В. Брайсленд

Дочь творца стекла

(Хроники Кассафорте — 1)

КНИГА ПЕРВАЯ

Каза Диветри

1

Из всех необычных традиций южных берегов, пожалуй, милее всего оказаться в городе Кассафорте, где по ночам гудят в рожки в традиции, что не нарушалась веками.

— Целестина дю Барбарей «Традиции и причуды Лазурного берега: справочник для путника»

Закат на балконе дома ее семьи был любимым для Рисы Диветри. За мостом Муро на западе солнце задело горизонт, и каналы города сияли. Вода и свет мерцали рябью до места, где Риса сидела на широких каменных перилах балкона, и ей казалось, что солнце протягивало к ней длинные пальцы. Она подумала, что расплавленное стекло было таким же раскаленным и красным, когда его доставали из печи.

Если бы кто-то заглянул в ее душу в ту ночь — ее последнюю в семье Диветри — он увидел бы, как сильно и она пылала?

В сумерках перила из известняка были теплыми и удобными, и она сидела на них. Внизу тянулись ветки кривого и старого оливкового дерева. Если Риса качала ногами, листья щекотали ей пятки. Далеко внизу корни дерева обвивали камни, склон спускался к каналу, и там гондольер пел медленную и красивую песню, проплывая мимо. За одинокой фигурой лежала площадь Диветри, а потом бежевые здания Кассафорте.

Рядом с ней стоял и прислонялся к перилам отец Рисы, он поймал мелодию гондольера и сам ее напевал, разглядывая город. Ее мать сидела неподалеку, задумавшись, на скамье на красно-черной плитке. Джулия Диветри, казалось, всегда улыбалась. Ее длинные темные волосы были заплетены с шелковым шнурком, ниспадали на ее плечо и платье косой. В руках она держала мольберт и кусочек красного мела. Ее пальцы плясали над бумагой.

— Кровь Буночио, — сказал отец Рисы, кивнув на рисунок матери. Он подмигнул Рисе. — Огненная и творческая!

— Ты женился на мне за мою смелую кровь, Эро, — ответила весело ее мать. Она продолжала делать набросок, изображая то, что потом нанесет на свои знаменитые окна. — Мне бы ее больше. Никогда не могу правильно изобразить купол замка, — она протянула рисунок. Ее идеальные линии набросали круглую крышу тронного зала замка. Еще несколько запечатлели две луны над ней, размещенные в идентичных созвездиях.

— Твоего таланта и огня хватит на нас двоих, любимая, — сказал он. — Я понял в первый день, когда увидел тебя, когда ты выглянула из окна и окликнула меня!

— В тот день я ощущала себя смелой.

— Ты была очаровательна, дорогая.

— Я знала, что увидела хорошего человека, — губы матери Рисы изогнулись, она вернулась к рисунку. — Даже если он оказался просто незнакомцем, проходящим по улице, — от знакомой истории Риса улыбнулась, она была рада услышать это в последний раз.

Каким бы ни было время года или время дня, город всегда притихал, когда близился ритуал. В некоторые ночи она точно видела, как музыкант короля занимал место на вершине купола замка, но ее отец говорил, что это ей казалось. Купол был самой высокой точкой города, но замок был далеко, чтобы она заметила такое.

— Риса? — улицы притихли в предвкушении, ее отец протянул руку. — Ты не против?

Она просияла от приглашения, хотя не доверяла языку. Она старалась запомнить последний вечер идеальным. Опыт показывал, что ее раскрытый рот все только портил.

Сухой жар плиток под ногами согревал и ее сердце. Она любила это тихое время дня больше всего. Эро рядом с ней развязывал шнурки на знамени Кассафорте. Он передал ей веревки, и они вместе опустили знамя на землю, делая это одновременно в ночном ритуале с семьей Портелло на востоке и семьей Катарре на западе. Риса поймала ткань, свернула лилово-коричневый шелк и уложила в шкатулку. Она с уважением опустилась на колени и вернула знамя на место под пьедесталом, на котором лежал рожок Диветри.

Это была ее последняя ночь, и она волновалась. Последняя ночь, когда она помогала отцу с ежедневным ритуалом верности. Вместо печали она ощущала только радость. От этого ей хотелось прыгать и петь. Завтра вечером она будет в новом доме, и она услышит рожки в другой части города.

Она уже не будет просто ребенком Эро и Джулии, как было с тех пор, как ее назвали дочерью лун. Она уже не будет ребенком, ее примут в одну из инсул и начнут учить всякому. Важному. И она станет жить, как ее старший брат и сестры, а не просто ждать начала.

Она только спустилась на ноги, как удар сзади заставил ее пошатнуться. Она отлетела к отцу, уловила смех во дворе.

— Петро! — завизжала она. — Ты — маньяк!

Дикое веселье подняло ее на ноги. Со смехом она побежала за младшим братом кругами по верхнему двору. У нее оставалась только эта ночь для игры с ним. Это мог быть последний шанс.

— Еще раз меня тронешь, и я раздену тебя и брошу к канюкам канала, чтобы они порвали тебя на кусочки! — ее брат вскрикнул, изображая страх.

Джулия рассмеялась.

— Она пошла в тебя, милый. Диветри, знающие свою миссию, опасное зрелище.

Эро подмигнул жене и заявил:

— И так наша маленькая леди стала снова львенком, которого мы знаем и любим.

Отец звал ее львенком так часто, что Риса носила этот титул с гордостью. Люди часто отмечали сходство между Эро и его дочерью. Ее длинные каштановые, как у него, волосы казались почти медными на солнце. И пока Джулия выражала гнев тихо, опасным тоном голоса и сверкающими глазами, отец и дочь кричали эмоции до неба.

— Вернись сюда, слизняк! — кричала она Петро.

— Ни за что! — упрямо заявил он.

Они гонялись друг за другом во дворе. Петро врезался головой в Маттио, главного мастера в мастерской Эро, когда мужчина выходил в прохладный воздух вечера.

— Дети! — воскликнул Маттио, удивленно смеясь.

— Простите, — Риса обогнула крупного мужчину, чтобы схватить брата. Петро побежал за юбки их горничной, Фиты, но старушка не заметила, негромко ругала одну из служанок за то, что пришла на ритуал в грязном фартуке.

— Ах-ах, тише, — возмутился мужчина средних лет за Маттио. Его нос был кривым от старого перелома. — Это серьезная часть дня, — дядя Фредо, как всегда, изображал, как ему надоело их поведение.

— Точно, — согласилась горничная. Она повернулась к служанке с красным лицом. — Немедленно переоденься во что-нибудь чистое.

— Прости, дядя, — Петро замедлился. — Прости, Фита.

— Ага! — радостно завопила Риса. Она схватила его за воротник. Возмущенный вопль Петро оборвался, она потащила его к себе. — Я тебя поймала, мелкая мозоль на пятке нищего!

— Казаррина, — взмолился дядя Фредо с недовольством, обращаясь к Рисе по ее титулу. Его ладонь устремилась к ее плечу, но она смогла отпрянуть от его руки, и он не успел ущипнуть ее. — Казаррина! Прошу! Мои нервы…! — он вытащил из кармана плаща маленькую серебряную коробочку tabbaco da fiuto, которой он успокаивал себя. Из-за этой бежевой пасты приближение их кузена всегда ощущалось заранее запахом листьев табака, чеснока и соснового масла.

— Дорогие мои, — сказала Джулия со скамьи, — почти пришло время. Дайте нервам кузена отдохнуть. Сможете накричаться позже.

Брат и сестра переглянулись. Нервы дяди Фредо были его любимой темой для разговора. Они подавили веселье и посмотрели на землю, стараясь выглядеть серьезно.

— Прости, дядя, — сказали они хором. Фредо кивнул и кончиком мизинца нанес tabbaco da fiuto на десны. Он взбодрился, поправил широкий воротник, а они побежали мимо него к дальнему концу балкона.

— У тебя что-то в руке, — сказала Риса, еще хихикая от напыщенности Фредо. — Дай мне.

— Ты про это? — Петро вытащил мячик из сшитой и набитой шкуры свиньи из кармана. — Лови! — крикнул он. Он явно хотел бросить мячиком в сестру, но Риса схватила его за воротник и развернула, и мячик описал высокую дугу в воздухе и рухнул с неприятным стуком на створку из свинцового стекла. Джулия нахмурилась, но чары выдержали, стекло не разбилось. Другое окно разбилось бы от такого удара, но стекло Диветри было защищено благословениями, и оно могло выстоять даже в жуткие штормы Лазурного моря.

— Не это, — тише сказала Риса, пытаясь поймать левый кулак Петро, который все время был сжат. — В другой руке.

— Там письмо, — дразнил Петро. — Личное письмо для тебя… от сама знаешь кого.

— От кого?

— Ты знаешь, — сказал Петро и посмотрел на ремесленников у порога. Она проследила за его взглядом. Эмиль, самый младший в мастерской ее отца, стоял за Маттио и Фредо, уткнувшись носом в книгу. — Он лю-ю-ю-юбит тебя. Он хочет ухаживать за тобой.

Риса напряглась, хотелось и кричать от ужаса, и хохотать.

— Нет! — прошипела она. Эмиль был неплохим, как ремесленник, но его любовью были книги в кожаных переплетах.

— Простите, — Петро сделал голос выше, изобразил, как перебросил волосы через плечо. — Я — Риса Диветри, казаррина. Мой муж должен быть только из Тридцати и Семи.

— Я не такая! — Риса выхватила сложенную бумагу из кулака младшего брата. — Так! — она развернула листок. Хоть ее брат пытался скрыть свой почерк завитками, подражая старшим, его авторство было заметно по кляксам и прилипшим к чернилам кусочкам пера.

Милая,

Когда я думаю о тебе, я могу

от глубины своих чувств умереть.

Я люблю твои глаза, твои брови,

Как дуги лун,

И улыбку, озаряющую твои губы,

Когда я вхожу. Красивой

Такой, как богиня, неужели быть можно?

Выйди за меня, дай мне шанс!

— Ты знаешь, кто

Риса скользила взглядом по письму. Для всех, кроме нее и брата, письмо могло показаться безобидным, но она не доверяла Петро. Она искала в послании скрытый смысл. А потом с возмущенным воплем, не щадя нервы дяди Фредо, она закричала:

— Утиный нос? Ты назвал меня утиным носом, щенок?

Петро хохотал. Риса не успела задушить его, он побежал к родителям, успел оторваться и сделать колесо по пути.

— У кого-то будет сломанный нос! — крикнула Риса. Она не злилась, конечно. Ей просто нравился шум из ее легких. И было приятно видеть, как Фредо тут же зажал руками уши.

— Тише, — умолял он, когда она прошла мимо. — Мои нервы… Казарра, прошу, — обратился он к Джулии.

— Риса, что за глупости? — сказала ее мама, когда Риса подошла. Она протянула руку за бумагой, разгладила ее на мольберте, сжимая руку Рисы. — Твой дядя — чувствительный человек… — Риса знала, что ее мама не верила в нервы Фредо, как и все в семье. Джулия всегда была вежливой с Фредо, даже в сложных ситуациях.

— Этот гад, он же — твой сын, назвал меня утиным носом, — Риса указала на письмо.

— Но в письме одни комплименты, хотя с почерком беда, — сказала Джулия. — Где он зовет тебя утиным носом?

Риса провела пальцем по правой стороне письма, указывая на последние буквы:

у т и н ы й  но с

— Это наш тайный код, — сказала она. — Видишь?

Ее мать приподняла бровь. Риса видела, что она старалась не смеяться, ведь от этого стал бы жаловаться Фредо. Хоть он не мог подслушать их на таком расстоянии, он следил за ними.

— Очень умно, — сказала Джулия. — Гениально. Но разве ты не взрослая для этой глупости? — Риса чуть склонила голову. Она хотела сохранить вечер идеальным. — Будь вежливее с кузеном отца и его… нервами. Если не убьешь брата до конца ритуала, я буду благодарна, — она свернула записку и сунула под свой рисунок, чтобы ее дети не забрали.

Насыщенный звук рожка донесся из замка. Казалось, он мерцал в воздухе, прогоняя последние вечерние звуки Кассафорте. Топот копыт осла по брусчатке, крики гондольеров в канале, дружеский гул людей притих от этой мелодии. Игривость Рисы утихла. Ритуал верности начался, нужно было думать о себе, как о серьезных гражданах, а не детях.

Каждая каза принадлежала к семи великим семья Кассафорте, построенного на островах вокруг берега города. Мосты и каналы соединяли их с континентом, и было сложно понять, где начинались семь каз, и где заканчивалась столица. Казы были отдельно от Кассафорте, но при этом они были едины.

Из дальней казы на востоке, ее не было видно, донесся серебряный ответ старейшей семьи из Семи.

— Каза Кассамаги, — выдохнула Риса, очарованная звуком, как было каждый вечер. Она невольно взяла брата за руку. Если воля двух богов разлучит их с Петро на церемонии завтра, то стоило в последний вечер побыть вместе за годы впереди.

Каза Портелло на востоке от их острова, была второй по старшинству в Кассафорте. Рожок Кассамаги пронесся по темнеющему небу, красно-белый шелк Портелло поднялся по флагштоку. Кассамаги были известны исследованиями чар, Портелло были известны архитектурой. Стены их поднимались высоко и гордо, укрепленные чарами мосты и шпили соперничали в изяществе с королевским замком Кассафорте. Когда краски добрались до вершины флагштока, ответный тенор рожка полился с вершин Портелло.

Эро начал тянуть за веревку, чтобы поднять сине-зеленое знамя Диветри в небо. Он улыбнулся, как всегда, при виде красок семьи в сумерках, от звука хлопающего от морского ветра шелка. Два шага мускулистых ног, и он прошел к пьедесталу. Он снял куполообразную крышку, бирюзовую от патины, и опустил ее на землю. Медный рог лежал на лиловой подушке. Как охотничий рожок, он был изогнут и после трех витков расширялся как колокол.

Эро схватил инструмент и направил к небесам. Он повернулся к замку короля Алессандро, и Риса смотрела с восторгом, как он глубоко вдохнул. Выпятив грудь и расставив ноги, Эро подул в рог Диветри.

Хоть она слышала этот бархатный звук каждый вечер своей жизни, его красота и сила всегда потрясали ее. Нота становилась выше, будто направляла невидимую нить, мерцающую, связывающую обитателей Каза Диветри. Нить обвила их всех, полетела к замку, над городом и зданиями. Риса почти ощущала эту нить. Она впервые задумалась, ощущали ли это другие. Другие не были так очарованы. Почему она так сильно ощущала это?

Бархатный звук утих, хотя все не двигались еще миг. Древний ритуал верности был завершен. Еще до ночи Каза Диветри простоит.

Они слушали рожки от Катарре и Буночио, книгоделов и художников, а потом от Пиратимаре и Диоро, кораблестроителей и мастеров оружия. Семь каз, объединенных ночным ритуалом со священными реликвиями и символами короля — Оливковой короной и Скипетром с шипами.

Все услышали о верности каз, и со стороны замка донеслась последняя нота. Она задержалась и растаяла в закате.

Миг прошел, все расслабились. Ремесленники стали выходить. Последним, конечно, ушел дядя Фредо, который задержался с молитвами богу Муро и его сестре, богине Лене. Но две луны на ночном небе, казалось, заметили его слова.

Когда семья осталась одна, Джулия провела ладонью по волосам сына.

— Младшие так быстро выросли, — вздохнула она. Риса не была с ней согласна. Она хотела вырасти быстрее.

— Я не вырос, — возразил Петро. — Мне всего одиннадцать. Вот в следующем году!

Эро рассмеялся.

— Ты достаточно взрослый, мальчик мой. Достаточно. Тебе понравился последний вечер? Да?

— Папа, — Петро вдруг зазвучал испуганно. Он был еще юным, как думала Риса. Может, он только сейчас понял, что его завтра заберут из казы жить с Кающимися или с Детьми, в зависимости от того, чье благословление он получит. — Что будет, если ты заболеешь послезавтра? Кто протрубит в наш рожок на закате?

Риса напала на него сзади и защекотала. Петро запищал. Серьезность ритуала прошла, и она снова была игривой.

— Никто! — зарычала она. — Никто не протрубит в рог, не поднимет знамя, и демоны поглотят казу, и она уже не будет нашей!

Они с братом рассмеялись, отец покачал головой. Его кудри сияли в свете жаровни, огонь озарял знамя семьи каждую ночь.

— Это не произойдет, Петро. Ты хорошо знаешь, что Ромельдо прибудет из инсулы и займет мое место, пока мне не станет лучше. Он старший, наследник казы. Помнишь, у меня была болезнь, когда ты был младше? Он прибыл.

— А если Ромельдо заболеет?

— Боишься, что мы развалимся, когда ты завтра уедешь?

Петро замешкался.

— Нет. Ну, наверное.

— Когда подрастешь, — сказал Эро, опустился перед сыном и поймал его нос пальцами, — ты сможешь исполнять ритуал и оберегать нашу казу.

— Я старше Петро! — возмутилась не впервые Риса. — Я могу исполнять ритуал!

Не глядя на жену, Эро ответил то, что Риса и так знала:

— Защита казы — не долг женщин.

— Ну-ну, Эро, — нежный голос Джулии контрастировал с его упрямым тоном. Это был их давний спор. — Ты знаешь, как моя родственница Дана поднимает флаги как казарра Буночио. Казарра Буночио всегда так делала. С основания дома. В прошлом Кассамаги…

Эро поднял руку.

— В Каза Диветри ритуал верности — долг казарро. Так всегда было и будет, — он встал и подмигнул дочери. — Женщины хороши в другом, да? Очаровывать мужские сердца, например. Ты научишься.

Он широко улыбнулся жене, та покачала головой и улыбнулась в ответ.

— Ох, ты старомодный бык, — парировала она. Все еще говоря, они пошли к двери дома.

Риса смотрела на них, упрямство плясало в сердце.

— Я могу больше, чем очаровывать мужские сердца, — заявила она то, что не могла сказать при отце. — И я докажу это послезавтра.

— Ты и лягушку не очаруешь своим утиным носом! — закричал Петро. Она не успела его поймать, он убежал за их родителями, хохоча.

2

Нам неприятно сообщать, господин, что мы не смогли повторить чары варварского города Кассафорте.

Женатая пара, потягивающая вино из кубков, останется верной до конца дней, а те, кто читает из одной из волшебных книг — хотя зачем такое хотеть, не ясно — сохраняют знания навсегда.

Даже их символы монархии, Оливковая корона и Скипетр с шипами, зачарованы так, что только истинный наследник может трогать их без последствий. Сир, народ Кассафорте — дьяволы в облике людей.

— шпион Густоф Вернер в письме барону Фридриху ван Вистелу

— Как думаешь, кто тебя благословит, Дети или Кающиеся? — спросил Петро. Они лежали на полу комнаты Рисы, смотрели на ночное небо.

— Бог или богиня даруют благословение при Осмотре, глупый, — сказала она, не задумываясь. Каждые шесть лет при соединении двух лун и созвездий-близнецов каждый ребенок Семи и Тридцати от одиннадцати до шестнадцати лет проходил Ритуал Осмотра. Там их избирала богиня луны, чтобы они учились в инсуле Кающихся Лены, или ее брат, лунный бог, чтобы они учились в инсуле Детей Муро.

— Ты знаешь, о чем я! В какой инсуле я окажусь? — вопрос Петро крутился в ее голове днями. Различия между инсулами, насколько она знала, были минимальными. Важно было, что ее жизнь станет новой и открытой. — Мама и папа учились у Кающихся, — продолжил Петро. — Нас тоже благословят они.

— Ромельдо и Веста — тоже их дети, и их обоих выбрал бог, — отметила Риса. Ее старший брат и младшая из двух старших сестер были прилежными в учебе, это качество выбирали Дети Муро. Их старшая сестра Мира последовала по стопам родителей, ее выбрали в инсулу Кающихся Лены, где она теперь была мастером-стеклодувом в мастерской. Многие яркие новые краски в стекле, которое каза использовала в работе, были открытиями Миры.

Петро взял с тарелки угощений между ними крекер в свежем меде.

— Я буду скучать по блюдам Фиты.

— Я буду скучать по маме и папе.

— Я буду скучать по своей комнате.

— Я буду скучать по своей студии, — Риса подумала о своем кабинете рядом с мастерской отца, далеко от печей и работников с расплавленным стеклом. — В инсуле у меня не будет личного кабинета, пока я не стану мастером.

— Ты будешь скучать по Эмилю, — пошутил Петро, слизывая мед с пальцев. Он потянулся за еще одним крекером Фиты.

— Нет, — Риса взмахнула ногами. — Думаю, тебя выберут Кающиеся, — сказала она, — бросив финик, набитый орехами, в рот. — Да?

Петро ответил после долгой паузы:

— Если так, то, надеюсь, и тебя тоже.

— О, Петро, — Риса вдруг ощутила прилив тепла к брату. Ему было всего одиннадцать. Хоть они часто играли и шутили как равные, она знала, что пять лет между ними делали ее взрослой в его глазах. — И я надеюсь. Просто помни, у тебя есть семья в обеих инсулах. Ромельдо, Мира и Веста тоже тебя любят.

— Но я их почти не знаю, — сказал Петро слабым голоском. — Они уехали, когда я был маленьким. Ты всегда была тут, — он потянулся к тарелке.

— Хватит тебе меда, — она отодвинула угощения. — Или ты не уснешь.

— Думаю, и тебя выберут в Кающиеся. Ты творческая, — он указал на шкаф, где Риса хранила лучшие свои работы. В шкафу раньше была мозаика детей Диветри, созданная в ранние годы обучения ремеслу со стеклом, но потом ее заменили красивые круглые миски, которые Риса создала в печах Диветри. В отличие от других предметов в мастерской ее отца, ее миски не выдувались из горячего стекла. И их не собирали по кусочку с цементом или свинцом, удерживающим их вместе, этой техникой была знаменита ее мать. Они отличались от всего, что создавала семья Диветри веками. У некоторых были геометрические узоры, простые и яркие, другие были со сложными цветками. Кусочки стекла были соединены вместе, а потом расплавлены в печи. Это были ее творения, и Риса гордилась этим.

Она улыбнулась брату.

— Думаешь, я творческая? — он кивнул, и она крепко обняла его.

— Тебе нужно только научиться чарам хранения, и ты будешь младшим ремесленником. Мне учиться куда дольше, — сказал он.

— Я хочу изучить не только чары хранения, — сказала Риса, волнение снова поднималось в ней. — И не только чары защиты.

— Но это навыки, которым учат стеклодувов в инсулах, — Петро зевнул. — Миски и кубки с чарами хранения. Окна с чарами защиты. Даже я это знаю, — окна изначально были для защиты людей от стихий, и творения Джулии из стекла и свинца были укреплены чарами из инсулы, которые защищали от внешнего вреда. Ни одно окно Диветри не было разбито с его создания, ни молотком, ни стрелой, ни мячиком Петро.

— Да, ты прав, — признала Риса. — Но это так скучно! Я не могу поверить, что в предметах может быть только один вид чар.

— Чары работают только на изначальном предназначении предмета. Так папа говорит.

Риса чуть разозлилась, что не могла объяснить, что имела в виду.

— Книги Катарре зачарованы помогать с изучением, это естественно для книги, но если я использую книгу для, о, не знаю…

— Чтобы ударить меня по голове! Это было бы оружие, и тебе пришлось бы зачаровывать ее на атаку, — предложил Петро.

— Ты такой глупый! — она защекотала его, пока он не завизжал от смеха.

Они лежали бок о бок, пока их дыхание не успокоилось.

— Риса? — тихо сказал Петро. — Я боюсь.

— Надеюсь, нас выберут вместе Кающиеся. Тогда я буду приглядывать за тобой, обещаю, — прошептала она ему на ухо. Она получила его крепкие и липкие объятия. — А теперь в кровать. Лена нас не благословит, если ты уснешь на ногах! — они вместе встали с пола и стряхнули с одежды крошки.

— Это последняя ночь сна тут, — сказал Петро и ушел к себе.

Риса уже это знала. Хоть она любила казу и всех в ее стенах, она хотела начать новую настоящую жизнь. Ладони дрожали, она открыла двери балкона и выглянула.

Запах ночного жасмина, цветущего на другом берегу западного канала, заполнил ее легкие. Она повернула ключ, потушила лампу на стене и заметила свое отражение в одной из ее мисок. Она последний раз видела себя в удобной одежде. Завтра ночью она будет в форме посвященной инсулы.

Послезавтра все будет другим.

3

Странный народ в этом Кассафорте — крестьяне и торговцы, которые без всякой видимой причины взяли на себя обязанности аристократии, не теряя при этом ни одного из атрибутов своего менее чем скромного начала.

— виконт Уильям Деван, «Путешествия за Лазурный канал»

От зевка голова Рисы чуть не треснула. Она не удивилась бы, если бы кто-то бросишь ей в рот фисташки, пытаясь расколоть их (дети делали так со щелкунчиками на ярмарках в этот день).

— Который час? — спросила она, Фита вела ее по лестнице у их дома.

— Пять часов, — горничная была мрачной в такое время, Риса заметила это.

— Утра?

— Слуги на кухне просыпаются и работают раньше, — сообщила Фита, ткнув ее в спину.

Риса едва видела ступеньки. Горничная вытащила ее из кровати бесцеремонно, никаких сладких булочек, горячего молока с добавлением кофе. Она не успела даже умыться, расчесать волосы или быстро использовать ночной горшок.

— Я же не служанка на кухне.

Она снова произнесла не то.

— Вот и настал день, когда казаррина сказала мне в лицо, что она лучше меня! — возмутилась Фита, поправляя ночную рубашку Рисы, пока они спускались.

— Это не то…! Не важно, — Риса решила, что на споры требовалось много сил. От одного ощущения босых ног на камне она понемногу просыпалась. Хотя небо рано утром было еще цвета кобальта, Риса видела, что несколько рабочих мастерской несли вязанки хвороста для печей. Дым из труб поднимался к небу. Луны ночью были близко, а теперь разлучились и опускались к горизонту, пропадали за каналами и Лазурным морем.

Служанки на кухне, может, уже и работали, но птицы еще спали. Птицы были умнее.

— Ты права. Прости, — пробормотала Риса. — Я не лучше служанки на кухне.

— Еще бы! — согласилась Фита, вдруг схватила Рису за руку и оттащила от ступенек, ведущих к нижнему мосту. — У тебя волосы разлетаются во все стороны, и ты выглядишь как девка с кухни!

— Ты не дала мне причесаться! — Риса подавила желание спорить. Она попробовала другой подход. — Куда мы идем?

— Казарро и казаррина тебя вызвали.

— Для чего?

— Я не знаю дела казарро и казаррины, — Фита поджала губы. — Но я думаю, это связано с благословлением короля.

— Короля! — Риса была потрясена. Король Алессандро был болен дольше, чем она помнила. Когда ее брат и сестры были выбраны в инсулы шесть лет назад, и за шесть лет до этого, они получили благословление короля перед церемонией. Диветри думали, что из-за болезни короля он не прибудет для Рисы и Петро.

Она увидела, куда Фита вела ее. Они забрались на вершину старой каменной лестницы, ведущей из конца нижнего моста к низшей точке Каза Диветри — деревянному причалу, выпирающему в море. Туда торговцы доставляли товары для мастерских и жизни. Ее родители были уже там, ходили по широкому причалу.

— Риса, милая, я сто раз говорила тебе не бегать по этой лестнице, — крикнула ее мама раньше, чем ноги Рисы оказались на дереве. — Ты разобьешь голову.

— И ничего не потеряет, — Петро стоял, обвив руками Джулию, прижав голову к бархатному платью матери. Он не говорил со злостью, он выглядел сонным сильнее Рисы. Все казались утомленными в такой ранний час. Хоть Джулия выглядела красиво в желто-бордовом платье, Риса узнала в этом наряде платье, которое она носила утром, мягкое и удобное, она редко покидала в нем спальню. Петро пытался переодеться в штаны и рубашку, но в результате рубашка осталась не заправленной и свисала почти до его колен.

— Нет сил, чтобы пнуть тебя, — сказала Риса брату, тоже обняла маму, скорее для физической поддержки, чем от эмоций. — Фита сказала, король прибудет.

— Не король. Принц.

— Принц Берто? — Риса открыла глаза. Утренний туман еще висел над морем. — Правда? Так у нас будет королевское благословление?

— Это было неожиданно для нас, — сказала ее мама. Судя по ее тону, Риса поняла, что и Джулии было неудобно прийти сюда так рано.

— Глупая женщина! — Эро привык рано вставать. Он был в рабочей форме — простая рубаха, тяжелые ботинки, плотные штаны и серый фартук, завязанный на много узлов. — Жаловаться из-за визита королевской семьи! Разве ты не хочешь, чтобы твои дети начали учиться в инсулах, где их ждет процветание и удача, посланная богами? — Джулия хмуро посмотрела на него вместо ответа. — Я знаю, тебе не нравится принц Берто…

— Мне не нравится, — Джулия гладила волосы Петро, — что он скрывает ото всех состояние его отца. Буночио всегда были близки с Алессандро.

Сонная Риса не заметила, что Фредо пришел к причалу со всеми. В отличие от остальных, он был в лучшем наряде, словно он спал в сияющих туфлях и расшитом плаще, бант на воротнике был аккуратно завязан. Он стоял в стороне, смотрел на восток, где небо светлело.

— Кузен! Думаю, я вижу барку, — сообщил Фредо. Эро прошел по палубе и пригляделся.

Джулия все еще была встревожена.

— Ой-ой, — она оставила Петро стоять самого, попыталась пригладить его волосы. Заметив какое-то пятно, она вытащила платок из кармана, облизнула его и стала вытирать его лицо. Петро терпел, прикрыв глаза.

Джулия повернулась с платком к дочери, Риса топнула ногой.

— Нет, спасибо! — она попятилась, подняв руки. — Я все сама сделаю.

— Так делай, — сказала ее мама.

— Это не поможет, — буркнула Фита, добравшись до них.

Риса уловила укор. Она провела ладонями волосам, попыталась собрать их аккуратно сзади. Ее ночная рубашка сойдет, хоть она не была в кружевах или такой хорошей, как ее нарядные платья, она была простой и аккуратной, покрывала ее от шеи до ступней. Может, она скроется за Петро. Идея показалась хорошей для ее сонной головы, и она подошла к семье на краю причала.

Фредо не ошибся. Хоть она не видела в темноте, барка из замка приближалась очень быстро. Она была длиной в десять или двенадцать гондол. В отличие от обычной барки, эта была позолочена, изгибалась над водой. Толстый амур украшал нос. Утро еще только начиналось, а он сиял. Задняя часть судна была с крышей, выкрашенной в лилово-коричневые цвета города. Знамя развевалось с золотого флагштока сверху. Барка короля не управлялась одним гребцом, а быстро двигалась из-за работы двенадцати гребцов, скрытых внизу, по шесть с каждой стороны, весла двигались в унисон.

Вид поражал, и семья ждала в тишине, пока корабль приблизится. Гребцы изменили движения весел без запинки, словно механическая игрушка. Барка замедлилась, стала поворачиваться против часовой стрелки, пока не оказалась параллельно причалу. Риса была зачарована плавным движением, но Петро стало скучно. Он громко зевнул.

— Уважай короля и страну, мальчик! — голос Фредо был едким, он ущипнул его за пояс.

Риса нахмурилась, ее брат завизжал и наступил случайно ей на пальцы ног.

— Больно! — пожаловался Петро.

— Это только принц, — прорычала Риса на Фредо, опустила ладони на плечи Петро. Джулия тоже попыталась успокоить сына.

— Принц будет королем, когда его отца заберут Брат и Сестра.

Риса знала, что задела дядю. Но у нее был ответ.

— Пока король не назовет его наследником. До этого он просто принц.

— Нет просто у королевичей, — ответил Фредо. — Любая семья одной крови получает то же уважение, что и ее глава.

Риса смотрела на него недовольно, гадала, говорил он о принце или своем месте в казе.

— Щипайте кого-то своего размера, — предупредила она, — но не Петро. Хватит.

Они смотрели друг на друга, яростные и упрямые.

— Казарра, — он потянулся за коробочкой в кармане. — Мои нервы…

— Меня сейчас беспокоят мои нервы, Фредо, — сказала Джулия, отодвинула Петро от него, гладя его шею. Она недовольно скривила губы в сторону Эро, потому что он не участвовал в ссорах с его кузеном.

Может, он отвлекся на барку. Два стража привязали корабль к причалу, еще двое разместили трап из бронзы, создав мост между судном и причалом. Поверхность барки была вырезана узорами, но Риса была ошеломлена ее близостью и не разглядывала детали. А потом один из стражей замка в красной форме с длинным плащом прошел вперед, кашлянул и заявил:

— Принц Берто, сын Алессандро, просит аудиенции с семьей Диветри из Семи в этот знаменательный день.

Эро опустил голову и ответил:

— Моя семья будет рада обществу принца.

Это было намеком. Стражи, установившие трап, отошли, вытянув руки, приглашая их на борт барки. Эро и Джулия пошли первыми. Стражи держали Рису и Петро за руки, когда настала их очередь. Риса тайно радовалась, что, когда дядя Фредо попытался пойти с ними, страж на причале поднял руку. Фредо не пустили на позолоченную барку. Как и Фита, он остался смотреть с причала. Риса подавила желание ухмыльнуться ему, повернулась к кораблю и ждала того, что будет дальше.

К счастью, долго ждать не пришлось. Лиловые шторы раздвинулись, золотая бахрома скользила по гладким доскам судна.

— Поклон, — тихо приказал Эро. Джулия надавила на плечи Рисы для низкого реверанса. Риса опустила голову и увидела первый черный сапог, потом другой, они быстро пропали под церемониальным нарядом принца Берто. Расшитый коричневый бархат собрался вокруг его лодыжек, когда он остановился.

— Поднимитесь, семья Диветри, — голос принца Берто был не таким низким, как Риса ожидала. Он не был властным или величавым. Его гнусавый голос напоминал ей торговцев, которые раздражали Фиту, пытаясь выманить больше денег за лимоны. — Казарро, надеюсь, наш визит не принес неудобства.

— Ни капли, ваше преосвященство, — поклонился снова Эро.

— Я не хотел бы устраивать неудобства для такой выдающейся семьи, — Риса выпрямилась и увидела, каким был принц. Его нос был острым и большим для его черт, его лоб был высоким и с наклоном. Кости на лице были близко под кожей. — Но болезнь моего отца помешала мне заняться многими меньшими, но тоже важными делами, — впадины вокруг его глаз заставляли его выглядеть как призрака, или как больного.

— Как ваш отец? — спросил Эро. Джулия с интересом склонила голову.

Принц подвинул ближе огромные рукава одеяния. Риса впервые заметила, что они скрывали полностью его ладони. В коричневом массивном одеянии принц Берто выглядел как пугало — маленькая сморщенная голова над объемным праздничным нарядом. У него были ладони? Она не знала.

— Боюсь, близится конец его дней, — сказал Берто. Его голова склонилась на миг, а потом поднялась. — Он принимает только меня и больше никого. Как понимаете, — продолжил он, обращаясь к матери Рисы, — это очень утомительно, — Джулия согласно пробормотала ответ. — Милая у вас каза, казарра, — отметил он.

— Благодарю, ваше преосвященство, — Джулия еще раз сделала реверанс. Но Риса разглядывала принца Берто. Его неземные глаза, темные, как отполированный обсидиан, и сияющие смотрели не на ее мать, а на казу сверху, солнце медленно поднималось и озаряло стены и строения. Его взгляд скользнул по трубам мастерской, выпускающим дым, на теплое сияние окон кухни, на лестницу, ведущую к главному дому, заметному за двором на конце моста. Риса подумала, что видела жадность в этом взгляде, словно он хотел вытянуть руки — если у него были ладони под этими рукавами — и схватить здания, убрать их в свою позолоченную барку.

Он посмотрел темными глазами в ее глаза. Риса застыла, вдруг осознав, как пристально глядела на него. Она ощущала себя как мышка в кладовой, которую вдруг нашел голодный кот с кухни.

Для принца Берто она была ничем. Он едва заметил ее, отвел взгляд и опустил веки.

— Перейдем к делу? — он махнул Рисе и Петро подойти.

— Опуститесь на колени перед принцем, — подсказала Джулия, радуясь, что пока они вели себя скромно.

Риса и ее брат встали на колени, готовясь получить благословение. Рисе казалось, что ее задушит бархат, когда принц опустил ладони на ее голову, но потом он отошел. Лиловые шторы раздвинулись, один из священников замка вышел из комнаты. Обруч на его голове был сложнее, чем у обычных священников, обученных в инсуле, благословение он давал обычное, бубнил под нос. И он казался сонным.

Благословение прошло быстро, и Риса удивилась, почему принц так переживал. Фита дольше задерживалась на утренних молитвах. Их колени только коснулись палубы, а священник уже просил их встать, а стражи повели их к бронзовому трапу и на причал.

— Было приятно, — сказал принц, — увидеть семью Диветри на рассвете особого дня.

— Приятно и нам, высший, — дядя Фредо воссоединился с семьей и вел себя так, словно все время был с ними. — Это было невероятно приятно.

Один из стражей развязал веревку.

— Тысяча благодарностей за визит, ваше преосвященство, — сказал Эро. Риса могла ошибиться, но ей казалось, что лицо отца было растерянным, как ее, от сухого обращения. — Возможно, мы скоро встретимся.

Принц в ответ только улыбнулся. Напряженно улыбнулся. Его взгляд снова пронесся по пейзажу казы, поглощая голодно вид. Все еще не разъединяя рукава, он отошел за шторы. Страж крикнул приказ. Двенадцать гребцов как один опустили весла в воду, барка поплыла в сторону Каза Катарре.

— Что ж! — сказала Джулия, когда барка отплыла подальше. — Кошмар!

— Ну-ну, любимая, — Эро уже успокаивал грядущую бурю.

— Удивлена, что он прибыл, раз не смог сам благословить наших детей!

— Принц занятой, — сказал дядя Фредо, глядя, как барка уплывает на юго-запад.

— Ему нужно посетить другие казы, — добавил Эро, пытаясь успокоить жену. Он взлохматил и без того спутанные волосы Рисы. — Не только наших детей осмотрят сегодня. Что думаешь о принце, львенок?

Дядя Фредо вздохнул, опустил плечи.

— Хороший человек, да?

Нет. Риса так не думала.

— Он был интересным, — признала она.

Она подумывала поделиться своей тревогой, но ее отвлек вид брата. Он поднял воротник рубахи, чтобы она скрыла его рот и нос, убрал ладони в рукава. Видно было только его уши, глаза и волосы.

— Риса, смотри! — сказал он из-под ткани. — Я — принц Берто!

Особый день Рисы начался на часы раньше, чем она хотела, но теперь он шел, и она была взволнована. Она скривила губы от баловства брата, а потом рассмеялась.

— О, только не показывайся Фредо! — предупредила она его.

Бедный дядя Фредо все смотрел вслед золотому кораблю. Казалось, только он из всех Диветри оценил визит принца.

