно?

– Ребята говорят, ты нагнал на них страху неподалеку от места повешения.

Взгляд агента выхватил из толпы разъяренную компанию мужчин, чьи лица покрывали свежие ссадины и раны.

– Речь о тех джентльменах? – уточнил Соломон. – Без капюшонов их и не узнать.

Инголс не смутился:

– Полюбились наши леса, сынок? Торчишь там безвылазно.

Соломон прищурился, гадая, куда клонит шериф. Намекает на его причастность или надеется застать врасплох?

– Не пойму, в чем суть претензии. У ребят просто погасли факелы, и они запаниковали.

– И откуда ты такой взялся? – крикнул кто-то из куклуксклановцев.

– А вы, парни, откуда? – хмыкнул Соломон и повернулся к Инголсу. – И вы позволите заезжим смутьянам устанавливать порядки в родном городе?

– Они – не смутьяны, а неравнодушные граждане, – окрысился шериф. – Имеют право.

– Действительно, с законом не поспоришь, – протянул Соломон. – Значит, если сюда нагрянет банда чернокожих – в качестве неравнодушных граждан, разумеется, – вы окажете им не менее любезный прием?

Шериф больше не улыбался.

– Ты ведь здесь, верно?

Специальный агент вклинился между спорщиками, предупреждая конфликт:

– Все, закрыли тему. Мы по одну сторону баррикад.

– Ничего подобного! – прорычал шериф и ткнул за спину Соломона. – А это кто? Вечно шляется за тобой по пятам.

Вопрос относился к Хьюго Блэквуду, направлявшемуся в сторону церкви.

– Неравнодушный гражданин, – бросил Соломон, припускаясь следом.

Соломон протиснулся в последний ряд и опустился на грубо вытесанную скамью с высокой спинкой. Пастор Теодор Эпперт проповедовал со слезами на глазах, фиолетовый воротник облачения вымок и потемнел от влаги. Присутствующие рыдали. Первые три ряда занимало семейство Джамус: родители и восемнадцать детей. Блэквуд зловещим призраком маячил чуть поодаль. Удивительное кощунство, как он только посмел явиться сюда! Соломон ощутил новый прилив ненависти к убийце.

Несмотря на христианское воспитание, Эрл не помнил, когда в последний раз обращался к Богу с молитвами. Сейчас же он молил Господа о прощении. Заступничестве. Молил о помощи.

– Вернон был лучшим из нас, – провозгласил священник.

– Восславим Господа! – вторила паства.

– Вернон был самым безгрешным, самым чистым из нас.

– Восславим Господа!

– Вернон встретит нас в лучшем из миров.

– Восславим Господа!

– Восславим Господа, – запоздало повторил Соломон.

Поминальная служба закончилась. Едва священник спустился с алтаря, его моментально обступили родственники и многочисленные друзья погибшего мальчика. Осязаемая атмосфера горя свинцовым грузом ложилась на плечи. Соломон почувствовал, как болезненно сжимается сердце, а его место занимают пустота и уныние.

Мало-помалу церковь опустела. Народ хлынул на улицу, разделившись на два лагеря. Соломон никак не мог собраться с духом, чтобы последовать за ними. Облокотившись на высокую скамью, он разглядывал висевшее над алтарем распятие, простую деревянную кафедру, двери, обрамляющие неф, зажженные свечи. По дороге к выходу он миновал подножие разветвленной лестницы, ведущей на хоры, откуда доносилось траурное пение органа.

На пороге Соломон обернулся, высматривая Блэквуда. Англичанин шагал по центральному проходу к алтарю. Соломон остолбенел:

– Эй, вы куда собрались?

Вопрос эхом зазвенел под сводами. Вспомнив об органисте, Соломон понизил голос и бросился вдогонку.

– Мистер, кому говорят! Выметайтесь отсюда! – Он схватил Блэквуда за рукав. – Вы достаточно натворили дел. Не усугубляйте.

– Пустите, мне нужно идти.

– Не доводите до греха. Не вынуждайте меня применять силу в церкви, – напирал Соломон.

Во взгляде Блэквуда читалась угроза. Угроза не насилия, а грядущего разоблачения.

– Хотите уйти – вперед! – отчеканил Блэквуд, высвободившись из цепких пальцев агента. – Но не вздумайте мне мешать.

Англичанин приблизился к маленькому невзрачному алтарю, чью обстановку составляли лишь голый стол под распятием, свечи и деревянная кафедра.

Соломон с тоской взирал на опустевшие скамьи, мечтая убраться отсюда, и поскорее. А заодно проучить Хьюго Блэквуда. Напрасно он надеется запугать его, заставить плясать под свою дудку. Нет, он сам себе хозяин и никогда не осквернит храма Божьего.

Блэквуд взошел на алтарь и толкнул створку, ведущую в ризницу.

– Погодите! Туда нельзя! – возмутился Соломон.

Но Блэквуд уже скрылся внутри.

Соломон окинул пристальным взглядом церковь. Никого. Никто за ними не следит. Снаружи страсти накалялись. Соломон растерялся, не зная, что предпринять.

Он шагнул к дверце за алтарем – просто проверить, куда подевался Блэквуд, – но увидел только распахнутый шкаф, заставленный молитвенниками и блюдами для подаяния. Проклиная Блэквуда, Соломон переступил порог.

Впереди обозначился проем, примыкавший к кафедре. В нише стояла чаша для омовения рук и висело полотенце. На столе, возле карандашницы, высилась стопка Библий, учебники для воскресной школы, маленькие обрядовые свечки и коробок спичек. В дальнем углу Хьюго Блэквуд рассматривал в окно деревья.

Мелькнула нехорошая мысль: а нет ли за церковью окольных троп, по которым рукой подать и до места повешения, и до кладбища.

– Ну, удостоверился? Ловить здесь нечего. Уходим! – скомандовал Соломон.

Не удостоив его ответом, Блэквуд рванул на себя неприметную дверцу с деревянной ручкой.

Створка буквально вывалилась из проема, явив полное отсутствие петель; дверь оказалась вовсе не дверью, а выструганной деревянной перегородкой. За ней различалось темное помещение без окон.

– Спички! – коротко велел Блэквуд.

Соломон колебался, но спокойная целеустремленность Блэквуда в итоге перевесила сомнения. Англичанин знал свое дело. Надо выяснить, до чего он докопался.

Соломон протянул коробок. Блэквуд чиркнул спичкой, оранжевый огонек не справлялся с кромешной тьмой, пока его не поднесли к фитилю кроваво-красной свечи; та, вспыхнув, озарила пространство.

На заляпанном воском столе, среди огарков, лежали перевитые, очищенные от земли корни, отобранные из-за поразительной схожести с сигилами. Емкость с порошком. Высушенные цветы и листок с нацарапанными от руки символами.

– Что это? – потрясенно спросил Соломон.

Блэквуд воспринял вопрос буквально:

– Дурман и сера.

– Нет, что это?

Блэквуд поднес свечу к стене с намалеванной красным воском и кровью физиономией: закатившиеся глаза, разинутый рот.

– Худу, – пояснил Блэквуд.

– Может, вуду?

– Нет. Худу – древний религиозный культ. Возник в Западной Африке, вместе с рабами перекочевал на юг Америки. Исповедует поклонение предкам и духовное равновесие. Однако рабство внесло свои коррективы, приравняв равновесие к возмездию. В отличие от вуду, худу – магия непоследовательная и практически не изученная, а посему исказить ее очень просто, особенно на священной земле.

– Пастор? – Немыслимо! Соломон видел Эпперта в доме Джамусов, общался с ним, слушал, как тот превозносит Вернона. – Нет! – умоляюще пробормотал Эрл.

Блэквуд быстро сориентировался в пространстве.

– Стена расположена прямо за алтарем. Темная сторона. Зеркальное отражение.

Он посветил вниз и после недолгих поисков поднял с пола белую мантию, к ее подолу налипли комья лесной земли.

– О господи… – простонал Соломон, по-прежнему отказываясь верить. – Служитель церкви!

– Он знал, где лежит ключ от цепей мальчика, – констатировал Блэквуд.

Огонек свечи лизнул белое одеяние, ткань моментально вспыхнула.

– Ты что творишь? – испугался Соломон.

Блэквуд швырнул горящую мантию на стол. Сера мгновенно занялась, запылала синим пламенем, каморку наполнил «аромат» тухлых яиц.

– Вся церковь сгорит дотла! – ужаснулся Соломон.

– Разумеется.

Огонь уже переметнулся на пол.

– Это поджог! – негодовал Соломон, бессильный помешать стихии. От вони было не продохнуть.

Не сговариваясь, они поспешили прочь из каморки. Эрл на ходу составлял план действий. Вызвать пожарных. Аккуратно допросить Эпперта, не привлекая внимания митингующих. Арестовать Хьюго Блэквуда. Не допустить кровопролития.

В церковном зале они наткнулись на пастора с серебряной проседью в смоляных волосах.

– Как вы посмели! – загремел он. – По какому праву?

Соломон угрожающе ткнул в него пальцем и возвысил голос:

– Покайтесь в своих злодеяниях!

– Ко мне приходят за покаянием, а не наоборот, – возразил Эпперт, останавливаясь перед алтарем.

– Сознайтесь, иначе, клянусь Богом, я отдам вас на растерзание толпе.

Эпперт покосился на Блэквуда, тенью маячившего за спиной агента:

– Кто этот человек? Вы оба, прочь из церкви! Не смейте осквернять своим присутствием храм Божий! Матушка, зови шерифа!

Только сейчас Соломон заметил странную тишину. Музыка на хорах смолкла. Но Соломона обуяли безудержный гнев, ненависть к тому, кто скрывался под личиной священнослужителя.

– Вы говорили, что Вернон Джамус был лучшим учеником воскресной школы. «Он был лучше всех нас» – ваши слова, верно?

Эпперт растерялся от яростного напора:

– Так и есть.

– Вы заподозрили в его болезни происки дьявола. Сказали, сам дьявол приложил к этому руку. И ведь не соврали!

Из ризницы потянуло дымом и запахом тухлых яиц. Эпперт принюхался:

– Пожар? Господи, что вы наделали?!

– Нет, что вы наделали! – взревел Соломон, хватая священника за воротник.

Эпперт решил держаться до последнего.

– Я пытался ему помочь!

– Вы осквернили ангела, чистую душу, – вмешался Блэквуд. – Использовали его в качестве проводника, посредника, чтобы осуществить свою месть… Через него вы надеялись пробудить призраков рабов, чья кровь и страдания легли в основу церкви. Вернон Джамус – лишь пешка, инструмент в обряде черной магии. Собственно, как и вы.

Блэквуд поднес раскрытую ладонь к лицу пастора и поманил его пальцем.

Соломон в растерянности наблюдал за происходящим.

Блэквуд шепотом зачитал заклинание на латыни.

Веки Эпперта затрепыхались, зрачки расширились и закатились. Он обмяк и начал оседать на пол, удерживаемый лишь рукой агента. Соломон подхватил безвольное тело и пристроил между рядами.

– Какого дьявола?.. – начал он, выпрямляясь. – Что вы с ним сотворили?

Блэквуд устремил взгляд на хоры. Обычно органисты сидят спиной к пастве, а сам инструмент с восходящими по высоте трубами обращен к алтарю. Здесь же орган был повернут к залу и полностью скрывал музыканта.