4

У каждого предмета есть изначальное предназначение, пусть сыновья и дочери Семи и Тридцати раскрывают свое назначение в стенах двух инсул. Пусть изучают ремесло своих семей, учатся, становятся монахами, но результат будет стабильностью и процветанием искусств.

— Аллирия Кассамаги королю Ниволо из Кассафорте в личном письме в архивах Кассамаги

Сине-зеленые знамена развевались из каждого окна Каза Диветри позже в тот день. Риса склонилась над перилами балкона в своей комнате, смотрела, как слуги украшали стены канала флагами. Причалы слуг внизу были ярко украшены, где покачивалась дюжина гондол. Даже пахло празднично. С кухни доносились ароматы, было сложно различить один, он сразу сменялся другим. Утка. Жареная свинина. Рыба, запеченная в лимонном соке, набитая жареными яблоками. Оливки. Фруктовый пирог. Булочки. Сотня угощений для пира, который накроют после Осмотра.

Если выглянуть за угол, Риса могла увидеть два моста Казы Диветри, тянущиеся к континенту. Мост выше был роскошнее, тянулся от площади Кассафорте к двору казы. Низкий мост обычно использовали торговцы и ремесленники, и он вел к конюшням. Пухлые торговцы шагали мимо мостов и стен каналов, продавали гранаты и яблоки в сахаре, а то и брошюры с песнями и стихотворениями.

Куда бы Риса ни смотрела, она видела, что столица нарядилась к Фестивалю Двух лун. Каза Катарре тоже украсилась цветами семьи — красным и зеленым — и лилово-коричневыми знаменами города. Из окон менее богатых домов и маленьких магазинов, тянущихся вдоль каналов и улиц, были в ярких лентах и бумажных флажках. Семья Сорренди постаралась по случаю, разместила в ящиках летние цветы, повесила их на окнах. Сорренди были из Тридцати — элитных семей всего Кассафорте, выше были только Семь каза — и они могли вешать гербы семьи над дверью. Даже сейчас слуги Сорренди висели из окна сверху, натирали медный герб. Когда полуденное солнце озаряло площадь, он гордо сиял.

Служанка пискнула, прижалась к стене, Риса пробежала по лестнице в комнату с колоннами, где семья ела поздний завтрак. Ее ноги шлепали по черно-белому прохладному мрамору.

— Тут! — пропела она громко. Дикий зверь в ней вырвался из заточения, и она радостно прыгала с ним. — Наконец-то! — завопила она.

Ее мама, которая смеялась, маленькой ложечкой отделяя косточки от винограда на плоской стеклянной тарелке, подняла руку.

— Спокойнее, милая. Мы не одни.

Но не принц снова. Риса повернулась и оказалась лицом к лицу с большим красивым незнакомцем в серебряном шлеме. Он улыбнулся ей.

— Ромельдо! — закричала она, узнав черты лица мужчины.

— Это маленькая Риса? — воскликнул ее старший брат. — Босая и все остальное?

Риса вдруг смутилась и посмотрела на свои неприкрытые ноги и ступни. Он рассмеялся, и она поняла, что он шутил. Она снова расслабилась, бросилась на него, крепко обняла и ударилась лбом об его церемониальный шлем.

— Что ты тут делаешь?

Ромельдо выбрал лунный бог двенадцать лет назад, когда ему было пятнадцать. Хоть он еще жил в инсуле, скоро он вернется в казу и начнет выполнять обязанности наследника. Рисе было четыре, когда он ушел. Она плохо помнила время, когда ее брат не носил желтое одеяние Детей Муро.

— Я проверю своего брата. И тебя, кроха, — ответил Ромельдо. — Будет забавно, если от Кающихся осматривать будет Мира. Она прибудет?

— Да, но не будет осматривать, — Эро жевал тост. — Ритуал будет исполнять один из семьи Сеттекорди.

— Ренальдо Сеттекорди из Тридцати? Я его знаю.

Эро щелкнул пальцами.

— Он самый.

Ромельдо сморщил нос, повернувшись к Рисе.

— Мы соперничали в бочче. Конечно, я победил. Почему ты еще тут, бесенок? Ты не должна наряжаться для праздника, леди Босоногая Ночнушка?

Риса улыбнулась от нового титула.

— Но я тебя почти не видела!

— Ты увидишь меня на празднике. И не смей смешить меня во время церемонии, юная мисс! — Ромельдо подмигнул ей. Он напоминал Рисе Эро во многом, от рыже-каштановых кудрей на голове до широких плеч и уверенного поведения. — Какие новости о короле? — спросил он у мамы.

— Я делаю новое окно для одной из его комнат, — сказала Джулия, убирая длинные темные волосы за плечо. — Но хоть мне дали размеры, меня не пустили в комнату, где будет окно.

— Больше года уже не видели короля Алессандро? — Эро покачал головой.

— Мы видели утром принца, — сказала Риса Ромельдо. Он удивленно посмотрел на нее.

— Для благословения. Он не стал описывать состояние здоровья отца, — Джулия фыркнула, еще злясь на короткую встречу утром.

Риса протянула руку, чтобы поправить шлем на голове брата, который сама и сдвинула. Ромельдо тепло улыбнулся ей и поправил его сам, а потом вернулся к разговору.

— Он долго болел! Разве лекари не могут его исцелить?

— Он может не пускать их, — сказала Джулия. — Или принц может не пускать их.

— Джулия, — Эро пытался утихомирить жену, чтобы они не обсуждали это, но Риса была согласна с мамой. Принц казался хитрым. — Оливковая корона дала Алессандро долгую и процветающую жизнь. Может, он просто готов подняться на колесницу Муро и присоединиться к праотцам в долинах. Дитя, — он сказал Рисе, — беги, пока никто не подумал, что ты пытаешься повлиять на мнение оценивающего.

— Только дядя Фредо так подумает, — Риса не скрывала презрения.

Улыбка ее отца увяла.

— Наш дядя — хороший человек. Не его вина, что плохо выбранный брак моего дяди заставил Фредо родиться вне Семи и Тридцати. Он все еще умелый ремесленник и Диветри, так что достоин уважения.

Ее мать смотрела на фрукты на тарелки. Ромельдо отвел взгляд на фонтан за колоннами, тихо журчащий в свете солнца. Риса не осмелилась говорить, но знала, что они не разделяли мнение отца насчет Фредо. Но она опустила голову.

— Прости, папа, — прорычала она, стараясь выразить, что извиняется.

Эро вздохнул.

— Когда ты родилась, я думал, девочка будет со мной вечно, — он обнял ее, лишив дыхания. — Сегодня я тебя потеряю, львенок. Ты забудешь о нас, когда уедешь. Это точно.

Восторг из-за последней недели и предвкушение новой жизни не могли стереть осознание, что она покинет родителей.

— Вы меня не потеряете, — шепотом пообещала она. Влага собралась в уголках глаз. — Никогда. Вы будете мной гордиться, клянусь. Я всегда буду Диветри.

5

У жителей пустыни на юге от моря есть мадрасы, у веринигтеландеров — их гильдии, у народа Кассафорте — инсулы, а в цивилизованных странах — колледжи и университеты, но все они служат одной цели: улучшение и образование праздной молодежи.

— Целестина дю Барбарей «Традиции и причуды Лазурного берега: справочник для путника»

Гондолы в цветах и флажках заполнили каналы с высокими стенами. Риса стояла в затененной садовой комнате и видела, как вода мерцала на их бортах. В это время во дворе было так много людей, что слуги и желающие поздравить смотрели с покачивающихся гондол.

Повезло, что садовая комната была на пару ступеней выше двора. Риса и ее брат не смогли бы иначе увидеть церемонию. Между ними и центром двора стояли сотни нарядных женщин и мужчин в бархатных плащах с вышивкой. Риса вспомнила прошлый Осмотр годы назад, тогда она помнила только восторг и то, как сидела на подоконнике и пыталась видеть за цветными шляпами. От того, что они с Петро были в центре внимания, в ее животе летали бабочки. Ее старший брат и сестры тоже такое ощущали, когда смотрели в окно в их особый день? А отец? Поколения Диветри до нее занимали эту садовую комнату в дни церемонии. Конечно, и они переживали. Эта мысль должна была успокаивать, но это не погасило ее волнение.

Петро уже стоял на носочках, и он забрался бы на стул, чтобы лучше видеть, если бы Риса не сдержала его. Хотя никто в толпе не знал, что они были в садовой комнате, она не хотела, чтобы кто-то заметил их раньше времени.

— Твоя туника расстегнута, — она опустилась на колени, чтобы исправить это.

— Нет. Я застегнул пуговицы через одну! — ответил Перто. — Никто не заметит, что остальное не застегнуто.

Она закончила застегивать его пуговицы и пригладила простую черную тунику.

— Я заметила, — сказала она. — Ты выглядишь красиво, — она убрала кудри Петро, где они выбились, под черный берет. Она сама была в черном — в платье. Все в казе знали, как она не любила платья. Она предпочитала работать и играть в простых леггинсах и свободной тунике. Ее волосы обычно были заплетены, только когда она работала с расплавленным стеклом, тогда она закрепляла их сеточкой на затылке.

Но сегодня ее волосы были заплетены лентами, собраны в сложный пучок у шеи. Когда она увидела себя в зеркале час назад, она едва себя узнала. Даже с ее широким носом и чуть выпирающей верхней губой, которые напоминали утку, в богатом наряде и с прической она выглядела почти как с картины Буночио. От этого осознания она посмотрела на себя еще раз, и ей понравилось.

Внимание Петро было приковано к двум священникам, стоящим напротив друг друга. Их руки были подняты к небу, солнце пылало в высшей точке.

— Настал день, — говорил Ромельдо, — в который колесница Муро останавливается в Серебряной конюшне перед тем, как он отправляется в путь на шесть лет, — Ромельдо опустил забрало шлема для этой части церемонии, и маска Муро, бога большой луны, улыбалась толпе.

Как Ромельдо, Ренальдо Сеттекорди надел шлем, скрывающий его лицо. Забрало было в виде улыбающегося лица Лены, богини меньшей луны.

— В этот день колесница Лены останавливается в Золотой конюшне, — сказал он. — А потом она снова отправляется в путь на шесть лет.

Толпа охнула, два священника взмахнули церемониальными посохами в небо. С грохотом, от которого Петро закрыл уши, огонь вырвался из них, пронесся над толпой. Над двором были заметными, несмотря на полуденное солнце, две сферы золотого огня, висящие друг над другом. Искры стали созвездиями, окружили их. Через миг искры пропали, но пятна остались перед глазами Рисы. Частички сажи падали на толпу. Шок от резкого звука пропал, но Риса слышала эхо во дворах. Это напоминало, что во всех домах Семи и Тридцати, где жили дети от одиннадцати до шестнадцати, проходил сейчас Осмотр. Они с Петро встретятся с другими избранными этой ночью, в одной из инсул.

Толпа радостно рассмеялась. Люди в гондолах захлопали, эхо разносилось между стен каналов. Риса подумывала вытереть ладони о платье, но передумала. Почему ритуал двух лун требовал от нее черное платье в теплый летний день? Будет хуже, когда они выйдут на солнце.

Длинные мантии шуршали вокруг их ног, две фигуры в масках и шлемах — Дитя и Кающийся — повернулись в сторону ее семьи, стоящей во главе двора.

— Кто ведет детей на осмотр Лены?

— Кто ведет детей на осмотр Муро?

— Я, Эро, казарро Диветри, прошу, чтобы мои дети прошли осмотр Муро. Пусть он посмотрит в их сердца и выберет их, если пожелает, — сердце Рисы колотилось, когда отец шагнул вперед и произнес это. Как и проверяющие, он был в длинном старомодном гуппеланде, которая тянулась до его лодыжек. Тюрбан из разноцветного шелка обвивал его голову, и от этого сильнее выделялась борода на его лице.

Ее мать тоже была красивой, шагнула вперед. Волосы Джулии сияли на солнце, украшенные шелковыми лентами, ниспадали на ее спину. Ее платье было зеленым с узором, синие рукава, расшитые металлической нитью, сочетались с золотым обручем на ее лбу, откуда свисал один опал.

— Я, Джулия, казарра Диветри, прошу, чтобы мои дети прошли осмотр Лены. Пусть она заглянет в их сердца и выберет, если такова ее воля.

Два священника поклонились ее родителям, потом друг другу. Дыхание Рисы участились, ее родители вернулись на места. За ними стояли ее сестры: Веста в мантии Детей сжимала восторженно плечо матери, Мира стояла в стороне, скромно улыбалась, как богиня, которая выбрала ее. Риса не видела лицо Ромельдо из-за маски, но он был тут. Ее сердце колотилось, и Риса поняла, что все Диветри собрались тут. Она не помнила, когда в прошлый раз видела всех вместе.

В толпе были мастера: дружелюбный Маттио широко улыбался, словно она и Петро были его детьми; кузен Фредо двигал губой поверх tabbaco da fiuto на деснах, его плащ был украшен религиозными медальонами; Эмиль, все еще в рабочей одежде, смотрел на толпы ошеломленно. Все ремесленники и слуги были частью семьи Диветри, и она была рада, что и они были тут в гордый момент ее жизни.

— Раз в шесть лет, когда колесницы богов останавливаются, мы, их представители, путешествуем по домам Семи и Тридцати, чтобы благословить детей там, — голос Ренальдо Сеттекорди был сильным, разносился поверх шума толпы. Его голос казался громом в тишине. — В свете дня они будут осмотрены. А ночью они будут озарены светом лун, их примут в инсулах, чтобы продолжить их обучение.

Голос Ромельдо был легче, но тоже громким, и его можно было услышать за мостом.

— Пусть дети подойдут. Их посмотрят и оценят, — он снял шлем и тряхнул кудрями, Ренальдо тоже так сделал.

— Не бойся, — Риса сжала ладонь Петро, зная, что она никогда еще так не боялась в жизни.

Когда священники прошли к дверям садовой комнаты, толпа тихо расступилась. Риса отодвинула брата на несколько шагов, когда те открыли двери. Дети стояли миг в проеме комнаты, и сотни глаз смотрели в их сторону. Священники отошли к центру двора, напевая, вся толпа смотрела на двух Диветри.

Риса запаниковала. Что она тут делала? Она любила казу! Почему ей нужно было уйти? Почему она думала, что церемония восхитительна? Она представляла ее годами, но не думала, что ее сердце будет так колотиться, или как она оробеет в последний момент. Только Петро потянул ее за руку и заставил двигаться. Она опомнилась. Хоть ее челюсть дрожала от страха, она подобрала юбки платья свободной рукой и пошла сквозь двери.

Запахи ударили по ее носу. Сотня ароматов духов скрывали запахи пота и чеснока, средств для волос, зубного порошка. Брат и сестра шли через ароматы, делали шаг за шагом по терракотовой плитке, пока не оказались на свободном участке в центре двора. Все улыбались им. Риса знала, что, куда бы ни повернулась, она бы увидела улыбающиеся лица. Она смотрела вперед, пока они с Петро не дошли до цели.

Ренальдо Сеттекорди драматично взмахнул руками, чтобы толпа не подходила.

— Лена, свет небес, — завопил он, подняв руки вверх, но опустив голову. — Своей молитвой я прошу дать мне взор, чтобы я мог узнать твою волю насчет этих детей, — через миг он поднял голову и медленно подошел.

Риса подавила вскрик, заметив его глаза. Пленка покрывала зрачки, он выглядел как старик с катарактой. Но он двигался решительно и размеренно в их сторону. Он опустил одну ладонь на другую и поднял их в дюймах над головой Петро. Ее младший брат серьезно смотрел на землю, лицо его было белым. Хоть Риса пыталась не пялиться, она посмотрела на священника. Его губы двигались в молитве, он закрыл глаза и притих.

Он словно услышал ответ, прозвучавший только в его ушах. Он открыл глаза и посмотрел на ее брата. Его глаза уже не были странными, они стали обычными. Он поднял подбородок Петро, поцеловал его ладони в традиционной манере, шепча молитву:

— Благословляю тебя, дитя, — его голос был нейтральным. Но его улыбка была искренней. Он смотрел на ее брата с теплом. Риса была готова поспорить со всей казой, что Петро выбрали Кающиеся Лены.

Взгляд священника снова остекленел, он встал перед Рисой. Она опустила голову и старалась не думать о внимании людей вокруг нее. Она ощутила макушкой жар от ладоней Кающегося, они были над ней. Как и с Петро, он прошептал мольбу для богини.

— Благословляю тебя, дитя, — он поднял ее подбородок. Его улыбка была доброй, он поцеловал ее ладони и прошептал молитву, но на его лице было не такое выражение, как с ее братом.

«О, Петро, — подумала она, вдруг поняв. Богиня тебя выбрала, но меня выберет бог. Я не смогу пойти с тобой».

Кающийся отошел. Ромельдо взмахнул руками и опустил голову.

— Муро, дарующий радость, я прошу тебя дать мне мудрость, чтобы я мудро выбрал для тебя.

Его глаза были незнакомыми, как у Ренальдо, Ромельдо молился над Петро.

— Благословляю тебя, дитя, — закончил он. Он с теплым лицом поцеловал пальцы младшего брата, но не выражал особой радости.

Риса теперь была уверена, что они с Петро окажутся в разных новых домах. Она отправится в инсулу Детей Муро с братом. Может, завтра она будет работать бок о бок с Вестой, которая была на четыре года старше нее. В последний миг, когда ладони Ромельдо замерли над ней, она вспомнила, что должна была скромно смотреть на землю. Она опустила голову.

Казалось, она ждала очень долго.

— Благословляю тебя, дитя, — наконец, услышала она.

Риса посмотрела в глаза старшего брата, удивилась тому, что видела. Он был растерян. Он должен держал ее за подбородок, словно не узнавал ее. А потом отступил.

Пришло время выводов. Толпа притихла.

— Богиня Лена выбрала казаррино Петро своим, — заявил Ренальдо Сеттекорди. — Пусть пройдет и займет свое место среди ее Кающихся!

Аплодисменты разнеслись над толпой. На глазах Рисы выступили слезы от вида лица брата. Казалось, его стошнит во дворе, но от заявления он глубоко вдохнул, поежился и шагнул вперед. Он слабо улыбнулся, поняв, что его выбрали. А потом улыбнулся шире от радости. Он думал, что его не заберут? Ни одному ребенку из Семи и Тридцати не отказывали в обучении в инсуле.

Мира подняла бирюзовое знамя за Ренальдо, тот опустил ладонь на плечи Петро. Ромашки летели в воздухе, толпа бросала лепестки на избранного. Петро пересек двор, оглянулся и помахал ей под белым дождем ромашек, его берет съехал. Риса отметила, что впервые за день он выглядел счастливо.

Через миг толпа притихла, ожидая другое заявление. Ренальдо отошел, махнул Ромельдо говорить.

Но Ромельдо только кивнул. Его лицо было пустым. Он через миг протянул руку Ренальдо, чтобы он продолжил. Тот выглядел испуганно. Они долго смотрели друг на друга. Ромельдо не спешил объявлять, что Рису выбрал бог.

Наконец, они шагнули вперед и зашептались. Ренальдо покачал головой, когда Ромельдо указал в сторону Рисы. Толпа удивленно зашепталась от нарушения ритуала. Эро заерзал, встревожившись.

Рисе было не по себе все сильнее с каждой секундой. За знаменем лицо Миры было растерянным. Запахи духов и пота толпы душили ее, тела давили со всех сторон, мешая увидеть родителей. Риса могла видеть только незнакомцев, которые качали головами, глядя на нее. Она, видимо, сделала что-то не так, но не помнила, чтобы она оступилась или заговорила, когда не должна была. Сомнения убьют ее, если ждать придется дольше.

Почему Ромельдо медлил? Через пару мгновений разговор проверяющих закончился. Они были недовольны. Риса настороженно смотрела, как ее брат пошел в ее сторону. На его лице тоже было смятение, но и кое-что еще. Жалость.

Он жалел ее. Почему?

Ромельдо согнул колени, опустился к ее уху. Его дыхание щекотало ее кожу.

— Сестра, — прошептал он, сжав ее плечи. — Это… сложно сказать. Я сам не могу поверить.

— Что такое? — спросила она. Страх сдавил ее горло. Она не могла представить, из-за чего он так говорил.

Он вздохнул, взял себя в руки и сообщил:

— Ты не выбрана.

Несмотря на жаркое и тяжелое платье, Риса похолодела от его слов.

— Что?

— Тебя не выбрали, — повторил он. Она попыталась вырваться из его хватки, и он крепче ее сжал. — Не устраивай сцену, — попросил он.

Ее голос зазвучал, дрожа от эмоций:

— Не выбрана? Нет!

— Мне очень жаль…

— Что я сделала не так? — этот кошмар был невозможным. Это не могло происходить. Не было такого, чтобы ребенка не выбрали. Это было неслыханно. Она всю жизнь ждала этой церемонии, представляла этот час, как некоторые девушки мечтали о свадьбе. Этот день должен был стать самым счастливым в ее жизни.

Рот ее брата был прижат к ее уху.

— Ты ничего не сделала, воробушек. Ничего. У богов свои причины…

— Ромельдо, — прошептала она, стыдясь отчаяния в голосе. — Скажи им, что Муро выбрал меня. Просто скажи. Это не должно быть правдой, — она надеялась, что он послушается.

— Не могу.

— Ты — мой брат! — закричала она громче, чем хотела. Ее горло сдавило. — Прошу!

— Риса, я не могу. Это так не работает. Мои клятвы…

— Это не может происходить!

Эро и Джулия поспешили к ним, пока они говорили, с тревогой и ошеломлением на лицах. Вдали Риса слышала, как радость из других частей города разносится эхом по улицам и над каналами. Другие семьи праздновали. Их двор был тихим. Риса смотрела на лица неподалеку. Многие были знакомыми — слуги, дальние родственники, соседи, друзья семьи. Они пришли увидеть, как ее повысят, но увидели ее унижение.

— Что такое? — тихо спросил Эро.

— Ее не выбрали, — слова, казалось, разнеслись эхом в тихом дворе.

— Это невозможно, — Эро побледнел. — Такого не бывало. Все дети из Семи и Тридцати всегда попадали в инсулы.

Ромельдо кашлянул и выпрямился.

— Прошу, сэр, не усложняйте…

— Это шутка? Вы ошиблись! — слова Эро были такими хриплыми и злыми, что Джулия сжала его руку. — Помолись снова! Или ты мне не сын.

Ромельдо приподнял бровь.

— Боги не шутят с их священниками, казарро, — сказал он, подчеркнул титул Эро, чтобы он понял серьезность. — Мы с Сеттекорди получили один ответ на молитвы. Бог и его сестра сказали нам, что ребенок не нужен в их инсулах.

Слезы Рисы потекли во время разговора. Она поняла, что ее лицо было в красных пятнах, и слезы капали на платье, шелк помялся от этого. Она знала, что слезы на публике позорили семью. Но ей казалось, что Муро и Лена потянулись с небес, чтобы вырвать ее еще бьющееся сердце из груди. Как они могли быть так жестоки с ней в этот гордый миг? Что она им сделала? Это было несправедливо, это было ужасно.

— Если я не нужна богам, — закричала она, терзая ленты в волосах, — то мне не нужны боги!

— Риса! — Ромельдо был потрясен.

Она побежала в дом, слепо расталкивала толпу, услышала сзади печальный голос отца:

— Пропустите ее, — сказал он. — Просто… не трогайте.

Ленты и волосы развевались за ней. Пусть люди пялятся! Ей плевать, что они видели ее слезы. Не было унижения хуже, чем печаль в голосе отца, когда он произносил те слова. Она подвела его. Она подвела семью.

Она побежала по столовой, чуть не врезалась в столы, накрытые угощениями. Диветри и их друзья будут праздновать избрание Петро. Это был бы и ее банкет, если бы боги хотели ее.

Но они не хотели. Если даже боги отвернулись, то ее никто не хотел. Она была позором.

Ноги быстро несли ее по холлу и вестибюлю, по лестнице, которая казалась бесконечной, по коридорам, пока она не добралась до безопасности своей комнаты. Она думала, что будет приятнее, если она хлопнет дверью. Нет. Как только дверь была заперта, она съехала на пол и заплакала снова. Ее лицо и платье пропитали соленые слезы. Влага текла из носа. Она даже не старалась вытирать лицо.

— Риса? — в дверь тихо постучали пару минут спустя. Голос Джулии приглушало дерево. — Риса? Милая…

Она не ответила. Она долгие минуты сидела там, уткнувшись лицом в юбку платья, едва дыша. А потом она услышала, как мама ушла. Она не ответит, как бы сильно они ни стучали. Ее никак не утешить. Ничто не могло стереть эхо разочарованных слов отца: «Пропустите ее».

6

Хочешь поспорить с королем? Тогда встань на Лестницу петиций и говори без злобы. Не выбирай путь, который предлагаешь! Ритуал верности нужно выполнять без колебаний или сожалений! Если нет… вспомни судьбу Каза Легноли, брат, и дрожи.

— Арнольдо Пиратимаре в письме казарро Хумберто Пиратимаре (из архивов Кассамаги)

У моря пылали печи мастерской Диветри. Каждый день туда отправляли вязанки хвороста, зачарованного Кассамаги гореть ослепительным белым огнем. Большие печи давали ровное тепло без дыма, сохранялась равная температура. Многие выдутые сосуды оставались в печах день или два. Если они не остывали медленно, они могли разбиться.

Чаша Рисы оставалась в печах полтора дня. Каждые несколько часов она отодвигала керамическую форму в фут шириной все дальше от сердца печи, пока она не остыла так, чтобы можно было снять с гладкого камня. Она быстрым движением подняла работу. Стеклянная миска тут же остыла в ее ладонях, но не обожгла их. Она сдула песок, отделяющий стекло от формы, и посмотрела на отражающую поверхность.

Красиво. Забирая творение из жара, Риса всегда вспоминала Фестиваль апельсинов посреди зимы. Раз в год дети просыпались утром и обнаруживали, что на их одеялах лежали фрукты, конфеты и мелкие подарки. Родители говорили, что подарки оставляло апельсиновое дерево, появляющееся у их кроватей, пока они спали, и увядающее за ночь. Риса переросла Фестиваль апельсинов еще до того, как стала возраста Петро, но когда она доставала свои работы из печи, она ощущала тот же зуд предвкушения, желание увидеть, будет ли она награждена.

Сегодня — да. Несмотря на слой пыли и следы ее пальцев, эта чаша была из ее лучших. С синим стеклом Миры в основании Риса вырезала два слоя разных мягко изогнутых волн и соединила их узором, который успокаивал ее. Волны венчал купол прозрачного стекла, и казалось, что чашу держали под водами Лазурного моря, и когда подняли, на ней остался след волн.

Теплый летний воздух остудил чашу, пока она несла ее по просторной мастерской отца, чтобы вернуться в свой крохотный кабинет. Риса неделю стеснялась и не говорила с родителями. Она не выходила из спальни, пока голод не заставил ее отправиться на кухню через полтора дня после ее позора. С каждым шагом она проклинала свою слабость — она лучше голодала бы до смерти, чем снова появилась на публике. Фита взглянула на ее заплаканное лицо, усадила ее и подавала ей тарелку за тарелкой. Наверное, еда осталась с банкета Петро, но Риса не могла переживать из-за этого.

Она постоянно говорила себе, что не переживала, что боги отказались от нее. Но это беспокоило ее, как зубная боль, постоянно пульсировало тупой болью. Она думала об отказе всякий раз, когда видела улыбающихся богов на стелах, украшающих казу, или когда слышала, как слуги упоминали их имена. Она думала об этом, когда смотрела на город, видела потрепанные украшения Праздника Двух лун, свисающие с гондол или плавающие в каналах. Она думала об этом в одинокие мгновения, когда скучала по младшему брату и гадала, что он делал.

После того, как она закрылась, родители были добрыми. Казалось, они решили делать вид, что ничего необычного не произошло. Они вели себя с ней так же, как до этого, говорили о работе, сплетничали о других семьях Семи и Тридцати. Они не говорили о Петро, не обсуждали Осмотр. Хоть она оставалась одна, все было почти так, словно тот день не произошел.

Но с каждым звоном колоколов на площади замка Риса знала, что это произошло. Она пыталась не представлять разговоры родителей, когда ее не было рядом — тихие диалоги о том, как они гордились другими детьми, признания, что Риса была их разочарованием. Она пыталась прогонять эти мысли из головы, приглушать их отрицанием, закрывать их глубже в себе. Но они часто выбирались из трещин и донимали ее.

— Хорошо выглядишь сегодня, казаррина, — сказал Маттио, когда она прошла мимо. Крупный нежный мужчина поприветствовал ее, отвлекшись от ведра с битым стеклом. Было поздно притворяться, что она его не слышала. Маттио был ее любимым мастером, он всегда играл с ней и поддерживал развитие ее навыков. Отец научил ее резать стекло стилусом с бриллиантовым наконечником, но это Маттио заставил ее делать это снова и снова, пока она не смогла вырезать даже сложные изгибы без изъянов или случайных сколов. Это Маттио научил ее, как следить за раскаленным стеклом, чтобы понять его температуру, и как соединить стекло разного цвета. От Маттио она получила первые уроки выдувания стекла. Он всегда хвалил то, что было правильным в ее творениях, и отмечал, что можно было улучшить. — Это новая чаша? — спросил он. — Можно посмотреть?

Она робко отдала творение ему. Он провел пальцами по краю.

— Гладкая и ровная, — он впечатлено кивнул. — Мало пузырьков, — он сжал край и поднял чашу к солнцу, льющемуся в дверь мастерской. — Красивые краски. Ты хорошо постаралась, казаррина!

Риса покраснела от его похвалы. Но это непривычное чувство было приятным. Благодарность текла бы по ней раскаленной рекой, но теперь она только резала горячим ножом, усиливая ее горе, которое она терпела последние несколько дней.

— Казарро! — ремесленник развернулся и позвал Эро.

— Маттио, не надо, — взмолилась Риса. Она пыталась двигаться по мастерской как можно быстрее, чтобы Эро не увидел ее. Она не хотела говорить с отцом.

— Посмотри, что сделала твоя дочь, — позвал Маттио.

Эро оторвал взгляд от печи с шестом в руке. На конце сиял шар стекла. Дядя Фредо забрал шест, кивнул Эро отойти. Ее отец поднял палец, показав, что ему нужна минутка. Он вытащил из ведра с водой ветку с одного из оливковых деревьев семьи, срезанную утром. Серебристо-зеленые листья длиной с палец блестели, вода капала, когда Эро поднял ее в воздух. Вода не давала дереву и листьям вспыхнуть, когда он поднес ветку к раскаленному жидкому стеклу. От ветки стал подниматься пар, Эро чертил знаки богов в воздухе, шептал молитвы, чтобы благословить стекло, пока оно принимало облик.

Риса ощутила энергию в воздухе, действовали чары. Ее отец вернул ветку в ведро, Фредо погрузил шест в печь. Этот ритуал, церемония создания, должна была стать ее по праву рождения. Но не будет. Она остаток жизни будет стоять на расстоянии руки, ощущать, как чары наполняют творения отца. От этого осознания на сердце стало тяжелее.

Эро вытер пот со лба, прошел по мастерской.

— У нее хорошее чувство цвета, — Маттио протянул чашу.

Риса посмотрела на пол, пока ее отец разглядывал творение.

— Мило, — отметил он. — Интересная техника, — она посмотрела на него с надеждой. Он говорил серьезно, но все испортил, добавив. — Тебе не нравится традиционное выдувание стекла, милая? Ты быстро продвигаешься в искусстве.

— Она хороша с горячим стеклом, когда хочет, — ответил Маттио. — Лучше многих наших учеников, когда они начинают. Это в ее крови.

— Тогда я не понимаю, почему она… — Эро притих и перефразировал. — Ты должна чаще быть с нами у печей, Риса.

Риса злилась все больше, пока они говорили. Ее отец считал ее эксперименты милыми, но думал о них как о трате времени. Она подавила гнев и сказала полу:

— Мне никогда не быть как ты или Ромельдо, казарро.

— Всегда есть искусство окон, как у твоей мамы, — предложил Эро. — Может, если будешь чаще с ней…

Риса подняла голову и смотрела на нее, сердце стало свинцовым.

— Прости, что мешаюсь.

Эро раздраженно вздохнул. Больше пота выступило на лбу.

— Дочь, я пытался быть терпеливым на этой неделе. Мне неприятно видеть, как ты игнорируешь искусства Диветри…

— Ну-ну, — Маттио играл миротворца. — Риса знает выдувание стекла или создание свинцовых окон.

— Но отворачивается от этого, — прогремел Эро, злясь от слов Маттио. — Сотни лет традиций Диветри!

— Я хочу делать что-то другое, — зло объяснила Риса. Как ее отец, она могла резко вспылить. — Я хочу то, что только мое.

— Никому не нужны инновации от Каза Диветри, — закричал отец. — Твои безделушки милые, но никто не купит их. Ты тратишь на это время. Семь и Тридцать хотят сосуды, какими мы их всегда делали, выдували и придавали форму, благословляли традиционными чарами.

— Чарами, которые я никогда не смогу исполнять! — рявкнула Риса. Слова обжигали ее язык. Она махнула на оливковую ветвь, которой ее отец управлял мгновения назад. — Потому что во всей истории только я из семи каз, из тридцати великих семей Кассафорте не попала в инсулу! — она отметила с долей радости, что ее слова вызвали потрясенное молчание в мастерской. Даже кузен Фредо и Эмиль в другом конце комнаты пялились на нее. — Думаешь, я трачу свое время, казарро? Возможно. Спасибо вашим глупым богам. Я могу только тратить время.

Эро поднял руку, чтобы она перестала говорить.

— Не говори плохо о богах. Они следят за тобой даже сейчас!

— Да? — спор с Эро будто заряжал ее силами. Она ощущала энергию в воздухе, она будто трещала на концах ее волос. Она спорила, но ощущала часть себя виноватой. Она не должна была перечить казарро одной из старейших семей Кассафорте. Не с отцом. Но вредной части нее хотелось нанести последний удар. — Ты можешь в это верить, но я не верю. Боги бросили меня. Я в твоих руках, казарро, и я не буду больше тратить время на то, что никто не купит. Если у тебя есть другие планы на часы, которые я провожу под твоей крышей, скажи мне. Я не могу заставить тебя гордиться, как другие твои сыновья и дочери. Но я буду полезной.

Эро смотрел миг на Рису. Казалось, прошла вечность, и он отдал ей чашу.

— Днем у меня доставка товаров в магазин Паскаля, — наконец, сказал он, голос был ровным и холодным, как ее. — Тебе было бы полезно покинуть казу на пару часов.

Риса подняла край туники и сделала реверанс.

— Хорошо, казарро.

— Дочь, — от слова Риса замерла, отчасти обернулась и посмотрела на отца. — Я горжусь всеми своими детьми, — Эро стиснул зубы, цедя слова. — Поверь мне. Или нет, как хочешь.

Если бы она была такой, как неделю назад, Риса поверила бы ему. Но она поклонилась без слов, отвернулась от отца и прошла по мастерской. Она была уже не такой. Она не знала, какой теперь была. И не знала, было ли ей до этого дело.

7

Передача правления в Кассафорте зависит от прихоти правителя, и этот принцип получил серьезную проверку в пятом веке после основания города, когда умирающий король Моло в бреду объявил юную швею своей наследницей. Хотя решение было быстро отменено, два века после этого сторонники самопровозглашенной королевы Поппи — друзья и потомки — бились за то, чтобы ее род был на троне.

— Аноним, «Короткая и полная история Кассафорте»

Магазин песчаника просто звали Паскалем. Другое название не требовалось. Все в городе знали, что лучшее стекло Каза Диветри и из инсул было там. Хозяин магазина не любил выставлять товары напоказ, он держал хрупкие творения из стекла в шкатулках и чехлах. Его магазин удивлял новых клиентов, ведь это была просто тесная и пыльная комната, где были напиханы деревянные ящики. Но Паскаль мог без проблем отыскать любой нужный предмет.

— Как же хорошо, — повторил Паскаль в третий или четвертый раз. — Как хорошо, что вы заглянули в мое скромное заведение.

Виа Диоро тянулась на запад от площади замка до острова Каза Диоро. В Кассафорте было много торговых улиц, но не было ничего лучше Виа Диоро. Магазин Паскаля был чуть в стороне от шума и суеты площади. И когда Риса посмотрела на север и восток, она легко увидела впечатляющий замок короля Алессандро.

Эта часть улицы была зрелищем. У витрин ходили члены Семи и Тридцати, одни были в лучших нарядах, другие — в одежде инсул. Риса была в лучшем легком платье, и она заплела волосы в косу, как у ее матери. От нарядов ей было не по себе. Она подавляла желание поправить рукава с узкими манжетами, улыбаясь старому торговцу.

— Думаю, работы отца отвечают вашим высоким стандартам, — сказала она.

Глаза Паскаля были молочными, как у самых старых. Он разглядывал ее товары через толстую линзу.

— Нет вопросов, милая. Твой отец — самый выдающийся мастер. Лучше его отца. Кубки верности? — он поднял пару тонких голубых бокалов и покрутил их. Риса кивнула. Они были популярным и дорогим подарком на свадьбу среди Семи и Тридцати. — Идеальный набор, — Паскаль опустил их в ящик с бархатом. — Поразительно. Их тут же купят. Даю за них тридцать лундри.

— Пятьдесят, — сказала Риса, зная, что Паскаль продаст их по семьдесят пять лундри.

— Сорок, — сказал Паскаль.

— Сорок пять, — заявила она. Это была проверка, но ее учили с детства яростно торговаться. Они прошли такое с каждым предметом, пока кошелек Рисы не наполнился золотом, а Паскаль не получил ящики стекла Диветри.

— Твой отец будет счастливым, — сказал Паскаль, снимая линзу с глаза. — А у меня будут счастливые покупатели.

— Если у вас есть минутка, еще кое-что…

Входная дверь открылась, впуская запахи улицы в затхлый воздух комнаты.

— Хозяин, прошу… — прохрипел едва различимый голос. Риса повернулась на полуслове и увидела старика, сжимающего ручку двери, словно он мог рухнуть на землю без поддержки. Волосы его были длинными, тонкими и в грязи. На щеке желтел синяк, и лохмотья свисали на тощем теле. Его свободная рука дрожала, когда он протянул ее, словно просил милостыню. — П-прошу, — повторил он.

— Вон! — закричал Паскаль, хмурясь. — Иди отсюда! — он махал руками, прогоняя его, а потом повысил голос. — Виа Диоро — не место для такого мусора! Если еще раз увижу твое лицо, стражи города тебя схватят! — старик отпрянул от двери, и Паскаль захлопнул ее. В ушах Рисы звенело, она видела, как старик за окном шел по улице, опустив голову. — Этот нищий тревожил торговцев весь день, — объяснил Паскаль, голос стал нормальным, он успокоился. — Надеюсь, он тебя не расстроил, казаррина.

— Нет, — Риса чуть обеспокоилась. Ее задело не появление нищего, а поведение Паскаля. Она тоже была виновата. Пока старика не выгнали за дверь, она и не подумала, что один лундри из сотен в ее кошельке дал бы ему спокойно жить месяц.

Она сама могла оказаться нищей, зависеть от милосердия остальных. Да, у нее всегда будет дом в Каза Диветри, но без обучения в инсуле или других необычных навыков в мастерской Диветри разве она могла стать независимой? Ей нужно было узнать.

— Я просто хотела ваше мнение насчет одного изделия.

Паскаль приблизился с линзой наготове.

— Что-то особенное, казаррина? — Риса вытащила из отдельного мешка свою чашу, которую забрала из печи утром. Хоть она скрывала эмоции, сердце Рисы колотилось, пока она смотрела, как торговец водит ладонями по поверхности. Он сдвинул брови. — Это нарисовано?

— Нет, — сказала она. — Это слои вырезанного стекла, соединенные жаром и ставшие чашей от притяжения.

— Любопытно, — он вернулся к оценке. — Ваша работа? — она кивнула, и он взглянул на нее. — Мило, но ничего необычного. Такое на рынке купят за десять-двенадцать луни.

— Несколько луни! — возмутилась она. Ее чаша не стоила даже одного лундри? Ей придется создать сотни таких, чтобы заработать столько, сколько стоила пара свадебных кубков Диветри!

— Работа хорошая, необычная, — сухо, но не зло сказал Паскаль. — Тут нет чар хранения, да? — он не удивился, когда Риса кивнула. — Мои клиенты ищут зачарованное стекло, лучшее. Продай свою чашу за пару луни, будут тебе карманные деньги, дитя, — посоветовал он и вернул чашу.

Риса кивнула, склонила голову и ушла из магазина.

Если бы зрение Паскаля было лучше, он заметил бы слезы, покатившиеся по лицу Рисы, когда он проводил ее, помог забраться в телегу и вручил ей поводья. Она поехала прочь, лицо было белым в красных пятнах, голова была опущена.

Один челочек заметил. Он стоял у моста Аллирии, смотрел, как ее телега медленно приближалась. Риса заметила его, когда мулы стали шагать по мосту над каналом. Юноша пялился на нее. На вид, ему было лет семнадцать. Его загорелая кожа казалась темнее из-за формы стража — алой туники с золотым плетением, достающей до его бедер, темно-красных леггинсов и круглого красного берета. По бокам ниспадали волнистые светлые волосы. В отличие от стражей замка с длинными тяжелыми плазами, плащ юноши был коротким, был удобнее.

Он чуть сморщил нос, когда она проехала. Она ощущала презрение от его наглого взгляда, а потом ужас от того, как плохо выглядела в его глазах. Он точно расскажет об этом товарищам ночью. Как одна из Семи и Тридцати рыдала на улицах города. Об этом завтра будут говорить все.

Решив не показывать, как он смутил ее, Риса выпрямила спину и шею, отвернула голову от юного стража. Она подавила жалость к себе, дернула за поводья и погнала мулов вперед.

Только когда телега добралась до пика моста, она оглянулась, глаза слепили лучи, отражающиеся от черепицы. Страж все еще смотрел на нее. Он поймал ее взгляд, улыбнулся и отсалютовал. Явно насмехался. Наверное, он уже сочинял ложь, которую поведает стражам ночью. Она сжала раздраженно губы и дернула за поводья.

Мост Аллирии был одним из старейших в Кассафорте, построенным первым казарро из Каза Портелло. Как и все мосты Портелло, он изящно венчал широкий канал. В это время дня — традиционное время обеда для многих, когда люди уже отправились домой к семье. Мост был почти пустым. Одинокая гондола плыла по воде на юг, пуская волны. Чайки кричали в краснеющем небе.

Риса вспомнила, что примерно тут ее родители впервые увидели друг друга. Сестра ее матери оставалась у Аллекари, семьи Тридцати, которая жила тут, и решила задержаться еще на пару дней. По обычаю лучших семей Кассафорте Джулия поднесла дар из еды и вина домоправителю Аллекари, чтобы семья не пострадала от долгого визита. Дома Джулия выглянула из окна наверху и заметила впервые Эро. Он был таким красивым, как она рассказывала, что ей захотелось привлечь его внимание. Она послушалась и открыла окно, чтобы окликнуть его. Эро оглянулся, улыбнулся и поприветствовал ее. Через полгода они стали семьей, словно им было суждено встретиться.

Если бы Джулия его не окликнула — Риса поежилась — не было бы Петро и Ромельдо. И Весты с Мирой. И Рисы. Хотя из-за нее расстроились бы меньше всего.

Ее телега миновала мост. Поверх стука колес по брусчатке Риса услышала приглушенный крик слева. Она повернула голову и увидела трех подростков вокруг старика. Один подросток ударил коленом по животу мужчины, потом топнул по пальцам его ног. Другой подросток ударил мужчину по затылку. Риса даже издалека видела, что жертве было больно. Этого старика она видела несколько минут назад у Паскаля.

«Уезжай, — сказал голос в ее голове. — Тут опасно», — она тут же подумала о сотне лундри в телеге. Страх гнал ее ускорить мулов и не рисковать сокровищем. Это был всего лишь старый нищий. Если бы у него было место, он бы не ходил, прося милостыню. Было просто сделать вид, что она не видела.

Но вопль старика терзал ее сердце. Он не заслуживал быть побитым мальчишками, которые хотели поиздеваться над кем-то слабее них. Разве до этого она не захотела ему помочь? Казалось, ей дали второй шанс, и она уже не простила бы себе бездействие.

Риса резко повернула телегу влево. Мулы отказывались двигаться быстрее, она остановила их у стены канала и спрыгнула.

— На помощь! — заорала она как можно громче, надеясь, что над водами канала ее крик донесется до дальней стороны моста, где еще были люди. — Прошу, помогите!

Подростки вздрогнули от ее приближения. Они могли не узнать ее лица, но узнали в ней члена Семи и Тридцати по хорошей одежде. Она кричала на бегу, становилась увереннее, пугая их. Один из мальчиков побежал по улице как можно быстрее. Двое других запаниковали из-за этого. Высокий последовал за первым. Третий сжимал нищего. Он толкнул старика и побежал.

Нищий упал у низкой стены канала. Риса смотрела, как он оступился и улетел за нее. Через миг послышался плеск.

Она добралась до места, где стоял мужчина, выглянула за край в ужасе. В водах канала ладони били по поверхности, пытались уцепиться за что-нибудь. Она дико озиралась. Недалеко от места, где она оставила телегу, она заметила прутья лестницы на стене канала, но это было далеко. Это не помогло бы. Она подняла юбки, согнула колени и прыгнула в канал в двадцати футах внизу.

Темная вода наполнила ее рот и нос, гадкий вкус заставил ее закашляться. Риса быстро моргала, чтобы прочистить глаза. Слабая ладонь еще трепетала над водой в шести футах от нее. Ее юбки запутались вокруг ног, мешая ей плыть, но она боролась с этим.

Она поймала его за ладонь, нищему вернулись силы. Он сжал ее запястье с такой силой, что мог сломать кости. В отчаянии он утащил ее под воду. Она не ожидала такого и вдохнула воды.

Она с силой вырвалась из хватки мужчины и всплыла, кашляя так, что тело болело. Вода текла по лицу, она ощутила, как кто-то прыгнул в воду рядом с ней. Брызги отлетели в ее лицо, она покачивалась от волн.

— Не борись, — крикнул кто-то. Она хотела возразить, что не боролась, когда смогла открыть глаза. Юноша, который прыгнул с ней, уже боролся с нищим, обращался к нему, пока его руки в красном пытались удержать голову старика над поверхностью. — Хватай его за другую руку, — сказал он ей.

Она схватила его, не дав ударить рукой по голове юноши.

— Успокойтесь! — сказала она на ухо нищего. — Мы вам не навредим.

Ее голос смог успокоить старика, хоть и охрип от воды канала. Тот перестал бороться.

— Мы его вытащим, — сказал юноша, тряхнув головой, убирая волосы с лица. Его зеленые глаза открылись. — Ты можешь плавать? Мне не нужно спасать и тебя?

— Я справлюсь. Тащи его к мосту, — предложила Риса, стала двигать ногами в воде. — Там есть ступеньки.

Они двигались медленно из-за протестов нищего и тяжелого промокшего платья Рисы. Она устала, когда они добрались до стены канала.

— Я тащу, а ты толкай, — предложил юноша. Он не запыхался. Риса смотрела, как он выбирался из воды, и поняла, что она не подумала, как поднимет старика по каменной лестнице. Одной это было сложно сделать.

Юноша в красной форме смог схватить нищего за лохмотья и подтащил его к первой каменной ступеньке. Инстинкт заработал. Ноги старика пытались упираться, он хватался за выступающие камни. Риса помогала ему двигать ногами по ступенькам, юноша тянул сверху. Это было неудобно. Риса промокла, вода лилась на нее еще и сверху. Она ощутила, как ладони помогли ей перебраться через стену канала. Она попала на улицу. Телега стояла в паре футов от нее, и это ее обрадовало.

— Пригляди за ним минутку, — сказал юноша. Он забрался на стену канала и опустился на корточки.

— Куда ты? — пролепетала она. Нищий сел и прислонился к стене.

— Вниз, — улыбнулся юноша. Он пропал в воде с плеском. Риса подбежала и смотрела, как он плыл к центру канала, где покачивался красный берет, как игрушка на воде. Он схватил его и вернулся к лестнице. — Вряд ли я смогу это носить, — расстроился он, когда поднялся на улицу. Он перевернул берет, из него вылилась вода.

Риса невольно рассмеялась от облегчения и от нарочитой печали на лице юноши. Она разглядывала его форму и длинные светлые волосы, потемневшие от воды, и поняла, что видела его раньше.

— Ты — страж, который пялился на меня на Виа Диоро.

— Меня зовут Мило Сорранто, казаррина, — он чуть поклонился. — Я услышал твой крик о помощи.

— Откуда ты знаешь, кто я? — встревожилась она.

— Кассафорте ведь гордится своими Семью и Тридцатью, — улыбнулся он.

Как она и подозревала, она была просто диковинкой для него.

«Никогда не угадаете, кто сегодня рыдал при мне… казаррина Диветри!».

— Ясно, — она не была рада. — И какую историю ты расскажешь своим товарищам ночью? Что спас беспомощную казаррину в канале, потому что она глупо прыгнула за нищим?

Он собрал волосы в хост, выжал из них воду и отпустил их.

— Глупо? Беспомощно? Боги, ты точно не такая, казаррина! — он покачал головой. Риса пригляделась к нему. Она не видела обмана на его лице. И это ее расслабило. — Ты, похоже, могла справиться сама, — продолжил он. — Если я кому-то и скажу… а мне придется доложить, чтобы получить новую форму… — он посмотрел на испорченную одежду, скривил губы.

— Что ты им скажешь? — Риса заинтересовалась, хотя и промокла. Его губы были тонкими. Только это мешало ему быть красивым.

— Что ты милая, — выпалил он. Слова вырвались из его рта, он густо покраснел и кашлянул. Риса сама будто покраснела. Она еще такого не слышала от незнакомца. — Или… что была такой.

Она вдруг поняла, что он имел в виду. Ее волосы выбились из косы, свисали водорослями вокруг ее лица. Ее платье висело как мокрая тряпка. Один рукав пропал. Она чуть не рассмеялась от правды его слов и потрясения на его лице, что он сказал это. Она выглядела не лучше нищего.

Риса повернулась к старику и увидела, что он дрожал и сжался в комок. Она вспомнила, что в телеге была попона для мулов. От него пахло животными и духами, которыми Семь и Тридцать скрывали запахи зверей, но это хотя бы помогло старику, когда она укутала одеялом его плечи.

— Бедный. Что с ним будет? — она опустилась рядом с нищим.

— Мне придется арестовать его за нищенство, если его не заберут в дом, — ответил страж.

Риса тут же возмутилась.

— В тюрьму! Он пострадал. Те мальчишки били его!

— Если его не заберут в дом, этого требует закон, — повторил страж. Она посмотрела в его глаза, уголки его рта приподнялись. — Я слышал, Семерка Кассафорте славилась щедростью.

Он подкалывал ее? Понять не удавалось. Риса не представляла, как объяснит отцу, откуда в доме взялся нищий. Но она не могла позволить отвести старика в тюрьму. Она могла просто представить, как страж рассказывает: «И она просто ушла, задрав нос. Как эта Семерка и делает. Хотя одеяло ему дала, уже хорошо».

Он задел ее гордость. Он думал, что должен был стыдить ее, чтобы она вела себя благородно?

— Если поможешь поднять его в телегу, — сухо сказала Риса, — я была бы благодарна. Как тебя зовут, еще раз?

Страж улыбнулся, ее решение обрадовало его.

— Мило, Казаррина.

— Довольно распространенное имя, — сказала она, закидывая руку нищего на свое плечо.

Мило убрал мокрые волосы с лица, низко поклонился и вернул берет на голове, опустился, чтобы помочь ей.

— Ты хотела сказать, для необычного юноши, казаррина? — он подмигнул ей. Они стали поднимать дрожащего нищего на ноги.

Риса ухмыльнулась. Распространенное имя для нахального юноши, это уж точно.

8

Жестоко, что они из Семи, а мы — Тридцати, да? Если бы не случайный выбор древнего короля, все могло быть лучше. Но, милая, я слышала, что грядут перемены. Кто знает, что они принесут?

— Рульетт Винцинзи из Тридцати в письме ее сестре

Она не могла не замечать цвета всех каза вокруг нее, пока солнце спускалось к горизонту. Шесты со знаменами семей венчали высшие точки каждого из семи островов. Он звука рожка замка нищий пошевелился рядом с ней. Риса уже ехала медленно, чтобы нищего не трясло в телеге.

— Столько пошло не так, — пробормотал он, приоткрыв глаза. — Столько… не так.

— Вы в безопасности, — сказала она. Где он будет спать? Она не могла оставить его во дворе Диветри. Может, он мог остаться в пустой комнате слуг. Может, ему позволят даже выполнять легкую работу, когда он сможет управлять собой. — У вас есть имя? — спросила она.

Он снова засыпал.

— Дом… — прошептал он. — Дом.

Какое-то время было слышно только рожки, объявляющие о верности небесам, тяжелое дыхание Дома и стук копыт мулов, пока они тащили телегу вперед. Было странно думать, что всего неделю назад музыка очаровывала Рису. Этой ночью она сидела почти одна в телеге среди темнеющих улиц и ничего не ощущала. Музыка верности разносилась над крышами города, пока не стало слышно все семь. Рожок из замка завершил мелодию. Ночь опускалась на Кассафорте.

По легенде лишь раз в истории города каза не исполнила ритуал верности — Каза Легноли триста лет назад. Семья дровосеков. Их работа была такой хорошей, что ширмы Легноли все еще были популярны у пилигримов в храме Лены. Но казарро был ворчливым, часто спорил с другими казами и короной, чтобы слышать свой голос.

Риса слышала несколько версий о том, что случилось с Каза Легноли, ведь это произошло так давно, что свидетели давно были в руках богов. Было ясно, что казарро был не согласен с королем, заявил намерение остаться в казе, но игнорировать ритуал верности. Некоторые говорили, что, когда его знамя не поднялось, и когда он не протрубил в рог, демон спустился из-за туч и уничтожил казу и всех в ней. Другие говорили, что молния ударила по казе и сожгла все содержимое и всех глупцов внутри. Как бы там ни было, Легноли уже не были каза. Из Тридцати король повысил Диоро до Семерки и выбрал семью из обычного населения на место Диоро в Тридцати. Шанс стать выше выпадал редко, и желающих заменить тех, кто опозорился, всегда было много.

Риса посмотрела на Каза Диоро, телега повернула с площади на низкий мост, ведущий к Казе Диветри. Диоро, гордая семья творцов оружия. Их каза все еще стояла гордо на темнеющем горизонте, каменные стены выглядели старше трех сотен лет. Было невозможно поверить, что Каза Легноли была разбита молнией, тем более — демоном. Это был миф. Как и Муро и Лена, боги, которые бросили ее, были лишь милой историей о двух лунах в небе. Два холодные и далеки куска камня, их конюшни были просто скоплением звезд вокруг них.

— Птицы, — прошептал нищий. Какое-то время казалось, что вдали хлопали крылья. Звук становился громче, и Риса поняла, что это был грохот кареты, летящей к городу по мосту. Карета миновала телегу, стуча колесами по камням, и Риса услышала знакомый звон колокольчиков лучших лошадей родителей.

Куда они могли отправиться вечером?

9

Великая Лена, даруй нам мир, чтобы наши земли были в гармонии. Даруй нам свою мудрость, чтобы мы процветали. Но важнее всего — даруй своим покаявшимся милосердие к другим, чтобы мы могли быть милосердными к себе.

— из книги молитв инсулы Кающихся Лены

— Что? — Рисе не нравилось просыпаться от холода. Ей было тепло, несмотря на холодную ночь, под одеялом. — Что такое? Хватит меня трясти, — она думала в тумане, что Петро дразнил ее. А потом она проснулась и вспомнила, что ее младший брат был в инсуле Кающихся Лены больше недели.

Фита стояла над ней. Служанка принесла завтрак с булочками и фруктами. Было необычно, что Фита принесла поднос сама, еще более странным было то, что она разбудила Рису — так она сделала до этого лишь раз, когда прибыл принц Берто. Риса села, и Фита скрестила руки.

— Я принесла поднос, — без необходимости сказала она.

Риса смотрела миг на завтрак, желудок тихо урчал от аромата свежего хлеба и сока.

— Ты никогда не приносила мне поднос. Ты говорила, что подносы для детей.

Ей могло показаться, но Риса думала, что уголки губ горничной дрогнули.

— Ты точно уже не ребенок, — сказала она. — Уходить и делать, что хочется, без разрешения отца.

Стоило взяться за завтрак. Фита могла передумать и унести булочки, учитывая ее настроение.

— Что такое? Тебе явно что-то не нравится.

— Дело в нищем в нашем доме, — возмущенно сказала Фита. — Запах! Казаррина, как ты могла!

Риса приподняла плечи, возмущаясь:

— Его зовут Дом. Его бросили в канал вандалы. Стражи арестовали бы его, если бы я не привезла его домой. А что мне было делать? Отправить его в тюрьму? Бросить спать на улице? — когда Фита не ответила, у нее возникли подозрения. — Где он сейчас?

— Во дворе у конюшен, — сухо сказала Фита.

— До сих пор? Не говори, что он спал там! — Риса встала и поспешила одеться, от гнева двигаясь быстро. — Я говорила Алландро, чтобы он попросил тебя найти для него место среди слуг.

— Не конюху указывать мне, что делать, — Риса хотела возразить, и женщина добавила. — Только казарро и казарра могут указывать мне, кого нанять.

— Обычно ты не такая черствая! — отметила Риса. Фита пожала плечами, и Риса обула туфли. — Где казарро?

— Ваши родители не вернулись из замка, — ответила Фита. Риса издала потрясенный звук — ее родители редко проводили ночь не в казе. — Они останутся и после обеда, казаррина? Если так, нужно будет кухне приготовить подношение. Твоя мать всегда придерживается обычая, — добавила она от потрясенного взгляда Рисы.

— Почему они в замке? — осведомилась Риса, проглотив все новости.

Фита вскинула руки.

— Я не знаю, казаррина. Их вызвали прошлой ночью после ритуала верности.

— Они знали, что задержатся? — женщина пожала плечами. Ужасно злясь, Риса повязала шаль на плечах. — Ты не знаешь, почему мои родители в замке, как и почему они остались на ночь. Ты не знаешь, почему мой друг Дом провел ночь во дворе конюшни.

— Это я знаю. Ему нельзя в дом, потому что я не получила приказа казарро…

— Моего приказа должно хватать!

— А еще, казаррина, — сказала недовольно горничная, — звать такого человека другом, когда ты из Семерки…

— Не нужно говорить! — перебила Риса горничную. Не обращая внимания на хмурое молчание женщины, она схватила поднос и вышла из комнаты.

Она увидела Дома под одеялом, пахнущим мулом и духами, водами канала и затхлой старостью возраста. Она пыталась скрыть эмоции, борющиеся в ней, когда мужчина повернул к ней лицо в морщинах и пятнах от возраста.

— Ты ушла, — сказал он с жалобным взглядом.

— Прости, — сказала она, снова злясь на Фиту. Хоть горничная бывала щедрой, она раздражала, когда упрямилась.

— Я спал тут.

— Это не повторится, — пообещала Риса. — Я принесла завтрак, — она опустила еду на скамью рядом с ним. — Видишь? Все хорошо. Мы поделимся, — она взяла половину булочки и откусила. В его глазах были голод и тоска. Он замешкался. Риса подозревала, что гордость не давала ему есть у нее на глазах. Она повернула голову и проглотила свою порцию. Она слышала, как он схватил булочку и стал жадно поглощать ее.

Его ладони еще дрожали, когда от уговоров Рисы он доел последнюю булочку и допил сок.

— Отныне ты будешь питаться регулярно, — сказала она. — Нам нужно только найти тебе занятие.

Она не заметила, сколько красных вен было в глазах старика, пока он не посмотрел на нее со страхом.

— Я… я ничего…

— Ты работал когда-нибудь со стеклом? — он покачал головой. — А в конюшне? А на кухне? — она перебирала варианты, но он продолжал качать головой.

Почему она старалась помочь ему? С каждой работой, от которой Дом качал головой, она все сильнее задумывалась, не подобрала ли бесполезного с улицы. Он мог всю жизнь попрошайничать. Он не признался, что хоть что-то умел.

Она вспомнила, как увидела нищего на пороге магазина Паскаля, и как ощутила, что его беспомощность отражает ее состояние. Она могла ему помочь, если поймет, как.

— Можешь придумать занятие, которое сможешь выполнять тут?

Он сцепил ладони на коленях, пытаясь скрыть их дрожь.

— Я никогда не работал как… — его хриплый голос утих.

— Мы что-нибудь придумаем, — мягко сказала она, пытаясь размышлять.

— Страж, — прошептал он.

— Что? — Дом был стражем? Может, он мог приглядывать за печами или заниматься чем-то еще, где не нужно было двигаться, но требовалось внимание. Он поднял руку и указал на дорогу.

У нижнего моста были темно-красные формы. Городские стражи приближались. Риса в тревоге огляделась, видела плащи и копья и на верхнем мосту.

Она подумала, что что-то не так. Ее родители пострадали. Эро был мертв, и стражи принесли плохую весть. Паника сдавила грудь, мешая вдохнуть.

Она встала на ноги усилием воли. Ее шаги были тяжелыми, вели ее ближе к стражам, но она не могла заставить себя бежать. Она остановилась и ждала, пока они доберутся до нее. Их лица были мрачными.

— В чем дело? — спросила она у девушки с луком на плече. Она разглядывала лица окруживших ее стражей. — Что-то не так?

— Спросите у Толио, казаррина, — сказал юноша. — Мы просто выполняем приказы.

— Кто такой Толио? Где он?

Юноша указал на верхний мост.

— Он сейчас во дворе.

Риса ощутила, как ноги стали легче, и побежала к казе.

10

Каждый узел начинался с ровной веревки.

— кассафортийская поговорка

— Кого из вас зовут Толио? — осведомилась Риса, врываясь во двор. Стражи уже были там, их оружие и плащи были на скамейках и у кустов. Они словно устроились как дома.

Фредо и Маттио прибыли за ней во двор, а с ними — моргающий Эмиль. Пока Риса бежала по казе, она попросила Маттио пойти с ней — если там были плохие новости, она хотела, чтобы он был рядом. Другие мастера тоже хотели пойти, и даже слуги последовали за ними, их лица выдавали волнение.

— Ну-ну, кузина, — Фредо шагнул вперед, сцепил перед собой ладони. — Казаррина может выразить гостям больше уважения.

Она ненавидела его за такие слова. Он не был из Семи и Тридцати, не имел права указывать ей на манеры. Она парировала бы, если бы не заметила знакомое лицо. Юноша стоял за светловолосой женщиной, которая была выше него и указывала, что стражам делать. Это был Мило, необычный страж с обычным именем. Он улыбнулся ей, а потом посмотрел на небо, посвистывая, словно не видел ее.

— Кто из вас Толио? — повторила Риса твердым тоном, хоть и осознавала присутствие Мило.

— Я — Толио, казаррина, — сказал старший из стражей в алом. На его тунике косичка была шире, чем у других. Как многие жители под шестьдесят, он был со шрамами на лице, полученными в войне с пиратами. Они почти подходили его грубым чертам и кислому виду.

— Мои родители в порядке? Им не навредили? — она спешила спросить, и слова звучали с запинками.

— Я уверен, что наш гость Толио — капитан Толио, да? Какая честь! — не привел бы столько людей ради такого обычного задания, юная кузина, — улыбка Фредо могла успокоить даже прилив.

— Казарро и казарра Диветри в порядке, — сказал Толио, поклонившись Фредо. — Я принес послание от казарры, — он протянул сложенный лист.

— Слава богам, — прошептал Фредо.

Мило следил за разговором, Риса заметила это. Хоть стражница заставила его поправить груду копий, его голова была склонена в ее сторону. Он поймал взгляд Рисы и стал посвистывать, выполняя задание.

— Нужно было привести сорок стражей, чтобы доставить послание? — спросила Риса.

— Мы выполняем приказы принца Берто, — ответил Толио.

Маттио шагнул вперед.

— Я сам был стражем в юности. Стражи слушаются только короля, не его родню.

— Король мертв, — Толио сделал паузу, чтобы новость впиталась. Хотя стражи не были удивлены, никто в казе еще не слышал о таком. Слуги потрясенно зашептались. Риса ощущала себя пустой. Король Алессандро мертв? Он несколько лет не появлялся на глаза людям из-за проблем со здоровьем. Они все ожидали худшее, но было шоком услышать такие слова.

— Пусть Лена сжалится над ним, — Фредо посмотрел на небеса. — Муро, упокой его.

Толио шагнул вперед, не тронутый речью.

— Пока Семерка не передала Оливковую корону и Скипетр с шипами принцу Берто, мы слушаемся наследника трона. И его приказ — занять казы Семерки, пока переход не произойдет.

Потому ее родители уехали ночью. Когда монарх умирал, семеро глав семей собирались в замке и передавали священные реликвии наследнику. Из уроков истории Риса знала, что волшебные предметы нужно было передать ему. Принц Берто не мог сам взять корону и скипетр, их мог трогать только король, одобренный Семёркой. Семерка была ключом к гладкому переходу между королями, и от них зависело равновесие между волей короны и волей народа. История вершилась на их глазах.

— Мне жаль насчет короля Алессандро, — тихо сказала она. — Но можно мне послание?

Фредо тут же шагнул вперед.

— Может, мне стоит его взять, кузина, — и он добавил для Толио. — Я — один мужчина крови Диветри в доме, и я думаю, что казарро, мой кузен, хотел бы, чтобы я управлял казой, пока его нет.

Возмущение кипело в груди Рисы. Оно чуть притихло от вида Мило в стороне, изображающего выражение лица Фредо, добавив косоглазие. Стражница, что была с ним, заметила его игру, щелкнула пальцами и отправила Мило работать.

— Только я чистой крови Диветри в этой казе, — парировала Риса, не скрывая желчь.

Казалось, она увидела презрение в глазах Фредо, но ей могло привидеться. Он парировал нахально:

— Я должен настоять…

— Маттио, — Риса игнорировала его. — Отправь слугу в инсулу Детей Муро. Я хочу, чтобы мой брат Ромельдо был тут, пока нет отца, чтобы избежать недоразумений.

Она была рада, что от ее приказа Фредо вздрогнул.

— Не уверен, что это необходимо, кузина, — начал он.

— Я уверена.

— Будет сделано, — Маттио с мрачным видом склонил голову и скрылся за дверями. Хоть он был вежливым, Риса знала, что Маттио не любил ее дядю.

Толио посмотрел на сложенное письмо.

— Оно для казаррины, — спокойно сказал он и вручил послание Рисе. Она забрала письмо с триумфом. Она на миг отвлеклась на то, что Мило подмигнул. Было приятно, что у нее был союзник.

Она тут же заметила, что письмо было не запечатано. Любой из замка мог прочесть его. Судя по отпечаткам пальцев по краю, некоторые уже это сделали.

Милая,

Знай, что я скучаю без

тебя каждый час. Твоего отца,

Эро, и меня хорошо принял

его величество, принц Берто.

Я была бы уж

очень благодарна, если бы ты смирен-

но принесла в замок подношение в честь гостепри-

имства. Тебе нравится погода? Искренне надеюсь, что как

можно дольше продлятся ясные дни.

Джулия

Ощутив движение за собой, Риса обернулась. Фредо стоял у ее плеча, губы двигались, пока он читал:

— Я мог бы отнести в замок подношение, — сказал он, голос был скромным. Фита, постоянно вытирающая руки об фартук, стоя в дверях дома. Она хлопнула в ладоши, повела слуг с кухни за собой, чтобы начать приготовления.

— Я займусь подношением, — рявкнула Риса. — Письмо адресовано мне.

— Да, это было бы лучше всего, — сказал Фредо. — Займешься этим скромным делом. А я лучше пригляжу за хозяйством, пока казарро нет, — Риса не успела вмешаться, он добавил. — Пока не прибудет кузен Ромельдо, конечно.

Она знала, что ее отец не одобрил бы это, но должна была что-то сказать.

— Не испытывайте меня, дядя, — она хотела уйти в дом, но Толио хлопнул в ладоши.

— Минутку, казаррина. Я должен назначить вам надзирателя.

— Надзирателя? — она потрясенно посмотрела на капитана. — Я под стражей? Я не могу ходить, как хочу?

— Мне приказано разместить стражей среди каз и мостов, и чтобы к членам семи семей были приставлены надзиратели, — вежливо ответил Толио. — Вы не под арестом. Вы можете ходить, как хотите, днем. Ночью вам нельзя в город. Ради вашей безопасности, — объяснил он.

— Я рада знать, что я не под арестом, — сухо сказала она. Ее не услышали. Толио вызвал волонтера среди стражи, чтобы тот приглядел за Рисой. Никто не отвечал, и через миг Мило лениво, будто с неохотой, поднял руку. Стражница пронзила его взглядом.

— Хорошо, Сорранто, — кивнул Толио.

Риса вздохнула, не могла поверить, что к ней приставили стража, и что Мило вызвался.

— Хорошо. Но ты, — сказала она мило, который подошел, изображая скуку, — держись в десяти шагах от меня.

— Хорошо, казаррина, — протянул он. — Как пожелаете, казаррина.

11

Да, я стоял на Лестнице петиций и увидел Оливковую корону и Скипетр с шипами. Названия у них скромные, но они выглядят как из золота. Я не посмел коснуться их и взвесить, меня предупредили, что сильная магия защищает их от кражи. Говорят, когда-то давно обгоревший труп того, кто пытался забрать их, был на виду у всех перед замком. И это сработало так, что никто не повторял подобное.

— Марсель Клотье, посол Шарлеманс ко двору Кассафорте

Что-то в письме беспокоило Рису, хотя она не могла понять, что. Было необычно для Джулии написать о погоде, но не объяснить, почему они задерживаются. Не было извинений и указаний. Ни слова об отце.

— Не понимаю, — Риса спрыгнула с перил балкона. Над ней морской бриз трепал лилово-коричневое знамя Кассафорте. Она прошла по красно-черной плитке, читая письмо матери в двенадцатый раз, пытаясь забыть о стрессе последних суток.

Мило впереди нее отодвинулся, когда она приблизилась. Она пошла к перилам, и он шагнул ближе.

Искренним в записке казалось только первое предложение. Хотя они не говорили толком с Осмотра, ее нежная мама легко могла сказать, что скучала по ней. Но что-то тут было не так. Только она могла увидеть это? О, где был Ромельдо? Он стыдился прийти после ее истерики неделю назад?

Риса решительно пошла по балкону, но ее отвлекло то, что Мило отодвинулся от нее.

— Зачем ты это делаешь? — сказала она, замерев и уперев руки в бока.

— Простите, но казаррина попросила держаться в десяти шагах от нее.

Она фыркнула.

— Ты, — сообщила она, — бесишь.

Мило улыбнулся.

— Тебе нужно рассмеяться.

— С чего ты взял?

Он окинул ее взглядом.

— Мама сказала бы, что день прожит достойно, если в нем был хороший смех, — Риса представила его мать, пухлую и добрую, которая оставалась дома, готовила ужин и давала советы, пока стирала алые туники, когда он возвращался домой. — Ты того типа, который ей понравился бы, — добавил он.

— Какого типа?

Юноша перестал держаться напряженно и прислонился к стене.

— Такого, который прыгает в каналы за нищими. Ты поступила по-особенному. Редкие из Семи или Тридцати, или даже простых жителей, совершили бы такую глупость.

Риса вдруг рассмеялась, но невесело.

— Во мне нет ничего особенного.

— Мама говорила, что у всех есть что-то особенное, просто нужно поискать.

— Если бы я встретила твою мать, — сказала она, — я бы доказала ей, что я не особенная.

— Это было бы сложно, — отметил Мило, — ведь она мертва, — от ее потрясения он улыбнулся. — Не извиняйся. Ты не знала. Впрочем, — он погрозил пальцем и прищурился, собираясь спорить. — То, что человек мертв, не значит, что он не прав.

Он пытался пригладить ситуацию юмором. Но ей было стыдно.

— Странно, что я увидела тебя дважды за два дня.

Его ответ был бодрым:

— О, это не странно. Когда они назначали стражей для каз, я постарался оказаться тут.

— Почему? — она не могла поверить, что кто-то старался бы так ради нее.

— Почему? Чтобы увидеть тебя! Мы вместе спасли человеку жизнь. Думаю, если бы мы жили на Лазурных островах, это сделало бы нас женатой парой, — Риса не успела возмутиться, он улыбнулся. — Но меня устроит и быть другом.

Он хотел чего-то от нее? Она покраснела от подозрений. Может, он пытался подшутить над ней.

— Но зачем?

— Эм, давай посмотрим, — Мило постучал указательным пальцем по подбородку, делая вид, что обдумывал вопрос, хотя произнес ответ, словно это было очевидно. — Потому что ты мне нравишься? — она не собиралась принимать такой простой ответ без объяснений, и он склонил голову. — Ты другая. Я не знаю, чтобы какая-то другая девушка рисковала жизнью ради нищего. Я не о стражницах. Обычно они слишком утонченные. Тебе нужно быть осторожнее!

Риса чуть не улыбнулась. Она еще недавно думала, что всегда будет темным пятном в роду Диветри, и было приятно слышать, как кто-то хвалил ее независимость.

— Что ж, спасибо.

— Видела бы ты других из Семерки и Тридцати, — Мило прошел туда-сюда, подражая походке старика, глядящего свысока, потом походке казарры, которой не нравились запахи на улице, и она прикрывала лицо веером, а потом юной мисс, которая хихикала, заглядываясь на витрину магазина. Риса посмеивалась над его репликами под рукой. — Но ты можешь выглядеть напыщенно, да? — добавил он, улыбаясь ей.

— Что, прости? — ее тон стал холодным.

— Что, прости? — повторил за ней Мило. Он схватил письмо из ее рук. — Смотри, — он отошел на несколько шагов, расправил плечи и изобразил, как отбросил волосы. — Я рада знать, что я не под арестом, — он взмахнул письмом ее матери и указал на город. — Маттио! Отправь слугу в инсулу немедленно!

Глаза Рисы расширились, ее щеки вспыхнули. Она подумала, что он издевался, но веселье в его глазах было игривым. Она даже стала посмеиваться.

— Ты впечатляешь, когда так делаешь, — отметил Мило. — Это игра, или для тебя это естественно?

Риса улыбалась, хотя то, как он забрал письмо Джулии, заставляло ее нервничать.

— Всего понемногу. Порой приходится так делать, или меня не воспринимают всерьез!

— Особенно этот твой дядя, — присвистнул Мило. — Рядом с ним и лимон сладкий.

Он вызывал у нее смех. Последние слова напомнили, как отец запрещал смеяться над Фредо. Она невольно прикрыла ладонью рот.

— Ты хуже Петро, — сказала она.

— Кто он?

— Мой младший брат.

— Где он?

— В инсуле Кающихся Лены.

Он нахмурился.

— Почему ты не с ним?

Впервые кто-то задал ей этот вопрос. Он пронзил ее сердце как стрела. Она стиснула зубы, глубоко вдохнула и спокойно сказала:

— Они не хотели меня. Как и инсула Детей Муро.

— О, — он пожал плечами. — Невелика потеря.

— Это серьезная потеря! — воскликнула она. Глупо было думать, что простой страж поймет. — Я всю жизнь ждала, чтобы меня приняли!

— У тебя есть дела лучше, чем тратить время там, — Мило говорил серьезно. — Все знают об инсулах.

— Что они знают? — завопила она, пытаясь подавить тревогу.

— Это же частные школы для богатых? О, они учат чарам, это да, но они просто убирают юных представителей Семерки и Тридцати с дороги. Они занимают их своими мастерскими, чтобы старшие сыновья переместили потом семьи в казу и унаследовали их без состязания с братьями и сестрами. Так сохраняют мир в семье, хотя все эти наряды и церемонии делают вид, что это важно, да? Тебе не нужен этот бред.

Риса моргнула, не ответила. Да, дети обычно не жили в своих казах, когда их забирали в инсулы. Они проводили там исследования, посвящали себя жизни священников, перебирались в мастерские в маленьких городах. Мысль, что такая традиция просто позволяла следить за наследованием казы, и не приходила к ней.

— И мне это не нужно? — сказала она.

Мило покачал головой.

— У меня и сестры был когда-то свой маленький клуб. Нужен был пароль, чтобы войти. От этого мы ощущали себя особенными. Мы отправляли зашифрованные послания, собирали взносы и…

— О! — он сказал то, что потрясло ее. Ее кожу покалывало, словно ее ударило молнией. Риса не знала даже, что сделать первым. — Отдай мне письмо!

— А что? — он отдал послание. — Я его не порвал.

— Знаю! — она разложила лист, пару мгновений разглядывала его. Когда она подняла голову, в глазах стояли слезы. — Мило, — она едва могла выдавить слова. — Моя семья в ужасной беде.

12

Книги Катарре учат людей,

Башни Портелло стоят до небес.

Люди со всего мира,

Смотрят Буночио картины.

Пиратимаре мастерят

Корабли от якорей до мачт.

Диветри — стекло, Диоро — мечи.

А у Кассамаги слова — это чары.

— старая колыбельная

— Тише, маленькая Риса. Ты перенервничала, — мастерская была наполнена резким запахом стекла в печах. Кузен Фредо улыбнулся ей. — Мы все нервничаем из-за смерти короля. Может, тебе нужно прилечь.

— Маттио, — сказала она. — Ты видишь, что я имею в виду!

— Вижу, — буркнул низким голосом Маттио, читая письмо. Он провел пальцем по последним буквам строк:

з а л о ж н и к и

— Заложники, — выдохнула Риса. Когда кузен Фредо резко вдохнул, она ощутила любопытное удовлетворение.