Внезапно на верхней площадке возникла исполнительница. Она точно плыла по лестнице, разделенной на два пролета – левый и правый. В противоположность пастору короткие седые волосы женщины украшала единственная смоляная прядь. Матушка оказалась женой Эпперта, максимум на пару лет старше, а может, и вовсе ровесница. Бордовое одеяние до колен кроем разительно отличалось от белой мантии, обнаруженной в каморке за алтарем.

Церковь стремительно наполнялась запахом тухлятины, в воздухе роем мух кружил пепел. Супруга пастора двигалась как автомат, словно чьи-то незримые руки толкали ее вперед. Голова свесилась на грудь, – казалось, женщина спит.

Блэквуд достал из кармана кожаный сверток и развернул его на скамье.

Матушка тем временем спустилась вниз, к последним рядам, балансируя на кончиках пальцев, как балерина. Руки безвольно вытянуты по швам, ступни в сандалиях неестественно изогнуты.

Блэквуд шагнул на середину прохода и замер в десяти футах от матушки.

– Не смотри ей в глаза, – предупредил он Соломона.

Женщина вздернула подбородок. Соломон уставился на нее как завороженный, не в силах отвести взгляд от молочно-белых глаз. Если матушка и была слепой, то обладала поистине необъяснимым шестым чувством, поскольку оба ее бельма обратились к Блэквуду.

Она открыла рот, но англичанин ее опередил:

– Non butto la cenere…

– Я разбрасываю не прах…

– Ma butto il corpo e l’anima Abdiel…

– А тело и душу Абдиэля…

– Che non n’abbia più pace…

– Да не обретет он никогда ни покоя, ни счастья.

Не прерывая заклинания, Блэквуд полез в мешочек и на манер сеятеля принялся разбрасывать невесомый порошок. Крупицы парили в воздухе, подбираясь к матушке, застывшей соляным столбом при первых звуках голоса Блэквуда.

Соприкоснувшись с женщиной, порошок обратился в дым. Дымовая завеса поглотила ее и столбом взметнулась к потолку. Очертания матушки не изменились, но сквозь них проступил призрачный силуэт, втрое выше и массивнее.

На фантоме развевалась тонкая, словно сотканная из тумана сорочка. Демон, вселившийся в жену священника – именно так рассудил Соломон, таращась на исполинскую фигуру, – перебирал руками, точно пловец в вязком болоте, черные волосы струились по плечам и темной аурой обрамляли лицо. Черты искажены тревогой или агонией.

Хьюго! – Раздалось вдруг не из завесы, а из воздуха вокруг Соломона. Темнокожую, разменявшую пятый десяток матушку заслонил гигантский образ белой женщины едва ли за тридцать, с перекошенным от боли лицом.

Услышав свое имя, Блэквуд замер, всматриваясь в истерзанную красавицу. Сколько горя, отчаяния промелькнуло в его глазах!

Загипнотизированный зрелищем, Соломон чуть не опоздал. Повинуясь чужой воле, пастор Эпперт поднялся с пола и попытался накинуться на Блэквуда со спины. Соломон крепко ухватил крупного мужчину под мышки и поволок прочь.

Блэквуд возобновил ритуал: звучали все новые заклинания, под сводами клубился дым. Упираясь коленом в спину священника, Соломон заметил, как на глазах у изумленного фантома пепел складывается в гигантскую ворону.

Серая птица обрушилась на призрака, поглотила его и… рассыпалась золой. Исполинская фигура померкла и вскоре исчезла без следа.

Матушка лишилась сознания и рухнула навзничь.

Блэквуд опустил руки, словно дирижер, отыгравший безумную симфонию.

Эпперт пошевелился, застонал. Соломон ослабил захват и попятился, стараясь заглянуть священнику в глаза.

Пастор изумленно озирался по сторонам, как будто пробудившись после долгого сна.

– Как я здесь очутился? Кто вы?

Блэквуд, собрав свои таинственные принадлежности, склонился над распростертой женщиной в бордовом одеянии и помог ей подняться.

Тело матушки содрогалось в рвотных позывах, ее лихорадило. Сквозь бельма обозначились зрачки, радужка покраснела по краям, веки судорожно подергивались. С седых волос сыпалась сажа.

Соломон выволок пастора в проход. Заметив жену, Эпперт, шатаясь, бросился к ней:

– Матушка!

Внезапно тишину разорвал гневный вопль. Соломон обернулся, готовый увидеть монстра или очередное потустороннее существо.

Из ризницы вырывалось пламя; на присутствующих повеяло копотью и жаром, тонкая перегородка перед алтарем обуглилась, почернела, не в силах выдержать натиск огня; пламя молниеносно перекинулось на крест.

На пороге столпилась черная паства с криком:

– Пожар! Горим!

Шериф с помощниками и специальный агент Маклин оттеснили паникеров и уставились на объятый пламенем алтарь.

– Что произошло? – рявкнул Маклин.

Соломон молчал. Да и как тут объяснишь.

– Убедитесь, что внутри никого, – приказал Блэквуд.

Помощники шерифа бросились к ризнице, воздух в церкви стремительно накалялся, обжигал легкие.

Блэквуд с полицейским вытащили матушку на улицу; закинув руку пастора себе на плечи, Соломон повел его к выходу.

Супружескую чету устроили на обочине, подальше от полыхающего здания. Из церкви повалил черный дым. Соломон оттеснил Блэквуда в сторону и потребовал объяснений:

– Что, черт возьми, это было?

– Демон-поработитель. Вселился в женщину. Управлял ею, а заодно истерзанными душами тех, кто воздвиг церковь.

– Но зачем?

Блэквуд только пожал плечами, как будто ответ напрашивался сам собой:

– Такова его природа. Эти края насквозь пропитаны страданием, они и привлекли демона мести, несущего смерть, увечья и возмездие.

Один из нас точно спятил, промелькнуло в голове у Соломона. Вопрос – кто.

– Значит, демон – белая женщина?

– Таким он представился мне. Зло всегда является в знакомом обличье.

Соломон покосился на белых, перебравшихся поближе к объятому пламенем строению, и снова повернулся к Блэквуду:

– Все равно не понимаю. Вы сожгли храм. Вот-вот вспыхнет восстание.

– Именно этого он и добивался. Вызвать всплеск насилия, которое поглотит город.

– Отлично сказано, – съязвил Соломон. – Хочешь кровопролития? Просто спали негритянскую церковь.

– Огонь избавляет от скверны, – пояснил Блэквуд. – Иначе Абдиэль вернется.

– Перестаньте молоть чепуху! Лучше придумайте, как разгрести последствия. Лично я понятия не имею!

Неподалеку разыгралась настоящая драма. Темнокожие прихожане обнимались, женщины плакали, мужчины закипали от гнева. Белые, успевшие пересечь улицу, сгрудились неподалеку. На их лицах читалось неподдельное сочувствие. Посягательство на церковь – пусть и чужую – потрясло их до глубины души.

Впрочем, не все белые разделяли горе осиротевшей паствы. Человек десять остались на противоположной стороне – в прямом и переносном смысле. Соломон без труда узнал в безучастных наблюдателях куклуксклановцев.

В памяти всплыла фраза, оброненная Блэквудом накануне, когда поверженные куклуксклановцы испуганными зайцами метались по лесу.

В городок, точно злые духи, нагрянули люди в масках.

Инголс с Маклином выбрались из полыхающей церкви. Огонь уже охватил деревянную крышу. Полицейские метались по тротуару с воплями «Разойтись!».

Завидев приближающегося шерифа со специальным агентом, Соломон попытался собраться с мыслями.

– Что произошло? – набросился на него Инголс. – Ты же там был! Засек поджигателя?

Соломон глянул на Блэквуда, сосредоточенно стряхивавшего пепел с костюма.

– Отвечай, черт тебя возьми! – заорал шериф. – Пока нас не насадили на вилы!

– Отвечайте, агент! – приказал Маклин.

Соломон демонстративно повернулся спиной к куклуксклановцам, давая понять, что речь пойдет о них.

– Да, я знаю, кто поджег церковь. Двое ваших неравнодушных граждан.

Шериф скорчил кислую мину.

– Если слух об этом распространится, беспорядков не избежать, – процедил Соломон. – Весь город погрязнет в насилии. Вы обязаны выставить клановцев из Гибстона, и немедленно. В противном случае я не стану молчать.

– Агент Соломон, вы не посмеете… – начал Маклин.

– Еще как посмею! – Соломон смотрел на шерифа в упор. – Ваше решение. Ваш город. Выбирайте.

Инголс с ненавистью зыркнул на Маклина, потом сунул большие пальцы за портупею и смерил Соломона злобным взглядом.

– Сукин сын, – буркнул он, направляясь к куклуксклановцам.

Соломон остался наедине с начальником.

– Вы сказали всю правду, агент? И ничего, кроме правды? – уточнил Маклин.

– Так точно, сэр. В меру вашего понимания, всю, – пробормотал Соломон и устремился за Хьюго Блэквудом.

1582 год. Мортлейк, Лондон

Хьюго Блэквуд забыл, когда в последний раз ел или спал. Орлеана по-прежнему находилась в беспамятстве и не вставала с постели. Три доктора и священник беспомощно разводили руками; никто так и не смог поставить диагноз или назначить лечение. Недуг Орлеаны балансировал между болезнью телесной и духовной, чей источник не поддавался объяснению. Она целиком погрузилась в омут страдания, не подвластный ни медицине, ни религии – сферам, которые пытался объединить Джон Ди.

Как и Блэквуд. Он осознавал, что невольно обрек свою любовь на мучения. Осознание преследовало его, омрачало каждое мгновение. Днями напролет Блэквуд проклинал себя. Решено: если Орлеана уйдет, он последует за ней. Жизнь без нее не имела смысла.

Тишину прорезал крик – паническая смесь боли и страха. Блэквуд бросился в спальню. Орлеана распростерлась на кровати: бледная кожа покрыта испариной, глаза уставились в пустоту. Несмотря на болезненный вид, кричала не она.

Новый вопль заставил Блэквуда содрогнуться. Сомнений никаких: звук доносился снаружи. Блэквуд распахнул ставни: в предвечерних сумерках, неподалеку от дома, маячил серебристый волк. В его пасти билась окровавленная норка. Двое ее лоснящихся сородичей норовили вцепиться волку в лапы. Вопиющий пример жестокости в природе. При других обстоятельствах Блэквуд поспешил бы закрыть окно, однако бой продолжался, норки верещали так пронзительно, а волк скалился так кровожадно. Блэквуд почувствовал, что звереет.

Отыскав украшенное орнаментом копье и кинжал, он поспешил во двор и стал размахивать стальным наконечником перед носом хищника. Тот оскалил пасть и выпустил мертвую добычу. Остальные норки бросились наутек.

Глаза волка кровожадно вспыхнули. Издав утробный рык, он принялся скрести лапой землю, готовясь к прыжку. Взбешенный, Блэквуд вознамерился вонзить копье в разинутую пасть и уже предвкушал момент расправы, как вдруг рычание прекратилось, оскал исчез. Казалось, зверь не замечает противника и смотрит куда-то мимо него.

Хищник был явно напуган. Он поджал хвост, попятился и, забыв про добычу, скрылся из виду.

Блэквуд опустил копье. Неужели волк спасовал, почуяв в нем жажду убийства, отравившую кровь? Внезапно, опомнившись, он, не глядя на растерзанную норку, побрел назад в дом.