— Она знала, что ее письмо проверят, так что использовала шифр Петро, — медленно сказал Маттио.

— Но зачем вообще писать? — спросил Фредо. Эмаль и Маттио уставились на него.

— Им нужно было написать, чтобы мы не переживали. Принц мог задержать их, — ответила Риса. — Стражи получили приказы от него, — она посмотрела на Мило, потом вспомнила, что он не был убежден, что ситуация была опасна. Он кивнул от ее намека.

— Казаррина, это дело семьи, — Фредо потирал руки. — Не думаю, что это касается кого-то, кроме нас четверых, и твоего брата, конечно. Неужели…? — он кивнул на стража.

— Фредо, не будем грубы с гостями, — сказала Риса, несмотря на тревогу. Ей было приятно, что на губах Мило появилась кривая улыбка. — Ты слышал капитана Толио. За мной приглядывают. У меня нет выбора, — она повернулась к Маттио. — От брата есть ответ?

— Слуга только недавно отправился, — сказал мастер. — Твой брат должен быть тут к вечеру.

— Надеюсь, — сказал женский голос с порога. Фита снова была недовольна. — Половина слуг рыдает из-за короля Алессандро, даже те, кто юн и не помнит, когда он в последний раз выходил из замка. Другую половину пугают стражи. Казарро все наладит! Все уважают казарро!

— Пока Ромельдо не прибыл, казаррина, — вздохнул Фредо, — я займусь этой сложной ситуацией.

— Хорошо! Хоть кто-то будет действовать! — сказала Фита.

— Нет. Ты не той крови, — Риса ощутила румянец на лице.

— Из-за неудачного брака моего отца я не из Семи и Тридцати, девочка моя, но я той крови, — он сделал паузу, давая ей возразить. — Тебе всего шестнадцать. И ты слабого пола. Твой отец, — с нажимом сказал он, а она хотела перебить от гнева, — точно предпочел бы, чтобы Каза Диветри оберегал мужчина, как я.

— Я была бы спокойнее! — отметила нахально горничная.

Риса хмуро посмотрела на Фиту. Она повернулась и посмотрела на Маттио, он покачал головой. Может, он и соглашался с ней, но не хотел спорить с Фредо. Может, спорить было бесполезно. Ее отец всегда заявлял, что женщина не будет управлять Каза Диветри. Он мог думать, что она опозорила казу. Даже Ромельдо рассмеялся бы от ее попыток управлять казой. Жаль, у них были устаревшие взгляды!

Она сказала Фредо ровным голосом:

— Я не буду просто сидеть, пока… — она понизила голос, чтобы Фита не слышала, — пока мои родители в опасности.

— И не нужно сидеть, кузина, — вдруг бодро сказал Фредо. — Можешь приглядывать за кухней, доставить днем подношение в замок. Это подходит для девушки, у которой есть свободное время. А я буду в кабинете твоего отца. А вы — за работу.

Эмиль моргнул. Маттио охнул. Они раскрыли рты, а Фредо вышел. Риса разозлилась, захотела бросить что-то в гадкого родственника.

— Он не имеет права! — прорычала она сквозь зубы.

— Особенно, когда прибудет Ромельдо! — согласился Маттио. — Он решил устроиться как дома!

— А нам нужен тот, кто может управлять, пока господина нет, — возразила Фита. — Хотя почему он отправил простую, без обид, дитя, но почему он назначил тебя управлять кухней, я не знаю. Твоя мать всегда была занята красивыми окнами, так что не учила тебя…

— Я приказываю взять Дома в слуги на кухне, — сказала Риса, постоянное ворчание горничной ее утомило.

Фита вскрикнула.

— Грязного нищего? Нет, казаррина, это не обсуждается.

— Ничего не поделать, — рявкнула Риса. — Если так восхищаешься дядей Фредо, слушайся меня. Он сделал меня твоей госпожой. Пусть помоют Дома, если тебе не нравится запах. Дайте ему старую одежду. Ты можешь, я знаю. Просто не хочешь.

— Он ни для чего не годится!

— Пусть моет фрукты и овощи, — завопила Риса, выбрав занятие наугад. — Если я могла делать это, когда была младше Петро, то и Дом сможет.

Ноздри Фиты раздувались, Риса прошла мимо.

— Как скажете, казаррина, — недовольно сказала она.

— И скажу! — Риса покачала головой, еще злясь. В Казе Диветри хватало изгоев. Если никто ей не поможет, она хотя бы поможет другому. Когда прибудет Ромельдо, он все наладит, и Риса уже планировала, что расскажет ему о кузене.

13

Милая! Летом был скандал, когда тот скрипач — помнишь, красивый? — был отправлен в Пэйс Д’Азур. Его инструмент был кассамаги, так они это звали, вроде. Смысл был в том, что он зачарован, а скрипач хотел им пробиться на концерт. Жаль, ведь он был красивым, и только с его игрой я могла вытерпеть камерную музыку.

— дама Ванесса Иннсбрук в письме благородной Монике Чубб

— Нужен страж, чтобы пойти в город, — сказал Толио, холодно глядя на Рису.

— У меня есть страж. Он ходил за мной все утро, — Риса держала себя в руках. Было глупо, что за ней все время следили. Ее родители были в опасности, а ей приходилось тратить время на спор с упрямым капитаном! Она не была против, что Мило составлял ей компанию. Его веселье напоминало ей Петро. Но даже это не заставляло ее забыть о срочной миссии.

— Нужен другой, — сухо ответил Толио. Он продолжил точить деревяшку. Стружка сыпалась на плитку двора. — Кого ты выбрал бы для работы, Сорранто? — спросил он, прищурившись, глядя на Мило.

Мило лениво прислонялся к стене с травинкой во рту, едва замечал происходящее.

— Что? Я? О, Эли, конечно, сэр, — он улыбнулся юноше своего возраста, который играл в кости в углу. — Мы с Эли хорошо ладим.

— О, это так, да? — Толио улыбнулся, но Риса видела, что это была ловушка. — Два парня хорошо присмотрят за казарриной?

— Да, сэр! — Мило склонился и понизил голос. — Только не с Камиллой, сэр. С кем угодно, кроме нее.

Толио хитро подмигнул ему, кивнул на девушку, которую Риса уже видела. Она тренировалась с мечом. Так Рисе казалось. Она, казалось, была в своем мире. Убедившись, что рядом никого не было, она стала размахивать мечом будто в танце. Клинок кружился и рассекал воздух, почти гипнотизируя, сверкая на солнце, пока она умело управляла им.

— Только не Камиллу? Почему же это?

— Вы знаете, какая она, сэр. Немного испорченная.

Ловушка сработала. Толио вскочил на ноги.

— Камилла — лучшая из юных стражей за годы! — взревел он. Девушка за ним перестала играть с мечом и настороженно повернула голову. — Лучше следуй ее примеру! Никакого похода в замок с Эли. Ни сейчас, ни потом! Я отправлю Камиллу, чтобы ты себя лучше вел!

— Но, сэр! — возмутился Мило.

— Хватит, Сорранто. Камилла! Ты меня слышала. Потренируешься потом. Отведи этого с казарриной в город. Если он будет хитрить, я… сделаю что-нибудь. Оставайся с ним до конца дня. Нет! — сказал он, когда Мило возмутился. — Оставайся с ним до конца нашего пребывания тут!

Стружка от его ножика летела в стороны, когда Толио вернулся к деревяшке. Его гнев был таким, что Риса забыла о своих родителях на миг. Мило был потрясен. Камилла убрала меч в ножны и взяла перчатки, явно раздраженная. Она хмуро подошла.

— Идемте, — сказала она. Риса видела, что она была недовольна.

Риса повела их по казе, пока они не добрались до двора у конюшни. Ей казалось, что нужно было двигаться еще быстрее. Фита уложила в телегу с мулами еду и вино. Этого хватило бы на неделю. Ее родители точно не будут отсутствовать столько времени. Они просто не могли.

Пока телега не поехала по нижнему мосту Диветри, никто не говорил.

— Всегда нужно, чтобы все было по-твоему? — Камилла сидела за поводьями, оглянулась к Мило и прорычала слова.

— Не всегда, — Мило улыбнулся. — Только когда мне это подходит.

Колеса стучали, они выехали на площадь. Камилла кивнула стражам у моста. Они проехали дальше, и она продолжила:

— Тебе всегда подходит. В том и проблема.

— Я не думал, что ты против, Кам, — ответил Мило. — Он заставляет тебя заниматься скучными делами. Ты хочешь сменить обстановку.

— Ты ничему не научился от матери? Скучные дела учат вести себя правильно. Когда ты умеешь управлять собой, тебя повышают.

— Знаю. Но сторожить — не только носить предметы.

— Но и не только маячить за спиной, — парировала Камилла.

Риса была потрясена их разговором.

— Она твоя…?

— Сестра, — сказал Мило. — Не видишь? У нас носы Сорренто, — он склонился и просунул голову между девушками, чтобы его лицо было параллельно сестре. Риса заметила сходство их профилей. Их носы, зеленые глаза и светлые волосы до плеч были похожими, как у близнецов. Камилла была выше, выглядела строже. Она прижала ладонь к лицу брата и толкнула его назад. Он рухнул на скамью со стуком. — Не вредничай, — возмутился Мило. — Ты должна меня благодарить.

— С чего это?

— Мы можем заглянуть потом к Амо, вот почему, — рот Камиллы дрогнул, но она смотрела на дорогу и молчала. — Риса не будет против. Да, Риса?

Камилла приподняла бровь.

— Уверена, казаррина предпочтет после своих дел вернуться домой, — она произнесла титул Рисы с нажимом, намекая, что Мило вел себя неправильно.

— Пусть зовет меня Риса. И ты можешь. Я не против, — сказала Риса Камилле.

— Она не вредная, как многие из них, — Мило склонился вперед. — Ты бы видела ее вчера в канале, когда она пыталась вытащить нищего старика из воды. Это было невероятно!

— О, — сказала Камилла. — Это из-за нее ты испортил форму?

— Это того стоило!

Покраснев от эмоций Мило, Риса вмешалась:

— Прошу, нам нужно в замок, — она боялась за родителей. От тревоги ее мутило.

— Все будет хорошо, — сказал Мило в десятый раз с тех пор, как она показала ему скрытое послание Джулии. — Если… не знаю… безумный веренигтеландер взял твоих родителей в заложники в замке, стражи знали бы об этом. Да? — Камилла кивнула в ответ. — И с чего бы принцу участвовать в этом? Ее родители были там для передачи реликвий. Порой на это требуется время, да?

Камилла снова кивнула, а Риса вздохнула. В его словах был смысл.

— Знаю, ты переживаешь, но я уверен, что ты найдешь всему объяснение.

— Надеюсь, ты прав, — сказала Риса.

— Конечно, прав. Вот увидишь. А потом мы навестим Амо, — Камилла пронзила его взглядом. — Это ненадолго! — буркнул Мило, но сел на скамью и притих.

Пару минут они ехали по городу тихо. Камилла сидела прямо и строго, ее форма и берет были безупречными. Она выглядела как правильный страж. Мило тоже сидел тихо и прямо, но, когда Риса оглядывалась на него, она замечала, что он разглядывал город. Он упивался видами магазинов, уличных торговцев и прохожих у телеги Диветри. У нее самой часто был такой взгляд. Любовь к Кассафорте — видам, запахам, людям. Порой, когда она оглядывалась, он дружелюбно смотрел на нее.

Они приблизились к центру города, и она заметила замок среди лабиринта зданий и мостов. Сначала она увидела только вершины красных колонн и изгиб купола высоко над землей. Но когда они выехали на людную площадь в центре, замок появился перед ними. Архитекторы из Казы Портелло создали здание с узкими проходами на нижних этажах. Такое строение пригодилось в редкие времена осады Кассафорте. Между частыми узкими окнами были ниши со статуями, где прятались воробьи, выглядывающие еду на площади. Сверху были широкие окна.

Хотя замок казался мирным и красивым, сегодня он выглядел для Рисы зловеще. Он, казалось, нависал над площадью, бросал на толпу тень. Огромный купол закрывал солнце. Где-то в замке были ее родители. Они видели ее из окон, или их держали в тесной камере? От одной мысли было тяжело.

— Почему мы не едем к входу? — спросила Риса, когда Камилла потянула за поводья и направилась к западной стене.

— Никто не использует главный вход, — сказала Камилла. — Мы передадим груз сзади.

Риса хотела отметить, что она входила через главный вход, когда сопровождала маму для установки окон. Но она решила смолчать. После похвалы Мило она не хотела, чтобы они разочаровались в ней.

Телега медленно выехала с площади на мост, который тянулся над каналом у западной стены замка. Мило спрыгнул с телеги и побежал рядом с ней, чтобы направить мулов во двор у стен замка. Он и Камилла кивнули стражу там.

Через пару секунд слуги замка стали разгружать телегу. Риса смотрела со скамейки, а Мило помогал, вытаскивал корзинки хлеба и фруктов, ящики с бутылками вина. Когда он и другие слуги добрались до последних корзинок, Риса сказала:

— Осторожнее с той, прошу! — она повернулась к слуге с кухни. — Эту корзинку нужно принести моим родителям. Понятно?

— Что в этом особенного? — осведомился слуга. Мило прыгнул на телегу и передал корзинку ей.

— Там любимый виноград моей мамы, — Риса открыла корзинку. Она уложила там виноград, персики и другие фрукты в одну из чаш, созданных ею — милую синюю чашу с красными розами по краю. Она поместила чашу с фруктами в глубокую корзинку, чтобы сохранить их прохладными. — Прошу, отнесете это ей?

Слуга осмотрел фрукты, приподнял миску, словно искал скрытое оружие. Он развернул записку, которую она вложила, и прочел.

Мама,

Все хорошо. Я дос-

тавлю твою жертву в храм

позже, так что не пере-

живай. Надеюсь, вам с папой понравил-

ся визит в замок. Фита тоже

передает любовь, а от нас с Маттио — объятия, и крепкие.

— Риса

Убедившись, что больше ничего в корзинке не было, слуга вернул миску на место и кивнул. Риса с облегчением выдохнула. Чаша покажет родителям, что она сама уложила угощения, и что она думала о них.

Слуги ушли, плечи Рисы опустились. Больше недели она ощущала себя беспомощно. В последнюю встречу с отцом они поссорились, и сильно. Она знала, что если с ними что-то случится, она себе не простит.

Мило прыгнул на скамью телеги рядом с сестрой. Камилла направила мулов вперед, он обернулся и посмотрел на Рису.

— Все будет хорошо, — его голос пытался придать ей смелости, которую она желала родителям. — Ты потом еще будешь смеяться, когда поймешь, что зря переживала.

Она кивнула.

— Надеюсь.

— Думаю, тебе нужна смена обстановки. Давай порадуем Кам и отвезем ее к ее красавцу, — Риса хотела возразить, но Мило добавил. — О, не говори нет. На это уйдет не больше двадцати минут. Они будут любоваться друг другом, он поцелует ее, когда она подумает, что мы не смотрим, и мы с тобой посмеемся и поедем дальше. Думаю, ты все еще хочешь посмеяться. Ай! — он потер плечо, где Камилла ущипнула его.

— Мне нужно домой, — тревога сдавила Рису.

— Зачем? — сказал Мило. — Чтобы видеть, как твой дядя расхаживает вокруг как павлин короля? Так тебе станет лучше? — он скривился и приподнял пальцем кончик носа, изображая Фредо. Хоть она не могла смеяться, Риса скривила губы. — Или эта горничная! Тебе будет лучше, если ты будешь слушать этот ее пронзительный голос? — он повернулся к сестре. — Она звучит как кошка, которой наступили на хвост.

Риса фыркнула.

— Нет.

— Да! — сказал Мило. — И мне хочется отрезать уши ножом, чтобы не слышать, — он повернулся на скамье, чуть не вылетел из телеги, когда колесо подпрыгнуло на камне. — Так что не переживай. Я понимаю, почему ты хочешь домой, а не отвезти Кам к ее мужчине с огромными ладонями.

— Мило, не втягивай меня в это, — Камилла не веселилась. — Ты просто хочешь увидеть Рикарда и его команду. И у Амо не огромные руки.

— Они как… большие ноги барана, — прошептал Мило над скамьей, показывая руками размер. Камилла попыталась столкнуть его с телеги. — Видишь, как она обходится со мной!

Их поведение было для того, чтобы взбодрить ее. Риса хотела бы лучше знать своих братьев и сестер. Семь и Тридцать не могли испытывать такую близость. И Мило был прав. Она не знала, как скоро Ромельдо прибудет из инсулы. Она не хотела смотреть на торжествующего Фредо.

— Я не против задержаться, — сказала она. — Но ненадолго.

Если бы они шли, Мило сделал бы колесо от радости.

— Поблагодари казаррину, Камилла.

— Спасибо, казаррина, — сказала Камилла, не оглянулась, но кивнула. — А тебе не спасибо, — сказала она Мило. — Ясно же, что она хочет быть дома, а не с такими, как мы, — она слышала, как девушка добавила тише. — Хотя я не знаю, что за беда с ее родителями. Они просто передадут корону новому королю. Разве это опасно?

Мило приподнял брови, прося разрешения у Рисы. Она кивнула и сделала вид, что смотрела на проплывающие мимо гондолы.

— Это не вся история, — и Мило зашептал на ухо сестре.

14

Я посмотрела пьесу, написанную рифмованными куплетами, названную «Казарка Барнаббо: морская трагедия в семи актах», написанную (термин использую вольно) кем-то, зовущим себя «Поэтом народа». Жаль, я потратила зря вечер.

— Амаретта ди Понти в письме Ренальде Сеттекорди из Тридцати

— Вряд ли мы должны идти внутрь, когда мы на работе, — сказала Камилла, когда они остановились перед старым зданием. — Это не правильно.

— Я просто загляну, кто там, — предложил Мило, спрыгнув с телеги и грациозно развернувшись. — Нам не нужно заходить. Если капитаны пройдут мимо, скажи им, что мы привезли сидр кузену, — он подмигнул Рисе.

— Он шутит, — Камилла чуть обернулась.

— Знаю, — Риса смотрела, как Мило юркнул под аркой и пропал в узкой мощеной улице. Она еще не ходила в этот лабиринт узких дорог и старых каналов, где стены потрескались, покрылись мхом. Улицы были грязными, здания — кривыми. Два ребенка с грязными руками и лицами глядели на них с другого конца улицы. Риса попыталась улыбнуться им, и они повернули головы и убежали, шлепая босыми ногами.

Камилла кашлянула и впервые посмотрела на Рису.

— Прости, ты переживала за родителей, — пролепетала она. Риса кивнула, смутившись от ее сочувствия. — Если Мило заносит… он… я знаю, ты из Семи, а мы просто…

— Мне нравится Мило, — просто сказала Риса.

— Ты другая, — удивилась Камилла. — Я не представляю, чтобы кто-то из Семи и Тридцати сказал, что им нравится страж, — она притихла и подбирала слова. — Мы не те, с кем ты обычно общаешься.

Хоть она знала, что Камилла хотела этим похвалить, Рисе не нравилось, что ей приписывали плохое поведение других. Народ Кассафорте думал, что Семь и Тридцать были наглыми. Многие такими и были.

— Моя семья… Мы не общаемся с Тридцатью. Редкие из Семерки делают это, — сказала она. — Семерка — это семьи ремесленников. Мы работаем. В Тридцати многие другие.

Камилла взглянула на нее и неловко кивнула. Риса боялась, что ее сухие слова посчитают укором. Она не успела уточнить, послышались быстрые шаги, смех Мило. Он вырвался из-под арки, тяжело дыша.

— Обогнал, — сказал он юноше, прибежавшему следом.

— Я дал тебе выиграть, дурак! — сказал юноша. Он был возраста Мило или чуть старше, носил строгую тунику ярких цветов, украшенную желтой косичкой. Этот костюм должен был привлекать взгляды — костюм уличных артистов. Он остановился, заметив Камиллу, а потом Рису, еще сидящих в телеге. Он посмотрел на Рису, на ее простое платье и длинные рыже-каштановые волосы, ниспадающие на плечо. — Светлая леди, — выдохнул он, раскрыв рот. Он коснулся черных волос над его лбом и низко поклонился. — Я бы умер за такую.

— О, нет, — простонала Камилла.

Юноша пронзил ее взглядом и повернулся к Рисе.

— Прекрасна и светла, как ароматная ромашка. Как ароматная ромашка! — он приблизился к телеге, уперся руками в край и посмотрел на них. — Мое сердце так бьется, нет, оно колотится и сбивается! От одной мысли от поцелуев этих губ!

Риса опешила и смотрела на юношу. Он повернул голову.

— Мило, — шепнул он. — Ты не говорил, что твоя леди так красива.

Риса возмущенно посмотрела на Мило. Она еще не видела у него такое выражение лица, она впервые видела стража почти злым. Она отыскала слова.

— Не говорил, — сказала она. Услышала, что голос дрожал, вдохнула и продолжила. — Не говорил, потому что я не его леди.

— О, леди, но это не так, — сказал юноша. — Будь время иным, в вашу честь велись бы сражения. Мужчины бились бы даже за прядь твоих волос. Империи разваливались бы, чтобы поцеловать эту светлую ладонь.

— Рикард, — сказала Камилла, — угомонись. Это казаррина Диветри, а не хихикающая служанка.

— Бедный Рикард! Ему нравятся только те, кто не ответит, Камилла, — сказала другая девушка. Она вышла из улицы с высоким хмурым мужчиной. — Со служанками проблем нет.

Юноша обернулся и нахмурился.

— Поэт народа возмущен, сестра, — холодно сказал он.

— О, возмущайся! Мне не нравится, когда ты начинаешь с пустого куплета. От этого у меня зубы болят. Здравствуй! Я Таня. Близнец Рикарда, даже если не верится, — девушка склонилась над плечом Рикарда и протянула руку для приветствия. — И ты — казаррина. Мило рассказывал нам вчера о вашем приключении, — Риса заметила, что Мило смущенно смотрел на землю. — Просто игнорируй Поэта народа, — посоветовала она. — Он легко отвлекается, — Рикард что-то пробурчал.

— Я тебя где-то видела? — спросила Риса. Едва Таня вышла из-под арки, ей показалось, что она ее знала. Она не могла спутать черные кудрявые волосы, ниспадающие по ее спине, полные губы и веселые глаза.

— О, могла, — сказала Таня. — Я позирую художникам. И я — актриса.

— О, конечно! Помощница Лены! — картина Даны Буночио висела в холле храма богини в прошлом году. Там была девушка перед статуей лунной богини. Работу называли лучшей у казарры. И сама девушка была перед ней, не нарисованная, а цветущая жизнью.

— Среди прочих. Я рада, что ты меня узнала! Привет, Кам. Хорошо выглядишь, — Камилла спрыгнула с телеги, Таня поцеловала ее в щеку.

Рикард протянул ладонь к Рисе.

— Спускайся, богиня. Возьми эту бедную ладонь, ведь я зову тебя своей! — Таня издала грубый звук.

Бедная ладонь была с грязными ногтями, заметила Риса.

— Ах… не думаю.

— Отвали, Рикард, — Мило оттолкнул его. — Оставь ее в покое. Не обращай на него внимания, — сказал он Рисе. Мило протянул руку, и она обхватила его ладонь, стараясь игнорировать взгляд Рикарда. — Это Амо, — шепнул Мило, кивнув в сторону своей сестры.

Камилла стояла рядом с высоким мужчиной, шепталась с ним с редкой и смущенной улыбкой. Он не мог отвести взгляда от нее, а она — от него. Когда Мило подвел Рису к паре, Амо на миг помрачнел.

— Риса, позволь познакомить тебя с Амо Стиллой. Амо тоже создает стекло, — сказал он. Судя по лицу Мило, она поняла, что он хотел, чтобы новость была приятным сюрпризом.

— Ты — Диветри? — резко спросил он.

Она кивнула, и он промолчал. Разговор зависел от нее.

— У тебя есть мастерская? — спросила она, глядя на его ладони. Они были большими и в мозолях от труда, но не такого размера, как описывал Мило.

— Я выдуваю стекло для Анаплецци, — он будто оправдывался. — Хорошо выходит.

Она не слышала о них, ей было жаль. В городе было много создателей стекла для общего пользования, но она мало знала о мастерских, кроме ее семьи и инсул.

— Чудесно, — с энтузиазмом сказала она. Камилла гордо взглянула на Амо.

— Ты знаешь все чары, — сказал Амо. — Что они делают с контейнерами и окнами?

Она услышала сзади переливчатый голос Рикарда.

— Она умеет и очаровывать сердца мужчин.

— Нет, меня этому не учили, — Риса посмотрела на потрясенные лица, покраснела. Они не знали. Кроме Мило, никто из них не знал, каким разочарованием она была. — И не буду, — может, они перестанут расспрашивать ее.

— Но ты — Диветри, — не понимал Амо.

Почему они не могли просто оставить ее в покое? Она хотела домой.

— Боги сказали мне, что я им не нужна. Меня не учили в инсуле и не будут.

Она ожидала шок и разочарование. Но видела только интерес.

— Невелика потеря, да? — сказала Таня, ее идеальные зубы сияли, она улыбнулась. — Все знают, что инсулы просто отвлекают занятиями не важных родственников.

— Младших родственников, — исправил Мило, поглядывая на Рису. — Не неважных.

— Поэта народа никогда не учил наставник из инсулы, — заявил Рикард.

— Поэт народа никогда и луни не заработал, — парировал Мило, Таня рассмеялась.

Амо покачал головой.

— Не слышал о Диветри без обучения в инсуле, — сказал он. — Но ты права. Многие хорошие мастера не были в инсуле или мастерской Диветри, без обид. Ты не хуже.

Она не верила ушам. Она каждый день жизни мечтала попасть в одну из инсул. Она не могла представить жизнь иной. Когда Мило сказал ей, что не для всех инсулы были самым желанным местом в мире, она думала, что он пытался ее утешить, как мог. Но его друзья тоже отмахивались от инсул.

Может, жизнь в службе богам была не тем, о чем она мечтала? Ей нужно было позже обдумать это.

— Мы не хотим навредить, милая, — сказала ей Таня. Браслеты с дешевыми цветными камнями звякали на ее запястье, она погладила волосы Рисы. — Я знала много добрых людей из инсул, особенно из Каза Буночио. Но тебе не понравилось бы с ними. Особенно сегодня!

— Что рифмуется с Диветри? — вдруг спросил Рикард, оторвав взгляд от листа, на котором быстро записывал что-то заточенным угольком. Мило сжал губы и не стал отвечать.

— Почему сегодня? — Риса старалась игнорировать самопровозглашенного Поэта народа.

Браслеты Тани звякнули снова, она опустила руки.

— Не слышала? Инсулы под осадой.

Три голоса воскликнули хором:

— Что? — Риса, Мило и Камилла переглянулись и посмотрели на Таню.

— Никому нельзя входить или выходить из инсул. Это как-то связано с приказами принца Берто, — Таня удивилась их ответу. — Я узнала, когда пришла позировать для урока рисования у Кающихся, но меня прогнали. Стражи там, — она сказала это Камилле и Мило. — Вы разве не знаете, что делают другие стражи?

— Ничего о таком не слышала! — воскликнула Камилла.

— Последние два дня были сплошным смятением, — сказал Мило. Он посмотрел на Рису. — Ты в порядке?

Риса была не в порядке. Ее ноги дрожали. Ромельдо успел получить послание? Ее отец обещал, что, если он не сможет выполнить ритуал, Ромельдо будет там. Он был ее последней надеждой! Все уходило из-под контроля.

— Почему боги против меня? — завопила она, озвучивая страх и боль, бурлящие в ней. Друзья Мило обеспокоились от ее вспышки.

Таня коснулась руки Рисы, но утешение от незнакомки не помогало. Стараясь не казаться вредной, Риса отодвинулась от модели и забралась в телегу, сжала поводья.

— Мне нужно увидеть самой, — сказала она Мило. — Нужно уезжать сейчас.

— Я поведу, — Мило запрыгнул на телегу без колебаний. Казалось, он хотел успокоить ее. — Тебе хватает тревог.

«У меня одни тревоги», — подумала Риса. Путь обещал быть долгим.

15

Разве милые звуки рожков на закате не напоминают ежедневно о гармонии, на которой построен наш город? Церемония — живое доказательство не глубокой магии — ведь ее нет — а соглашения между монархом и работающим человеком и равновесия между ними.

— Мартоло Скептик в «Развенчании, так называемых, кассафортийских чар: манифесте думающего человека»

Построенные сотни лет назад, высокие стены инсулы Детей Муро когда-то стояли одиноко среди луга полевых цветов на северо-западе города. Два канала были построены, чтобы доставлять до них припасы. Века спустя выросли рынки и дома, многие принадлежали Тридцати. Два изначальных канала затерялись в комплексе новых каналов. Западный район Кассафорте нынче было не отличить от другой части города, кроме того, что здания тут были не так истерзаны ветром, и мосты над каналами выглядели лучше, были украшены в разных стилях.

Мило остановил телегу у моста из инсулы, Камилла и Амо прошли туда к стражам, стоящим у закрытых врат. Больше стражей стояло по периметру огромного здания с промежутком в двадцать футов, не двигались, были настороже.

— Не переживай, — шепнула Таня на ухо Рисе. — Уверена, все будет в порядке.

— Клянусь ей в верности своей, но тревога не покидает ее чело, — бормотал Рикард, записывая на бумаге. — Неплохо вышло, да?

— Нет, — рявкнул Мило, а Таня сказала:

— Тихо, Рикард.

Рикард не слушал их, бормотал и сочинял. Риса напряженно смотрела, как Камилла говорила со стражами.

— Не переживай за семью, — сказал Мило. — Инсулы способны выдержать осаду. Во время Лазурного вторжения народ в инсуле Кающихся Лены два года прожил без поступления припасов снаружи.

— Знаю, — но она не успокоилась. Стена без окон вокруг зданий инсулы могла защитить от атак. — Но ничего не могу поделать. Каждый раз, когда я думаю, что хуже быть не может, все ухудшается!

— Хочешь кое-что попробовать? — она думала, он снова шутил, но в глазах Мило была искренность. — Ничего плохого. Когда я порой нервничаю, это помогает.

— Ты нервничаешь? — удивилась Таня. — Ты всегда был спокойнее всех, кого я видела, Мило. Вряд ли ты что-то не можешь сделать.

Мило прищурился.

— Кое-что я не могу заставить себя сделать. Но это не твое дело, — добавил он, когда Таня открыла рот для вопроса. Он посмотрел на Рису с робким видом. — Мама научила меня этой технике. Закрой глаза. Давай.

Его теплый голос приободрил ее. Она опустила веки, закрылась от солнца.

— Знаю, будет непросто, — сказал он, — но нужно представить себя в месте, где ты ощущаешь уверенность. Там, где ты ощущаешь себя собой. Хорошо? Где ты?

Риса задумалась, поняла, что Мило имел в виду. Представлять жар солнца и шум толпы было сложно, но она сосредоточилась на себе перед печью в казе. Она доставала палкой свое творение. Отодвигала постепенно от жара к краю. Хоть творение было горячим, оно было уже не таким раскаленным, чтобы разбиться от температуры в комнате. Она представила, как достала большое блюдо. Ее ладони защищали перчатки. Она опустила стеклянный диск на стол, зная, что, хоть должна быть скромной, она создала красоту, и что ей хватало таланта сделать это снова.

— Где ты? — повторил Мило.

— В мастерской, — прошептала она, сосредоточившись на картинке.

Таня рядом с ней прошептала:

— На сцене.

— Поймайте ощущение уверенности. Представьте его облик. Что-то, чего вы можете коснуться. Как оно выглядит?

— Бабочка, — выдохнула Таня.

— Шарик из стекла, — как игрушки Петро. Красивые шарики, которые делал Маттио, когда не выдувал стекло с ее отцом. Она видела свой любимый — идеальную сферу стекла с алыми узорами. Когда она была младше, она не могла понять, как ленты огня заперли в стекло.

— Я хочу, чтобы вы опустили этот предмет в шкатулку, — продолжил Мило. — Туда, где вы сможете его найти. Закройте шкатулку. Когда боитесь или волнуетесь, открывайте ее. Посмотришь на шарик и вспомнишь ощущение, обещаю. Открывай глаза.

Риса открыла глаза, еще видела шарик из стекла. Мило склонил голову с вопросом в глазах.

— Ну? — сказал он.

Риса покачала головой. Она все еще переживала, но уже не так сильно. Волнение, от которого ее мутило, а ладони потели, отступило. Она не могла сказать, что избавилась от тревоги, но она уже не сходила с ума, как было весь день.

— Это работает? — спросила она.

— Если позволишь.

Впервые за несколько минут Рикард заговорил сзади:

— Когда устала милая Риса и спит, мое сердце рыдает и ноет…

— Она не спала, — рявкнула Таня. — Рикард, если тебе нужно писать свою ужасную поэзию, то пиши о ком-то еще. Риса из-за тебя подумает, что мы все ненормальные.

Риса уже считала, что друзья Мило и Камиллы — может, не считая Рикарда — были хорошими. Кроме Петро и ее старшей сестры Весты, Риса знала мало ребят ее возраста. Они работали, думали, что делать со своими жизнями. А она просто сидела и ждала, пока ее жизнь начнется. Ее потрясало, какими уверенными они были.

Камилла кивнула стражам и пошла по мосту к телеге. Амо двигался за ней. Тревога вспыхнула в Рисе. У них были новости. Чтобы подавить панику, она думала о шарике из стекла. Она помнила, как успокоилась, пока Мило шептал ей. Ее дыхание стало ровным. Камилла добралась до них.

— Принц приказал им держать под стражей обе инсулы, — сообщила Камилла без эмоций. — Никому нельзя выходить.

— Или заходить, — добавил Амо. — Никаких посланий. Это должно быть для их защиты, пока корону и скипетр не передадут принцу Берто.

— Это глупо, — сказала Риса.

— Мы ничего не можем поделать, — сказала ей Камилла.

— Стражи города держат людей в заложниках, — парировала Риса. Смирение Камиллы злило ее. — Как вы ворвались в мою казу. Нет повода для этого. В опасности только мои родители!

— Мы просто следуем приказам, — сказал ей Мило.

— Думаю, стражи у подземелья с моими родителями тоже так сказали бы.

— Что? — встревожилась Таня. — Подземелье?

— Камилла, что происходит? — обеспокоился Амо.

— Позже, — сказал Мило. — И в замке нет подземелий. Не воображай.

От спора Риса не ощущала такое отчаяние, как час назад. Она ощущала себя полной сил и праведного гнева.

— Не нужно подземелье, чтобы устроить темницу. Я знаю это лучше многих. Даже Толио говорил, что вы, стражи, должны слушаться только короля. Но что вы делаете!

Камилла немного устыдилась.

— Ты права, но принц Берто — наследник. Он скоро будет королем. Капитаны не хотят ослушаться того, кто вот-вот станет королем.

— Но он еще не король, — возразила Риса. — Ни один король не давал такие приказы! Словно…

Осознание ударило по ней, словно ее облили ледяной водой. Она пошатнулась от этого, слышала только стук своего сердца и шум крови и венах.

— Нет. Это зло!

— Мне объяснят, что происходит? — пожаловалась Таня. — Это очень интересно. И это куда интереснее последней пьесы, в которой я играла, но я не понимаю, что происходит.

— Принц Берто хочет, чтобы пали казы, — сказала Риса, вспомнив его жадный взгляд в утро благословления. — Он хочет, чтобы демоны уничтожили их по одной.

— Это невозможно, — сказала Камилла, но ее лицо побелело. Мило зашипел на нее и внимательно слушал.

— Возможно. Он похитил глав семей.

— Что? — воскликнули Амо, Таня и Рикард почти хором.

— Он закрыл инсулы. Почти все наследники каз живут в инсулах. Даже те, кто работает в казах, днем живут тут, — глаза Мило расширились от ее слов. Она знала, ее логика убедила его. — Ромельдо не получил мое послание утром. Он может и не знать, что он нужен Диветри.

— Но это безумие, — сказала Камилла.

— Не знаю, почему, но принц Берто хочет, чтобы казы пали.

Они молчали миг.

— Мне никогда не нравился принц, — тихо сказала Таня. — Я его видела. Он смотрит на людей, будто он — змей, а они — его ужин.

— Но это кошмарно! — Рикард отвлекся от сочинения. — Так поступил бы только монстр.

— Маме он тоже не нравился, — сказала Камилла. — Но я не могу поверить…

Риса оглянулась с паникой.

— Закат меньше, чем через час, — ее горло сдавило. — Нужно вернуться в казу. Сейчас.

Она думала, что спорить придется дольше, но Мило уже схватил поводья.

16

Доверять чудесно. Не доверять порой мудрее.

— кассафортийская пословица

— Как мило, что ты смогла к нам присоединиться, кузина, — дядя Фредо стоял на балконе, был в гуппеланде ее отца. Одежда была ему велика, почти скрыла ступни и ладони. Если бы она не запыхалась от бега, Риса охнула бы от наглости. — Раз твоего отца нет, думаю, этим вечером не будет твоих шуточек? Или… от твоих друзей?

Мило вырвался на балкон с Рисой, они спрыгнули с телеги, как только она подъехала к верхнему мосту и побежали изо всех сил. Камилла, Рикард и Таня следовали за ними, разглядывали роскошь казы и украшения. Они стояли на пороге казы и тяжело дышали.

— Фредо, это серьезно! — закричала Риса.

— Тише… тише! — ответил Фредо, коснувшись висков. Его пальцы потянулись к коробочке tabbaco da fiuto. — Мои нервы…

— К черту ваши нервы! — завопила Риса, рожок из замка заиграл на куполе.

Фредо пальцами, ощущающимися как ножи, сжал плечо Рисы и склонился к ее лицу.

— Не смей ругать меня, девчонка, — прошипел он. — Я — казарро, пока твоего отца нет. Он не был бы рад твоему поведению, и ты это знаешь. Ты будешь меня слушаться, иначе — пострадаешь.

— Отпустите ее, — рявкнул Мило, его голос звучал ниже, чем обычно. Ее дядя ослабил хватку на плече.

— Не нужно, — тихо сказал Фредо. — Я сообщу вашему капитану.

— А он скажет, что нам приказано защищать казаррину, — заявил Мило.

— Даже от ее дяди, — властно добавила Камилла.

Серебристый звук рожка Кассамаги пронзил воздух между ней и дядей. Риса отпрянула, когда он отпустил ее, и Камилла не дала ей упасть. Она огляделась, увидела, что брат и сестра достали кинжалы из ножен на поясах. Они враждебно смотрели на Фредо.

Ссора потрясла тех, кто видел ее. Несколько слуг нервно шептались у края балкона. Маттио, казалось, сам хотел вытащить кинжал. Даже Фита, перечащая Рисе, выглядела напряженно.

— Поговорим об этом позже, — сказал Фредо, пытаясь всех успокоить жестами и голосом. — Нам нужно исполнить ритуал. День был сложным для всех, но мой кузен Эро хотел бы, чтобы без него мы продолжали. Мне приятно быть частью этой семьи. Правда, — он поправил плечи одеяния, которое было ему широким.

— В моей профессии, — шепнула Таня на ухо Рисе, — у нас есть название для игры твоего дяди. Бездарность.

Гул раздался на востоке, словно гром. Риса подняла удивленно голову, небо было без туч. На западе небо было красно-розовым, как хорошее стекло.

— Я принимаю долг играть роль казарро, пока кузена нет, — Фред развернул сине-зеленый шелк знамени Диветри. Он соединил его с веревкой, чтобы поднять в небо. — Я годами работал в мастерской Диветри, не думала о своей выгоде. Миг короткий, но он станет наградой.

Риса согласилась с Таней. Речь Фредо звучала не искренне. Если ее родители вернутся — когда они вернутся — он не даст никому в семье забыть, что смог подуть в рог Диветри в эту ночь.

Она думала, что это ее гнев создавал гул, который снова донесся с востока. Но она вдруг поняла, что звук был зловещее. Он сотряс их до костей.

— Что-то происходит в Портелло, — Мило склонился за ней и указал на восток.

— Почему они не протрубили в рог? — спросила Риса. Кассамаги сделали это несколько минут назад.

Таня охнула. Рикард и Амо подбежали к перилам. Что-то происходило в Портелло — вся каза гудела, дрожала, и от них доносился странный гром. Казалось, в казе Портелло было землетрясение.

— Боги, — услышала она Фредо.

Несколько служанок, глядящих туда, зажали руками рты, подавляя крики ужаса. Риса услышала вопль со стороны Маттио. Стон застрял в ее горле. Они не говорили. Они забыли о знаменах Диветри, металлические кольца постукивали по шесту.

Изящные каменные шпили, отличающие Портелло от других каз, дрожали, словно были из карт. Часто во время ритуала верности Риса ощущала невидимую нить каждой казы, соединяющую их с замком. Дрожь становилась сильнее, и невидимая веревка порвалась, отделяя Казу Портелло от центра города.

Южные строения Казы Портелло, нависающие над каменистым пляжем, рушились. Как прутья, изящные колонны ломались. Опоры, держащие мост над водой, становились пылью, и мост рухнул в воду. Каменные врата Портелло, веками глядящие на город, рухнули на мост, соединяющий казу с городом.

Слуги и мастера бежали из дома Портелло, едва уклоняясь от камней, падающих сверху. Риса прикусила губу, глядя, как мужчина подхватил девочку на руки, пытался унести себя и ее в безопасность, когда первая часть моста рухнула в канал. Упала и вторая часть, а мужчина бежал, не оглядываясь.

«Беги! — думала Риса. — Беги!».

Один из шпилей с крыши казы рухнул во двор, третья часть моста рассыпалась, разбила пустые гондолы. Женщина на краю моста кричала, мужчина бежал. Ее вопль было слышно даже поверх рева земли. Через миг мужчина и женщина оказались в руках женщины, защищенные в городе. Последняя часть моста стала камешками. Следы тонули.

Гул прекратился. Миг тишины.

Крики стали звенеть эхом на улицах и над каналами Кассафорте. На площади Диветри выли мужчины и женщины. Огонь мерцал на южном краю Казы Портелло, где была галерея, пламя лизало золу. Риса с ужасом смотрела на силуэт камней и трещин на месте Портелло. Семья Портелло была архитекторами. Они уже малое могли показать за века труда.

Риса ощутила гул под своими ногами. Она посмотрела вниз, камешки плясали на красно-черной плитке балкона. Она смотрела туда, едва понимая происходящее.

Каза Диветри задрожала. Они не подняли шелк. Не протрубили в рог.

Маттио заговорил первым:

— Фредо, знамя!

Риса думала, что ее дядю стошнит. Он смотрел на разрушение Казы Портелло тихо, как и все. Она видела, что он дрожал.

Дрожь утихла. Это было предупреждение, поняла Риса сквозь страх. Им нужно было действовать.

— Поднимите знамя! — кричали слуги. Фредо бросился к флагштоку. Дрожащими руками он дернул за веревку. Она натянулась, шелк Диветри взлетел к вершине. Пока они суетились, Риса посмотрела на небо, на их флаг, который трепал морской ветер.

Вторая дрожь ударила по дому сильнее. Риса чуть не упала.

Слуги кричали и побежали к двери, пытаясь сбежать. Риса слышала, как стражи крикнули у нижнего моста, а конюхи выбегали из строений.

— Рог, дурак! — закричал Маттио на ухо Фредо.

Ее дядя был в панике, как слуги с кухни.

— Я н-не знаю… — пролепетал он, слышно было только из-за того, что гул временно утих. Слуги и мастера на мостах бежали, крича от ужаса, покидали казу.

— Подуй в чертов рог! — ревел Маттио. Он сделал четыре шага к пьедесталу и снял медную крышку. — Дуй, пока мы не погибли!

— Стекло, — опомнилась Риса. Она повернулась к Мило и Камилле, настороженно глядящих на нее. — У Портелло были их здания. Они — архитекторы. У нас будет стекло. Все стекло.

Хоть она не знала, откуда это было, она ощущала, что произойдет с ними. Сначала окна Диветри — веками металл и стекло не страдали, даже в самую сильную бурю — взорвутся и рухнут. Все стеклянное в домах разобьется и взорвется, и осколки полетят всюду. Купол над холлом семьи рассыплется, рухнет дождем осколков, которые пронзят плоть и кости. Зеркала, чаши, кубки, стеклянные звери в старой комнате Петро, все предметы в мастерской отца и сотни листов стекла, ждущие в кладовой часа — все это станет опасным оружием. Без чар они разлетятся в стороны, уничтожая казу и всех, кто не успеет убежать.

— Прочь! — закричал Мило Амо и Рикарду, которые были недалеко от витража — того окна, которое Петро чуть не разбил неделю назад. — Назад! — крикнул о Эмилю, который застыл от шока.

Камилла поняла слова Рисы, третий гул стал трясти казу, и она побежала к оставшимся слугам, отгоняя их в дальнюю часть балкона.

— На пол! — приказала она. — Прикройте головы! И закройте глаза!

Окна стали греметь в рамах. Риса, казалось, ощущала, как части стекла дрожат в свинцовых рамках. У пьедестала Фредо поднес рог к губам, как делал ее отец год за годом. Но звуков не было.

Крики с мостов стали громче. Земля гневно дрожала. Таня и Рикард сжались у края балкона, обнявшись. Фредо снова прижался губами к рогу. Он с трудом стоял на ногах, еще сложнее было подуть.

Риса потрясенно и гневно смотрела, как он рухнул на землю с рогом. Она слышала внизу, как окно разбилось. Фредо не смог завершить ритуал.

Мило схватил ее за плечи.

— Ты — Диветри! — закричал он ей. — Ты больше Диветри, чем твой дядя!

— Поздно! — крикнула она, ком в горле мешал говорить.

— Еще нет!

Она увидела перед глазами стеклянный шарик с красным. Рев острова утих, холодная решимость наполнила ее тело.

— Еще нет! — повторила она, уверенность гнала ее действовать. — Еще не поздно! — она бросилась к Фредо и попыталась забрать из его испуганной хватки рог.

— Мы все умрем! — он боролся, кричал снова и снова.

— Нет, если я могу повлиять! — она рывком забрала инструмент из его рук. Фредо протестовал, а потом сжался в комок и отполз.

Времени не оставалось. Она уперла ноги в гневную землю, поднесла рог к губам.

Она подула.

Чистая нота разнеслась в ночном воздухе, успокаивая гнев земли. Нота стала громче, звенела в хаосе. И дрожь без колебаний стала утихать. Риса слышала, что крики с моста и площади стали тише.

Но она снова ощутила нить от казы до центра города, соединяющую ее с замком. Веревка натянулась между ними.

Она дула, пока дрожащие руки не устали держать рог, его мелодия утихла. Вдали она, казалось, ощущала гнев от замка, словно принц хотел, чтобы ее каза пала, а теперь злился, что это не произошло. Но, как говорил ее отец, замок был далеко. Ей могло показаться.

Она это сделала. Завершила ритуал. Через миг она услышала ответный зов Катарре, но звук перекрыл рев с мостов внизу. Риса посмотрела туда, слуги Диветри вопили и хлопали. Она не сразу поняла, что они празднуют, благодаря ей.

Рикард встал, поднял Таню на ноги. Он первым заговорил:

— Это было самое чудесное, что я видел. Ты — чудо, казаррина! — потрясенно выдохнул он.

— Казарра, — исправил Маттио. Он повернулся к перилам балкона и могучим голосом крикнул в ночь. — Риса, казарра Диветри!

— Риса! Казарра Диветри! — повторил Мило, широко улыбаясь. Вскоре и Камилла кричала с ним:

— Риса! Казарра Диветри!

С мостов доносилось эхо:

— Казарра! Казарра Диветри!

— Я знал, что ты сможешь, — тихо сказал Мило. — Думаю, ты можешь все, — она удивленно повернулась, тронутая, но Мило смотрел на толпу внизу. Ей показалось, что она услышала то, что не должна была. Он присоединился к остальным, кричал ее имя изо всех сил.

Посреди веселья ладонь сжала ее плечо.

— Хорошо вышло, кузина, — сказал Фредо. Его лицо было с ужасно печальной улыбкой. Он склонился ближе. — Но вряд ли твой отец будет рад. Ты знаешь, что он думает о девушках, выполняющих мужскую работу. На твоем месте я надеялся бы, что он не разозлится из-за такого, — он ушел, зло взмахнув одеянием Эро.

Его речь была как пощечина. Она смотрела, как он ушел за дверь, и дрожала.

Маттио схватил Рису за талию. Она удивленно охнула, а он усадил ее на широкое и удобное плечо.

— Казарра Диветри! — закричал он снова толпе. Он поставил Рису на перила балкона, и ее озаряли лампы каналов и моста внизу. Над ее головой развевалось знамя ее дома. Над ними сияли две луны, уже двигались по ночному небу.

Ей сияли лица, куда бы она ни посмотрела. Казалось, веселье не прекратится.

— Риса! Казарра! — она должна была радоваться.

Но почему могла видеть только лицо отца, разочарованно отвернувшегося от нее?

КНИГА ВТОРАЯ: СТЕКЛЯННАЯ ЧАША

17

Я не буду лукавить. Мне страшно, Ниволо, что я состарюсь и не найду ученика, чтобы передать ему искусство, которым владею только я. Но не важно. Ты как-то сказал, что я была ответом на твою молитву. Понадеемся, что боги готовы ответить на все такие молитвы в будущем.

— Аллирия Кассамаги королю Ниволо Кассафорте в личном письме из архивов Кассамаги

— Не плачь. Нужно спать, — шепот мужчины звучал во тьме. — Прошу, не плачь, милая. Она будет в порядке.

— Она ребенок, — другой голос был до боли знакомым. — Она одна.

— Она не од…

Голос мужчины перебил звук, вмешался другой говорящий, звук был мрачным и резким. Она его тоже раньше слышала.

— Передумали? Или хотите еще один такой закат, как этот? — она услышала невесёлый смех. — Другие готовы говорить.

Другие? Вопрос звучал в ее снах, вытащил ее из глубины сна. Она проснулась и оказалась в тишине.

— Кто тут? — прошептала она в ночи. Голоса утихли. Было слышно только сверчков на берегах каналов.

Риса слушала, но голоса пропали. Она утомленно подумала встать с кровати и проверить, не говорили ли у воды. Но тело было тяжелым, не слушалось. До рассвета еще было время. Ее разум уже засыпал… Утром она уже не вспомнила сон.

— Доброе утро, казарра, — сказал слуга, когда она шла к садовой комнате, где ее семья завтракала. Ее появление вызвало суету. Слуги спешили сложить одежду, стряхнуть крошки, но они тут же опустили то, что делали, и стали кланяться и делать реверансы.

— Доброе утро, казарра, — тихо сказали они, глядя на землю.

— Я пропустила завтрак? Простите. Я проспала, — желудок Рисы заурчал, и она смущенно скривилась. Они точно это услышали. — Я тогда возьму что-нибудь на кухне.

— Простите, — первая служанка снова сделала реверанс, — но казарре не подобает есть там. Я позову горничную, — она еще раз склонилась и пропала за дверями.

Во главе стола слуга выдвинул резной стул ее отца.

— Нет, спасибо. Я посижу там, — Риса направилась к своему привычному месту сбоку.

— Прошу, казарра, — слуга обращением остановил ее. Он указал на стул и пристально смотрел на нее. Она вздохнула и прошла вдоль стола к месту отца. Шестеро слуг поклонились и покинули комнату. Риса была потрясена. Она еще не получала такого обращения, она привыкла к вежливости, но не к восхищению. Слуги обращались с ней, как с ее родителями.

— Казарра, — горничная прошла в комнату, низко опустив голову. — Прошу прощения, что поднос не принесли в комнату. После прошлой ночи слуг стало меньше. Это не повторится.

— О, нет, я проспала, — Риса зевнула и моргнула. — Почему слуг стало меньше?

— После случившегося с Каза Портелло и Каза Диоро…

Сонливость пропала, Риса выпрямилась.

— Только не Диоро тоже!

Фита мрачно кивнула.

— И Пиратимаре…

Это было правдой. Принц хотел, чтобы казы пали. Три из семи разрушились за ночь. Хуже было только знать, как близко к этому была Каза Диветри. От одной мысли было страшно. Она постоянно напоминала себе, что они выполнили ритуал верности. Справятся и в эту ночь, и в следующие. Когда родители вернуться, каза будет такой же, какой была, когда они уезжали.

— Мы потеряли несколько слуг, — продолжила Фита. — Они боятся работать тут. Но я найду одну, чтобы принесла еду, казарра, — она кивнула и вышла из комнаты. Обычно она ругала и сплетничала, но сегодня была удивительно смирной.

Из-за прошлой ночи. Все теперь относились к ней иначе. До этого она была просто Рисой. Ненужной Рисой. Рисой, чьи эксперименты в печи были тратой времени и стекла. Беспомощной маленькой Рисой, которая подвела их всех. Теперь она была казаррой, главой дома. Защитницей Диветри и хранительницей рога.

— Завтрак, казарра, — сказал голос старика через пару мгновений. Дом шагал осторожно, в дрожащих руках держал миску с фруктами и хлебом. Риса чуть не вскочила и не забрала миску у него, но заметила другого слугу на пороге, следящего за Домом — наверное, чтобы доложить Фите. Она осталась сидеть, затаила дыхание, надеясь, что он пройдет проверку.

Он подошел и опустил миску на стол перед ней. Получилось без грации, которую она принимала как должное у других слуг. Он поймал ее взгляд на миг, кланяясь. Она улыбнулась ему, и слуга щелкнул пальцами. Дом опустил голову и попятился, развернулся и вышел из комнаты.

Когда слуги не считали ее важной, они относились к ней как к нормальному человеку, почти равной. Сегодня они уважали ее, и расстояние между ней и ними увеличилось. Она не знала, что ей нравилось больше.

Шаги зазвучали из сада за колоннами. Она повернула голову и увидела Мило в алой форме.

— Казарра, — сказал он сухим тоном. — Гость ждет в дальнем конце верхнего моста.

Все еще сжимая половину булочки, Риса встала со стула. Почему Мило звучал так сдержанно? Он не улыбнулся, когда она шагнула в его сторону. Он точно не должен был иначе к ней относиться.

Он взглянул за плечо.

— Капитан Толио, — Риса поняла осторожность друга. — Доброе утро.

— Доброе утро, казарра, — сказал капитан. Он был вежлив. — Надеюсь, вы хорошо спали после… событий прошлой ночи?

— О, неплохо, спасибо, — сказала она.

Его улыбка была такой слабой, что она не знала, зачем он тратил силы, изображая ее.

— Я не хочу мешать встрече с гостем, — он встал перед Мило. — Я просто хотел убедиться, что стражи не мешают… вашей жизни. Определенные стражи, — Мило напрягся.

— Мальчишка Сорранто? — она пожала плечами. — О, нет. Он был очень… деловитый, — она изобразила скучающий тон, как делали многие в Тридцати. — Кто-то его класса не станет меня беспокоить, да?

Капитан немного расслабился.

— Я просто хотел услышать это от вас, казарра.

Она отмахнулась от Толио.

— Оставьте меня. Меня ждет гость, — она звучала как лидеры, над которыми насмехалась.

Капитан быстро поклонился, мрачно посмотрел на Мило и вышел из садовой комнаты. Он только ушел, и Мило глубоко вдохнул и улыбнулся.

— Ты умеешь играть! — присвистнул он.

— Не недооценивай меня, — сказала она.

Мило рассмеялся.

— О, поверь, я учусь не делать этого.

18

В истории говорится, что чары, так называемых, кораблестроителей Пиратимаре позволили маленькому княжеству Кассафорте отразить вторжение после двух лет. Творения Пиратимаре не тонули, не страдали в шторм. Я видел работу мастеров, и, кроме пары молитв через промежутки, их техники не отличаются от наших.

— виконт Уильям Деван, «Путешествия за Лазурный канал»

Внутри кареты воняло плесенью и сладким запахом гниющего бархата. Был и другой запах — отголосок духов в пространстве с низким потолком. Дверь была закрыта, и дыхание обжигало легкие. Риса заерзала на сидении, надеясь, что старик в тусклом свете не заметит, что она вспотела. Он не показывал, что ему было тепло. Казалось, что под слоями старомодного плаща и плотной одежды он дрожал.

Его очки были двойными. Перед толстыми линзами на носу с изогнутой проволокой были другие линзы, поменьше. Он смотрел сквозь них на нее с другого сидения кареты. Его густые седые брови сдвинулись на пару мгновений, а потом он облизнул губы и стал говорить:

— Но ты ребенок! — воскликнул он. Его голос делал его даже старше, чем его хрупкий вид. Рисе он напоминал шелест листьев на ветру холодной осенью.

Она не могла ответить вежливо.

— Вы — Феррер, казарро Кассамаги, — сказала она. Он удивился, что она узнала его. — Вы уже встречались с моими родителями. Но ненадолго.

— Эро — твой отец? — он пытался сообразить отношения. — Прости, милая. Проще помнить детей в молодости. В моем возрасте все как дети, — он посмотрел на нее поверх интересных очков. — И ты подула в рог Диветри прошлой ночью? — она кивнула, и он мягко сказал. — Хорошо, что ты это сделала. Признаюсь, было страшно. Семь сильных домов стали четырьмя, их сохранили только дети и старики.

За окном кареты и алым плащом Камиллы, оставшейся снаружи, Риса видела канал и руины Казы Портелло вдали. Дым все еще поднимался местами. В центре резиденции, заметном в свете дня, рухнул большой купол. Только несколько колонн тянулись в небо ребрами. Феррер склонился и проследил за ее взглядом.

— Говорят, пострадала только каза. Другие работы поколений Портелло… половина города стала бы пылью, если бы все их чары разрушились. Но… жаль, что столько имущества было потеряно. Каза сильно пострадала из-за разорванного пакта. Пиратимаре пострадали куда меньше.

— Какой пакт? — спросила Риса. От любопытства она забыла о затхлости кареты.

— Ритуал верности — это пакт, дитя. Ты не слышала историю? Нет? Это соглашение между короной и людьми, установленное восемь веков назад одной из моих предков. Она была яростной, как львица, и храброй. Аллирия Кассамаги, — сказал он так, как шептал бы имя любимой девушки в юности.

— Расскажите о пакте, — Риса боялась, что он отвлечется.

Он вздрогнул.

— Твоя мать тебе не рассказывала? Она — наполовину Кассамаги. Очаровательная девочка. Таких, как Аллирия, больше не было. У нее была истинная сила чар, не просто зачаровывание талисманов, как осталось у нас. Было время, когда короли Кассафорте были не такими добрыми, как те, кого мы знали. Они были гордыми, жестокими, убивали врагов, даже в своей семье. Те тираны постоянно объявляли войну, надеясь пополнить казну золотом. А потом трон получил человек мягче, король Ниволо. Он посмотрел на бедность народа, на воюющих праотцов, решил, что если Кассафорте хочет процветать, нужно прекратить издеваться над людьми.

— Аллирия? Как мост Аллирии?

— Он назван в ее честь, — он посмотрел в окно в сторону Портелло. Риса дала ему минутку, чтобы он снова начал. — Ниволо молился Муро и Лене. Они услышали его и послали Аллирию помочь ему. Она взяла символы короля, Оливковую корону и Скипетр с шипами. С ними она создала великую магию, чары, что сложнее всего, что мы знаем. Она из символов власти сделала их тем, что защищало и объединяло город, пока жили люди, чтобы защищать город.

— Как? — Риса едва могла сдержать нетерпение, хотела услышать больше, хотя не знала, почему.

Феррер дрожащей рукой снял очки и моргнул.

— Думаешь, Кассамаги только зачаровывают игрушки и домашнюю утварь? Мою казу заставляли учиться такому почти восемь веков. Но мы не знаем, как она сделала это, хотя знаем, что она сделала. Она зачаровала корону и скипетр так, что они дарили королю долгую жизнь и здоровье при условии, что правитель не разлучался с ними надолго. Важнее было то, что они давали ему право на власть, которую могли дать только семь семей Кассафорте.

— Семерка, — выдохнула Риса.

— Да, они стали Семеркой, — старый казарро вздохнул и вернул очки на нос. — Тогда это были семьи шести мастеров. И моя семья, конечно, известная знаниями. Они должны были оставаться верными Кассафорте и королю. Только они могли передать корону и скипетр избранному наследнику. Правителю, который не мог даже коснуться их без их согласия. И если все семьи были согласны, что король переступает границы, они могли убрать его с трона.

Риса была очарована и забыла, что было вокруг.

— Ритуал верности создала Аллирия?

— Она создала семь рожков и вложила в них магию. Ритуал — часть равновесия схемы, — объяснял старик. — Семь семей получили важный долг. Но они за это получили две награды. Первая — семь островов, на которых они построили казы. Город рос вокруг замка и между казами.

— А вторая награда?

— Пока семь семей исполняли ритуал верности каждую ночь, они могли исполнять маленькие чары в своем ремесле, как чары защиты у зданий Портелло или в окнах твоей матери, или чары обучения Катарре, или новинки моей казы. Когда среди их внуков установилась Тридцать, им тоже дали привилегии.

— Но чары не такие маленькие, — возразила Риса. — Они чудесные.

Феррер покачал головой.

— Многие согласны с тобой, но это просто трюки. Твой отец работает с печами. Подумай о магии Аллирии как о ревущем огне внутри, ярком, как солнце. Она могла творить чудеса. Она видела и говорила с людьми издалека, поднималась в воздух как феникс. Она создала рожки, которые заглядывали в сердца тех, кто пытался играть на них, чтобы только правильный человек или сам король мог заставить их звучать. По сравнению с ее силой, чары, которые ты считаешь чудесными, просто искры от огня. Что бы ты ни изучала в инсуле, они незначительны.

Риса замерла на миг. В карете Кассамаги было почти не слышно гул улиц снаружи.

— Я ничему не училась в инсуле, казарро.

К ее удивлению, старик улыбнулся.

— Ах, да. Тебя не выбрали, верно?

Она кивнула.

— Боги сказали, что я там не нужна.

— Возможно, так и есть, — ответил он. Она посмотрела на него с такой враждебностью, что он хрипло рассмеялся. — Не обижайся, юная казарра. Инсулы для многого хороши, но они не спасли Портелло и Диоро прошлой ночью.

Она тут же устыдилась. Феррер не хотел обидеть.

— У меня есть друзья, — робко сказала она, — которые говорят, что инсулы просто дают занятия для детей Семи и Тридцати.

Уголки рта Феррера приподнялись.

— Между нами, твои друзья недалеки от правды. Инсулы важны — они учат многому, воспитывают, делают детей независимыми от домов, чтобы они не стали соперничать за власть в доме. И я много раз проиграл в ставках на их турнирах в бочче. Но не всему важному учат в их стенах, — Риса задумалась над его словами. — У нас есть дело серьезнее для обсуждения. Твои родители в замке. Мой наследник, отправившийся вместо меня, тоже там. Все главы каз в замке. Я не хочу тревожить тебя, кроха, но подозреваю, что их держат там против воли.

— Они — заложники, — подтвердила Риса, радуясь, что могла сказать это кому-то. — Я узнала вчера, — Феррер потрясенно вдохнул, и она кивнула и рассказала ему о послании матери с шифром.

— Умная женщина послала весть, — выдохнул он и добавил через миг. — И умная девочка заметила это.

— Принц хочет, чтобы казы пали. Почему? — Риса понизила голос, хотя знала, что снаружи никто их не подслушивал.

— Потому что главы домов или некоторые из них не хотят отдавать ему Оливковую корону, — хрипло сказал Феррер. — Они не согласны отдавать ему корону, и это злит принца. Он будет ждать, пока семь каз по одной оторвутся от пакта Аллирии. Потом он сможет назначить семь других семей на их место — семь из Тридцати, которые из благодарности отдадут ему корону.

— Он злой!

— Его поступки — кошмар. Они нарушают ритуал верности и то, чему он должен мешать, — слюна летела с губ старика от обвинения. В карете стало тихо. — И мы все в опасности, ведь принц станет уничтожать нас, которые могут защитить казы. Потому, дитя, тебе нужно не выделяться. Кто-то вне казы знает, что отец учил тебя дуть в рог?

Смешок Рисы был чуть громче дыхания.

— Отец не стал бы учить женщину ритуалу, — сказала она. — Для него это немыслимо.

— И у многих других. Это устарело, да. Но это сработает как твое преимущество. Нужно не даваться принцу. Новый казарро Буночио, Басо, просто мальчик, который остался ночью в казе, а не в инсуле. В Катарре старик протрубил в рог, больной дядя казарро. И мой дом… я не защитник, дитя. Я слишком стар.

Риса хотела возразить. Но она смотрела на хрупкого старика, с достоинством сидящим напротив нее, укутавшимся в одежду от ветра. Она поняла, что он говорил правду.

— Мы все очень хрупкие, — сказала она.

— Да, — согласился он. — Как стекло, — он опустил ладонь на ее руку. — Многие хотят, чтобы мы пали. Тридцать домов жаждут повышения. Не все они будут не верными, — добавил он. — Но хватит и семи. Будь осторожна, дитя. Ты должна быть осторожной!

19

У каждого предмета есть изначальное предназначение. Благословления богов это только усиливают.

— из вступления к «Мольба: первый год обучения посвященного в инсулу»

После жаркой кареты ветер с моря был как прохладная ванна. Запахи улицы ударили по носу Рисы, звуки толпы ударили по ушам. Цветы и фрукты торговцев с площади, камни грелись на солнце, запахи вод каналов — все это смешивалось в едкий аромат. Она едва ступила на площадь, и карета Феррера поехала, его команда двигалась на восток. Она смотрела старику вслед с сожалением. Он казался одним из немногих ее союзников.

— Казарра, — шепнул голос. Риса удивилась и обнаружила ладонь Камиллы на своем запястье. Мило стоял с другой стороны, тихий и внимательный. Она забыла, что стражи были близко. — Я хочу попросить об услуге.

Камилла нервничала, и Риса встревожилась.

— Что-то не так?

— Нет. Мой… Амо тут, и он хочет знать, может ли он…

Камилла пыталась подобрать слова, Риса посмотрела на нее. Возлюбленный девушки стоял в паре футов от них.

— О, он хочет посетить наши мастерские? Маттио не будет против.

Камилла покраснела и смутилась.

— Это не все, казарра. Амо прогнали, когда он не вернулся к мастеру прошлой ночью. Мы так спешили вернуть тебя сюда…

— О, нет! — Риса поняла. Его увольнение было ее виной. Амо посмотрел на землю.

— Я не могу ни о чем просить, казарра, но если можно… — Камилла прикусила губу.

Мило заговорил:

— Казарра имеет право нанимать любого, кого выберет.

Риса ощутила укол раздражения. Она знала обязанности казарры. Она опустила руку на ладонь Камиллы.

— Я в долгу перед Амо, он помог вчера. Отведи его к Маттио. Если Маттио посчитает, что он может помочь, пусть остается. Пока отца нет, им нужен умелый мастер.

Амо низко поклонился ей.

— Я не подведу вас или людей вашего отца, казарра, — сказал он. — Я прошу только о шансе проявить себя, — к ее удивлению, он улыбнулся.

Камилла обрадовалась.

— Мило, останься с ней. Я ненадолго, — она легкими шагами устремилась к нижнему мосту Диветри, поманив Амо за собой.

— А ты умеешь решать проблемы людей, — отметил Мило, когда они остались одни.

— Я? — Риса была удивлена, что он сказал такое.

— У Амо его работа — его жизнь. Он сам решил пойти вчера с нами, а не вернуться в мастерскую. Ты не в долгу перед ним.

— Он сможет показать свои навыки. Я сделала это для Камиллы и для Амо, — призналась Риса. — Она будет счастлива, что он близко.

— День проходит быстрее, когда рядом тот, с кем ты счастлив.

— Кого еще я делаю счастливым? — вдруг заинтересовалась она.

Он вздрогнул от вопроса, отвел взгляд, а потом посмотрел ей в глаза.

— Дома, конечно, — сказал он. — И свою казу. Тут все еще счастливо, — он указал на небольшую толпу в центре площади. — Ты сделала Рикарда счастливым.

— Рикарда? — Риса заметила толпу, но она не увидела в центре Поэта народа. Он снова был в тунике с яркими лоскутами и косичками на краях. Бахрома свисала на запястьях. Чудо, что желтая бахрома не мешала его лютне. Колокольчики на его цветной шляпе позвякивали под мелодию, которую он играл на струнах.

Толпа оставила место для выступления Рикарда. Риса заметила Таню, ее кудрявые волосы были с лентами, она танцевала в такт с мелодией на глазах толпы. Толпа бросала монеты на ее маленький барабан, Рикард пел, Таня танцевала. Монеты звенели, Таня постукивала по барабану снизу.

— Что они делают? — спросила Риса, веселье отвлекло ее от разговора с Феррером Кассамаги.

— Он написал новую песню, — сказал Мило. Он, как обычно, широко улыбался. — Людям нравится. Они уже в третий раз попросили его спеть.

Этот Рикард отличался от того Рикарда, который вился вокруг нее вчера. Он пел эмоционально. Его глаза сияли от радости. Она приблизилась к толпе.

— Он такой живой, — сказала она Мило.

— Это Рикард, — отозвался он. — Он просто любит зрителей.

Рикард глубоко вдохнул и запел следующий куплет песни:

— Ни сестер тут, ни братьев, опустела семья,

Мне не к кому обратиться!

По бледной щеке покатилась слеза,

И сердце готово разбиться.

Ритм песни был заразительным. Риса улыбалась. Несколько зрителей уже подпевали простую мелодию.

— Он хорош! — удивленно сказала она Мило.

— Это не все.

— В свете лун одиноко она стоит,

Как по мне, на богиню похожа.

— Боги, слушайте, им никто не навредит! —

Кричит Риса, дочь стеклодува.

Она перестала постукивать ногой от звука своего имени. Она еще не слышала свое имя на публике, еще и в песне. Даже в свете полуденного солнца она ощутила холодок на плечах. Она посмотрела на Мило, он улыбался другу и качал головой в такт. Не сразу она смогла расслышать в звоне колокольчиков, монет и лютни слова песни:

— В ту ночь Портелло гул сотрясал.

И падала черепица.

Боялся кузен, а слуги бежали,

Но Риса тогда заявила:

— Своей казе я погибнуть не дам!

Отец показал ей, что делать.

Под взглядом зевак, она рог взяла,

О, храбрая дочь стеклодува!

Тот звук из глубин всех вокруг оглушил,

Когда она в рог чудесный подула.

— Казарра тут я! — звенел ее крик,

Кузена власти лишила.

Она казу спасла в ту темную ночь,

Уцелели и камни, и стекла,

И люди вокруг запели про дочь,

Про бесстрашную дочь стеклодува!

Не было фона для выступления лучше, чем развалины Портелло. Толпа захлопала в конце песни, Рикард пару раз поклонился, опустил лютню на землю и стал помогать Тане собирать монеты, которые еще бросали зрители. Мило свистнул, перебивая шум.

— Мило! Риса! — Таня подпрыгнула при виде них. Она указала Рикарду на них, но Риса застыла в ужасе. Она не хотела видеть Рикарда, и чтобы он видел ее. Он пел о ее жизни, но он не имел на то права.

Поздно. Рикард просиял, пошел сквозь толпу в их сторону. Он поднял руки.

— Тихо! Тихо! — сказал он. — Я — Рикард, Поэт народа, но я просто записал события. Я рад представить вам свою музу, свою богиню на земле…

— О, боги, — выдохнула Риса.

— …и, о, я хотел бы, чтобы она была больше этого, я хотел бы ухаживать за ней, — толпа рассмеялась. Мило поджал губы, Риса думала, что смотрела в зеркало, ведь его лицо выражало ее гнев. — Для меня честь представить дочь стеклодува Рису, казарру Диветри!

Толпа озиралась в поисках героини песни. Рикард добрался до нее, опустился на колени у ее ног. Аплодисменты утихли.

— Помоги мне встать, светлая казарра, — сказал он, чтобы слышала вся толпа, — и я узнаю, понравились ли тебе мои хроники твоего триумфа, — он протянул руку, ожидая, что она сожмет его ладонь и поднимет его на ноги.

Если она так сделает, толпа умилится и захлопает. Она будет унижена. Она не ощущала щедрости к этому барду. Он был перед ней как возлюбленный, и от этого грудь сдавило, она яростно дышала. Она не успела понять, что делала, опустила ногу на его плечо. Она толкнул поэта ногой, и он растянулся на камнях.

— Мне не понравилось! — рявкнула она.

Люди вокруг нее притихли. Рикард смотрел на нее с земли с удивлением. Один из зрителей рассмеялся. Потом другой. Вскоре присоединились другие, вся толпа взревела от смеха. Риса миг ощущала удовлетворение.

Рикард оглядел толпу, смутился и поднялся на ноги. А потом сам рассмеялся, будто шутка была его.

— Я всегда любил девушек с огоньком! — он повернулся, поднял руки к небесам.

Мило направился к Рикарду, но его кружение мешало добраться до него. Когда Рикард остановился перед ней и склонился для поцелуя, Риса не выдержала и ударила его по лицу. Толпа рассмеялась снова, но в этот раз они смеялись не над Рикардом. Они смеялись над ними обоими, на то, что они выглядели как ссорящаяся парочка. Ее отрицания все только ухудшат.

Пока Мило пытался увести рифмоплета, она повернулась и пошла по верхнему мосту как можно быстрее. Риса старалась сохранить достоинство, хотя ее лицо пылало.

20

Уличный артист — как вредитель. Такие возникают в мокрых местах, много едят, и когда их давишь, еще дюжина спешит на их место.

— Шарлоко да Сперанца «История театральных традиций»

— Уйдите! — сказала она в третий раз. Она отражалась в тарелках и чашах в ее комнате. Она впервые заметила, что ее волосы выбились из прически.

— Это я. Мило, — услышала она из-за двери.

Она представила его на другой стороне, он тревожился. Она не злилась на Мило, но не хотела, чтобы он видел ее в гневе.

А она была в гневе. Только то, что творения из стекла были ее, мешало ей бросить их, пошуметь.

— Уходи.

— Я не уйду. Можешь меня впустить, — ее ярость не утихла от его слов. — Ничего страшного, если ты плачешь.

— Я не плачу! — заорала она. Ее гнев был раскаленным, эмоции спутались и не давали плакать. Ее лицо было красным, но она не пролила ни слезинки. — Я просто хочу побыть одна!

— Я должен объяснить про Рикарда, — сказал он. — Прошу, впусти меня.

Было бесполезно притворяться, что она злилась на Мило, когда он минуты назад пытался защитить ее от Рикарда.

— Я не могу впустить тебя в комнату одного, — сказала она, пытаясь прогнать его. — Это неприлично.

— Со мной Камилла.

Риса услышала голос его сестры в коридоре:

— Я отошла всего на десять минут. Десять! Я не знаю, как ты мог это допустить. Серьезно!

Они хотели войти. Она отперла дверь.

— Пока не спросили, — предупредила Риса, — я не плачу. Я просто злюсь.

— И я тебя не виню! — Камилла прошла за ней в комнату и закрыла за собой дверь. Она хмурилась. — Рикард не давал ей покоя с вчера, Мило. Почему ты поддержал его?

— Я его не поддерживал! Ты знаешь, какой он!

— Как бы там ни было, — Камилла села рядом с Рисой в кресло. Она злилась, но ее голос был нежным, мягче обычного. — С Рикардом многим сложно.

— Он пел новую песню, и это ее расстроило, — объяснил Мило.

Камилла растерялась.

— Плохую о пиратше?

— Плохую обо мне, — с пылом сказала Риса. — О смелой и бесстрашной дочери стеклодува, богине в белом.

Камилла изобразила возмущение.

— Серьезно? Боги. Мило! Это любого расстроило бы.

— Он пришел с Амо! Я его не звал! — возмутился Мило. — Ты была там, когда он начал ее писать!

— Я не обращаю внимания на него и его песни, — это были самые недовольные слова от Камиллы. — Не стоит и тебе, — мягче сказала она. — Он — дурак.

— Мне не нравится, как он на меня смотрит. Он будто влюблен!

— Он играет, — сказала Камилла.

— А что такого с тем, как он на тебя смотрит? — напряженно сказал Мило. — Кому-то не из Семи и Тридцати нельзя смотреть на Диветри?

— Нет. Ты знаешь, о чем я, — парировала Риса, злясь, что он такое подумал.

— Я просто не думаю, что казарра должна вести себя так… надменно.

— Мило, — предупредила Камилла.

— Мне жаль, что Рикард расстроил Рису. Честно. Но он просто восхищается ею как героиней.

— Я не героиня! — Риса хотела ударить Мило. Она снова злилась на него за то, что он указывал, как должна себя вести Семерка. — Три казы разрушено за ночь. Люди пострадали! Мои родители похищены! Это жизнь. Она ужасная, а Рикард может только сочинять плохие рифмы о ней… обо мне! — она стукнула себя по груди. — Он использовал меня, чтобы собирать деньги. Это не правильно!

— Ты героиня, — возразил Мило, повысив голос. — Ты спасла эту казу прошлой ночью. Нравится тебе или нет, боги тебя любят!

— Не любят! Боги не выбрали меня в инсулы. Мое стекло ничего не стоит. Мой отец отвернулся от меня, а теперь его нет, а я тут… пытаюсь справиться. Во мне нечего превозносить.

Мило уже кричал:

— Если бы ты перестала вести себя как обиженный ребенок, а стала думать как казарра, ты бы увидела. Священники сказали, что ты не нужна в инсулах. Потому что боги знали, что ты понадобишься тут, — его обычно дружелюбное лицо покраснело от злости. — Ты нужна, Риса. Все в этой казе нуждались в тебе прошлой ночью! Думаешь, брат и сестра с лун не знали, что делает принц Берто? Только ты могла протрубить в рог своей семьи прошлой ночью. Только ты! Твой кузен был бесполезен. Если бы тебя выбрали на фестивале, ты была бы заточена в одной из инсул, а каза развалилась бы. Твоя семья потеряла бы место в Семерке!