Завернул на кухню, умылся. Холодная вода остудила его пыл. С тазиком в руках Блэквуд поспешил к Орлеане. Окно в спальне было распахнуто. Одеяло отброшено, постель пуста. Орлеана исчезла.

Блэквуд уронил таз и бросился к окну. На мшистой земле темнела тушка мертвой норки. И вдруг высоко в ночном небе мелькнула парящая фигура в белом и тут же скрылась за горизонтом.

Блэквуд по пояс высунулся наружу, но больше ничего не увидел. Орлеана улетела. Невероятно, непостижимо, но иного объяснения нет. В памяти всплыл затравленный взгляд волка: значит, хищник испугался не нападения, а Орлеаны, упорхнувшей из окна.

В полуобморочном состоянии Блэквуд, прихватив копье, побежал на конюшню и погнал коня к дому Ди. Серп полумесяца едва озарял дорогу. Безумие овладело седоком и погребло под собой последние крупицы рассудка.

Спешившись, он забарабанил в дверь, готовый высадить ее, если понадобится. Лязгнула щеколда, и массивная створка приоткрылась на пару дюймов. По ту сторону маячил Эдвард Талбот со свечой в руке.

– Убирайся, Блэквуд! Сгинь!

– Она здесь? – Хьюго рванул на себя дверь и вставил в проем древко копья.

– Она тут частая гостья, – торжественно провозгласил Талбот. Куда подевался тот запуганный, дрожащий человек, нагрянувший к Блэквуду неделю назад.

Блэквуд бесцеремонно оттолкнул медиума, тот повалился навзничь, свеча упала и погасла.

С копьем наперевес Блэквуд заметался по дому, выкрикивая имя Ди. Поравнявшись с библиотекой, он замедлил бег. Из полуприкрытых дверей струился изумрудно-зеленый свет – настолько яркий, что легко мог бы озарить бесконечный коридор. Чей-то голос вещал на странном наречии, хорошо знакомом, но непонятном ему – на том же языке Джон Ди взывал к Енохианскому ангелу во время злосчастного сеанса.

Блэквуд бросился к дверям, но Талбот навалился на него сзади и, схватив под мышки, поволок прочь:

– Нельзя прерывать духовное слияние.

Блэквуд высвободился и, приставив древко копья к горлу медиума, оттеснил его к стене. С головы противника свалилась монастырская шапочка, обнажив уродливые шрамы: приговором суда палач отрубил уличенному в преступлениях шарлатану ушные раковины.

Без маскировки Талбот ничем не отличался от плеяды еретиков и осужденных, неоднократно виденных стряпчим в здании Олд-Бейли или в темнице Ньюгейт. Оттолкнув поверженного медиума, Блэквуд переступил порог прославленной библиотеки.

Пульсирующий свет ударил по глазам, вынудив Хьюго заслониться ладонью. Джон Ди, в неизменной белой мантии, стоял напротив призрачной проекции Орлеаны, ее сорочка и волосы цвета вороньего крыла развевались, словно под порывом яростного ветра. Прекрасное лицо в изумрудных отблесках лучилось потусторонней энергией.

Проекция воздела свободную руку, а другой протягивала Ди хрустальную сферу – источник пронзительного сияния.

Блэквуд замер, силясь осмыслить происходящее. Его жена угасала день ото дня и находилась на пороге смерти.

Может, она умерла, а в библиотеке находится ее призрак? Духовная оболочка?

Но если так, зачем она устремилась к Джону Ди?

Низким неестественным тоном она беседовала с ним на енохианском наречии. Языке ангелов. Выходит, именно ее они пробудили воззванием? И теперь ее глас доносится из запредельных сфер?

Лицо Ди светилось восторгом от единения с астральным существом. Он добился невероятного. Устранил преграду между наукой и магией.

Блэквуд выронил копье и шагнул к подобию Орлеаны.

– Любимая! – выкрикнул он, перекрыв монотонный гул, каким сопровождалось свечение.

Ди очнулся и завопил по-английски:

– Нет, Блэквуд! Не приближайся!

Хьюго поравнялся с возлюбленной. Ее глаза тонули в изумрудном сиянии сферы.

– Ангелы избрали ее! – брызгал слюной Ди. – Она – посланница высших сил! Хранительница величайших тайн.

Блэквуд смотрел на мерцающий призрак жены, отныне безвозвратно потерянной. Их брак, дом, будущее, мечты о детях… всему настал конец.

Горе и скорбь сменились осознанием – перед ним была не Орлеана. За обликом красавицы таилось зло.

Взгляд невольно метнулся к окну. За скорбными ветвями ивы маячил силуэт с волосами цвета вороньего крыла.

Подлинная Орлеана тянулась к нему из мрака. Молила. Предостерегала.

В следующий миг растворилась без следа.

Блэквуд уставился на ее копию.

Фальшивку, призрачный двойник.

Он коснулся ее груди под тонкой тканью сорочки.

Пальцы нащупали пустоту.

– Прочь, стряпчий! – надрывался Ди. – Ангел общается со мной!

Блэквуд грубо отпихнул философа, тот пошатнулся и ударился спиной о книжный шкаф. Не колеблясь стряпчий занял его место подле фальшивой Орлеаны и ухватил магический кристалл, колыхавшийся у нее в ладони.

Поток безудержной, невероятной энергии сотряс все его тело. Чудовищная боль пронзила руку от кончиков пальцев до предплечья, но Блэквуд не дрогнул.

Изумрудный свет преобразился, стал желтовато-зеленым, болезненным и угрюмым. Заключенная в нем сила смертоносным вихрем пронеслась по библиотеке, опрокидывая книги, безделушки и магические инструменты.

За маской двойника Блэквуд видел свою Орлеану, чувствовал ее страдания. Она покинула бренный мир и теперь томилась где-то между небом и землей; проступок мужа и черная магия его наставников обрекли ее на вечные муки.

Орлеана расплачивалась за грехи Блэквуда. На ее лице он прочел свою судьбу. Страшную, неизбежную участь.

Спаси меня, Хьюго. Найди и спаси.

Сквозь ложное обличье проступила истинная Орлеана. Чудовищно зыбкая, безликая, рот искажен криком.

Ди и Талбот вцепились в стряпчего с двух сторон.

Тянули за одежду в попытке разорвать контакт.

Боль, парализовавшая руку, разлилась по телу и достигла своего пика. Блэквуд разжал пальцы, и сфера свинцовым шаром рухнула на пол.

На гладкой поверхности обозначилась трещина, но сам кристалл не разбился. Зеленоватое свечение тут же померкло. Посланника ангелов, выходца с того света, утянуло в воронку вихря и завертело волчком, пока он не сгинул в ворохе бумаги и дымке.

Блэквуд рухнул подле треснувшего кристалла и забился в страшной агонии, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, – казалось, все конечности отделились от тела, но по-прежнему посылали болевые импульсы в мозг. Конвульсии продолжались, пока не стих ураган в сокровищнице знаний великого философа.

На этом история адвоката Хьюго Блэквуда закончилась. Его счета аккуратно оплачивались, но имение пришло в упадок и опустело. Дом, где, по слухам, обитали привидения, снесли, его местонахождение неизвестно, установлено лишь, что располагался он неподалеку от владений Джона Ди. Канули в Лету метрическая книга Мортлейка и могила Блэквуда.

С того дня точно злой рок преследовал Джона Ди. Меньше чем через год он, втайне от всех, покинул Мортлейк и вместе с Эдвардом Талботом отправился в Богемию. Шесть лет компаньоны странствовали по Центральной Европе. Ди продолжал писать книги и не оставлял надежды установить контакт с ангелами. Он не прекратил свои изыскания, даже когда магия впала в немилость у аристократов, а вслед за ними и у простой публики. Как ни витийствовал мистик, его оккультные опусы не снискали успеха.

Причины затяжного изгнания окутаны тайной. В 1589 году Ди, распростившись с Талботом, вернулся на родину, где обнаружил свой дом в руинах. Бесценную библиотеку разграбили до основания: уникальные манускрипты и книги по оккультным практикам исчезли, а с ними и ритуальные инструменты для проведения обрядов. Его глубокие познания некромантии и сверхъестественного не нашли себе применения. Распродав немногое уцелевшее имущество, Ди влачил жалкое существование в разгромленном особняке. Некогда прославленный астроном, географ, математик, придворный советник и оккультный философ скончался в Мортлейке в возрасте восьмидесяти двух лет.

«Роллс-ройс фантом» под управлением мистера Ласка мчал Одессу и Блэквуда по улицам Куинса. Филиал банка располагался немного восточнее больницы, на Сто восьмой улице, за парком Флашинг-Медоуз.

– Мы не можем явиться к месту преступления на «роллс-ройсе», – твердила Одесса. – Сказать по правде, я смутно представляю себе список допустимых действий, но за недопустимые могу ручаться. Например, нельзя нагрянуть в здание с петухами под мышкой. Чего мы вообще добьемся своим приездом?

Блэквуд не среагировал. Казалось, его мысли витают где-то далеко.

– Ау! – окликнула его Одесса.

– Соломон никогда не говорил со мной в таком тоне, – произнес Блэквуд.

– Он не в себе. Сказывается грибковая инфекция, спровоцировавшая инсульт.

– Это меня и беспокоит. Теперь его рассудок уязвим.

– Уязвим к чему? – нахмурилась Одесса.

«Фантом» свернул за угол и резко затормозил. Перед синим шлагбаумом с эмблемой нью-йоркского департамента полиции регулировщик с ног сбился, перенаправляя транспортный поток во избежание затора. Через квартал кордоном выстроились полицейские автомобили с включенными проблесковыми маячками.

– Мистер Ласк, высадите нас где-нибудь, – распорядилась Одесса.

Мгновение спустя они с Блэквудом очутились на тротуаре. Одесса благополучно прошмыгнула мимо регулировщика и наткнулась на постового, преградившего ей путь. Внимательно изучив ее удостоверение и жетон, постовой вопросительно глянул на Блэквуда:

– А это кто?

– Он со мной, – бросила Одесса.

Их пропустили. Одесса взяла курс на лагерь, разбитый группой быстрого реагирования на кризисные ситуации. За кордоном полицейских машин маячил фургон передвижного командного центра, рядом располагалась портативная наблюдательная башня на двадцатифутовой вышке.

Одесса без труда вычислила представителей Бюро: четверо мужчин в костюмах сгрудились возле неприметного «форда-фиеста». Присутствие агентов объяснялось просто: посягательство на любой банк из реестра Федеральной резервной системы приравнивалось к государственному преступлению. Раньше ФБР занималось всеми банковскими ограблениями, но после трагедии одиннадцатого сентября основные ресурсы были брошены на борьбу с терроризмом и проблемы национальной безопасности. Теперь под юрисдикцию Бюро попадали исключительно рецидивисты, налетчики, совмещавшие грабежи с другими тяжкими правонарушениями, и те, кто не гнушался захватом заложников.

Опасаясь разоблачения, Одесса тенью скользила в толпе, пока они с Блэквудом не очутились на забаррикадированном перекрестке, откуда открывался великолепный обзор на филиал банка «Сантандер». Управляющая металась по зданию, но с такого расстояния деталей было не разобрать.

– Надо подобраться ближе, – скомандовал Блэквуд.