Его речь ударила по ней. Она отшатнулась и села на стул, слезы выступили на глазах. Она дышала, что-то трепетало в груди. Слабая надежда впервые ожила. Не понимая этого, она взяла одну из своих чаш со стола, стала гладить поверхность, чтобы ровное стекло успокоило ее. Он не имел права отчитывать ее, но она хотела верить ему.

— Мило, — голос Камиллы был тихим, словно она его предупреждала.

— Я высказался.

— Мы обсудили это ночью.

Мило напрягся с вызовом.

— Я знаю границы, сестра, — сказал он. Рисе казалось, что она слышала разговор, который не должна была. Камилла отошла на шаг, скрестила руки, а он продолжил. — Риса, прости, что я говорю прямо, но ты знаешь, что я прав. Я еще не знал девушки, благословленной богами так, как ты. Ты могла убедить себя, что ты не нужна, но все в этой казе сказали бы другое. Я хочу, чтобы ты верила им. Я хочу, чтобы ты верила в себя! Это все, что я должен сказать.

Во время этой речи голос Мило стал прежним, мягким. От эмоций он немного охрип. Он отвел взгляд на сестру, лицо было виноватым. Он опустил плечи.

— Я больше не могу.

В тяжелой тишине в комнате после слов Мило прозвучал едва слышный женский шепот. Риса увидела, как Мило повернул голову. Камилла тоже была удивлена.

— Когда это кончится?

— Кто это? — спросил Мило. Он пошел в сторону балкона. Камилла коснулась кинжала на поясе, прошла к двери.

Низкий голос ответил, тоже едва слышный:

— …столько, сколько нужно, — голос ее отца.

— Знаю, я должна быть сильной. Знаю, милый, но я боюсь, что…

— Где они? — завопила Риса. Она думала, что голоса ей показались, но раз их слышали и Мило с Камиллой, она знала, что они были настоящими. — Это мои родители! Где они?

— Тихо, — перебила ее Камилла, взмахнув рукой.

— …в порядке. Она в порядке, — сказал Эро. — Не говори громко. Другие услышат.

— Я не могу поверить, что Диоро уговаривают нам передать Берто Оливковую корону из-за обещания принца вернуть их казу!

— Ты знаешь, что я не соглашусь, — сказал Эро. — Хотя бы Урбано Портелло на нашей стороне, даже после прошлой ночи. Он не сдастся.

— Там! — Мило указал на Рису. Она подумала, что он обвинял ее в изображении голосов. Он указывал на предмет на ее коленях… на недавнюю чашу Рисы, которую она на днях показывала Паскалю.

— Осторожно, — предупредила Камилла, когда он подбежал к хрупкому предмету.

— Мне жаль, — Джулия звучала как издалека, но слова были четкими. — Но у меня подозрения насчет быстрых похорон короля. Еще ни разу в истории страны похороны не проводили без церемонии.

— Я благодарю Муро за Фредо, — сказал ее отец. — Если бы он не завершил ночью ритуал…

Волоски встали на шее Рисы от слов, но она была рассеяна. Мило опустился перед ней.

— Точно, тут, — они с Рисой заглянули в чашу голубого стекла, наклонили, чтобы туда попал свет. — Смотри!

Риса злилась, что его голос заглушал едва слышные голоса ее родителей, и она хотела, чтобы Мило притих. Свет в комнате собрался на дне чаши, задел края, когда Мило поправил ее.

— …выжить в стенах инсулы. А Риса? — когда она забрала у него чашу, тени приняли очертания. В пруду света она видела не свое отражение, а родителей. Она смотрела на них снизу, словно они нависали над ней. Ноздри Джулии раздувались, когда она задала вопрос.

Рука обвивала ее плечо, Эро говорил ей на ухо. Он вздохнул.

— Ты слишком сильно переживаешь. Наш львенок будет в порядке, любимая.

Джулия протянула руку к ним, и Риса затаила дыхание. Мило и Камилла смотрели на тени поверх ее плеча.

— Видите? — выдохнула она.

— Невероятно, — прошептала Камилла.

— Но я переживаю, она одна, — пальцы Джулии закрыли картинку, она провела круг в середине чаши.

— Фредо присмотрит за ней, как и за всей казой.

— Как ты это делаешь? — спросил Мило. — Это чары Диветри?

— Мы не знаем, завершил ли ритуал Фредо, — тихо сказала Джулия.

— Наверное, это делает кто-то из родителей, — сказала Риса. — Это не я.

— Кто еще мог?

Картинка погасла. Остались свет и их отражения.

— Вернитесь! — она затрясла чашу. Отчаяние поднималось в груди. Было поздно.

— Что случилось? — Камилла сжала край чаши. — Как мы их видим, если они далеко?

— Не знаю, — сказала Риса. Ее сжали две эмоции. Радость от вида родителей, от их голосов, от осознания, что они вместе и живы. Но и боль, что они так резко пропали. — Я просто не знаю. Феррер Кассамаги сказал, что его предок работала с такими чарами, но мои родители не могут.

— Это чудесно, — сказал Мило. — Ты увидела казарру и казарро. И ты все еще веришь, что тебя не любят боги?

— Боги шутят, — с горечью сказала Риса. — Они показали, что мои родители не верят, что я могу позаботиться о себе, тем более — о казе.

Голос Камиллы был возмущенным:

— Они так не говорили.

Камилла тоже думала, что ее нужно было поучать? Риса все еще ощущала горечь.

— Мой отец лучше умрет, чем даст женщине коснуться рога Диветри. Я хотела бы, чтобы он слышал Рикарда… о, нет, — Риса зажала рукой рот. — Рикард.

— А что он? — спросил Мило.

— Его песня! Феррер Кассамаги просил не выделяться. Если кто-то из Тридцати, кто на стороне принца, услышит песню, я стану мишенью!

Мило присвистнул.

— Боги, не дайте услышать ее принцу! — Риса посмотрела на него большими глазами.

Камилла не теряла зря время. Она быстро прошла по комнате, выглянула в окно с видом на север. Через секунды она вернулась, качая головой.

— Тани и Рикарда на площади не видно. Ты отпугнула его, казарра.

— Я поищу его, — сказал Мило. — Он, наверное, ищет обед.

— Или спит, сейчас самые жаркие часы, — ответила Камилла. — Толио не даст тебе уйти одному. Мне не нужно просить разрешения с моим рангом. Я пойду, — она коснулась кинжала, словно проверяла, на месте ли он. Она тихо сказала Рисе. — Не переживай. Оставайся тут и не покидай казу. А ты, — резко сказала она Мило. — Будь все время рядом с ней.

— Скажи Рикарду, что ему нельзя петь ту песню, — тревожно сказал Мило.

— Поверь, — Камилла мрачно улыбнулась, — я многое хочу сказать Рикарду.

21

Веками считалось, что Кассафорт собирался захватить Лазурные острова, так крепко город удерживал северный берег Лазурного моря. Или нехватка армии, или отсутствие амбиций удержало их от этого.

— аноним «Краткая и полная история города Кассафорт»

— Ты его потрясла. Он молчал весь день, — Маттио склонился и кивнул на Фредо. — Но до этого твой кузен вел себя как главный тут.

Риса сделала вид, что проверяла записи отца, записанные аккуратным почерком. Она уже несколько дней не видела, как его рука движется по странице. Последняя строка заканчивалась наспех, он бросил запись посреди слова. Он бросил перо от новости о смерти короля? Что он сейчас делал? Ее синяя чаша стояла на старом столе рядом с ней. Она смотрела на ее поверхность, но видение не появлялось. Она хотела спросить у Маттио, видел ли он, чтобы ее отец так колдовал со стеклом, но знала, что его ответ будет удивленным и отрицательным. Так что она спросила:

— Как Амо?

— Он хороший и трудолюбивый, — признался Маттио. Это была высшая похвала от него. — Он даже лучше в технике, кем Эмиль. И он не против запачкать руки, что порой отказывается делать твой кузен.

— Он может остаться тут?

— Пока твой отец не вернулся, решать тебе, — сказал Маттио. — Я был бы не против еще одного работника, пока Эро нет, — Риса улыбнулась Мило. Тот сидел у стола, слушал их, хотя в этот раз не озвучивал свое мнение. — Но когда твой отец вернется, решать ему. Кстати, — добавил он без эмоций на лице. Он проследил за взглядом Рисы. — Я кое-что покажу, — Маттио обвил рукой ее плечи и повел Рису по комнате к ящикам, где они хранили листы стекла в вертикальном положении. — Мы сейчас, парень. Не переживай, — сказал он Мило. Страж чуть расслабился, хотя все равно был насторожен.

— Что-то не так? — спросила Риса.

— Это я хотел спросить у тебя, — Маттио указал на листы стекла. — Сделаем вид, что говорим о запасах. Все хорошо у тебя и того мальчика?

Румянец проступил на лице Рисы.

— О чем ты?

— Он переживает за тебя сильнее, чем должен страж на работе, — Маттио понизил голос, чтобы никто не слышал. — Он явно тобой заинтересован.

— Он — друг, — возразила Риса. — И все. Мальчики не смотрят на меня так, — ее лицо покраснело, она вспомнила признания Рикарда несколько часов назад. Если это была любовь, она такое не хотела.

С Мило было иначе. Ее присутствие не заставляло его сочинять стихи или песню. Он не жил так, словно был на сцене воображаемой пьесы. Его слова звучали порой игриво, порой раздражающе прямо, но всегда честно. Он мог указать на ее ошибки, но не унижал ее на публике. Он не шутил, как брат. Он… с ним просто было удобно. Словно она знала его задолго до того, как они встретились, и он ей нравился.

Мило озирался с интересом, словно мастерская и оборудование вызывали у него любопытство. Он с уважением смотрел, как Амо крутит раскаленный кубок из стекла тяжелыми металлическими щипцами. Мило нравилось узнавать новое. Он не просто сочинял все, как Рикард.

— Ты того возраста, милая, когда мальчики начнут обращать на тебя внимание, если уже не начали.

— Ты звучишь как папа. А потом скажешь, что я могу только очаровывать мужчин.

— Твой отец немного слеп, когда речь заходит о том, что могут женщины, — сказал Маттио. — У тебя еще есть годы на обучение до того, как ты заведешь свою семью. Ты — Диветри. Стекло в твоей крови.

Если слова Мило были правдой, боги предвидели, что Риса понадобится в Казе Диветри во время кризиса. Но когда все закончится — если закончится — какой от нее будет прок? На следующем Фестивале Двух лун ей будет двадцать два. Она будет уже взрослой для инсулы. Спасение казы означало, что она не научится чарам семьи?

Хоть Феррер Кассамаги звал эти чары незначительными, ей не нравилось, что она осталась даже без них. Она была первой Диветри, которую не выбрали, и она не могла на это повлиять, и она получила работу казарры без преимуществ.

Она могла покинуть казу. Она могла уйти и спрятаться, пока все это не закончится. Каза падет, ее семья потеряет мелкие чары, но ей хуже не станет. На миг она захотела отомстить. Чтобы остальные ощутили, как она себя чувствовала!

Но Риса знала, что не могла так сделать. Она защитит Казу Диветри, будет поднимать флаг каждую ночь. Рог ее семьи будет звучать. Да, она лишилась обучения в инсуле, но она могла выполнять долг семьи.

— Порой я думаю, что я наказала, — сказала она медленно Маттио. — Почему у меня все должно быть таким тяжелым?

Он обнял ее так, что она не смогла дышать. Он делал так часто, когда она была ребенком.

— Думаю, ты идешь сейчас по другой дороге, — сказал он. — Сложнее, чем у других, да. Но порой боги дают трудности, чтобы в конце было приятнее. Тебе просто нужно идти вперед, девочка, как бы сложно ни было. Слышишь?

Она услышала рев голосов в другой части комнаты.

— Что вы творите, дурак! — кричал Амо.

Риса и Маттио обернулись и поспешили по комнате.

— Ты — дурак! — вопил Фредо. Он еще держал длинный металлический шест, на котором было стекло, над которым они работали. Стекло уже раскалилось, конец обмяк. — Настоящий мастер не стал бы дергаться.

— Мастер! Вы зовете себя настоящим мастером? Если бы я не отодвинулся, вы сожгли бы мне лицо! — Амо злился, сжимая кулаки. — Там, где я работал, мои мастера порвали бы вас заживо за такой трюк!

Кипя от гнева, Фредо смотрел на него, ноздри раздувались.

— Это моя мастерская. Моей семьи! Не твоей, неизвестный мелкий…

— Фредо! — повысил голос Маттио.

Амо осторожно ощупал красное пятно на лбу, будто он обгорел на солнце. Волдырей не было, но все равно ему было больно.

— Я разочарован, что в знаменитых мастерских Диветри есть работник, который так беспечно…

— Тебе тут нет места! — ядовито завизжал Фредо. Он замахнулся горячим стеклом на Амо. Тот попятился, подняв руки, готовый защищаться. Мило вскочил на ноги. Эмиль стоял за Фредо без движения.

Стало тихо. Риса сказала тихо и злобно:

— Кузен. Отец не стал бы обходиться с гостем с таким не уважением.

Фредо повернулся к ней с дикими глазами. Комок стекла свисал с палки, стал темнее, остывая, но все еще был достаточно горячим, чтобы повредить от прикосновения.

— Да, казарра, — сказал он, не двигаясь. Он выдавил слова, словно они ему не нравились. — Конечно, казарра.

Маттио в три шага добрался до Фреда, подавляя гнев.

— Хватит, — ему не нравилось происходящее в его мастерской. Он надел перчатки и забрал железную палку. Он отдал ее Эмилю, и он поспешил вернуть ее в печь, где раскаляли стекло. — Сними фартук и остынь. Мы справимся без тебя до завтра.

От этого глаза Фредо широко открылись. Он посмотрел на Рису, но та только кивнула. Она боялась, что он расплачется, было бы неудобно видеть дальнего родственника, рыдающего как ребенок.

— Отдохни днем, кузен, — сказала она, выдавив улыбку. — Расслабься. Сегодня все расстроены.

— Прости, казарра, — сказал Фредо. Его тихий голос дрожал от эмоций. — Эта мастерская — все для меня. Я не знаю, что делал бы, потеряв ее.

Все выдохнули с облегчением, когда Фредо повесил фартук на крючок у двери. Без слов, не оглянувшись, он вышел. Эмиль и Мило тут же заговорили, пытаясь привлечь внимание Маттио:

Эмиль извинялся.

— Это точно вышло случайно. Фредо никогда бы…

— Я видел его! — сказал Мило. — Он намеренно…

Маттио смотрел на Амо.

— Что ты делаешь, парень? — спросил он, когда работник снял перчатки и тяжелый фартук.

— Иду домой.

— Почему? — спросила Риса.

— Меня тут не захотят после такого, — широкое лицо Амо кривилось от недовольства. Он поднял лямку фартука над головой.

— Это решать мне и казарре, парень. Оденься обратно. Работа не завершена.

Мило обрадовался, что его друга не прогнали. Он уже не спорил, защищая Амо. Маттио подмигнул ему.

Эмиль подошел к Рисе.

— Не думаю, что Фредо хотел обжечь его, казаррина, — сказал он. Он спешно добавил. — То есть, казарра.

— Уверена, это было случайно, — сказала Риса, но она сомневалась. Фредо вел себя как казарро, а она забрала это место. Кто знал, как он мог отреагировать, если всего несколько часов назад он чуть не лишился места в мастерской?

— Это было случайно. Должно быть. Он был очень расстроен.

— Знаю, — сказала Риса. Расстроен — это мягкое слово для эмоций на лице кузена. — Не переживай.

— Он должен был быть казарро, — выпалил Эмиль. Риса охнула, и Эмиль тут же запнулся. — Он так думает. Без обид, казарра, но и ваш отец так думал бы.

— Ясно, — Риса не думала, что Эмиль хотел ужалить ее словами, но ее словно ударили по лицу. Да, ее отец отдал бы это место мужчине. Сколько человек согласились бы с ним?

— Молчи! — рявкнул Маттио на нервного юношу. Мастер нахмурился. Он посмотрел на Рису, чтобы извиниться, но она уже отвернулась, чтобы скрыть мрачное выражение лица.

22

Когда все во тьме, сосредоточимся на работе. На ежедневном труде руками, с согнутой спиной и потом на лбу. В этом спасение.

— из книги молитв инсулы Кающихся Лены

— Казарра?

Шепот был робким, едва слышным. Риса замерла от звука, сердце колотилось. Спина болела от того, что она весь день двигала ящики с листами стекла. Хоть Мило помогало, было тяжело и неудобно. До этого она, уставшая и вспотевшая, хотела только вернуться в свою комнату и опуститься в ванну прохладной воды.

— Кто там? — спросила она. За ней Мило напрягся.

Фигура медленно вышла из ниши. Он был хрупким, с морщинистой кожей на костях. В лучах из-за лоз сверху он казался скелетом.

— Дом? — спросила Риса. Пульс не успокоился. Нищий испугал ее.

Его ладонь дрожала, он сжал кулаки. На миг ее поразила его поза, в профиль он напоминал S. Колени были согнуты, словно с трудом удерживали его вес. Голова была вскинута. Он словно пригибался в низком проеме. Дом смотрел на Рису как голодающий во время пира.

— Что такое, Дом?

— Казарра, — вежливо и деловито сказал Мило. — Тебе нужно вернуться в комнату.

— Это Дом, — сказала она, его вмешательство было странным. Она тише добавила. — Что такое?

Он покачал головой и шепнул:

— Что-то не так. Я чувствую это весь день.

— Ты предложил мне забрать беднягу, — напомнила Риса.

— Знаю, — кивнул Мило. — Но…

— Он безобиден, — сказала она, почти смеясь. После всего, что произошло за сутки, появление старика было наименее пугающим событием. — Что у тебя в руках? — сказала она Дому тепло. Ладонь мужчины дрожала, он поднял кулаки. — Это мне?

Дом кивнул и открыл рот. Между губ вырвалось дыхание.

— Вам, — ветерок с моря трепал его белые волосы, похожие на облако.

Он раскрыл пальцы на круглом предмете. В его морщинистых ладонях лежал красный плод.

— О, гранат. Как мило! Спасибо, Дом. Это я и хотела.

Ток пробежал от его ладони к ее пальцам, когда Риса взяла спелый плод. От этого она вздрогнула, но улыбнулась снова. Мило кашлянул за ней.

— Казарра…

Старик пропал в тенях, а они вошли в дом, и она заговорила снова:

— Мило, что такое?

— Мне не нравится, что люди прячутся во тьме вокруг тебя, — сказал он. Он выпалил это так, что она поняла, что его веселье сменилось тревогой.

— Это просто Дом, — повторила она. — Никто мне не навредит в моей казе.

— Мы не знаем этого, — сказал он и остановил ее, коснувшись ее плеча. — Это серьезно, Риса. Стражам не приказали не пускать людей в казу, кроме ночей. Любой может притвориться другом или торговцем и пересечь мосты, если захочет навредить тебе.

— Ты перегибаешь, — она пошла к своей спальне.

— Я не хочу неприятностей, как было в мастерской. Ты могла пострадать. Мой долг — защищать тебя.

— Ты точно перегибаешь, — но Риса ощутила холодок. Он был прав. Она рисковала.

— Возможно. Или нет. Но пообещай, что не будешь ходить одна, Риса. Лучше не уходи далеко от меня следующие несколько дней.

— Кстати, Маттио думает, что ты так себя ведешь, потому что я тебе нравлюсь, — пошутила она.

На его лице пропали эмоции. Она запаниковала, что оскорбила его.

— Прости. Обещаю, — сказала она. Риса добралась до своей комнаты на верхнем этаже, сжала ручку двери и открыла дверь. — Проверишь мою комнату на убийц?

Мило молчал. Он принял ее вопрос серьезно, и это ее немного напугало. Она смотрела, как он вошел, ладонь лежала на ножнах. Он проверил комнату, где она мылась. Он заглянул под ее кровать, проверил большой шкаф с платьями. Он проверил небольшие предметы на столе. Хоть он не нашел ничего необычного, он все равно был насторожен.

— Я в безопасности? — спросила она, желая сесть после долгих часов движения. Она подбросила гранат и поймала. — Я не хочу тебя торопить, но я устала.

— Наверное, — Мило сомневался. — Мне попросить их принести тебе ужин? Ты выглядишь голодной.

Качать головой было тяжело с уставшими мышцами.

— Я съем сейчас это, — сказала она, поднимая гранат. — После ритуала съем что-нибудь еще. Но сейчас я хочу отдохнуть. Можно?

— Я не уйду из коридора, — сказал он. — Если что-то нужно, зови, — он забрал у нее гранат, убрал ножиком кожуру и отдал ей.

— Прости за то, что я сказала. Насчет того, что тебе нравится…

— Не стоит, — резко сказал он, закрывая дверь. — Отдыхай, казарра.

Риса медленно пересекла комнату, разламывая гранат. Сок от спелых семян стекал по ее ладоням. Она бросила семена в рот, потягивая сок. Вязкое послевкусие взбодрило ее. Она даже оживилась.

У балкона на столике у дивана она заметила маленькие подарки. Многие были с лентами или в яркой бумаге. Там были апельсины, перевязанные лентой, мешочек шоколадных бобов, которые можно было растворить для горького напитка. В маленькой баночке было нечто, пахнущее оливками, чесноком и маслом. Там были и изюм с фаршированным инжиром. К некоторым угощениям были прицеплены записки. «Спасибо, от Нателлы» значилось на ягодном варенье, оставленном одной из служанок с кухни. Если бы она была голодна, она устроила бы пир, не покидая комнату.

«Ты всех нас спасла. Благодарю. Марчелло», — записка от одного из садовников. Она была между лапок очаровательной собачки из дерева. Рядом стояла милая шкатулка, и, когда Риса открыла ее, заиграла народная мелодия. Она хорошо ее знала и улыбнулась.

Она опустилась на мягкий диван и расслабилась, слушала мелодию шкатулки. Маленькие подарки тронули ее. От самодельной собачки до шоколада — такого редкого угощения, что она пробовала его лишь раз в жизни до этого — и простого граната от Дома, маленькие подарки согрели ее сердце.

Она легла на спину, бросила горсть граната в рот, потом другую. Милая мелодия заставляла веки опускаться. Она поняла, что не должна спать… она устала так, что проспала бы до утра, если бы закрыла глаза.

Нет, она просто расслабится, наслаждаясь ветром с балкона, думая о… Ей было интересно, что делал Мило в коридоре. И где была Камилла? Она нашла Рикарда? Она еще не вернулась.

Риса зевнула. Слезы выступили на глазах, слепив веки. Она моргнула несколько раз, но было сложно держать глаза открытыми. Музыка была такой успокаивающей…

Ее лицо неприятно пылало, словно его подожгли.

— Хватит! — закричала она. Ладонь сжала ее плечо, трясла ее грубо. Она открыла глаза, веки были тяжелыми, пересохшими. Риса закричала, не понимая, что происходит.

Мило стоял над ней, Камилла — за его плечом. Он поднял ладонь, готовый ударить снова.

— Слезь с меня! — сказала она. Казалось, ее голос был слабым.

— Наконец-то, проснулась, — сказала Камилла. — Дай ей место.

На полу рядом с ней лежали зерна граната, красный сок испачкал ковер. Ее ладони, лицо и платье были в засохшем липком соке.

— Она в порядке? — спросил другой голос.

— Маттио? Она…? — Амо был у порога, как и несколько слуг. Даже Фита стояла в стороне, сжимая фартук потными ладонями.

— Что случилось? — казалось, ее горло зашили. Она закашлялась, кривясь от боли в груди.

Она еще не видела, чтобы Мило был таким красным и яростным.

— Ты не просыпалась, — рявкнул он. — Мы пытались, но ты не просыпалась.

— Я уснула? Простите, я так устала…

Мило опустился рядом с ней.

— Ты в порядке?

Маттио с отвращением указал на обломки шкатулки на полу.

— Ты не открывала глаза, пока мы не сбили это на пол и разбили. Думаю, это сделано Кассамаги. Я такого еще не видел. Мы чуть не лишились из-за этой штуки казы!

Камилла собирала обломки.

— Кто дал это тебе?

— Не знаю… — выдохнула она. — Это было на столе.

— Мы почти час пытались тебя разбудить. Ты можешь встать? — Мило был еще мрачным, но гнев угасал.

— А нужно? — служанка у стены расплакалась, Фита тут же стала утихомиривать ее. Риса вздрогнула и спросила. — Сколько я спала?

— Долго, — сказал Маттио. Его голос был напряженным и хриплым. — Нужно исполнять ритуал. Сейчас.

Лед побежал по ее венам. Она дико посмотрела на двери балкона. Небо темнело на западе за Каза Катарре. Солнце было над горизонтом. Она не могла проспать так долго!

Вдали из центра города донесся рожок, точно из замка.

— Помогите, — испуганно закричала она.

Лестница на самый высокий балкон дома была в коридоре, но тело казалось тяжелым, и расстояние ощущалось как миля. Мило и Камилла подняли ее на ноги и протащили все расстояние. Она сжимала их шеи, ее ноги едва касались пола.

Хоть она ощущала себя слабо и сонно, звук рожка Кассамаги с востока взбодрил ее. Не было времени на мысли. Маттио уже прицеплял сине-зеленое знамя к крючкам. С его помощью она подняла знамя в небо. Веревка взлетела так быстро, что чуть не обожгла ее ладони.

Мило и Камилла сняли медную крышку с пьедестала, открывая рог Диветри. Блеск уходящего солнца попал на него. Риса боялась, что ей не хватит сил поднять его.

Она зря переживала. Стоило коснуться рога, и сила наполнила ее. Казалось, освежающий дождь прошел летним днем, это ощущалось как смех, радость в серьезный миг. Рог словно узнал ее. Риса охнула от резонанса в теле. Это ощущал ее отец, когда брал медный инструмент.

Металлические кольца знамени позвякивали от ветра. Она подняла рожок и подула.

Она впервые насладилась там, как звук рога разносился над крышами Кассафорте. Звук был чарами, она ощущала это так, как не было в детстве. Хоть рог был создан века назад, он сиял как новый. Она словно ощущала присутствие магии рога краем глаза, такое нежное, что оно пропало бы, если бы она посмотрела прямо. Но эта сила оберегала город. И наполняла ее силой.

Она ощущала в тот миг, что будет жить вечно.

Семья мастеров и слуг молчала. Рог утих в сумерках. Не было радости, как в прошлую ночь. Над балконом царила серьезная атмосфера. Они были в безопасности еще на ночь. Сколько еще они смогут противостоять угрозе принца?

Услышав низкий звук грома, Риса поняла, как долго не шевелилась. Звук, будто огромный барабан, сотрясал ее кости.

— Нет, — прошептала она, сжимая рог Диветри для сил. Она прошла к краю балкона, слышала крики из казы на западе. Уходящее солнце озаряло, как тот остров дрожал. — Не Катарре!

23

Почему говорить с тобой, мой друг, мой король, проще, чем с моей родней? Боюсь, они считают меня странной.

— Аллирия Кассамаги королю Ниволо Кассафорте в личном письме из архивов Кассамаги

— Форма не подходит.

— На Камилле хорошо сидит. Это ее запасная, — Мило выглянул в тени. Фонари озаряли улицы, но на канал падало мало света, пока они плыли на север.

— У нее сеть мышцы там, где у меня нет, — судя по свободе в груди, у Камиллы было еще кое-что, чего не хватало Рисе.

Мило направил гондолу под мостом к широкой части, где пересекалось несколько каналов города. Фонарики над водой, шесты этих ламп были закреплены на дне каналов, бросали резкие тени на черты Мило. Он был мрачным и встревоженным.

Им нужно было найти Рикарда. Не дать ему распространить песню. Риса уже пострадала от зачарованной шкатулки, они не могли допустить повторения. Но было сложно уговорить Мило на этот план. Когда она позволила ему оторвать ее от вида разрушенной Катарре, усеянной страницами и кожаными обложками книг, деревом и стеклом, где они хранились — Камилла сказала, что не смогла найти Поэта народа в его обычных местах. Они нашли ее, пока она обрабатывала мозоли, которые получила, бегая по городу.

— Надеюсь, Рикард не пел песню всюду, — сказал Мило со стоном. — Но он точно будет ночью у Мины. Нужно просто поймать его там.

Хотя Камилла только потерла пятки и кивнула, Риса заметила боль и усталость на ее лице и быстро сказала:

— Нет, она устала. Я пойду.

— Я не устала, — возразила вяло Камилла.

— Риса, тебе опасно ходить в город, — предупредил Мило.

— Мне опасно и в комнате! — ответила она. — Ты сам сказал, что мне лучше быть с тобой.

Мило упрямился.

— Толио не выпустит тебя из казы после темноты.

В конце концов, Камилла придумала план нарядить Рису в форму стража. В темноте никто не станет приглядываться к двум стражам, покидающим казу для ужина после долгой смены. Камилла осталась в комнате Рисы с закрытой дверью, она могла в это время отмочить ноги в воде с солями.

Риса посмотрела на мерцающую воду, увидела там мокрую бумагу — страницы книг.

— Столько чар обучения потеряли, — она выудила страницу из канала, посмотрела на растекшиеся чернила. Теперь разобрать написанное не удавалось. — Ты когда-нибудь читал книгу Катарре?

Мило кивнул.

— Могло быть хуже. Могло быть как в Портелло или как…

Он не закончил, но она знала, что он думал. Или как могло быть с Казой Диветри. Она снова представила, как стекло взорвется на их острове. Мастерские, кухни, окна в доме — все это пронзит дерево, кости и плоть.

Мило молчал, и Риса сказала:

— Ты переживаешь, что Толио узнает, что мы делаем. Что у Камиллы будут проблемы, если нас поймают.

Мило дальше направлял гондолу по каналу.

— Нас не поймают. Это точно.

Бегущие шаги зазвучали на улицах сверху. Риса повернулась, насторожившись из-за шума. Топот утих вдали, она расслабилась. Мило так не переживал. Он замедлился у очередной развилки, стал поворачивать на восток.

— Я видел книгу Катарре. Про мечи. Книга была мамина, — вспомнил он. Риса снова представила его покойную маму, беловолосую, пухлую и добрую, давшую Мило книгу по созданию мечей, пока она расчесывала его светлые кудри. — Я не забыл ни страницы оттуда.

— В этом красота чар Катарре, — сказала Риса. — Была красота, — она не могла думать о потерях, это пугало ее. Она сменила тему. — Куда мы направляемся?

— О, тебе понравится у Мины, — Мило расслабился. — Это таверна для артистов. Мы едим там почти каждую ночь.

— Ты не ешь дома? — кроме редких ужинов в другой казе или дома Тридцати, Риса почти никогда не ела вне Казы Диветри. Она не была в таких местах.

Мило рассмеялся.

— У нас с Камиллой нет кухни, как у Диветри. И слуг. Хотя были, когда мы жили на Виа Диоро, — Риса удивленно охнула, и он быстро добавил. — Это не был большой дом! Просто комнаты над одним из магазинов. Но у нас был слуга. Это было до смерти мамы. Теперь мы едим только у Мины, — он пожал плечами. — Так проще.

Они плыли мимо центра города, каналы стали шире и ниже. Берега с высокими и мрачными знаниями у воды были с каменными лестницами, которые вели от дверей прямо в воду. В богатых районах Кассафорте дома строили с небольшими причалами, где семьи и слуги привязывали гондолы. Тут по бокам канала были длинные судна, столпившиеся у дверей. Они порой собирались до шести лодок. В тусклом свете фонаря гондолы Риса смотрела, как кто-то полз по гондолам, чтобы добраться до входа.

— Кто живет в этих местах? — спросила она, пока Мило плыл по каналу дальше. Из-за гондол у низких стен оставалась только узкая полоска воды для них. Из балконов доносились звуки семей, общающихся за ужинами, писк детей, смех и крики. Она услышала даже флейту, грустно играющую в темноте. На длинных веревках сверху висела одежда. Запах стирки, отходов людей и рыбы с капустой заставил ее зажать нос.

Мило пожал плечами.

— Тут живут семьи. Рабочие. Слуги, — было что-то странное в том, как спокойно он говорил. Риса поздно поняла, что они с Камиллой, наверное, жили в одном из таких старых домов, теснились в комнате вместе. Это сильно отличалось от жизни на Виа Диоро.

— Выглядит уютно, — она пыталась быть бодрой. Он не ответил. Она ощущала себя ужасно, несмотря на запах, она нагло забыла, что хорошие люди жили в этих домах. Она не хотела выглядеть как многие из Тридцати, полные важности. Но оскорбила его.

Они завершили путь в тишине. Говорить было бы почти невозможно, ведь вокруг было шумно и людно. На мосту над ними дети и взрослые сидели на краю кирпичной стены и кричали паре мужчин в коротких туниках, сражавшихся между собой. Их вопли было слышно в двух улицах от них. Из разных заведений звучали пение и танцы, на верхних этажах женщины в нарядах склонялись из окон и заигрывали с мужчинами в лодках.

Мило направлял гондолу на север, потом на восток, пока они не попали туда, где поток нес бы лодку сам, если бы он не управлял шестом.

— Врата впереди, — объяснил он, кивая на север. Канал стал шире, Мило приблизил гондолу к зданиям. Свет лун мерцал на волнах. — Тут сложно.

Он, казалось, направлялся к острову в канале — или полуострову, торчащему из стены, созданной Портелло. Этот полуостров направлял течение воды в сложную систему каналов Кассафорте. Каждый дюйм земли полуострова был в таких же старых зданиях, но она видела, что здание на юге выпирало в канал. Теплые желтые лампы сияли в окнах, смешиваясь с белым светом лун на воде.

— Это «У Мины», — сказал ей Мило.

Из-за двери таверны доносилось пение мужчин и женщин под лиру и барабаны. Риса выбралась на крыльцо, поправила одолженную форму. Мило привязал гондолу. Она встревожилась. Она сможет убедительно изобразить стража? Она попыталась выпрямиться как можно сильнее.

— Не переживай, — Мило поднялся к ней. — Ты со мной. Мы — два стража, прибывшие на ужин. Ты будешь в порядке, — она смотрела на него, желая расслабиться, но шум пугал ее.

Поверх его плеча она и увидела интерьер таверны. Свет лился из каминов по краям комнаты, масляные лампы висели с широких балок. Запахи дыма, горящего дерева, рыбы и вина наполнили ее нос, как и духи, пот и затхлый запах воды канала. Все улыбались, и это ее успокоило. Артистка с лирой закончила выступать под аплодисменты, заглушившие крики и смех группы мужчин н женщин, играющих в сложную игру за несколькими столами.

— Мило! — они только пошли по комнате, когда седой мужчина поймал плечи стража и встряхнул его. — Рад видеть, мальчик!

— Это Мило! — воскликнула одна из служанок таверны, проходя мимо с подносом чашек и оливок с начинкой. Риса ошеломленно озиралась. Все знали ее друга. Многие приветствовали его по имени, отвлекаясь от ужинов или кружек вина, чтобы похлопать его по спине или плечам. Многие мужчины и женщины искренне радовались, одна женщина встала и крепко обняла его, отметила, что он похудел, и это вызвало смех у остальных.

Мило не знакомил ее ни с кем, не привлекал к ней внимания. Риса была рада. Если кто-то спросит ее о форме, она сможет малое рассказать. Люди кивали ей, пока они шли мимо рядов столов. Она давно не видела столько улыбок. Она стала расслабляться.

— Мило! — крупная женщина за тридцать опустила поднос, чтобы поймать ладонями голову стража. Она поцеловала накрашенными губами его в лоб, тут же облизнула ладонь и стала стирать след. — Эдмундо переживал за тебя, — сказала она, оттащив его в сторону, вытирая его лоб. — Ты знаешь, какой он. Думает о тебе, как о своем сыне. Тебе нельзя так долго пропадать без вестей! Ладно! Иди и поздоровайся! — она весело рассмеялась.

— Мило Сорранто! — закричал старик за одним из столиков у сцены. Он допил вино и встал. Риса гадала, все ли тут знали имя Мило.

— Эдмундо! — Мило помахал. Он был радостным, пока они шли по комнате, но особенно тепло встретил этого мужчину.

— Я как раз говорила ему, как ты, — сказала крупная женщина, стряхивая воображаемую пыль с юбок.

— Садитесь! Мы приберегли места для тебя и Камиллы, хотя тебя тут не было уже две ночи… ах, это не сестра? — Эдмундо растерялся, но вежливо поклонился ей.

— Это Муриэлла, — они заранее придумали имя. — А это Эдмундо, его дочери Карла и Мисса, — девушки были возраста Мило, хлопали ресницами и хихикали при виде него, но едва посмотрели на Рису. — Мина, это моя подруга Муриэлла, — Мило опустил ладонь на спину крупной женщины. Она говорила с одним из мужчин за столом, но притихла и посмотрела. — О, здравствуй… хм, Муриэлла, да? — она посмотрела в глаза Рисы, подмигнула и протянула руку. — Значит, Муриэлла! — Риса боялась, что она не обманула хозяйку таверны, но женщина улыбнулась и тепло пожала ее руку. — Всегда рада стражам короля тут. Возвращайся чаще!

Мило знакомил ее с другими за столом, и все казались членами большой семьи Эдмундо. Наконец, он добрался до крупного мужчины, поедающего жаркое. Кровь Рисы застыла в венах. Этот человек сразу ее узнает.

— А это Амо, — спокойно сказал Мило. — Друг Камиллы.

Стеклодув тут же протянул большую ладонь, другой отрывая кусок хлеба. Пока их плоть не соприкоснулась, он не посмотрел на нее. Амо перестал жевать, моргнул, глядя на Рису в одолженной форме, а потом на Мило, хмурясь, словно хотел спросить, что за шутку они решили разыграть.

— Муриэлла, — повторил Мило. — Из стражи.

Амо замешкался, а потом кивнул и подвинулся на скамье, указал Рисе сесть. Эдмундо тоже встал и нежно попросил дочерей подвинуться, чтобы Мило сел с ними. Хоть они смотрели на сцену, Риса заметила, как они хитро поглядывали на него.

«Дурочки», — подумала она. Она посмотрела на их кудри, аккуратно собранные в сеточки сзади, на фарфоровые лица и камни в ушах. Они не были из Тридцати, но подражали им.

Она вздрогнула от своих мыслей, извинилась, когда поняла, что Эдмундо говорил с ней.

— Говорю, не помню, чтобы я видел тебя в городе, — повторил он.

— Я…

— Она новенькая, — сказал Мило.

— Я ее видел, — сказал Амо в тот же миг. Они с Мило переглянулись, испугавшись, что их ответы отличались. Амо продолжил, жуя мясо. — Твой пост на одной площади у морской стены, да? — Риса благодарно кивнула.

— А ты видел всех стражей в городе, Мундо? — хотела узнать Мина. — У тебя времени больше, чем у меня!

Эдмундо фыркнул и покачал головой.