– Не выйдет. Квартал оцеплен со всех сторон. – Одесса осмотрелась, отмечая принятые меры. – Вероятно, существует угроза взрыва.

Одесса заприметила двух детективов в штатском: один разговаривал по телефону, второй, помоложе, листал ленту сообщений. Раскрыв удостоверение, Одесса направилась к ним.

– Прошу прощения. Кто-нибудь может ввести меня в курс дела?

Молодой детектив хмуро покосился на нее и только потом сообразил, кто перед ним. Отложенная реакция на удивление, вызванное встречей с прекрасной представительницей власти.

– Толком ничего не известно, – сообщил детектив с подчеркнуто непринужденным видом. – Начиналось как стандартное ограбление. Может, им и закончится. Хотя… управляющая грабит собственный банк!.. На инсценировку не похоже. Говорят, мадам просто рехнулась. Свалила в кучу всю наличность из ячеек и хранилища. Чокнутая.

– Требований не выдвигала?

– Вроде нет. С переговорщиком беседовать наотрез отказалась. Прежде чем она заблокировала двери, кое-кто из посетителей успел слинять. Они и предупредили об угрозе взрыва. Мы считаем…

Участники оцепления затаили дыхание, когда из банка донеслись два хлопка, как будто лопнули воздушные шарики.

– Господи, – пробормотал детектив, – она палит во всех подряд. Добром это не кончится.

– Будете штурмовать? – уточнила Одесса.

– Какие еще варианты? Ждать, пока она не перестреляет всех сотрудников и вкладчиков одного за другим?

– Как говорится, из двух зол, – согласилась Одесса. – Ладно, спасибо за информацию.

– А мы раньше не встречались? – У детектива затрезвонил мобильник, но он не спешил брать трубку. – Вы из представительства Бруклин-Куинс?

– Федерал-Плаза, – соврала Одесса, давая понять, что разговор окончен и детективу лучше ответить на звонок.

– Пустота нарывается на конфликт, – резюмировал услышанное Блэквуд. – Подводит вместилище под пулю…

– Это не новость, – перебила Одесса. – Вопрос, что теперь делать?

Блэквуд осмотрелся:

– Нельзя допустить, чтобы Пустота завладел еще чьим-то телом.

– Интересно как? Мне одной с ним не сладить.

– Вы видели, на что он способен, – напомнил Блэквуд. – Если его не остановить, погибнут люди. Вы должны ему помешать.

Блэквуд прав. Если ничего не предпринять, обвиняемых в превышении полномочий добавится. В конце концов, чем она рискует – потерять работу?

– Ждите здесь.

Самый большой фургон передвижного командного центра расположился за периметром. Одесса постучала и, предусмотрительно вытащив удостоверение, распахнула дверь. Впрочем, меры предосторожности не понадобились: никто из полудюжины полицейских даже не повернулся в ее сторону. Нацепив наушники и гарнитуры, они следили за ситуацией через камеры наблюдения и высокочувствительные микрофоны; кое-кто вполголоса докладывал обстановку по телефону.

Почти всю стену занимали мониторы, транслировавшие изображение с разных углов. Вооруженная управляющая появилась из-за кассы с металлическим поддоном и вытряхнула его содержимое на пол. На экране отразился ворох банкнот. Коп в здоровенных наушниках через проводной микрофон передавал коллегам информацию обо всех передвижениях преступницы.

– Снова бормочет, – рапортовал он. – Кассир номер три в истерике, и подозреваемая начинает терять терпение. Погодите… она достает какую-то емкость.

В руках управляющей возник флакон то ли с чистящим средством, то ли с освежителем воздуха.

– Она вываливает все из сумок посетителей на стойку… перебирает, ищет… о господи, теперь понятно.

Управляющая щелкнула зажигалкой и склонилась над грудой банкнот.

– Глазам своим не верю, – пробормотал связист. – Она собирается сжечь их. Сжечь к чертовой матери.

Подозреваемая поднесла пламя к аэрозолю и направила импровизированный огнемет на рассыпанные купюры.

– Принял, – отозвался связист в ответ на донесение. – Она отступает. Скоро сработает пожарная тревога. Отбрасывает баллончик. Продолжает бормотать какую-то ересь. Вообще не замолкает. Попробую разобрать… Похоже на «Блэквуд, Блэквуд»…

Мгновение Одесса переваривала услышанное.

– Блэквуд? – вырвалось у нее.

Ее наконец заметили, но удивиться и расспросить не успели: на панели ожил новый экран, состыкованный с нагрудным видеорегистратором. Картинка дергалась, ракурс то и дело смещался, но постепенно Одесса различила в кадре вооруженных до зубов офицеров из отряда быстрого реагирования. Группа в бронежилетах и шлемах готовилась взять отделение штурмом.

– Надеетесь застать ее врасплох? Ребята, послушайте, она откроет пальбу и не поморщится, – предупредила Одесса.

Кто-то из мужчин раздосадованно отнял телефон от уха:

– Ты вообще кто такая?

– Она нарочно провоцирует вас, – убеждала Одесса. – Только этого и добивается.

– Твою налево! – выругался связист. – Откуда взялся этот тип?

Отыскав среди скопления мониторов нужный, Одесса увидела, как по центру дороги к банку движется человек в элегантном темном костюме.

– Проклятье!

Одесса выскочила на улицу, обежала фургон и, протиснувшись между заграждениями, бросилась к Блэквуду, пока его не подстрелили. Размахивая удостоверением, она схватила англичанина за шиворот и поволокла прочь:

– Какого дьявола вы творите! Жить надоело?

– Я должен вмешаться, иначе этот кошмар не остановить.

– Само собой, – буркнула Одесса, оттаскивая его подальше. – Она – точнее, оно – зовет вас.

Блэквуд не удивился:

– Разумеется. Пустота специально заманил нас сюда.

– Заманил нас? – Справившись с недоумением, Одесса уточнила: – Нас?

Их диалог прервал звон битого стекла, следом грянули два оглушительных взрыва.

Под грохот светозвуковых гранат опергруппа тараном вынесла двери и проникла в задымленное помещение. От череды взрывов у Одессы звенело в ушах, выстрелы и крики доносились до нее как сквозь вату. Полицейские миновали ограждения и в мгновение ока заполонили улицу, блокируя все возможные подступы к банку.

Из здания повалил дым, но ни одна живая душа не выбралась наружу. Наконец по рациям передали последние сводки:

– Подозреваемая убита! Подозреваемая убита!

Оставалось ждать, когда рассеется дым и оцепят место преступления. Тем временем периметр наводнили силовики. Сейчас эвакуируют раненых, и к работе подключатся криминалисты.

– Думаете, Пустота уже в новом теле? – шепнула Одесса.

– Скорее всего, – «обнадежил» Блэквуд.

– Он мог вселиться в кого угодно. Как его вычислить? По каким критериям? – суетилась Одесса.

– Чутье меня ни разу не подводило, – успокоил Блэквуд.

Одесса лавировала в толпе, стараясь подобраться как можно ближе к дверям. Как назло, у входа, спасовав перед дымовой завесой, сгрудились агенты ФБР. Одесса мысленно чертыхнулась.

Наконец показалась группа быстрого реагирования. Оперативники на ходу расстегивали шлемы и, натужно кашляя, смачивали водой покрасневшее горло. Без защитных козырьков Блэквуду не составит труда вычислить Пустоту.

Допустим, новое вместилище они определят, а дальше? Вряд ли демон упустит возможность вселиться в штурмовика с заряженной винтовкой, и тогда им крышка. Одесса вертела головой, посматривая то на проходящих мимо мужчин, то на Блэквуда.

Отряд быстрого реагирования, ненадолго воссоединившись, постепенно редел – участники спешили рапортовать о выполненном задании. Блэквуд хмуро наблюдал за ними.

– Что-нибудь заметили? – спросила Одесса.

– Ничего. Нам необходимо попасть внутрь.

– Забудьте.

Им удалось преодолеть еще несколько метров. Взгляд Одессы метался по выломанному проему и коридорчику с банкоматами. Непосредственно в здании банка, на полу чернела груда обугленных, разбухших от воды купюр. Даже по самым скромным подсчетам, ущерб составил сотни тысяч долларов.

Прищурившись, Одесса различила кассовые окошки и распахнутую дверь в хранилище. В поле зрения попали рука и плечо убитой женщины, рядом темнела лужица крови. Внезапно Одессу осенило.

– Где раненые?

Они с Блэквудом чересчур увлеклись слежкой за вооруженными оперативниками и совсем упустили момент эвакуации пострадавших.

Обогнув периметр, они наткнулись на разбросанных по тротуару заложников. Одни давали показания детективам, другим обрабатывали синяки и ссадины.

Все, кто сидел на мостовой, отделались легким испугом.

– Раненых нет? – обратилась Одесса к девушке-фельдшеру, застегивавшей манжетку тонометра на предплечье немолодого мужчины.

– Трое. Двое посетителей и кассир. Но все ранения поверхностные, без угрозы для жизни.

– И где они?

– Увезли на «скорой» по больницам.

Одесса покосилась на Блэквуда и прочла в его глазах тревогу.

– По больницам? Почему во множественном числе?

– Три кареты – три учреждения, – ответила фельдшер.

– Не подскажете, какие именно? – выпытывала Одесса.

Фельдшер уже начала злиться.

– Самые ближние. Методом исключения получаем Флашинг, Ямайка-Хайтс и Нью-Йоркский пресвитерианский.

Одесса помертвела:

– Пресвитерианский госпиталь в Куинсе?

– Именно.

Больница, откуда они уехали полчаса назад.

Где лечится Эрл Соломон.

Совпадений не бывает. Все взаимосвязано.

– О господи, – прошептала Одесса.

Эрл Соломон лежал на больничной койке, мужественно борясь со сном. По телевизору передавали репортаж о захвате заложников, окончившийся, если верить бегущей строке, штурмом и ликвидацией нападавшего. Соломон с трудом разбирал буквы внизу экрана, из-за отсутствия на месте событий камер приходилось довольствоваться повторяющимися кадрами, на которых полицейские автомобили наводняют квартал, а регулировщики оттесняют народ подальше.

Телевизор работал в беззвучном режиме, тишину нарушало лишь мерное гудение и писк приборов да дыхание больного: немой вдох, зычный выдох. Соломон попробовал дотянуться до пульта управления на стене, но руки не повиновались, словно налитые свинцом. Малейшее усилие причиняло боль.

Снаружи, под самыми окнами, завыли сирены – звук будничный, но настораживающе близкий. Последовал мощный удар, сотрясший больницу от основания до самой крыши. А может, Соломону просто померещилось.

На экране возникла запись, сделанная мобильником из соседнего здания. На глазах Соломона бесшумно взорвались две гранаты; вооруженные оперативники штурмовали банк. Картинка расплывалась – может, из-за расстояния, с которого велась съемка, или из-за ослабленного зрения отставного агента.

Проклятье! Сколько можно ждать. Надоело валяться овощем. Соломон уже отчаялся когда-либо вернуться в вертикальное положение. Перспектива провести остаток дней прикованным к постели повергала его в уныние. Сколько еще ему влачить безрадостное существование инвалида? Может, его подводит не зрение, а рассудок?