— Жуткие времена. Говорят, принц — безумец, — сказал он Мило, кивнул Рисе. — Ужасное время для работы стражем, я говорю тебе, парень. А если принц скажет убивать невинных, как плохой король в старые времена? — Эдмундо налил им обоим рагу из котелка в центре стола. Он оторвал по куску от буханки и подвинул угощение новоприбывшим.

— Мы не принимаем приказы принца, — Мило благодарно взял ужин. Он стал зачерпывать его ложкой в рот. — Стражи отвечают только тому, у кого Оливковая корона. Капитаны просто приняли предложения принца.

— Это сейчас ты так говоришь, но всегда можно назначить новых капитанов, которые будут радостно плясать под дудку принца, — Эдмундо кивнул на сцену в углу возле них, где женщина в пышной юбке плясала под ритм барабана. — Лучше уйти, пока не попросили сделать то, что перечит твоему сердцу.

— Быть стражем — мое призвание, — сказал Мило. Одна из девушек — вроде, Карла — захихикала, прижав пальцы ко рту. Мило подмигнул ей, пока жевал.

Риса подавила странное желание ударить девушку. Она не знала, почему, может, потому что не любила бесполезных девушек в кружевах, которые не занимались ремеслом, а только хихикали, надеясь, что этим обеспечат себе хороший брак. Вместо этого она повернулась к рагу. Хоть миски тут были не такими, как в казе, пахло вкусно. Она осторожно попробовала.

— Его мать была стражем, — сказала Мина Рисе. — И ее родители. О, мы любили Тару. Она была мне как дочь! Настоящая дочь! — слезы заблестели в ее глазах. Она вытащила из объемной груди платок и высморкалась в него.

Риса не сдержалась, отвернулась от спектакля эмоций и выпалила Мило:

— Твоя мама была стражем? — она закрыла рот, понимая, что пялится.

— Ты не знала? Не просто стражем, — щеки Амо раздулись от мяса во рту. — Она была из отряда короля. Телохранитель короля.

Риса потрясенно смотрела на Амо и Мило. Она представляла мать Мило как пухлую старушку на кухне семьи. То, что она была из стражи короля, означало, что она была из самых опасных и сильных бойцов Кассафорте. Конечно, у нее была книга Катарре про мечи!

— Но…

— О, Тара была лучшей, — сказал Эдмундо. — Кралась как горная кошка, когда нужно, и так же быстро прыгала. Четыре раза ее награждали за храбрость! Четыре! Больше всех из стражи короля.

Мило не смотрел ей в глаза. Он ел ужин, а она глядела на него.

— И тебя наградят однажды, Мило, — сказала Карла, хихикая. — Ты точно такой же смелый.

— Уверена, ты смелее! — Мисса придвинулась и сжала руку Мило. — И сильнее, — она сжала его бицепс.

Риса с презрением смотрела на девушек.

А потом толпа захлопала. Руки поднялись и хлопали, и Риса на миг потеряла лицо Мило из виду. Когда она увидела его, он смотрел на нее, делая глоток из фляги. Она думала о нем иначе, узнав о нем больше? Разве она могла сказать, что он стал еще важнее, раз его мать была одним из самых уважаемых стражей в стране? Он был просто Мило. Порой забавным, порой серьезным, порой улыбающимся. Его было невозможно не любить, кем бы ни были его родители.

— Вы тут за Рикардом? — шепнул Амо ей на ухо, когда аплодисменты стали утихать. Она кивнула, и он указал на сцену. Рикард был уже там, помог Тане подняться. Его костюм был лучше мешка, в котором он был до этого. Хоть костюм тоже был ярким, ткань была дороже, покрой был по моде. Таня тоже была в новой одежде, которая подходила ее кудрявым волосам. — Он следующий, — продолжил Амо. — Лучше остановите его сразу. Толпа тут не любит, когда развлечение прерывают.

Риса посмотрела на Мило, тот уже встал. Он шагнул к сцене, Карла и Мисса схватили его за руки.

— Ты только пришел! — сказала одна.

— Мило, ты не можешь уйти сейчас! — сказала другая.

Лютня Рикарда утихомирила толпу. Риса смотрела, как он поклонился, не убирая пальцы с инструмента. Таня за ним стала отбивать ритм на барабане, и он запел:

— Пронзительный крик раздается в ночи.

От страха город притих.

В замке высоком правитель лежит,

Лежит неподвижно — он мертв.

— Мисса, я не могу остаться, — сказал Мило. Он пытался вырваться из хватки девушки, но она сдавила как тиски.

Риса встала и обошла стол. Она заметила, что некоторые в таверне уже подпевали. Хотя она слышала песню только утром, она была простой, и Рисе не нравилось, что она сама могла бы ее напеть.

— Топот копыт на мосту гремит,

Несется волной над водою.

— Отпусти его. У нас осталось дело стражи, — рявкнула она Миссе. Она удивилась, что девушка тут же послушалась, даже немного устыдилась. Риса отметила, что было даже приятно в форме стража. Мило уже поспешил от стола к сцене.

— Отец, не бросай! — слышится тихий крик,

Кричит дочь стеклодува с…

Никто не услышал, что было дальше, Мило накрыл рот Рикарда рукой и оттащил его со сцены. Струны лютни звякнули в тревоге.

Таня повернулась, оказалась одна на сцене и продолжила постукивать в барабан, глядя, как страж тащит Рикарда по таверне. Ноги поэта едва касались пола. Когда Таня спрыгнула, чтобы пойти следом, Риса поймала ее за руку и потянула. Глаза Тани расширились в тревоге от формы Рисы, но когда она увидела, кто ее уводил, ее глаза чуть не вывалились из глазниц.

Толпа уже возмущалась. Некоторые кричали и трясли кулаками. Другие встали на ноги и орали на них.

— Это официальное дело! — крикнула Риса, но она знала, что ее едва было слышно поверх шума. — Это дело короны!

Громкий смех перебил шум. Хозяйка встала на скамью возле стола Эдмундо.

— Вот, что бывает, — крикнула она, — если петь тут не в ноты!

Все засмеялись. Напряжение в комнате пропало. Хозяйка таверны щелкнула пальцами, и девушка с лирой вернулась на сцену и заиграла.

Рикард и Мило уже спорили снаружи. В свете открытой двери таверны было видно их яростные красные лица.

— Ты просишь невозможного! — кричал Рикард, слюна летела из его рта.

— Что такое? — хотела знать Таня. — Мило, я люблю драмы, но я предпочитаю знать сценарий заранее! — она уперла руки в бока, готовая спорить.

— Он хочет, чтобы мы перестали петь новую балладу! — сказал ей пылко Рикард.

— Что? Мне нравится песня! Она чудесна!

— Это моя вершина! — согласился Рикард.

— Это опасно, — сказал Мило. — Каждый раз, когда ты ее поешь, ты подвергаешь Рису опасности.

Они посмотрели на Рису.

— Знаешь, — сказала Таня, — красный тебе идет. Выделяет глаза.

— Вы не понимаете, — Мило злился.

— Мило о том, — сказал тихий и дружелюбный голос, — что твоя ценная песня, милый, привлекает внимание к той, кому оно сейчас не нужно, — Мина появилась из ниоткуда. Она обвила руками Таню и Рикарда, улыбнулась им по очереди. — Может, она обычная девушка, как Муриэлла, которая просто хочет работать, а не слышать свое имя в песне по всему городу. Ты бы не хотела такого на ее месте, да?

Женщина смотрела на нее. Риса кивнула и поймала хитрую улыбку Мины. Она знала. Она все время как-то знала. Риса благодарно кивнула.

— Вот. Видите? — сказала Мина.

— Это моя лучшая песня! Она нравится людям! — возмущался Рикард.

Риса захотела вмешаться:

— Песня хорошая. Если ты написал такую, то следующая будет еще лучше. Прошу, Рикард.

— Ее опасно петь, — мягко сказал Мило, подражая тону Рисы. — Принц может желать узнать, кто трубит в рог в оставшихся казах. Любой из Тридцати может попытаться навредить им. Кто-то уже нападал на Рису, — Таня охнула, поняв слова Мило.

— Боги знают, в этой таверне достаточно тех, кто продал бы мать за луни! — Мина поежилась. — Послушайся Мило, парень.

Рикард посмотрел на Мило, Рису и обратно, выпятив губу. Даже Таня была мрачной.

— Думаете, я смогу написать песню лучше? — сказал он, наконец.

Риса взяла Рикарда за руку.

— Я знаю, что ты сможешь. Но прошу, пока это не кончится… не пой эту. Умоляю.

— Сколько раз вы исполняли ее сегодня? — спросил Мило.

Рикард и Таня виновато переглянулись.

— Сложно сказать, — сказала Таня. — Мы начали в Каза Диветри и двигались от площади к площади.

— И по всем тавернам, — сказал Рикард. Его будто мутило.

Таня медленно кивнула, тоже обеспокоившись.

— Мы исполнили ее сорок…

— Или пятьдесят раз?

Они застыли от новости в тишине.

— Все не так плохо, — сказала Мина. — Небольшие группы людей в…

— Нет, — Таня посмотрела на них с болью. — Некоторые толпы были большими.

— Но песню хотя бы не продают на брошюре! — бодро сказала Мина. От паники на лице Рикарда она покачала головой. — Рикард, нет!

Рикард кивнул.

— Димарко купил ее. Он стал печатать ее на таком же дереве, как «Девицу пирата», когда мы уходили.

— Останови его! — сказала Мина.

— Он захочет денег. Я не могу просто попросить его. Он заплатил мне целый лундри за это! Лундри, Мило!

Риса перестала играть Муриэллу и сказала:

— У меня есть мешок лундри от стекла, которое я продала для отца. Я отдам тебе, сколько нужно, чтобы выкупить все копии у того торговца, — она представила, сколько это будет. Брошюры популярных песен расходились по городу. Тысячи людей собирали их, даже у Джулии были красивые песни, лежали между досок в ее комнате. Если такая брошюра доберется до кого-то из Тридцати, они легко покажут это принцу.

— И лундри за усилия, — сказал поэт спешно, просчитывая, пока она говорила.

— Рикард! — возмутилась Таня.

— Ладно, — сказала Риса, пока он не передумал. Она вытащила монеты из мешочка под туникой.

Рикард улыбнулся, проверил зубами монету. Он убрал монеты в карман.

— Хорошо, казарра. Твое желание будет исполнено! Идем, сестра, на миссию милосердия! — он ушел в сумрак, наигрывая на лютне. Рикард поманил сестру за собой.

Таня задержалась на миг, взяла Рису за руки.

— Прости, — она поцеловала ее в щеки. — Я прослежу, чтобы он все сделал.

— Хорошо, — Риса отпустила ее.

— Миссия милосердия, — буркнул Мило. — Милосердие только в том, что он не попросил лундри за все беды, что натворил.

— Дети, — рассмеялась Мина. Она отряхнула фартук и повернулась к таверне света и музыки. — Не недооценивайте силу золота. Некоторые все за это сделать готовы!

24

Когда дом горит, почему не согреть ладони?

— кассафортийская поговорка

Свечи, озаряющие коридор дома, давно потухли. Свет был только от отражения лун в каналах и дальних факелах на площади Диветри. Сначала Риса удивилась тишине, а потом вспомнила, что она одна обитала в этом крыле дома, выделенного для детей Диветри.

— Думаешь, Камилла спит? — спросила она у Мило, крадущегося впереди нее.

— Вряд ли. Она же на посту, — прошептал он. — Хоть она и устала, — было уже три часа утра. Риса не представляла, как можно было не уснуть после беготни по городу. — Смотри, — Смотри, — Мило повернул ручку двери ее комнаты. — Она еще не спит, — он прошел в комнату.

Произошло несколько вещей сразу. Раздался шорох, женщина охнула. Риса ощутила, как тела пронеслись мимо нее и врезались в стену в коридоре напротив ее двери. В полутьме она видела, как тени боролись, Мило и напавший сцепились. Рыча, как дикие звери, тела вернулись в ее комнату.

В одной из ниш были камешки огнива, вспомнила Риса. Тьма ощущалась как одеяло, скрывало ее робкие движения. Она должна была найти их, создать свет. Мысль о нападении во тьме была почти невыносимой. Она думала, что они были в нише возле ее комнаты, но там на полке нашелся только огарок свечи.

Из ее комнаты донесся грохот, что-то деревянное упало и прокатилось по полу. Она затаила дыхание от звука. Ее стеклянная чаша была в комнате на столе. Один толчок, и она разобьется. Только такая связь осталась у нее с родителями.

Она отчаянно ощупывала стену. Края грубой мозаики впивались в ее кожу. Но она нашла огниво в следующей нише — два плоских зачарованных камня. Она услышала, как что-то еще упало на пол в ее комнате. Не стекло. Но не было гарантий, что ее чаша не упадет следующей.

Она поспешила к комнате.

— Illuminisi! — приказала она, ударяя камешками. Свет вспыхнул, огонек загорелся на краю. Две фигуры бились у ее балкона, далеко, чтобы она могла увидеть, что происходило. Чары вспыхнули и угасли. — Illuminisi! — приказала она, ударяя снова, пока подходила ближе.

Брат и сестра в форме стражей душили друг друга с отчаянием на лицах. В свете огнива они удивленно посмотрели друг на друга. Чары угасли, и она видела, что они отпустили друг друга и выпрямились. Камилла протянула руку, пока свет угасал.

— Не двигайтесь! — приказала Риса, отыскав голос. Она снова ударила камешками. — Illuminisi! — в свете огня они посмотрели, куда указывала Риса — ладонь Камиллы была в дюйме от чаши из стекла.

— Я думала, это снова был он, — объяснила Камилла минуты спустя. Хоть она успокоилась, глаза были большими и испуганными в свете свечи. — На меня успели напасть.

— Выглядишь ужасно, — сказал Мило. — Честно, прости… — Риса заметила порез на губе Камиллы, вокруг которого засохла кровь. Ее щека была лиловой, с синяком от удара.

— Не льсти себе, брат. Ты этого не сделал, — она указала на свое лицо. — Он сделал.

— Кто?

Камилла раздраженно вздохнула.

— Я не видела его лица. Вы ушли, и я долго сидела в темноте. Вы не знаете, какой уставшей я была! Я делала то, что мама говорила, чтобы не спать. Пела в голове, считала звезды, складывала числа, — ее голос стал тише. — Но все равно уснула.

— О, Кам.

— Я не смогла сдержаться!

— Я тебя не виню. Я знаю, что ты плохо себя чувствовала.

— Но я не должна была. Я была на кровати, когда это произошло. Я проснулась, ладонь была на моем лице, Мило, — голос Камиллы звучал испуганно. Холод в ее голосе пугал Рису. — Кто-то проник в комнату, — они дали ей миг взять себя в руки. — Он прижал меня к кровати и пытался запихать тряпку мне в рот. И я ударила его между ног.

Мило скривился, но сказал только:

— Хорошо!

— Я не попала толком, но он отшатнулся. И я ударила его коленом в живот. Когда он согнулся, я разбила ему ладонью нос. Думаю, сломала.

— Ты его увидела?

— Нет! Было темно. Я знаю лишь, что он ужасно пах, — Камилла коснулась щеки и скривилась. — Я пыталась понять, где именно в комнате я была, когда он выпрыгнул из балкона. Я слышала плеск в канале. Когда я добралась до перил, он уплыл, — лед сменился пылом. — Я бы сделала с ним хуже, если бы смогла.

— Почему не последовала за ним? Нужно было позвать на помощь!

— Мило! Как? И дать знать, что ты ушел с казаррой? Нас всех наказали бы. Она не должна выходить в темноте! Я пыталась решить, что делать, когда ты открыл дверь. Я думала, что это снова был он или один из его друзей.

Слушая, как Камилла перечисляла, какие раны нанесла врагу, Риса оглядывала комнату. Кроме пути, который Камилла и Мило пробили по полу, комната была не тронута. Одеяло было смято, показывая, где Камилла лежала. Стеклянная чаша стояла уже в шкафу, темная и неподвижная, пока брат с сестрой говорили.

— Он пришел за мной, — перебила Риса. Стражи перестали спорить и переглянулись с опаской, не желая признавать правоту Рисы. — Вы оба не говорите это, но он хотел отыскать меня в этой кровати.

— Вряд ли… — начала Камилла.

Мило зашипел на нее и кивнул.

— Наверное, ты права.

От тихих слов Мило челюсть Рисы задрожала. Это было слишком.

— Кто так хочет навредить мне?

— Любой, кому нужно, чтобы твоя каза пала, — сказала Камилла.

— Семья из Тридцати, враг Диветри, принц — ты знаешь подозреваемых, — Мило сел рядом с ней.

— Я не просила такое! Две атаки за день! И из-за меня Камилла… — Риса указала на синяк на скуле стражницы, ощущая вину. — Прошу, прости меня.

Камилла улыбнулась, но Мило опередил ее со словами:

— Казарра не должна просить прощения у стража, выполнявшего работу, — Риса возразила, но Мило перебил ее. — Это делает страж.

— Я могу извиняться!

— Хватит думать как ребенок, Риса! Казарра видит картину целой. Она думает наперед. Она строит планы для дома и своего места. Если у Диветри не будет казарры, что случится завтра? Что это будет значить для Кассафорте? — он был напряжен после боя во тьме.

— Хватит меня отчитывать! Я думаю о таком!

— Тогда что будешь делать, чтобы защитить себя?

Она подумала, а потом сказала:

— Мне поздно учиться сражаться как вы. Я хочу, чтобы вы были со мной весь день, и чтобы стражи стояли у моей комнаты и у всех входов в дом завтра ночью. Это не позволит никому, кто не живет тут, пройти.

Он кивнул.

— Теперь ты говоришь как казарра, — она должна была радоваться похвале, но ощущала раздражение. Почему он в последнее время и злил ее, и вызывал благодарность?

Они оставили ее одну, и в голову пришла мысль, добавляя тьме больше веса. В главном доме казы было три этажа. Верхний был для Диветри. Из-за этого было просто забыть, что другие тоже жили в этом доме. На первом этаже были комнаты для использования семьи, но крылья в дальнем конце были для работников и их семей. А на уровне канала жили слуги, как Фита, которые были без своих домов в городе.

А если напавший был из дома, а не прибыл снаружи?

25

В Кассафорте больше каналов, чем зданий, так кажется. Это город воды, здания стоят на мостах легче воздуха. Это можно считать чудом света.

— художник Мойссофант в своем дневнике

— Глупости. Ты не можешь уйти, — Риса скрестила руки и смотрела на Эмиля, не моргая. Так делал ее отец, когда был строгим.

Работник хотя бы изобразил смущение.

— Прости, казаррина…

— Казарра, — перебил Мило.

Риса подавила раздраженный вздох.

— Я отказываюсь отпускать тебя, — она надеялась, что звучала твердо и спокойно.

Она злилась все утро. Каза была в ужасном состоянии. Свечи не заменили. Знамена на вершине дома запутались от ветра. Некоторые камины не чистили с прибытия стражей. В саду появились сорняки. Кто-то оставил печи без присмотра, и они остыли. Слуги покидали дом. Фита была почти в слезах, когда Риса встретила ее, и утешить ее не вышло.

— Безопасность казы под вопросом, — Эмиль нервно сжимал ладони. — Я не хочу работать в другом месте. Я могу вернуться, когда твой отец вернется.

— Кто сказал, что я позволю? — Маттио помрачнел от гнева. Он цедил слова, словно стрелял раскаленным стеклом. — Я не потерплю тут нечестных рабочих. Ты уходишь, и я тебя не пущу!

Риса попыталась спокойно обсудить это.

— Если уйдешь, у Маттио останется только кузен Фредо. Амо только начал работу! — Амо стоял в углу мастерской и готовил материалы для работы. От своего имени он посмотрел на нее и покачал головой, чтобы его в разговор не втягивали.

— Фредо нет, — Маттио хмуро смотрел на юного работника. — Он тоже ушел.

— Что? — хоть Риса и не любила кузена, она знала, что без ее отца Фредо был важен в мастерской. — Это невозможно.

— Возможно. Он оставил записку. Не смог даже сообщить сам, — Маттио злился. — Трус.

— Я видел его вчера вечером перед тем, как он ушел, — робкий голос Эмиля было едва слышно из-за шума печей. Он сжимал поеденную молью кепку.

Риса ощутила шок от осознания.

— Ты уходишь только из-за Фредо! — в ее груди стало жарко, пыл раскалял ее. — Ты хотел, чтобы он был казарро. Думаешь, я опозорю дом? Ты сам сказал так вчера!

— Если… если ты… — пролепетал он.

— Давай. Уходи! Иди за Фредо! Бросай корабль с другими крысами! — или от ее криков, или от ее жестов юноша сжался и попятился. Она знала, что выглядела ужасно. — Иди, я сказала. Уходи!

Эмиль подвинулся в сторону, как краб, побежал из комнаты в плаще и с мешком инструментов. Дверь захлопнулась за ним. Риса сделала несколько шагов через миг и открыла дверь.

— Больше ты в Казу Диветри не вернешься! — завизжала она ему вслед. Она хлопнула дверью.

— Риса! — Маттио был потрясен.

— Не хочу слушать, — рявкнула она. — Без него лучше. Без них обоих! — дверь открылась, вошел слуга. Она отвернулась.

Мило хмурился.

— Такая вспышка не подобает казарре, — сказал он в стороне.

— Что ты знаешь о казаррах? — закричала она, терпение лопнуло. — Почему ты постоянно напоминаешь мне, как себя ведет казарра? Что дает тебе право? — она на миг поразилась своей едкости. Но было приятно высказать это. Хотя ее пугало, что она так легко напала на него — на Мило из всех людей. Но она злилась. Злилась на Эмиля, на Фредо за то, что они ушли. Злилась на Мило, ведь он вел себя как ее отец.

— Все в Кассафорте знают, как должны вести себя казарро и казарры, как мы знаем, как королевичи не должны себя вести.

— Ты сравниваешь меня с принцем? — закричала Риса. — Я — тиран? Огр?

Обычно при других из дома Мило вел себя как бесстрастный страж. Тут были только Амо и Маттио, и он не притворялся.

— Я не такое говорил.

— Ты это имел в виду!

Он поднял руки.

— Я не хочу ссориться.

— Прошу, — сказал тихий голос за ними. Он был едва слышным из-за звуков в мастерской. Все повернулись, и Риса увидела Дома, старого слугу. Перед ним на столе стояла чаша с инжиром, грушами и прочими фруктами, присланная Фитой в извинение за плохой завтрак.

— Что такое, Дом? — голос Рисы еще дрожал от гнева, она пыталась говорить мягче.

— Ч-что-то не так?

— Все хорошо, — соврала Риса, хмуро взглянув на Мило. — Мы просто обсуждаем.

— Вы не должны…

Звучало так, что глупый старик собрался тоже дать ей совет.

— Я устала, что все указывают мне, что делать, а что — нет, — они все сговорились злить ее! Риса поджала губы, ушла из мастерской, оставив их.

Утомленная Камилла стояла снаружи. Риса не стала смотреть, чтобы узнать, сколько она слышала. Камилла вздрогнула и пошла за ней. Риса устремилась по двору к дому.

— Куда ты, казарра?

— В свою комнату!

Она услышала, как дверь мастерской хлопнула вдали. Мило. Или Маттио. Или все они гнались за ней, чтобы сказать, чтобы она не вела себя так. Но слов сзади не было, и она не слышала крики извинения.

Не оглядываясь, она прошла мимо статуй в нишах на южном конце дома и миновала мраморную арку, вошла в нижний двор. Она поспешила через столовую, а потом через зал и вестибюль. Она две недели назад отступала по этому пути после неудачного Осмотра. Но сегодня было иначе. В этот раз она искала убежища в своей комнате, чтобы не дать никому влиять на ее решения.

Она добралась до коридора сверху, Мило и Камилла догнали ее. Она видела их отражение в зеркале в конце коридора. Они мрачно шли за ней. Риса открыла дверь, шагнула в комнату и повернулась.

— Оставьте меня одну, — приказала она, не дав Мило заговорить. Она хлопнула дверью.

Риса не стала запираться. После прошлой ночи ее стражи стали бы шуметь от щелчка замка. И она не хотела запираться. Она хотела, чтобы Мило извинился. Он должен был. Она села в кресло, расправила юбку. Она ждала полчаса, что Мило войдет и извинится.

Он не пришел.

«Ты сказала ему оставить тебя одну, — строго подумала Риса. В ответ внутри вспыхнула боль. — Но я не хотела этого в прямом смысле!».

Она не хотела закрываться от него. Она хотела, чтобы он попросил снова быть друзьями, попытался извиниться. Она хотела внимания Мило. Ей нужна была дружба, но после вспышки гнева он не мог это предложить. Она ушла с шумом, а не признала, что вспылила. Если бы она не перегнула…

Конечно, он не сравнил ее с принцем. Если честно, она знала, что он пытался сказать ей, даже пока была в пылу спора. Все знали, как должен вести себя глава казы, как она знала обязанности стражи.

Из окон и балкона доносились звуки дневной активности на площади. Дружелюбно общались голоса, но они были не такими веселыми, как до падения каз на востоке и западе. Воды плескались об стены каналов. Порой кричали чайки. Эти звуки успокаивали, и Риса хотела, чтобы они прогнали ее плохое настроение.

Она любила эти звуки в детстве. Она хотела вернуться в детство — в жизнь без опасности, риска и борьбы. И она хотела снова быть счастливой в доме с семьей.

Она подумала о Доме, самом хрупком и зависимом из слуг. Риса грубо повела себя с ним. Она нахмурилась. Мило был прав, она вела себя как ребенок, а не казарра.

Что она могла? Если сделает вид, что ничего не произошло, про утреннюю драму могут забыть. Строгая Риса настаивала на извинении, но было сложно даже себе признать, что она была неправа, а озвучить — еще сложнее.

Она оглядела комнату, ощущая печаль, а потом посмотрела на стеклянную чашу. Она тихо прошла по полу и камню, чтобы шаги не слышали снаружи. Чаша была грязной от следов пальцев, которых не было видно в полумраке ночи. Они мешали видеть ее отражение. Она мягкой замшей и паром своего дыхания оттерла поверхность и заглянула в пруд света. Почему ее родители не попробовали снова связаться с ней? Она дала бы любое количество лундри, чтобы увидеться с ними, услышать их совет.

Риса вздрогнула при виде лица в глубинах чаши. Она пригляделась и поняла, что видела себя. Но она была растеряна. Стресс предыдущих дней сделал ее лицо осунувшимся. Она подумала, что это было лицо кого-то, кто был старше, как Феррер Кассамаги.

Почему она не думала о нем с его визита?

Риса открыла дверь комнаты. Мило и Камилла смотрели на широкую улыбку, озарившую ее уставшее лицо.

— У меня чудесная идея! — заявила она, сердце колотилось от потрясения на их лицах. — Мы идем в Казу Кассамаги.

Мило и его сестра не были рады.

— Зачем? — сказал Мило. Риса едва понимала выражение его лица. Он был насторожен.

— Женщина, которая основала его казу, использовала такие чары, которые Семерке уже не по силам, — объяснила она. — Она видела и говорила с людьми, которые далеко. Это сказал мне вчера Феррер Кассамаги. Он может объяснить мою чашу, Мило. Он может заставить ее работать снова.

Они переглянулись.

— Идея хорошая, Риса, но сейчас твоя безопасность важнее, — мрачно сказала Камилла. — Кто-то отчаянно пытался навредить тебе прошлой ночью.

— Это не обсуждается, — закончил Мило.

— Это глупо, — сухо сказала она, но брат и сестра не слушались. — Я настаиваю.

— Мы не можем рисковать твоей жизнью, — объяснил Мило.

— Любой может попытаться убить тебя на улицах, — добавила Камилла. — Кто-то уже дважды пытался.

— Тогда пойдем затемно, — сказала она. — Как прошлой ночью.

Мило издал резкий смешок.

— Нет.

— Это для твоего блага, — добавила Камилла, пытаясь утешить.

— Мне нужно увидеть Феррера Кассамаги сегодня, — сказала она, удивленная пылу в голосе. Гнев душил ее. Пару минут назад она ощущала стыд за то, как говорила с Мило, но теперь подумывала, что поступила правильно. Он задерживал ее.

— Мы думаем, что тебя лучше запереть в казе, — медленно сказала Камилла. Мило кивнул. Они это уже обсудили.

— А если я буду настаивать?

— Тогда мы расскажем Толио о нападении прошлой ночью, — сказала Камилла. — Он хотел запереть тебя в казе с нашего прибытия.

— Вас накажут! Вы можете потерять работу! — она была потрясена.

— Но ты будешь в безопасности, — отметил Мило. — Это наш долг. Мы можем найти другую работу.

Спорить с ними было невозможно.

— Я думала, мы были друзьями, — сказала она Мило. — Ты не можешь решать за моей спиной, словно я ребенок. Ты — не мой отец!

Мило шагнул в ней, тоже злился.

— Однажды ты перестанешь вести себя как ребенок и поймешь, что не только твоему отцу важно, что случится с тобой! — его голос разнесся по коридору, эхо звучало на лестнице. Он закрыл рот.

— Я тебя презираю, — и она говорила искренне.

Он подвинул красный берет на светлых кудрях и посмотрел ей в глаза.

— Сейчас и ты мне не нравишься.

— Мило! — Камилла перестала изображать отрешенность стража. Она нервничала. — Риса, прошу…

Дверь хлопнула, не дав Камилле договорить. Кипя от ярости, Риса прошла по комнате и бросилась на кровать. Ребенок! Он назвал ее ребенком! Он был упрямым, не слушал ее. Если бы они сходили в Казу Кассамаги, она могла бы решить проблемы к закату. Она не была ребенком!

Она улыбнулась. Форма Камиллы все еще висела в ее шкафу. Ребенок не мог придумать план, который появился в ее голове.

Она покажет Мило, как она умна.

26

Пронзительный крик раздается в ночи.

От страха город притих.

В замке высоком правитель лежит,

Лежит неподвижно — он мертв.

Топот копыт на мосту гремит,

Несется волной над водою.

— Отец, не бросай! — слышится тихий крик,

Кричит дочь стеклодува с тоскою.

— Ненавижу эту песню, — прорычала Риса под нос. И певец был так себе. Из-за его хриплого голоса она впервые захотела услышать Рикарда. Люди в маленькой таверне кричали с одобрением и так громко, что гремели стекла в окнах. Они пели с ним, стучали кружками в такт, не зная об осаде за дверями таверны.

Тени в переулке укрыли ее на миг. Она поправила сумку на плече, стараясь не задевать ею стену. Там был самый ценный предмет — ее чаша из синего стекла, и она хотела, чтобы Феррер Кассамаги объяснил ей этот феномен.

Она выглянула из-за угла на мост, ведущий к главному входу в Казу Кассамаги в свете двух лун. Серебряный свет сиял на клинках двух мечей.

Пока было просто. Риса провела днем в комнате, ни с кем не общалась. Она впустила только слугу с подносом с ужином, а потом вышла исполнить ритуал. Она несколько раз ловила взгляд Мило и думала, что он пытался заговорить, но он не сделал этого, и она закрылась от него.

Она сплела из поясов платьев и лент веревку, чтобы сбежать после заката. Она выждала, пока в коридоре станет тихо, привязала веревку к железной решетке на балконе. Удивительно, как она просто смогла добраться до гондолы у причала слуг.

Все шло по плану. Никто не заметил ее побег, не спросил ее, пока она плыла по каналу. До Кассамаги проблем не было. Она думала смешаться со стражами на мосту, привлекая как можно меньше внимания, и проникнуть в дом. Но там оказалось шумно, и ей пришлось отступить в тени. Она едва выбралась из канала на Виа Торто, улицу, ведущую к домам и магазинам в старой части города, как раздался звон мечей и щитов. Стражи города побежали со всех сторон к мосту, вытащив мечи. Риса сжала крепче сумку с чашей и скрылась в тени у таверны, чтобы настоящие стражи не нашли ее.

— В казе шумно, — прошептал кто-то. Риса увидела, что в переулке с ней собрались другие люди. Она сорвала берет с головы и надеялась, что в темноте форму не будет видно.

— В какое время мы живем. Кошмар, да? — спросил старик у фигуры в капюшоне рядом с ним. Фигура не ответила.

Она смотрела, две колонны стражей вышли из казы, шагали ровно и быстро, чтобы поспевать за каретой между них. Некоторые стражи с моста пошли впереди, а другие ждали, пока процессия пройдет, и присоединялись сзади. Они пересекли мост, и Риса увидела, что они окружали ту медную карету, в которой прошел ее разговор с Феррером Кассамаги два дня назад. Феррер был внутри? Куда они направлялись ночью?

Она отпрянула, когда процессия устремилась по Виа Торто, повернула на запад и миновала ее. Около пятерых зевак с ней ждали, пока карета и стражи не пройдут, а потом вышли на озаренную луной улицу. Шум утих, пропали все, кроме фигуры в капюшоне.

Рису терзали вопросы, как мотыльки у сияющих окон над ней. Она вышла на улицу, посмотрела стражам вслед. Ей нужно было идти за каретой? Там был казарро? Или он остался в казе?

— Поздно ты вышла наружу, да? — она испугалась, когда голос обратился к ней. Она узнала голос, но не сразу поняла это в смятении. Чересчур сладкий тон был гадким, как запах чеснока, соснового масла и табака, добавленного к нему. — Почему ты так далеко от дома… кузина?

Она охнула, поняв, что капюшон скрывал кузена Фредо, и отпрянула.

— Что ты тут делаешь? — спросила сдавленно она.

— Это не сложно понять, — хотя грубая ткань капюшона скрывала его глаза, луны озарили его губы и острый подбородок. Он улыбался. — Я проходил по площади Диветри и заметил, как кто-то свисает с твоего балкона. После прошлой ночи я встревожился. И я решил убедиться в твоей безопасности, — он шагнул к ней, опустил ладонь на ее плечо. Риса попятилась и врезалась в стену таверны. Его ногти впивались в ткань ее формы и плоть.

— Ты шел за мной, — возмутилась она, пытаясь вырваться. — Хватит!

— Я шел за тобой, милая. Позволь забрать твою ношу и сопроводить домой. Можно? — она не успела возразить, он схватил мешок с ее плеча и забросил себе на спину.

— Отдай! — возмутилась она. Фредо не сопротивлялся, и она вернула свое стеклянное сокровище. Но он сжал ее плечо сильнее, впился так, словно забирал кровь. Ярость его хватки встревожила ее больше всего. Фредо не хотел отвести ее домой. — Ты не можешь знать о прошлой ночи, — поняла она. Камилла сказала, что от напавшего ужасно пахло. Она ощущала сама запах его tabbaco da fiuto. — Если только тебя там не было.

Фредо усмехнулся. Он покачал головой, капюшон упал на плечи и показал его лицо. Она не сразу поняла, что под его глазами были не тени, а синяки после того, как Камилла сломала ему нос прошлой ночью.

— Может, и был. Думаешь, ты умная?

— Ты — мой дядя! — напомнила она, пытаясь вырваться. Фредо рассмеялся и дернул ее за руку. Мешок упал на землю, стеклянная чаша загремела об камни, и Риса закричала от звука.

— Я был там, сволочь, — яростно сказал Фредо. Он сжал ее, шагнув за ее спину, выжимал дыхание из ее легких. Она отбивалась ногами, пыталась попасть ему по коленям или паху. — Конечно, это был я, пришлось пробраться как преступнику! Чужак в своей казе! Ты не знаешь, как это ощущается, да, казаррина?

Хоть она пыталась вырваться, Риса ощутила иронию его слов. Она не ответила, а укусила кузена за руку так, что он закричал от боли.

Удар по голове чуть не сломал ей шею. Он ударил ее и оттащил, оглушив Рису, и она перестала бороться.

— У тебя нет шансов превзойти меня, дикарка!

Он сунул ей под нос ткань со сладким запахом, вызвавшим слезы на ее глазах. Боль пронзила лопатку, когда он толкнул ее вперед, заставляя вдохнуть.

Горло не работало. Его сдавило. Мир вокруг нее кружился, и она не могла даже подумать о криках о помощи. Даже если она закричит, кто ее услышит? Мило не было рядом… и почему она не послушала Мило?

Она успела ощутить жаркое дыхание Фредо на шее, услышала его радостный смех, когда женщины и мужчины в таверне запели. Она теряла сознание.

Ночь прошла, луны сели. Солнце взошло.

И родители не вернулись.

И светлая дочь одиноко бредет,

Не зная, что рядом завистник…

КНИГА ТРЕТЬЯ: ОЛИВКОВАЯ КОРОНА

27

Замок Кассафорте был построен на самой высокой точке болот, где и разместили город. Хоть его перестраивали несколько раз за века, он всегда находился на этом месте.

— аноним, «Краткая и полная история Кассафорте»

Ее придавило камнями. Иначе почему она так себя ощущала? Она не могла поднять тяжелые руки и ноги. Даже дышать было сложнее, чем должно было.

— …рад услужить… от всего сердца хочу… что угодно…

«Фредо», — она узнала голос. Одно слово пульсировало в голове, и она не сразу поняла его. Почему она не могла двигаться? Почему глаза не открывались?

Низкий голос ответил. Она уловила только несколько слов:

— …риск… награжден.

— Я бы с радостью отказался… радости ради… служить вам…

— …интересно. Как вы…

Она боролась с тем, что подавляло ее.

— …умная шкатулка… — услышала она Фредо. Его слова были почти предложениями, но ей было сложно уловить их значение. — Почти сработала, но мелкая гадость выбралась. Когда я услышал, что вы пытаетесь схватить ее, когда вы услышали ту балладу…

«Песня Рикарда все-таки меня погубила, — подумала она, удивляясь тому, как медленно приходили слова. — Хоть мы пытались…».

— Почему? — продолжил Фредо в ответ на вопрос. — Я ненавижу их всех! Мой отец женился не на Семи и Тридцати, и они всегда смотрели на меня свысока, презирали мою кровь. Было бы хорошо, если бы они работали на меня. Знаю, вы не даете обещаний, но вы говорили, что рассмотрите меня как… — она услышала звон монет. Лундри передавали из рук в руки. Фредо радостно зашипел. — О. О! — он был потрясен. — Чудесно!

В ней зашептало предупреждение. Оно проступило медленно, как пузырек грязи со дня пруда.

«Тут беда, казарра, — услышала она. — Что ты с этим сделаешь?».

Она приоткрыла рот, впуская прохладный воздух в рот и легкие.

— Мило? — тихо спросила она.

Зашуршал шелк и бархат.

— Она просыпается, — прошипел Фредо.

— Разберись с этим, — она впервые услышала голос другого мужчины. Он был низким и раскатистым, как большой колокол, звонил по ее судьбе.

Она ощутила аромат, пославший на нее волны алого и черного, забирая ее на глубину.

Когда она проснулась спустя десятки лет, ее пальцы покалывали на руках, потом на ногах. Казалось, она согревалась у огня в холодный зимний день. Покалывание от носа добралось до щек, потом до ушей, ее тело ожило. Она застонала, в горле пересохло.