Тайны, открывшиеся ему по ходу расследований с Хьюго Блэквудом. Они поразили его до глубины души, заставили переосмыслить картину мира. Однако вопреки обретенным знаниям Соломон, как и любой человек, редко задумывался о собственной смерти. Разумеется, за пределами земной реальности есть и другие. Соломон видел их воочию. Но многое из того, с чем ему доводилось сталкиваться, несло в себе зло и угрозу. Однако теплилась надежда, что где-то по ту сторону измученного странника ждут мир и покой.

Перед внутренним взором всплыла сцена на заброшенном кладбище, когда Хьюго Блэквуд освободил мальчика от поработившего его демона. Провел над юным Верноном Джамусом обряд очищения и выпустил его. Но куда? Соломон жаждал выяснить. Блэквуду такая загадка не по зубам, единственная тайна, неподвластная оккультному детективу.

Хьюго Блэквуду не дано обрести покоя в этом мире, но вдруг Эрлу Соломону посчастливится в следующем?..

Блэквуд, услышал Соломон знакомый голос. Хьюго Блэквуд.

Соломон откинулся на подушки, стараясь вытеснить голос из головы. Однако звук повторился и шел извне. Соломон зажмурился, отказываясь поверить. Он повернулся к двери и только тогда приподнял веки. Перед глазами все плыло, двоилось. Сфокусировав взгляд, он различил в проеме силуэт. Вернон Джамус. При виде мальчика Соломон вздрогнул: вдруг в палате вовсе не Вернон, а демон, поработивший его, злой дух, вселившийся в ребенка, чтобы пробудить призраков усопших рабов Миссисипи.

Но нет, за ним явился перерожденный, очищенный от скверны мальчик все в тех же хлопчатобумажных трусиках, что и шестьдесят лет назад.

Воспоминаниями Соломон призвал ребенка. Пробудил его.

Томительное ожидание подошло к концу.

Вернон пришел забрать его.

Но если так…

Почему он повторяет имя Блэквуда?

Из коридора в палату шагнул крепко сбитый мужчина в ярко-голубой рубашке с медицинской нашивкой на рукаве и бейсболке с логотипом «скорой помощи». Из-под козырька по щеке струилась кровь. Мужчина устремил на кровать пустой, невидящий взгляд.

Соломон похолодел от страха.

Внезапно Вернон Джамус испарился, его место занял водитель «скорой».

Упресвитерианского госпиталя творился кромешный ад. Машина «скорой» врезалась в опорную колонну перед входом в приемный покой. Кабина сплющилась, сам фургон завалился на обочину.

На месте аварии суетился больничный персонал. Одесса с Блэквудом выскочили из «фантома» и протиснулись сквозь толпу зевак. Задние дверцы «скорой» раскрыты настежь. Привязанная к спинальному щиту женщина в шейном воротнике не подавала признаков жизни. Рядом валялись пустые носилки. На переднем сиденье под простыней угадывалось бездыханное тело.

Одесса сунула удостоверение первому попавшемуся врачу и без промедления приступила к допросу:

– Где пациент, которого привезли на носилках?

– Там. – Мужчина кивнул на искореженную кабину. – От удара ее перебросило вперед.

– Она погибла?

– Мгновенно, – сообщил доктор. – Машина гнала со скоростью в пятьдесят миль и, по словам очевидцев, на подъезде к госпиталю еще увеличила скорость.

По версии Одессы, раненый посетитель банка набросился на водителя и сам уселся за руль.

– Если на переднем сиденье пациент, где же водитель?

Пока поднимались на этаж, Одесса мысленно умоляла лифт ехать быстрее. Наконец кабина остановилась, и Одесса опрометью ринулась к палате. Над дверью мигал красный огонек.

Две медсестры склонились над лежащим ничком водителем «скорой». Соломона в палате не было.

Одесса схватила медсестру за плечо:

– Здешний пациент, Эрл Соломон. Куда он делся? Его кровать здесь.

Медсестра посмотрела на пустую постель и захлопала глазами.

В палату, привлеченный сигналом тревоги, ворвался медбрат. При виде окровавленного водителя он застыл как вкопанный.

– Пациент Эрл Соломон, – тряхнула его медсестра. – Где он?

Медбрат высунулся проверить коридор:

– Инсультник, правильно?

– Он не мог далеко уйти! – крикнула ему вдогонку медсестра.

Одесса уставилась на Блэквуда. Ее охватил безудержный страх за Соломона – страх, норовивший перерасти в панику.

– Пустота забрал его?

Англичанин отвел глаза:

– Нужно разыскать Соломона.

– Он специально явился за ним? – не успокаивалась Одесса.

Медсестры косились на нее как на помешанную. Блэквуд стиснул ее запястье и поволок прочь. Через пару метров Одесса грубо стряхнула его руку:

– Отвечайте.

– Мы должны найти его, срочно, – повторил Блэквуд.

– Совпадений не бывает! – процитировала Одесса с истерическими нотками в голосе.

– Да, Пустота выбрал его намеренно, – признал Блэквуд; казалось, он тоже потрясен случившимся. – Поторопитесь, нельзя терять время.

– Допустим, мы отыщем его, а дальше?

Вместо ответа Блэквуд подтолкнул ее к лестнице.

– Он может быть где угодно, – твердила Одесса, сбегая по ступеням на первый этаж.

На улице по-прежнему царил хаос. Полиция вместе с руководством больницы пыталась урегулировать ситуацию. Перед зданием толпились репортеры. Ориентируясь на указатели, Блэквуд взял курс на приемный покой, работавший, несмотря на присутствие прессы, в обычном режиме.

Одесса задержалась в вестибюле – переговорить с дежурившим там полицейским.

– Не видели здесь темнокожего старика в больничном халате?

– Целых семерых, мэм.

На его плече запиликала рация, из-за гвалта полицейский поднес пластиковую коробочку к самому уху.

Внезапно его лицо вытянулось.

– Проклятье! – чертыхнулся он, бегом направляясь к выходу.

Одесса и Блэквуд рванули следом, миновали опрокинутую «скорую», парковку и выскочили на тротуар. В следующий миг с парковки на бешеной скорости вырулил полицейский автомобиль и протаранил проезжавший мимо внедорожник. Тот влетел в припаркованный почтовый фургон и, завертевшись, перекрыл встречную полосу, где его моментально настиг не успевший вовремя затормозить автолюбитель. Полицейский автомобиль вильнул в сторону, чудом избежав столкновения, и устремился вперед, оглушительно завывая сиреной.

Стражи порядка разделились: одни бросились помогать пострадавшим, другие, включая дежурного из вестибюля, запрыгнули в машины и пустились в погоню за машиной с проблесковыми маячками – определенно угнанной, – однако массовая авария полностью заблокировала дорогу.

Одесса и Блэквуд беспомощно наблюдали, как угонщик лавирует в транспортном потоке, стремительно увеличивая отрыв от преследователей.

– Нужно его догнать! – крикнул Блэквуд.

Как по волшебству, на перекрестке, по ту сторону затора, возник серебристый глянцевый «фантом».

– Молодец, Ласк! – похвалил Блэквуд.

Они пересекли проезжую часть, запрыгнули в просторный кожаный салон и не успели захлопнуть дверцу, как Ласк ударил по газам.

– Мужчина в полицейской машине… – начал Ласк.

– Да, это Эрл Соломон, – подтвердил Блэквуд.

– Не понравился мне его взгляд…

– За ним, – велел Блэквуд. – Главное, не упусти.

Мягкое урчание двигателя сменилось ревом, «роллс-ройс» стрелой помчался по улицам. Угонщик выжимал запредельную скорость, но несмолкающий вой сирен и след из покореженных автомобилей (одни пострадали от непосредственного столкновения, другие – от попыток его избежать) позволяли отследить его без всякого труда.

Петляя среди крупных и мелких ДТП, «фантом» мчался по Джексон-Хайтс. Периодически впереди мелькали синие проблесковые маячки, расстояние между машинами то увеличивалось, то сокращалось, однако Ласк прочно висел у Соломона на хвосте.

Блэквуд отвернулся к окну. Он был как натянутая струна, но при этом не утратил привычного хладнокровия. Одесса переживала за Соломона, и поведение спутника ее покоробило. Вслед за гневом пришло озарение.

– Пустота явился не за ним, а за вами! – выпалила она. – Соломон просто приманка. И вы об этом знали!

– Разве? – пробормотал Блэквуд, не глядя на девушку.

– Вы сами говорили, как сильно он уязвим.

Блэквуд обернулся, по-прежнему избегая встречаться с ней глазами.

– Я допускал такую возможность, – вздохнул он. – Но не догадывался, пока не увидел Соломона прикованным к постели.

– Пустота изначально метил в вас. Убийство Питерсов, бойня на Лонг-Айленде и прочее – весь этот кошмар он затеял только ради того, чтобы выманить вас… Но я тоже хороша! Ввязалась, написала письмо.

Блэквуд наконец поднял глаза, и Одесса прочла в них подтверждение своим словам.

– Вы знали, с самого начала знали, чего добивается Пустота… и спокойно смотрели, как гибнут люди. Вы не пожалели никого, даже Соломона, беспомощного, умирающего старика, иначе не отдали бы его на растерзание монстру.

– Не порите чушь!

– Вам плевать! – не успокаивалась Одесса. – Вы готовы переступить через любого ради собственной цели. А цель у вас – отловить четвертого Пустоту и запереть в комнате с трофеями.

– Упростили, нечего сказать, – скривился Блэквуд. – Неужели вы так ничего и не поняли? Или просто не терпится выставить меня виноватым?

– Все я поняла! – огрызнулась Одесса. – Соломон пытался меня предупредить. Сказал, что вы не позволите никому и ничему встать у вас на пути. Он видел, что ему грозит, но из-за слабого здоровья не смог воспрепятствовать. Зарубите себе на носу: я не дам ему погибнуть. Вы обязаны его спасти. Обязаны!

– Как будто у меня есть выбор! – рявкнул Блэквуд.

Одесса спасовала перед его гневом и умолкла, не в силах оторвать взгляд от попутчика, гадая, какое чудовище таится под маской человека.

«Фантом» исполнил крутой вираж, огибая две машины, столкнувшиеся лоб в лоб; у одной загорелся двигатель.

– Он едет к мосту Куинсборо! – сообразил мистер Ласк.

С отрывом в квартал они преследовали угонщика вплоть до верхнего яруса моста, ограниченного двумя транспортными полосами. Впереди исступленно мигали синие маячки. «Роллс-ройс» метался из стороны в сторону, огибая вырастающие на пути преграды, и, оставив позади остров Рузвельта, свернул на Манхэттен.

Одесса вжалась в дверцу, когда «фантом» вихрем пронесся по мосту, выскочил на Вторую авеню и через квартал на запад круто взял влево, по направлению к Третьей авеню с односторонним движением.

Они мчались по встречной, по всем пяти полосам широкой магистрали, добавляя новые аварии к уже учиненными Пустотой. Кварталов через десять угонщик подрезал грузовик и скрылся то ли на Сорок шестой, то ли на Сорок пятой улице.

Ласк выкрутил полированный руль, чтобы не протаранить перекрывший дорогу грузовик; маневр отнял у них драгоценные секунды. Когда «фантом» наконец вписался в поворот, угонщика и след простыл, хотя по нагромождению аварий отследить его по-прежнему не составляло труда.

Автомобиль исполнил очередной вираж, на сей раз влево, и резко затормозил. Одесса, привыкшая ориентироваться на синие маячки, даже растерялась, но потом заметила на обочине угнанную машину: дверцы и задний бампер усеивали вмятины, решетка радиатора погнулась, из-под помятого капота валил дым. Первая мысль – из-за перегрева отказал двигатель, но завывающая сирена и мерцание мигалки свидетельствовали об обратном.

Пустота достиг пункта назначения.

Блэквуд в мгновение ока очутился на тротуаре. Прихватив сумку, Одесса последовала за ним и устремила взгляд в сумеречное небо. Вдалеке угадывалось здание Центрального вокзала, расположенное чуть ли не поперек дороги – локация совершенно нехарактерная для деловой части Манхэттена. Ближайшую к нему постройку, предназначенную для полномасштабной реставрации, окружал забор, почти все двадцать этажей были заставлены строительными лесами и обтянуты защитной сеткой. Сейчас здание выглядело заброшенным, верхние окна зияли пустыми глазницами, никакие работы не велись. Предупредительный знак гласил: «Посторонним вход воспрещен. Стройка приостановлена распоряжением городского комитета Нью-Йорка».

– Что это за место? – осведомился Блэквуд.

– Вероятно, у них кончилось финансирование, – пробормотала Одесса, разглядывая фасад из песчаника; непосредственное соседство с вокзалом освежило ее память. – Погодите! Это университетский клуб. Его планировали переделать в гостиницу, но потом проект закрыли. С месяц назад там обнаружили страшную находку, в результате разразился скандал. В подвале, на глубине тридцати футов, экскаватор вырыл останки столетней давности. Когда-то здесь находилось кладбище для рабов.

Блэквуд изумленно уставился на нее:

– Рабов?

– Из-за них реконструкцию и заморозили. Иски летят со всех сторон. Может, все ограничится перезахоронением или мемориальной доской, либо затея с гостиницей накроется медным тазом.

Блэквуд по-прежнему не сводил с нее глаз. Очевидно, словосочетание «кладбище рабов» имело для него особый, потаенный смысл.

– В чем дело? – испугалась Одесса.

Лицо англичанина приняло обычное непроницаемое выражение.

– Дьявольщина, – прошипел он, торопливо извлекая из кармана сверток с инструментами. – Мистер Ласк?

Толстяк, по-прежнему сидевший за рулем «фантома», потыкал в клавиши сотового и поднес трубку к уху:

– Я сообщу ему адрес.

– Кому? – растерялась Одесса. – Чей адрес?

Не дождавшись ответа, она обернулась, но Блэквуд уже исчез.

Одесса услышала, как затрясся брезентовый забор охраны, и поняла, что Блэквуд перелез через него. Разъяренная, Одесса отыскала опорную стойку – не такую шаткую, как основная конструкция заграждения, – и сдернула с нее брезент. Забор венчали два ряда колючей проволоки, обращенные острыми концами во двор. Убедившись, что телефон лежит в застегнутом кармане, Одесса вскарабкалась наверх и спрыгнула; шипы пропороли рукав, по счастью не задев кожу.

Перед входом в здание темнел пятачок потрескавшегося асфальта. Закрывавшая дверной проем пленка хлопала на ветру. Одесса поднырнула под полиэтилен и уткнулась в дверь, украшенную очередным предупредительным знаком. К счастью, в ближайшем окне отсутствовал стеклопакет, и Одесса беспрепятственно проникла внутрь.

Блэквуда нигде не было видно, однако позвать его она не рискнула. Вниз тянулась широкая каменная лестница, примерно посередине она разветвлялась надвое и вела обратно наверх. Добравшись до нижней площадки, Одесса включила на телефоне фонарик и занялась поиском новых ступеней. Современный Манхэттен зиждился на фундаменте минувших эпох. Одесса отлично помнила универсальный принцип манхэттенской свалки: копнешь на десять футов и окажешься в начале двадцатого столетия, где сохранились бетонные обломки рубежа веков; футов через пять добро пожаловать в год 1800-й, где стены возводились из кирпича и еще можно отыскать керамические черепки вкупе с домашней утварью; копнешь футов на двадцать – двадцать пять, вот еще минус сотня лет.

Ступени кончились, а Блэквуд так и не появился. Луч света выхватил в деревянном полу отверстие с приставленной стремянкой. Подсвечивая себе фонариком, Одесса полезла в подвал.

– Немедленно выключите! – донеслось снизу.

Преодолев последние перекладины, Одесса почувствовала под ногами неровный каменистый пол.

Блэквуд заслонился ладонью:

– Действовать нужно втемную. Глаза только-только привыкли к мраку, как нагрянули вы и все испортили.

Одесса погасила фонарик и убрала телефон в карман, практически лишив себя обзора. Ориентируясь на Блэквуда, она брела за ним по пятам. Похоже, англичанин напал на след.

– Это как-то связано с осквернением могил? – шепнула Одесса.

– Кладбище рабов – сакральная территория, сосредоточение боли и горя. Невинные души служат вместилищем земных страданий, заточенных на многие века. Если они вырвутся на свободу, город погрязнет в хаосе и разрушении.

Обогнув нагромождение строительного инвентаря, Блэквуд помедлил у расчищенной сваи. Порядком освоившаяся в темноте, Одесса различила вырезанный в камне символ. Но не стандартный знак направления, нет. Сигил.

Блэквуд застыл, всматриваясь в кромешный мрак подвала. Потом забормотал на латыни. Очередное заклинание защиты, догадалась Одесса. Закончив бормотать, он повернулся к ней:

– Уходите.

– С какой стати?

– Дальше вам нельзя.

– Сначала втянули меня, а теперь прогоняете?

– Помочь вы не сможете, только подставите меня под удар.

– Подставлю?! Вас?! – возмутилась Одесса, но Блэквуд молча смотрел перед собой. – Без меня вам не сладить с Соломоном. – Внезапно ее осенило. – Вы нарочно отсылаете меня из-за случившегося с Эрлом?

Блэквуд не ответил.

– Послушайте, – увещевала Одесса, – возможно, проку от меня мало, но нельзя же позволить Пустоте проникнуть в вас. Вы ведь бессмертный, не забывайте… ну или неуязвимый. В таком теле Пустота устроит ад на земле, предварительно вызволив своих собратьев. Вы для них просто идеальная мишень.

– Вот почему я должен этому воспрепятствовать.

– Вы хоть понимаете, что идете прямиком в ловушку? – выпалила Одесса.

– Разумеется.

– Но зачем лезть на рожон? И непременно одному?

– Помимо Пустоты, есть еще кое-кто, – нехотя пояснил Блэквуд. – Враг, которому я должен противостоять. Как неоднократно противостоял в прошлом.

Одесса разинула рот. Два демона?

– И кто этот враг?

Блэквуд одернул пиджак.

– Моя жена, – произнес он и скрылся в темном подземелье.

Ошарашенная его ответом, Одесса застыла, не зная, что предпринять. Конечно, Блэквуд прав – в схватке с потусторонним существом толку от нее мало, но бороться с ним в одиночку – чистой воды самоубийство.

Из мрака вдруг раздался знакомый голос, зовущий ее:

– Одесса!

Хьюго Блэквуд шел по каменной пещере с низким потолком. За слепым поворотом низкий каменный тоннель расширялся, своды уже не нависали над головой, воздух был не таким спертым. Где-то вдалеке женщина с акцентом произносила заклинание на карибском испанском; усиленный старинной акустикой голос наполнял пространство мощным гипнотическим гулом. Сквозь хоровод многовековой пыли и сажи пробивалось слабое, но отчетливое лиловое сияние.

Речитативу вторило рычание и лязганье зубов. Скрежет когтей по полу. Блэквуд не мог определить, с какой стороны идет звук. Воображение рисовало огромных чудовищ, а эхо нагоняло еще большей жути. Блэквуду представился монстр, чьи размеры многократно превосходили само помещение. Нелепица!

Рычание приближалось, из-за поворота возникли два питбуля с оскаленными клыками. Осатаневшие звери, псы-убийцы. По словам расхитителя могил, владелица салона держала собак, но те убежали.

Теперь понятно куда. Значит, хозяйка где-то неподалеку.

Псы надвигались, под лоснящейся шкурой перекатывались мускулы, из пастей капала слюна.

Блэквуд вытянул руку ладонью вперед, бормоча заклинание против хищников. Их глаза встретились, и Блэквуд принялся медленно вращать ладонью, словно налаживал огромный циферблат. Взгляд питбулей из свирепого стал кротким, оскал исчез, вздыбленные холки разгладилась.

Скованные заклинанием псы не шелохнулись. Блэквуд достал флакончик, выдавил каплю маслянистой субстанции на кончик среднего пальца и, подойдя к собакам, аккуратно нанес жидкость на их губные желобки между ноздрями.

После двух-трех вдохов псы завалились на бок и погрузились в глубокий сон.

Переступив через них, Блэквуд, под нарастающий аккомпанемент заклинания, свернул за угол. Женщина в белой хламиде и белой повязке склонилась над захоронением в известковом грунте, окутанным лиловой дымкой. Холодная мгла трансформировалась в силуэты давно усопших людей; они выстраивались в ряд, сорок с лишним мужчин, женщин, детей, их зыбкие фигуры дрожали, от волос и плеч, как пар от сковородки, поднимался сиреневый дымок и растворялся в затхлом воздухе.

Повинуясь утробному приказу Хуаниты, призраки, витавшие над растревоженными могилами, потянулись к Блэквуду.

Одесса высматривала обладателя знакомого голоса в страхе, что им окажется Эрл Соломон.

– Одесса, милая, это я.

Из тени выступил отец, одетый, по обыкновению, в кардиган поверх оксфордской рубашки; на губах играла приветливая улыбка.

– Папа? – Одесса никак не ожидала увидеть отца, но вместе с тем его появление в катакомбах в самом центре Нью-Йорка воспринималось вполне буднично. Она вдруг успокоилась, расслабилась. – Откуда ты взялся?

Он замер в нескольких шагах от нее и робко улыбнулся:

– Почему ты перестала меня навещать?

Одессу переполняло раскаяние, зато теперь она наконец-то сможет объясниться, высказать наболевшее.

– Не хватило сил. Ты предал своих клиентов. Предал семью. Предал меня… – на последнем слове ее голос дрогнул, но она сумела продолжить: – …меня, ту, что всегда поддерживала тебя. Защищала в суде. Оправдывала перед людьми. А ты выставил нас полными идиотами. Меня особенно. Ты разбил мне сердце.

– Знаю. – Отец осторожно шагнул вперед. – Я виноват. Но ты даже не представляешь, как мучительно и одиноко сидеть за решеткой.

– Извини, папа. Я люблю тебя, очень люблю, но…

– Сумеешь ли ты простить меня? – Отец приблизился еще на шаг и раскрыл объятия. – Пожалуйста.

Блэквуд развернул кожаный сверток, не сводя с призраков глаз, и на ощупь достал ампулу. Силуэты обступали его, хотя их ноги не двигались, они плыли по воздуху, словно облака на ветру. Хуанита натравила их на врага в надежде, что тот воспользуется могущественным заклинанием и растратит все силы на борьбу.

Однако вышло иначе. Блэквуд откупорил ампулу из зеленого стекла, щедро сбрызнул руки раствором оттенка белой розы, потом убрал ампулу на место и сунул сверток в карман.

Потом потер ладони, распределяя жидкость, и воздел руки к восставшим из гроба рабам. С губ срывались фразы на языке Енохианских ангелов. От пальцев пошла золотистая дымка. Блэквуд распахнул объятия, и дымка окутала его коконом медового света. Призраки ускорили шаг и, набычившись, приготовились к атаке.

Содрогаясь всем телом, Блэквуд вбирал в себя истерзанные души. Вместо сопротивления он поглощал их страдания, боль, страх, горечь, ожесточение. Пропускал их агонию через себя.

Хуанита напутствовала свою армию. Отравляла ее тьмой. Злобой.

Нельзя излечить страдающие души, но можно сообщаться с ними, попробовать достучаться до сердец.

Вас эксплуатировали при жизни. Так боритесь после смерти, не дайте злу восторжествовать, внушал Блэквуд.

Глаза Одессы наполнились слезами. Простить отца… Разве не об этом она мечтала многие годы?

Нет. Некоторые преступления – личные, эмоциональные – не заслуживают прощения.

– Папа, извини, не могу… – пробормотала она.

Замешательство в его взгляде сменилось огорчением… и яростью.

И вот перед ней уже не отец, а Эрл Соломон. Он занес руку и наотмашь ударил ее по лицу. Одесса пошатнулась и рухнула на каменный пол.

Потрясенная, она подняла голову; челюсть болела, в ушах стоял звон. Одесса озиралась по сторонам в поисках отца, как вдруг ее осенило. С глаз словно упала пелена.

Эрл Соломон, в больничной пижаме и носках, с нечеловеческой скоростью рванул к ней, намереваясь в прыжке раздробить ей горло. В последний момент Одесса увернулась, старик навалился на нее, молотя кулаками по мягкой плоти. Поначалу Одесса просто блокировала удары, но Соломон был неутомим. Если ничего не предпринять, он просто забьет ее до смерти.

Одесса перевернулась, сбросив противника, и поползла прочь. Короткая передышка освежила в памяти образ прежнего Соломона, человека, внушавшего ей искреннюю симпатию и уважение.

– Нет! – взмолилась Одесса.

Но того Эрла Соломона больше не было.

С поразительной для старческого тела проворностью Пустота вскочил и бросился на нее, грозно потрясая руками над головой. Одесса привстала, чуть подалась вперед и, протаранив нападавшего, перекинула его через бедро. С душераздирающим хрустом Пустота шлепнулся на голый бетон.

По щекам Одессы струились слезы горечи и отчаяния.

– Не надо! – выкрикнула она, заметив, что тварь снова готовится к атаке. – Не вынуждайте меня.

Но он уже разогнался и врезался в нее всей массой. Столкновением их отбросило в разные стороны.

– Прекратите!

Пустота был неумолим. Бешеный пес, психопат и терминатор в одном флаконе. Демон успел вскочить, и Одесса различила за его спиной груду досок и торчащие из ящика инструменты.

Костлявые пальцы впивались ей в висок, щеку, стараясь ослепить. Извернувшись, Одесса пнула старика в коленную чашечку, высвободилась и, шатаясь, плюхнулась на доски.

Не отводя глаз от Пустоты, она пыталась нащупать какое-нибудь оружие. Пальцы стиснули рукоять молотка. Одесса попробовала подняться, но Пустота был начеку и ногой выбил молоток из ее рук. Одесса рухнула плашмя, лихорадочно цепляясь за ящик с инструментами, вскоре нашарила хорошо знакомый выпуклый деревянный набалдашник.

Пустота развернул ее к себе и оскалился. Еще немного, и вцепится в кожу. Одесса упиралась левым локтем ему в гортань, кадык, но тщетно. Лязгающие челюсти зависли в миллиметре от ее лица.

– Господи, прости, – пробормотала Одесса сквозь стиснутые зубы. – Эрл, бога ради, простите.

Стальное шило вонзилось Пустоте в основание черепа и через большое отверстие вошло в мозг.

Глаза твари расширились, изо рта вывалился распухший язык. С истошным воплем Одесса оттолкнула корчащееся тело и поползла прочь.

Устроившись на безопасном расстоянии, она с облегчением и горечью наблюдала за конвульсиями существа. Ее туловище, колени и бедра превратились в сплошной синяк. Она в изнеможении опустилась на каменный пол и судорожно втянула в себя воздух.

Но рассиживаться некогда, надо вставать. Конвульсии прекратились, в жутком сумраке подземелья вырисовывался неподвижно распростертый старик.

Подобно игре теней, над Соломоном заклубился пар. Потянуло гарью… Пустота! Одесса заслонилась руками, отпрянула – как вдруг ее пронзил острый спазм. Позвоночник выгнулся, голова запрокинулась назад. Ослепительная вспышка боли… а после по венам разлилось благодатное тепло, конечности обмякли, на сердце воцарился покой.

Душа и тело Блэквуда бились в чудовищной агонии, но он не противился мятежным призракам, напротив – разделял их терзания, смирением подавляя злую волю колдуньи.

Хуанита, жрица, майомберо, рассвирепела. Пока она пыталась вернуть былую власть над невольниками, гнездившийся в ней демон явился на свет. От женщины в белом отделилась призрачная проекция Орлеаны Блэквуд. Хьюго обратился к утраченной возлюбленной, а та вперила в него пронзительный взгляд черных глаз. Переломный момент в битве за души рабов настал.

Призраки облепили Блэквуда, укрепив его дух, но ослабив тело.

Возвращайтесь, внушал он. Возвращайтесь, откуда пришли.

Блэквуд содрогнулся, когда лиловые силуэты начали отступать вглубь склепа.

Проекция Орлеаны издала леденящий кровь вопль.

Даруй им вечный сон и покой.

Орлеана боролась. Она предприняла последнюю отчаянную попытку возродить в усопших давнюю ненависть, разбередить старые раны и завладеть сокрушительной силой, порождением вечных мук.

Лиловое облако накрыло ее с головой, белая развевающаяся сорочка потемнела от фиолетовой до иссиня-черной. Плотной, удушающей завесой призраки увлекали Орлеану в разверстую могилу.

Ноги у Блэквуда подкосились, и он завалился на бок, глядя, как последние клубы маслянистого тумана исчезают в земле.

Обретя равновесие, он, шатаясь, поднялся – опустошенный, точно улей, из которого вылетел рой рассерженных пчел. Под сводами склепа воцарилась мертвая тишина.

Любимый.

Хьюго похолодел. За четыреста пятьдесят лет он повидал всякого, не боялся почти никого и ничего, но при звуках этого голоса волосы неизменно вставали дыбом. На негнущихся ногах он обернулся к катакомбам.

Из мрака навстречу ему шагнула Орлеана. Не демон. Не порождение тьмы. А прежняя Орлеана, с алебастровой кожей, лучистыми глазами и в тончайшей ночной сорочке, колыхавшейся на ветру.

– Любимая, – прошептал Блэквуд.

– Ты спас меня. – Чарующая улыбка, распахнутые объятия. Его Орлеана. – После стольких лет. Отныне мы навсегда будем вместе.

– Любовь моя, – сдавленно произнес Блэквуд; из его горла вырвался всхлип.

– Иди же, обними меня. И мы снова сольемся воедино.

– Да, родная, но прежде позволь… позволь взглянуть на тебя. – Его юная, прелестная супруга. Очаровательная, как в пору их любви. – Подари мне это мгновение.

Орлеана вняла просьбе. Она расправила плечи и улыбнулась – воплощение красоты, молодости, здоровья и счастья.

– О Хьюго! – воскликнула она, не в силах больше сдерживаться. – Почему же ты медлишь? Обними меня. Даже секунда промедления – пытка.

Раскинув руки, Орлеана устремилась к нему. Блэквуд раскрыл объятия, но в последний момент вцепился в хрупкую шею.

Его пальцы стискивали ей горло, перекрывая доступ кислорода. На лице Орлеаны отразились боль и недоумение.

Преисполненный нежности взгляд Блэквуда теперь пылал праведным гневом. В тот же миг колдовство рассеялось, за маской Орлеаны проступили черты Одессы Хардвик.

Блэквуд опешил. Почему она, а не Эрл Соломон?

Воспользовавшись коротким замешательством, Пустота высвободился и приложил Блэквуда о каменную стену так, что у того зазвенело в ушах. Не колеблясь Одесса подскочила к нему, в глазах сквозило безумие. Нет, не Одесса. Демон. Пустота.

Пустота с нечеловеческой скоростью бросился на Блэквуда, схватил и отшвырнул как былинку. Хьюго ударился о каменный выступ и приземлился недалеко от могил. Разинув рот в беззвучном крике, Пустота предпринял новую атаку, но отлетел в сторону, отброшенный мощным ударом ботинка, готовым добить противника.

Блэквуд вскочил, достал из кармана сверток и вытащил оттуда клинок с тонким лезвием. Он отторгнет Пустоту и будет удерживать с помощью парализующего заклинания, пока не явится подкрепление.

Разогнавшись, демон в облике Одессы протаранил его с фланга. Сверток вместе с содержимым плюхнулся в пыль. Блэквуд ничком рухнул на каменные плиты, но быстро перевернулся и успел перехватить Пустоту в прыжке.

Одной рукой взял его за горло, второй нащупал клинок.

Пустота молотил по сопернику кулаками. Удары сыпались почти без остановки. Блэквуд крепче стиснул пальцы и занес над головой твари кинжал:

– Простите, агент Хардвик.

Тонкое лезвие уперлось в основание черепа, вот-вот оборвется существование очередной невинной жертвы. Но в последний момент рука дрогнула. Блэквуд мешкал, как вдруг у него случилось видение. Одесса вновь превратилась в Орлеану, но на сей раз образ не был навеян темной магией.

В видении таился иной, глубинный смысл.

Промедление едва не стоило Блэквуду жизни. Пустота приложил его головой о плиты и вырвался. Новый удар едва не расколол ему череп. Торжествуя, Пустота отнял клинок и со злорадной улыбкой нацелил его ему в горло.

Блэквуд чудом успел перехватить запястье. Но силы были неравны. Сверхъестественная мощь демона против ослабленного дуэлью с колдуньей организма. Преодолев сопротивление, Пустота поднес кинжал к его шее.

Конец.

Внезапно, словно навеянный хлопаньем исполинских крыл, в склеп ворвался вихрь. Чьи-то огромные руки оттащили Пустоту от Блэквуда и вырвали из пальцев клинок.

Джоахим, татуировщик и тюремщик Пустот, наблюдал, как торжество во взгляде демона сменяется яростью, как выгибается тело, готовясь к прыжку.

Великан расправил плечи, рубашка треснула по швам, и за его спиной возникла пара гигантских крыльев с причудливым опереньем, узору которого могла позавидовать любая бабочка. Напуганный их гневным размахом, Пустота замер; Джоахим вцепился ему в глотку и спрятал крылья.

Здоровенной лапищей великан взял монстра за подбородок, а другую положил ему на затылок, намереваясь сломать шею.

– Нет! – выкрикнул Блэквуд.

Изумленный Джоахим повиновался. Блэквуд подобрал заветный сверток и встал напротив корчащейся твари, пытаясь отыскать за обезумевшей гримасой Одессу Хардвик.

Джоахим убрал свою лапищу с затылка Пустоты и теперь держал его как в тисках. Блэквуд обхватил лицо вместилища ладонями и стал читать заклинание. От напряжения мышцы сводило судорогой, Пустота отчаянно вырывался из мертвой хватки Джоахима.

Одесса забилась в конвульсиях. Блэквуд отнял ладони, в образовавшемся пространстве возникла физиономия Пустоты. Казалось, экзорцист вытягивал демона наружу. Бездонная пасть кривилась от боли, но Пустота не сдавался. Блэквуд почувствовал, как силы его тают. Еще немного, и мерзкая тварь победит… но в следующий миг Одесса, собрав волю в кулак, отторгла чужеродную сущность. Блэквуд отшатнулся с извивающимся демоном в руках.

Джоахим разжал тиски, и Одесса осела на пол. Не колеблясь великан забрал у Блэквуда истошно визжащую нечисть и сдавил ей горло.

Блэквуд опустился на колени подле Одессы и бережно убрал ей волосы с лица. Ее кожа была ледяной на ощупь, но губы шевелились.

Девушка понемногу приходила в себя. Блэквуд помог ей сесть. Она растерянно заморгала, озадаченная чересчур теплым приемом.

– Что произошло? – Она едва ворочала языком, во рту пересохло.

– Вы… потеряли сознание.

Ее взгляд упал на татуировщика-мексиканца, его порванную рубашку и дряхлого, изборожденного морщинами Пустоту, стенавшего от злости.

Внезапно Одесса ухватила Блэквуда за плечо:

– Соломон!

Поддерживая ее за талию, Блэквуд побрел обратно в катакомбы, где лежал Соломон; из основания шеи торчала выпуклая рукоять шила.

Одесса зажала рот в ужасе от содеянного. Блэквуд упал на одно колено перед скрючившимся стариком.

– Пожалуйста, отвернитесь, – попросил он.

Одесса безропотно подчинилась. Блэквуд выдернул шило и забросил в угол. Потом перевернул тело на спину, аккуратно расправил больничный халат и скрестил руки покойника на груди – нечто подобное он проделал с Верноном Джамусом на другом заброшенном кладбище.

Одесса обратила к нему залитое слезами лицо. Не глядя на нее, Блэквуд потянулся за свертком:

– Надо упокоить его душу.

Он провел обряд погребения, призванный даровать мир рабу Божьему Эрлу. Одесса горько плакала, почти не обращая внимания на ритуал. Закончив, Блэквуд попробовал встать, но ноги не слушались. Он пошатнулся и упал бы, но Одесса успела подставить плечо. Хьюго кивнул, упаковал инструменты и сунул сверток в карман.

Одесса была потрясена чудовищной развязкой. Фактически именно она убила беспомощного старика. Внезапно скорбь вытеснили воспоминания о предсмертных корчах лже-Эрла.

Дымка. Нечто отделилось от мертвого тела Соломона, как некогда от Уолта Леппо.

– Погодите… – пробормотала Одесса, озираясь по сторонам. – Как я очутилась в склепе?

Блэквуд не ответил, и его молчание настораживало. В катакомбах возник Джоахим с извивающимся Пустотой под мышкой. Заметив бездыханного Соломона, великан остановился:

– Отвезу тварь в Провиденс, пока не случилось беды. Место ему уже приготовлено. Отлично сработано, Хьюго.

Блэквуд мрачно кивнул.

– Ты вовремя подоспел.

– Из Провиденса путь неблизкий. Вы тоже молодец, мисс Хардвик.

– Но я ничего… – промямлила Одесса и осеклась.

Прежде чем Джоахим растворился во мраке, ей почудилась у него за спиной пара ангельских крыльев неземной красоты.

Пытаясь восстановить в памяти картину событий, Одесса вернулась в склеп и окинула взглядом многовековое захоронение. Вскоре к ней присоединился Блэквуд.

– В восемнадцатом столетии Манхэттен считался крупнейшей рабовладельческой колонией, – поведал он. – Африканские и карибские невольники составляли четверть рабочей силы в Нью-Йорке.

– Кто бы мог подумать.

– Если не исправить и не искупить ошибки прошлого, зло хлынет наружу, как гной из незалеченной раны. Это касается не только людей, но и городов.

Одесса сразу вспомнила отца и еще кое-что.

– Я видела сон, пока была без сознания. Какую-то женщину.

– Расскажите, – встрепенулся Блэквуд.

Одесса порылась в памяти:

– Черные волосы. Темные глаза. Одета в белую ночную сорочку.

– И?.. – От волнения у Блэквуда сел голос.

– Она старалась помочь мне. Разбудить. Такое ощущение, что именно она привела меня в чувство. Согласитесь, звучит глупо.

Блэквуд не ответил и погрузился в раздумья.

– Вы как-то обмолвились про жену.

Блэквуд очнулся от спячки:

– Демон явился мне в ее обличье. Она пленница загробного мира, и только мне под силу вызволить ее. Если исполню свою миссию и сумею очистить мир от зла, ее страдания прекратятся.

Одессе наконец открылась чудовищная истина: все четыреста пятьдесят лет Блэквуд убивал прообразы супруги ради ее спасения. Разумеется, это не могло его не ожесточить.

Девушка по-прежнему чувствовала себя прескверно. Царапины и порезы саднили, щека распухла, однако подлинная причина дурноты крылась в чем-то ином, необъяснимом. Одесса потянулась размять ноющую шею и вдруг нащупала нечто странное на затылке.

Набухшая вена. Теперь уже едва заметная, но, судя по контуру, очень знакомая.

Сигил. Метка Пустоты.

Одесса взглянула на Блэквуда, и тот понял – тайна раскрыта.

Одесса с отвращением отпрянула и впилась ногтями в предплечья, словно хотела выцарапать некогда гнездившуюся в ней нечисть.

– Господи, господи… Значит, он вселился в меня?

Блэквуд не сказал ни да ни нет.

– И что я… что он заставил меня делать?

Блэквуд молчал, но перепачканный грязью костюм и вырванные с мясом пуговицы говорили сами за себя.

– Я пыталась вас убить?

– Было дело, – признался Блэквуд.

– Погодите-ка… Вы ведь сами сказали, что извлечь Пустоту можно, лишь уничтожив вместилище. А меня пощадили. – От удивления у Одессы пропал дар речи. – Но почему?

Блэквуд задумчиво посмотрел на нее, словно и сам не определился с ответом:

– Почему? Хороший вопрос.

В конечном счете ведомственное расследование зашло в тупик.

Управление внутренней безопасности отказалось выносить решение, основываясь только на сбивчивых показаниях дочери Питерса. Других свидетелей событий того кошмарного вечера не было.

Уолта Леппо признали погибшим при исполнении, семья получила пенсию и компенсацию.

Хотя формально с Одессы сняли обвинения, ее репутация была безнадежно испорчена. Табельное оружие ей вернули, но от участия в расследованиях отстранили и перевели в статус агента особого назначения – до последующих распоряжений.

Повторялась ситуация как с Эрлом Соломоном. Одесса категорически отказывалась смириться с таким положением и намеревалась подать рапорт об увольнении.

Линус советовал не принимать поспешных решений.

– Отдохни пару дней, остынь, тогда и определишься на свежую голову.

Одесса была благодарна ему за участие, но в памяти снова и снова всплывали слова старой гадалки. Он человек надежный, преданный. К вам относится трепетно. И любит всем сердцем. А вы его – нет.

Меньше чем через неделю Одесса слонялась по квартире, строила планы на будущее, как вдруг в дверь позвонили, и на пороге возник мистер Ласк. Одесса не ожидала, что так обрадуется его визиту.

– Вас прислал Блэквуд?

– Нет, мисс Хардвик, – произнес адвокат в своей слегка напыщенной манере. – Я пришел по юридическому вопросу.

– Интересно какому?

– Дело касается недвижимости покойного Эрла Соломона. – Ласк протянул ей стопку бумаг, скрепленных большой черной скрепкой. – Вы назначены его душеприказчицей.

– Здесь какая-то ошибка. – Одесса полистала документы. – Я на это не подписывалась.

– Он счел вас достойной кандидатурой. Отныне вы единственная наследница его имущества.

Ласк вручил ей очередную пачку документов.

– Имущества? – Одесса углубилась в чтение. На последней странице стояла подпись Эрла, сделанная дрожащей рукой незадолго до его смерти. Эрл Соломон, человек, чью жизнь она оборвала. – Но уместно ли…

– Уверяю вас, уместно.

– Значит, его дом… теперь принадлежит мне?

– После выдачи документа о праве собственности – да. Чистая формальность, сами понимаете. Поздравляю, мисс Хардвик! Всего доброго. – Адвокат повернулся, чтобы уйти.

– Постойте! – Одесса высунулась в коридор. – А что с Хьюго Блэквудом?

– А что с ним? – растерялся Ласк.

– Знаете… наверное, ничего. Передавайте ему привет.

– Обязательно. Если увижу.

Ласк с улыбкой удалился.

Одесса переступила порог одноэтажного дома в Камдене, штат Нью-Джерси. Немного постояла, размышляя об Эрле Соломоне, которого почти не знала, но вместе с тем знала так хорошо. Множество вопросов без ответа.

После короткой экскурсии Одесса поспешила во двор забрать почту. Среди рекламных буклетов, каталогов и пары неоплаченных счетов обнаружилась завернутая в бумагу и перевязанная бечевкой посылка без обратного адреса. Получатель – Эрл Соломон.

Одесса ринулась обратно в дом и разорвала упаковку. Внутри лежали четыре коробки с миларовской пленкой, озаглавленные «Нью-Джерси, 2019/Пустоты».

С посылкой под мышкой Одесса спустилась в потайную комнату, обогнула шеренгу шкафов и выставила коробки на пустующую, пока не занятую полку.

Потом вернулась к первому шкафу и достала самую первую запись. «#1001/Миссисипи, 1962/Вернон Джамус».

Одесса заправила ленту в катушечный магнитофон, надела большие, удобные наушники и, опустившись в просторное кожаное кресло, нажала воспроизведение.

Послышался треск, шипение, а после из динамиков полился вкрадчивый голос Хьюго Блэквуда.

Эпилог: Ящик

Уолл-стрит похожа на лабиринт. Каньоны из стекла и стали заслоняют солнце, поэтому темнеет здесь раньше, чем в любом районе Манхэттена.

Но, несмотря на это, брюнет в длинном пальто предпочитает держаться в тени. Уловка дается ему без труда и каких-либо усилий – тени сами сгущаются над ним, следуют по пятам. В окружении темного облака брюнет шагает к неприметному почтовому ящику.

Редкие прохожие сторонятся его, но движет ими не страх или узнавание, а инстинкт, заложенный далекими предками. Наверное, краем глаза люди улавливают, что сам брюнет не отбрасывает тени.

Поравнявшись с почтовым ящиком, он тянет неестественно бледную руку к прорези и опускает в нее маленький хитроумный конверт, адресованный Хьюго Блэквуду; на восковой печати оттиснут символ всевидящего ока.

Спустя сотни лет письмо достигло пункта назначения и тем самым ознаменовало.

Конец.

Примечания

1

В оккультных науках под «седьмой дочерью» (или сыном) подразумевается человек, наделенный магическими способностями.

2

Хобо – странствующий рабочий, бродяга. Термин возник в США в конце XIX века. Хобо придумали систему символов для предупреждения товарищей.

Content

Гильермо дель Торо, Чак Хоган
Архивы Блэквуда. Книга 1. Незримые

Предисловие: Ящик

Эпилог: Ящик

Примечания