— Не двигайся, — тихо прошептал мужчина, голос напоминал шорох листьев ночью. Старик успокаивал ее. — Все будет хорошо, дитя. Пока что не двигайся.

Ее веки поднялись, с трудом разлепились. Она не сразу смогла видеть в ярко освещенной комнате. Лицо нависало над ней.

— Кассамаги, — прошептала она.

Феррер смотрел на нее из-за двойных очков. Риса скривилась. Полумесяцы отражали свет, напоминая луны.

— Это у тебя от масла семян камарандуса. Не нужно пока говорить, — она ощутила, как он нанес что-то мокрое и прохладное на ее лоб и щеки. Мягкая ткань прогоняла пламя с ее кожи. — Камарандус — цветок на дереве. Сам по себе безобидный. Но если семена собрать и засолить, а потом выжать, то получится снотворное, которое быстро теряет эффект, но сильно действует на… о, нет, пока не садись, милая. Тебя…

От движения ее желудок сжался. Горечь подступила к горлу, обжигая. Она ощутила, как казарро сунул контейнер ей в руки. Ее стошнило туда, и она смутно ощущала, как он придерживал ее волосы, чтобы они не испачкались.

В желудке, к счастью, было мало содержимого. После пары позывов ей стало легче. Она взяла мокрую ткань, которую протянул Феррер, и вытерла потное лицо и рот с ужасом.

— Простите, — она пыталась сморгнуть слезы, выступившие, пока ее тошнило.

— Вот молодежь нынче! Упрямая! Я пытался сказать, что масло камарандуса вызывает рвоту. Мы учимся на поступках, да? — он нежно опустил другую ткань в чашу с водой и вручил ей, забрав грязную ткань и бросив ее в камин.

— Где мы? — спросила она, удивленно озираясь. Комната была вдвое меньше ее спальни дома. Четыре уютных диванчика стояли в центре квадратом, комната была в шерстяных гобеленах и с коврами на полу, украшения были сделаны мастерами. Было ясно, что они в богатом доме, даже ножки стола были позолочены. Камин был из мрамора с вырезанными яблоками и виноградом, другие фрукты спускались по нему к полу. Узкое окно было единственным источником света. Свет дня падал на пол. — Кто он?

На диване напротив нее лежал, сжавшись в комок, высокий худой мальчик. Его волосы были темными и спутанными, словно его давно не стригли. Он, казалось, спал, но дышал слабо, и она на миг испугалась, что он мертв.

— Судя по виду из окна, мы где-то в замке, — ответил Казарро. — А с нами, хоть он и не шевелится, Басо Буночио.

Риса встала и, шатаясь, прошла к окну, голова кружилась от движений. Она боялась, что ее снова стошнит, а потом поняла, что ее мутило от страха.

Она выглянула в окно и поняла с обречением, что они были почти на вершине замка. За окном были маски статуй Лены и Муро, улыбающихся толпе. Площадь замка внизу была в жителях, идущих по своим делам. Она попыталась открыть окно и впустить воздух или позвать на помощь, но окно было заперто.

Солнце ярко сияло. Середина утра. Для людей внизу это был обычный летний день, но для Рисы это был мрачный миг, которого она старалась избегать.

— Басо Буночио? — поразилась она. — Вы говорили, он был казарро. Значит…

— Да, — подтвердил Феррер. — Мы — трое оставшихся хранителя рогов. Древние чары Аллирии могут позволить другим завершить ритуал верности за нас, но наше исчезновение заставит кандидатов задуматься, хотят ли они рисковать собой. К ночи казы не будут уже нашими.

Риса в панике посмотрела на выход, отчасти скрытый гобеленом с пастухом с овцами.

— Стражи снаружи, — Феррер понял ее намерения. — Дверь закрыта так, что из коридора ее можно открыть, а мы застряли тут, пока ее не откроют. Окно тоже не поможет. Такие замки — распространенные чары Портелло.

— Немыслимо, — сказала Риса, но уже хотя бы могла злиться.

— Ничего странного. Замок ведь и должен не пускать людей. Чары Кассамаги только усиливают изначальные функции предметов…

— Знаю, — она пыталась сохранять терпение. — Немыслимо, что принц Берто посмел вмешаться в порядок страны. Вас забрали из дома посреди ночи, не дав даже шанса отказаться! Я видела! — с каждой минутой список ужасных поступков принца рос.

Старик склонил голову.

— К моему стыду, это так.

— Меня продала ему моя же кровь!

— Люди продают и не такое за золото или власть, дитя, — прошептал он.

— Это я уже поняла, — рявкнула она и указала на спящего Басо. — Уверена, и его принц получил ужасным образом. Он не может даже столкнуться с нами лицом к лицу! — но гнев не помогал. Она ничего не могла поделать в этом тесном месте, и шансов сбежать, похоже, не было. Она заметила, что Феррер сосредоточился на Басо. — Почему он не просыпается? — спросила она.

Старик покачал головой.

— Тот, кто дал мальчику масло камарандуса, переборщил с дозой.

— Как вы поняли? — когда Риса почти проснулась, она ощущала себя так, словно ее раздавило до толщины бумаги. Она поежилась, пытаясь представить, как ощущалась большая доза.

— Его сон глубокий. Боюсь, он отравлен. Без помощи… — старик мрачно сел на край дивана, опираясь на трость с вырезанными лозами. Он вздохнул и покачал головой.

Риса ждала, что он продолжит, но он просто сидел, смирившись с состоянием Басо. Она ждала еще пару мгновений, что он предложит решение, от раздражения она сжала бархатную обивку дивана, пока она не намокла от ее хватки.

— Без помощи что? Он умрет? — спросила она. Старику не нужно было отвечать. — Тогда помогите ему! Не можете? — к ее недовольству, вопрос прозвучал резко.

Феррер посмотрел на нее поверх очков.

— Что ты от меня хочешь? — он сжал трость. Его голос был спокойным, он спросил так, словно уточнил, который час. — Я стучал в дверь, чтобы кто-нибудь привел помощь. Они не переживают за наше здоровье или наши удобства. В этом печальная правда, — она ощутила не безразличие в его словах, а смирение.

— Должно что-то быть!

— У меня нет противоядия. Во всех шахматах наступает момент, когда уже нет фигур, кроме коней, а они не могут защитить короля. Шах и мат непросто принять.

— Это еще не шах, — сказала Риса, размышляя. — Вы из великих колдунов Кассамаги. Вы можете…

— Девочка, ты хвалишь мои способности, но я беспомощен, — он махнул на комнату. — Моя каза известна способностью усиливать изначальное предназначение предметов. Мы можем создать соблазняющие духи, успокаивающие пыл музыкальные инструменты и даже яды, которые работают через неделю после того, как попали в тело, хотя они не могут выжить во флаконе Диветри, зачарованном сохранять жидкость чистой, — добавил он с улыбкой. Риса не двигалась. Ей хотелось сбежать, но ее интересовали его слова. — Мы не создаем предметы с чарами в основе, как твоя семья, — продолжил казарро. — Мы не можем строить стены с благословлениями в каждом кирпиче, как делала Каза Портелло. Магия Кассамаги может быть опасной из-за того, с какими предметами мы работаем, она и самая слабая, потому что мы не создаем предметы сами.

Риса вдруг поняла.

— Разве не видите? Это идеально! Что-то в этой комнате может нас спасти, — но она слышала, как голосок в ней шепчет:

«Ты сама можешь себя спасти», — ей показалось, что Мило укорял ее, и она отогнала эти мысли и повернулась к казарро.

— Милое дитя, думаешь, я не проверил? — Феррер указал на украшения на каждой ровной поверхности. — В этой комнате золота и сокровищ хватит на жизнь жителю города, но ничто не подходит для моих целей. Сосудов много, — он с трудом поднял трость и указал в сторону красивых бокалов, таких старых, что их могли делать ее дед и его предки. — Красиво, но как очищенная жидкость откроет дверь? Я могу усилить удобство подушек, но толку? Зеркало над камином я могу зачаровать так, что мы в нем будем казаться очень красивыми. Для тебя это будет не новинкой, для меня такое будет странно. Но я не могу этим открыть дверь или разбудить юного Басо. Я тоже хочу покинуть заточение, юная Риса, — он тепло улыбнулся ей. — Просто я не могу помочь нам.

Она смотрела на него, опустив плечи. Басо на диване напротив слабо вдохнул. Она смотрела на белую кожу юноши на алом шелке.

— Он так юн, — сказала она. — Мы должны что-нибудь сделать для него.

— Ты на год младше него, — голос Феррера трещал, как огонь зимой. — Война не щадит юных.

— Это она? — осведомилась Риса. — Война?

— Будет, когда казы падут, — казарро дрожащей рукой снял очки. Он опустил их на диван и потер нос в пятнах от старости. — Это будет одна из самых страшных войн Кассафорте, жители против жителей. Многие не захотят отдавать трон, хоть у принца опасные методы. Они выступят против него. Они будут против фаворитов принца, семей Тридцати, которые хотят заменить Семерку. Стражи, верные идеалам Кассафорте, будут против стражей, верных амбициям принца, — его голос становился громче, и он смотрел так, словно видел что-то вдали. — Король Алессандро не назвал наследника трона — о, да, короли Кассафорте могут так сделать, и порой в нашей истории титул доставался не тому, кто подходил для этого — но он не сделал этого, и другие будут биться за место. Лучшие люди страны умрут, семья за семьей, и волна крови станет такой, что потомки будут вспоминать это время как самый мрачный период в истории страны. О, да, дитя. Это война.

Риса хотела действовать. Она сжала руку старика, удивляясь тому, как она напоминала бумагу. Она тихо сказала:

— Тогда остановим ее, пока это не началось.

28

Я не сдержалась. Честно! Когда я увидела его на площади под окном, я должна была что-нибудь ему сказать. Он точно посчитал меня смелой! Если бы ты видела его в тот день с расстегнутой рубахой и широкой улыбкой, ты бы тоже позвала.

— Джулия Буночио в письме сестре Саре за месяц до свадьбы с Эро Диветри

Она думала, что их темницей стала комната, в которой ждали аудиенции с королевской семьей. Все предметы должны были впечатлять и ослеплять. Ее мать называла бы это излишествами. Риса осматривала все предметы в комнате, надеясь, что найдет то, что зачарует казарро.

— Амур? — спросила она. Крылатый ребенок из гипса и позолоты сидел, свесив ноги с камина.

Феррер сухо рассмеялся.

— Милая, даже мой дом ничего не может сделать с амуром. У него нет назначения.

— Картина короля Паоло Четвертого и его супруги Марии?

— Ах. Живопись — интересная идея для изучения, этим занимаются редкие Кассамаги. Изображение предков используется для гордости семьи, и можно усилить так удовлетворение родословной. А вот религиозная иконография вызывает серьезность и желание молиться…

Риса за последний час узнала об изначальном предназначении предметов больше, чем могла бы за год обучения в инсуле. Ее голова уже кружилась от лишних знаний.

— Хворост? — спросила она.

— …например «Восхищение девой Люсией у храма Лены» было необычным… Изначальная цель хвороста гореть. Ты знаешь, что усиленные Кассамаги вязанки хвороста помогают поддерживать жар в твоих печах, — Феррер не расстроился, что его перебили.

— Вы могли бы зачаровать его так, чтобы в комнате возник пожар?

— Легко, но вряд ли это умно.

Риса раздраженно вздохнула. Она знала, что идея была не лучшей, но варианты быстро заканчивались.

— Если будет много дыма, стражи откроют двери, чтобы узнать, что происходит.

— Но мы уже будем без сознания, милая. Хотя идей тебе не занимать.

Она проверяла предметы у камина.

— Метла? Кочерга?

— Может, удалось бы усилить назначение метлы подметать пыль, хотя я не видел, чтобы это делали. Я должен это проверить со служанками, если будет шанс. Интересный эксперимент. Кочергой обычно ворошат угли, чтобы огонь горел ярче. Ее можно зачаровать…

— А если я не хочу использовать ее для огня? — она потеряла терпение. — А если я хочу использовать ее как оружие? — старик уставился на нее. — Диоро зачаровывают оружие, чтобы клинки были острее, а стрелы — опаснее. Зачаруйте кочергу, чтобы я использовала ее против стражей! — она сжала тяжелый инструмент обеими руками и направила на казарро.

— Это невозможно, — мягко сказал старик. — Разрушение — не ее изначальное предназначение.

Она сжала кочергу так крепко, что металл будто покалывал, становясь холодным и твердым.

— Я могла бы использовать кочергу как оружие. Я могла бы использовать книгу, как оружие, если бы хотела, — она вспомнила, как Петро сказал это до Осмотра.

— Но это не их изначальное…

— Ваши чары бесполезны! Толку от такой силы, если ее можно использовать только так примитивно? — сорвалась она и закричала. Она сжала дрожащую кочергу так, что она стала продолжением ее руки. — Я устала от изначальных предназначений! У каждого предмета не одно предназначение, включая этот! — она, злясь, опустила кочергу на столик в центре квадрата диванов.

Она ожидала только грохот. Шум был бы приятным, даже если на миг. Но кочерга ударила по столу, и в воздух взлетели кусочки мрамора, задевая ее лицо. Звук был громким, словно раскат грома.

Она едва дышала. Каменный стол перед ней был грубо разломан пополам. Обломки поверхности стола склонились друг к другу. Белая пыль покрыла ковер и ее алую форму стража. Басо продолжал спать на диване.

Риса хотела извиняться, когда увидела потрясение Феррера. Она снова дала себе вспылить, еще и хуже обычного. Старик схватил очки, надел их.

— Милая! — сказал он. — Невозможно. Для тебя невозможно такое сделать!

Шок на его лице вдохновил ее. Она сделала нечто необычное. Это спасет их? Она выпятила челюсть, побежала с кочергой в руке в сторону окна. Она замахнулась кочергой на стекло, надеясь разбить его как стол. Чары на окне были слишком сильными, и кочерга безвредно отлетела от стекла. Шок удара заставил Рису выронить оружие. Ее ладони и запястья жгло.

Феррер все еще потрясенно смотрел на нее.

— Невозможно, — повторил он. Риса впервые видела его в таком шоке. — Ты не должна была суметь сломать этот стол.

Ее ладони были красными и опухшими. Красные мозоли появились на ладонях. Это пройдет, но пока боль было сложно терпеть.

— Скажите, как я это сделала, — попросила она со слезами на глазах.

29

У всех предметов есть изначальное предназначение. Благословления богов могут усилить это предназначение. Но разве нельзя вложить в них другие свойства?

— из личных записей Аллирии Кассамаги (из архивов Кассамаги)

Даже минуты спустя трюк Рисы с кочергой приводил Феррера в шок. Его лицо было бледным, ладони дрожали, и он несколько раз выпил воды из ведра у двери. Риса помогала ему, хоть ее пальцы все еще были опухшими, и хоть она боялась, что он злился на нее. Стражи в коридоре или не услышали, или проигнорировали шум в комнате, потому что проверять не пришли.

Наконец, старик сжал ладонями набалдашник трости.

— Кто рассказал тебе о другорядных чарах? — спросил он.

— Что? Никто. Что это?

— Кто-то должен был. Твоя мама? Нет, ее не интересовала теория. Редкие знают. Кто рассказал? — она несколько раз ответила, что никто, и он поверил. — Я опишу простыми словами. Аллирия Кассамаги оставила несколько записей о том, как она совершала такие чары, но они непостижимы для нас. Многие в нашем доме, включая меня, решили, что ее сложная магия была результатом того, что мы зовем другорядными чарами.

— Что это?

— Выслушай меня. У каждого предмета есть изначальное предназначение, которое усиливает Семерка в своем ремесле. Принцип другорядных чар базируется на том, что предметы можно использовать иначе, как и влиять на это чарами. Шлем или корона защищают голову, и можно зачаровать их, чтобы они не давали пораниться. Но Аллирия поняла, что корона — символ власти и символ гордости. Она смогла зачаровать Оливковую корону на всех уровнях. И когда ты схватила кочергу, она стала не просто кочергой. Ты пожелала, чтобы она стала оружием, и…

— Она стала оружием, которое рассекло мраморный стол надвое, — прошептала она.

— Ты так уже делала?

— Нет.

— Должна была. Думай, дитя!

Хоть Риса отрицала, она знала, что однажды такое сделала.

— Моя чаша… — сказала она. — Чаша. Я видела их в своей чаше.

— Объясни. Это важно!

— Я думала, это были чары отца! Не мои! — она быстро описала ему, как создала чашу, пыталась продать ее, а потом увидела в свете на поверхности картинку родителей. Он кивал и хмыкал, пока она не закончила. — Я несла ее вам прошлой ночью, чтобы узнать, могли ли вы повторить это, но мой кузен поймал меня и дал то вещество.

Он говорил тихо и благоговейно:

— О, нет. Я не смог бы это повторить. У меня больше знаний о ремесле, чем у других, но я не могу. Все тут, — он постучал по голове, — а не тут, — он поднял руки. — Скажи, дитя. О чем ты думала, когда увидела родителей в чаше?

— Мы спорили, — сказала она. Она ссорилась с Мило. Она отдала бы все золото и украшения этой комнаты, чтобы увидеть его, каким он был в таверне Мины — сильного, бодрого, уверенного. Она бы отдала все, что было у семьи, чтобы стереть обиду, которую вызвала в последней ссоре. — Я держала чашу на коленях. Я касалась ее, — сказала она. — А потом она стала показывать тени моих родителей.

— А кочерга?

— Я злилась, — вспомнила она. Это вспомнить было проще. — Я хотела чему-то навредить. Кочерга показалась тяжелой. А потом она стала тяжелее, словно менялась в моих руках.

Феррер медленно сказал:

— Ты не знаешь, что я отдал бы, чтобы узнать это ощущение. Если это можно ощутить, этим можно управлять. Я всю жизнь желал такого. Но ты делаешь это инстинктивно, без обучения.

Его реакция встревожила ее.

— Не понимаю.

— Не бойся. Что случилось с твоей чашей, которую ты несла мне?

— О! — ее надежда рассыпалась, она вспомнила жуткий звук, с которым она ударилась об брусчатку. — Мой кузен разбил ее. Наверное, он бросил ее на улице, — ее плечи опустились в отчаянии.

— В чем ты ее несла?

— Коричневый мешок с… вот он! — на конце его трости висел мешок. Пока она говорила, Феррер подцепил его и вытащил из-под дивана. Риса тут же подняла его и вытащила содержимое.

— Они посчитали его безвредным, бросили, когда принесли тебя сюда, — сказал Феррер. — Я убрал его, чтобы не забрали.

— Разбито, — удар об брусчатку или грубое обращение Фредо после того, как она потеряла сознание, разбили стекло на кусочки. Самый большой был примерно с треть чаши, красивая часть, где синее и зеленое стекло соединялись мерцающими волнами. Риса, горюя, собрала осколки на диване, разложила их, словно они могли волшебным образом соединиться.

— Расскажи о стекле, милая, — сказала Феррер. — Что это? Как это ощущается? Что оно делает?

Странный вопрос, но он явно хотел отвлечь ее от горя. Она коснулась самого большого осколка.

— Это просто песок и щелочь, соединенные вместе. И… не знаю!

— Невозможно чаровать, когда в голове бардак, — вмешательство Феррера помогало. — Мы учим в инсулах очищать мысли, но ты расстроена, и это может быть тщетным…

— О! Это я могу! — старик удивленно посмотрел на нее. За это она тоже могла поблагодарить Мило. Она закрыла глаза и глубоко дышала, думая о шкатулке. Она прижимала ладони к обломкам чаши, мысленно открыла шкатулку и вытащила шарик с красным узором в стекле. Она представила, как сжимает его в ладони. Ее сердце было радо видеть его. Она успокоилась, была как дома. — В детстве я думала, что стекло с лун, — прошептала она. — Отец говорил, что ходит на луны и берет там стекло для мастерских. Я знала, что он шутил, но мне нравилось притворяться, — ее голос стал мечтательным. Любопытное спокойствие охватило ее. — Оно все еще красивое. Когда я беру свои работы из печи, я восхищаюсь. Чудесно, что такое твердое и гладкое может родиться из огня, — она услышала, как Феррер громко выдохнул, но говорила. — Мне нравятся краски, такие чистые. В инсулах они посыпают раскаленное стекло металлом, чтобы создать листы, но цвета всегда как живые…

— Риса, дитя, смотри.

Она открыла глаза. В осколках стекла мерцали свет и тень. Они покалывали, словно дрожали.

— Мило, — прошептала она. В самом большом осколке отражался Мило у края балкона, его лицо было в профиль. Она смотрела, едва осмеливаясь надеяться, что видение было настоящим. Камилла подошла к нему и обвила руками его плечи. Мимо проплывала гондола.

Другие осколки тоже ожили. Хоть она касалась пальцами осколка с лицом Мило, она охнула, увидев, что в другом кусочке отражалась ее мать, а еще в одном — ее отец. Они смотрели в окно на небо. Хоть было сложно увидеть детали, она еще никогда не видела их такими замученными. Она помолилась, чтобы они не теряли надежды.

В кусочках поменьше она видела других людей. Таня вытирала лицо тканью, Рикард спал на кровати. Маттио сидел на скамье, сжимая голову руками. Амо смотрел на что-то в мастерской ее отца, но она не видела, на что. Рот Маттио двигался — он говорил с новым работником? Фита чистила фрукты, мрачно поджав губы. Ромельдо, Мира, Веста. Ее губы задрожали при виде Петро, сидящего в классе с подростками.

Она восхищенно воскликнула, указывая на последний осколок:

— Это вы! — в кусочке сине-зеленого стекла Феррер смотрел на что-то, не попадающее в поле зрения — на осколки на диване перед ней.

— Поразительно, — выдохнул он и посмотрел на зеркало над камином. В осколке он смотрел прямо на Рису. — Я не думал, что увижу такое. И у такой юной. Это другорядное назначение стекла — отражать — позволяет тебе выполнять такое редкое…

— Мило! — закричала она, схватив большой осколок. Острые края впились в кожу, грозя пролить кровь. Она смотрела на видение.

— Вряд ли он тебя слышит, милая. Есть пределы.

— Должен! Мило! — казалось, она просила стекло донести ее послание до него. Она создала из материала красивое творение, и оно подчинялось ей.

Фигура в осколке повернулась, насторожившись. Его рот двигался. Через миг она услышала вдали свое имя. Звук был тише, чем когда она впервые услышала родителей через чашу.

— Риса? — сказал он. — Боги. Камилла, это…

— Мило! Послушай. Мы в замке, — его лицо стало больше, он приблизился.

— Ты в стекле! — сказал он. — Я вижу тебя в стекле! — она видела, как его пальцы тянулись перед ним, на миг перекрыли его лицо.

Камилла появилась за ним с потрясением на лице.

— Не надо, — сказала она. — Испачкаешь стекло, где ее лицо.

Мило склонился и подул на стекло, чтобы очистить его.

— Я плохо тебя слышу. Ты меня слышишь?

— Да! — завопила она. Она виновато посмотрела на дверь, боясь, что стражи услышат. — Мы в замке! — отчеканила она. — Понимаешь?

Его губы двигались, через миг она услышала его голос. Казалось, звук долетал до нее на секунды позже.

— Замок, — повторил он. Мило повернулся и сказал Камилле. — Нам нужно в замок.

— Как мы ее найдем?

— Выглядывайте меня в окне! — закричала она.

— Повтори, — предложил Феррер. Его голос был тихим, он следил за драмой.

Она повторила слова.

— В окне, — сказал Мило. — Тебя сложно понять! Надеюсь, я угадал.

— Да! — сказала она.

— Клянусь, я заберу тебя оттуда! Своей честью, Риса. О, слава Муро, — сказал он Камилле. Тени затрепетали. Они пропали.

— Мило… — она многое хотела ему сказать. За многое извиниться.

— Кто этот Мило? — мягко сказал Феррер, коснувшись ее ладони. Его кожа была чуть теплой, но это утешило ее.

Как потухшие от ветра свечи, лица в других осколках пропали. На миг она расстроилась. Но вспомнила, как просто добилась такого, и улыбнулась. Где-то в ней сиял шарик из стекла с лентами красного узора.

— Друг.

— Страж — твой друг?

Она встала, вопрос разозлил ее.

— Да. Он не из Семи и Тридцати, но он все еще мой друг, — она отвернулась к осколкам. Она не хотела проявлять злость.

— Милая, — сказал старик. — Я не хотел обидеть. Мне всегда казалось, что, если бы Тридцать так не кичились своим положением и не желали большего, мы бы не были уязвимы к тому, что делает принц! Моя жена, боги, храните ее душу, была дочерью лекаря. Простой дочерью лекаря, как тогда говорили.

От любопытного факта Рисе стало легче. Она не хотела бы, чтобы Феррер отнесся к ее друзьям с презрением.

— Правда?

— Да. Она работала в бедном районе города, раздавала лекарства, когда я ее встретил. Она была милой. Думаю, это было шестьдесят лет назад… Девочка, что ты делаешь?

Монологи казарро испытывали ее терпение, но последние слова вдохновили Рису.

— У нас несколько минут, пока мой друг добирается до замка. Нужно разбудить Басо.

— Он пострадал от снотворного. Может, уже поздно.

— Вы так просто сдаетесь? Нужно попробовать помочь ему! — ощущение новых сил пьянило и пугало ее. Казалось, она была маленькой девочкой, которой дали целое состояние, которое она могла тратить, как хотела, но золото будто было чужой валютой, и никто не говорил ей, где были рынки, где она могла продать то, что желала. Она даже не знала, чего хотела. Слова Феррера о лекарях вдохновили ее, и она собиралась помочь юноше Буночио. — Если Мило сможет добраться до нас, мы не сможем нести его, но и бросить его принцу мы не можем!

— Думаешь, твой друг сможет нам помочь? — тихо сказал казарро.

— Да, — она была уверена.

Он поднялся. Его спина была чуть согнута, пока он шагал вокруг разбитого стола.

— Я доверяю тебе, дитя. Ты — исполненное обещание восьми сотен лет.

Риса покраснела от похвалы.

— Нет, я просто Диветри с миссией, — так говорила ее мать, и не раз. — А Диветри с миссией, — прошептала она, ощущая прилив сил, — опасное зрелище, — она повернулась к ценным побрякушкам в комнате.

— Перед тем, как тебя принесли, я осмотрел все предметы, которые могли бы привести его в чувство, — сказал Феррер. — Тут ничего нет.

— Кое-что есть, — возразила она. Она нашла то, что искала: серебряную ложку с ручкой, украшенной аметистовыми розами так, что ее явно было больно брать. Ее защищала коробка из стекла. Она без колебаний подняла жуткого фарфорового слона и ударила им по стеклу, жмурясь, чтобы защитить глаза. Двумя пальцами она осторожно потянулась среди осколков стекла и слона и вытащила ложку.

— Предназначение ложки — доставлять еду в рот, — пролепетал Феррер. Она не знала, потряс его предмет или то, как она его добыла. Риса хотела улыбнуться, но он мог принять это за излишнюю уверенность, а не волнение. — Чары Кассамаги не дадут еде пролиться…

Риса прошла к ведру с водой и подтащила его к Басо. Отчаяние сделало ее смелой. Они почти ничего не теряли, если она ошибется, но успех принес бы многое.

— Когда мы с братом болели, мама давала нам сироп, — он посмотрел на нее без эмоций. — Давала его ложкой, — объяснила она. — Ложкой еще и дают лекарство.

Феррер не спешил ей верить, но кивнул. Он сомневался в ней? Старик был экспертом в чарах. Она просто играла чарами, и он смеялся над ней? Прикусив губу, Риса опустила ложку и зачерпнула воду. Феррер с выжиданием смотрел на нее.

Это было не правильно. Она ощущала, что ничего не происходило. Ложка была просто ложкой с водой из колодца замка.

«Мне нужно многому учиться», — отчаянно подумала она. Риса закрыла глаза и глубоко вдохнула. Она снова вытащила из потаенного места на глубине шарик из стекла, который представлял ее уверенность. Казалось, он вырос с прошлого раза, и красные ленты будто пылали огнем. Она представила Джулию над собой с ложкой сиропа.

Металл под ее кожей стал покалывать. Энергия от ее пальцев потекла по ложке изящной паутиной. Она открыла глаза и снова зачерпнула ложкой воду.

Прозрачная жидкость стала красной, когда она подняла ложку. В ложке была темная жидкость, которая пахла так же, как гадкие на вкус травяные сиропы из шкафчика Джулии с лекарствами — смесь коры ивы, сухой эхинацеи, пряного кориандра и рыбьего жира. Стеклянный шарик в ней вспыхнул, она мысленно отодвинула его.

— Подержите его голову, — попросила она у Феррера, стараясь не пролить ценный груз.

В глазах казарро были слезы? Ей было некогда смотреть. Феррер дрожащими руками поднял голову мальчика на колено и осторожно открыл его рот. Риса бережно подвинула ложку и вылила содержимое между губ Басо.

Мгновение ничего не происходило. А потом рот мальчика с большим трудом пошевелился. Он закашлялся и проглотил. Он выдохнул, закашлялся сильнее. Его веки трепетали. Всхлип вырвался из груди Рисы. Она это сделала. Она посмотрела на Феррера, среди его морщин на лице были слезы.

Было больно смотреть, как он плакал, хоть это и были слезы радости.

— Я буду выглядывать Мило, — сказала она. — Вы можете…

Он гладил голову мальчика, вытирал его лицо мокрой тряпкой. Феррер уже прогонял ее к окну.

— Выглядывай друга, — сказал он, опустив голову. — Я позабочусь о Басо.

У окна Риса поняла, что старик не хотел, чтобы она видела, каким счастливым она его сделала.

30

Мы достаточно хорошо готовим детей для инсул? Они знают о ремесле семьи, знают основы наук и истории, хотят стараться, но в их работе я вижу мало новизны. Почему мы оберегаем послушание, но не позволяем исследовать?

— Арнольдо Пиратимаре, старший в инсуле Детей Муро в письме Джине Катарре, старшей в инсуле Кающихся Лены

— Пока ты была без сознания, я пробовал всеми способами, доступными моей казе, — сказал Феррер, нервничая, как Риса. — Ничто не открыло окно.

— Но он там! — кипела Риса. Мило и Камилла прибыли десять минут назад. Из окна она заметила их форму, красные пятна, когда они вышли на площадь из Виа Диоро. Они пропали в толпе возле прилавков рынка и появились у статуи короля Орсино. Она увидела тогда, что с ними было еще двое мужчин. Слезы выступили на глазах Рисы, когда она узнала Амо и Маттио.

Старик все сидел возле Басо, помог ему сесть. Юноша был еще потрясен от отравления камарандусом, но хотя бы попросил воды и слышал их голоса.

— Он тебя видит? — спросил Феррер.

— Не думаю, — ее друзья остановились на площади, смотрели на огромный замок. Южная стена замка была единственной, вдоль которой не тянулся канал, ряды окон с усиленными стеклом из инсул выходили на площадь, каждое окно было вдавлено в стену и окружено статуями и колоннами. Они увидят ее на верхнем этаже? Они стали расходиться, разглядывая замок.

Она должна была открыть окно. Просто должна была. Она протянула руки, ощутила, как под ними покалывает энергия чар. Она как-то могла направлять эту силу, если понимала, что хотела. Изначальным предназначением окна, как сказал Феррер, было закрывать от стихий.

Как еще можно было использовать окно? Какие еще были цели? Видеть в него. Пропускать свет солнца. Пропускать свежий воздух!

Она обрадовалась, коснулась металлической рамы. Она успокоила разум, снова призвала картинку сверкающего шарика из стекла. Как картина Буночио, ее разум наполнился яркой картинкой окон, открытых, чтобы впустить ветерок с запахом цветов, пряностей и воды канала. Она сжала ручки окон, вдохновленная идеей, и повернула.

Они не поддавались.

— Это не честно! — бушевала Риса, злясь, что это не работало. Камилла внизу бегала по площади с Рикардом в жутком одеянии и Таней в платье для танца. Все ее друзья пришли помочь ей. Ее сердце забилось быстрее от осознания.

— Справедливость приходит редко, милая, — сказал Феррер тяжко. Как мужчина с мудростью его казы, он точно знал, как заставить ее злиться.

— Всех годами учат чарам в инсулах, а я должна понять все за утро! — маски Лены и Муро аз окном насмехались над ней и ее попытками.

Амо и Маттио на земле закончили советоваться со стражами и побежали на восток. Они направлялись к другой стороне замка. Мило остался, но надолго ли, если не найдет ее? Ей стало не по себе. Строгие слова Феррера злили ее только сильнее.

— Многие в Семи и Тридцати провели жизни вне инсулы, без устали изучая и оттачивая навыки. Они тоже не были бы рады, что их чары куда слабее, чем то, что ты исполнила за два часа. Не перестарайся, — сказал он. — Думаю… — Басо склонился и опустил лицо на ладони, отвлекая старика от речи.

Его слова не утешили ее. Мило ходил туда-сюда по площади, порой останавливался под окном, с которым она безуспешно боролась. Риса прислонилась к нему головой. Не перестарайся! Она хотела отмахнуться от совета, но Феррер явно был прав. Чары с ложкой казались пустяком, словно она создала прямое совпадение между целью и тем, как хотела достичь ее. Пытаться открыть окно ради свежего воздуха ощущалось как обман. Ей не нужен был свежий воздух, и в этой роскошной комнате было даже холодно.

— Не хотела бы я себе такую ответственность! Я просто хочу, чтобы все вернулось на места, как было! — Риса почти смутилась от ярости, с которой говорила.

Тон Феррера был нежным:

— Милая, все мы в необычных обстоятельствах хотим вернуть обычную жизнь, — это было самое простое, что он сказал за день. — Мы всегда чего-то хотим. Это природа человека.

Но чего она хотела? Она посмотрела на окно. В чем она нуждалась? Позвать Мило, привлечь его внимание. Она могла больше не увидеть его, если не откроет окно и не позовет, пока он не ушел. Так годы назад ее мать позвала отца из окна.

Риса гладила холодную раму окна, ощущая гул энергии. Рассеянно водя ладонями по мраморному подоконнику, она снова заметила лицо Лены, улыбающееся ей с колонны сверху.

Это было так просто. Феррер был прав. Она перестаралась. Ее шею и лицо покалывало, она поняла, что хотела того же, чего хотела ее мать двадцать девять лет назад — открыть окно и позвать мальчика внизу. Улыбнуться ему, привлечь его внимание и удерживать это внимание до конца жизни.

Она потянула за ручки окна, энергия лилась по ее пальцам, створки открылись. Свежий воздух проник в комнату вместе со звуками площади. Риса склонилась, волосы упали на лицо.

— Мило! — закричала она. Она знала, что звала юношу, которого не хотела потерять. Ни сейчас, ни потом. — Мило!

Она испугалась, что он не услышал ее. Но она обрадовалась, когда он поймал ее взгляд. Его лицо просияло, эту улыбку она ценила эти четыре дня. Она с радостью улыбнулась в ответ.

Он поднес палец к губам, чтобы она не кричала снова, шепнул что-то сестре. Камилла посмотрела наверх, заметила Рису на четвертом, последнем, этаже замка. Мило быстро сообщил Тане и Рикарду о ее местоположении. Рикард хотел указать, но Мило опустил его руку.

Таня посмотрела вверх и подпрыгнула. Казалось, она просто обрадовалась ей, но когда девушка, прыгая и кружась, устремилась к статуе короля Орсино, Риса поняла, что Таня танцевала. Она отцепила барабан от пояса и стала стучать в него над головой, ее юбки развевались от быстрого ритма. Рикард пошел за ней, подвинул лютню, готовый играть на ней. Хоть она не слышала музыку из-за шума города, Риса видела, что люди стали хлопать в такт песне поэта.

Она расстроилась на миг. Будто ее предали. Она думала, что ее друзья пришли спасти ее. А они, как и после того, как она подула в рог Диветри впервые, пытались заработать монеты.

Она смотрела, как Мило следил за их прогрессом. Рикард и Таня добрались до тени статуи, которая стала длиннее из-за движения солнца, он махнул Камилле. А потом, хоть он пошел на запад к другой стене замка, Мило остановился и показал ладонь в ее сторону. Это было прощание? Нет, он говорил ей ждать. Терпение. Она знала, что он сказал бы ей. Она кивнула и смотрела, как брат и сестра направляются, танцуя и играя, к Королевскому каналу.

Она и не соображала, как обрадовалась их беззвучному общению, пока не прошла по комнате и села, улыбаясь. Хоть ее мутило после событий утра, она впервые за часы ощущала оптимизм. Возможно, казы переживут еще ночь.

— Ты исполнила три чуда за утро, — отметил Феррер, глядя на нее через двойные очки. — Сколько еще нам ждать.

— Это не чудо, — ей не нравилось это слово. — Просто… это нужно было сделать, — это было лучшим объяснением. — Казарро, когда вы творите свои чары, вы что-нибудь ощущаете? — Басо не убирал руки с лица, но слушал их разговор, хотя и молчал.

— Ощущаю? — повторил Феррер. — В записях, сохранившихся у Кассамаги, Аллирия писала об энергиях предметов, когда их используют, и она говорила, что их можно менять и… дитя мое, ты ощущаешь эти энергии? — Риса кивнула, и его плечи опустились, он вздохнул. — Я многое отдал бы, чтобы ощутить их! Аллирия писала, что энергии между связанными предметами, как Оливковая корона и рожки каз, могут тянуться на много миль.

— Как веревка? — воодушевилась Риса. — Я ощущала, как от рога словно тянется веревка к замку, когда завершается ритуал. Вы тоже это ощущаете?

Феррер потрясенно покачал головой.

— Давно у тебя эти ощущения? Ты кому-нибудь говорила?

Она покачала головой.

— С детства.

— Боги не врали, — прошептал он. — Тебе не нужны инсулы. А инсулы нуждаются в тебе.

Странное ощущение — быть орудием богов. Это пугало больше всех опасностей этой недели. Почему она так отличалась? Как отнесутся люди, когда узнают? Она хотела жизнь, какой та была раньше, но вспомнила слова Феррера — она просто хотела обычного среди необычного.

Но будет ли она обычной снова? Мысль беспокоила ее. Но если она была в руках Муро и Лены, была ли надежда, что боги помогут ей уберечь город от мрачного будущего?

За окном стал громче звучать барабан. Риса встала с дивана и прошла к окну. Толпа внизу выросла. Рикард еще играл в центре площади, окруженный сотней зрителей, но к нему присоединились жонглеры и барабанщики. Девушка с лирой — та же, что играла у Мины? — сидела у края импровизированной сцены. С Таней танцевали ребята из таверны, и они кричали, прыгая и кружа юбками в такт. Все больше людей с рынка сходились посмотреть на артистов, которые играли с огнем и мечами, развлекая толпу.

Она увидела стражей в красном, идущих в сторону веселья, виновато оглядываясь, и поняла. Рикард и Таня начали фестиваль не ради денег — ее друзья создали отвлечение! Милые девушки и красивые музыканты заставили часть стражей покинуть свои места, позволяя Мило и Камилле пробраться внутрь. Их мать была телохранителем короля Алессандро, они почти выросли в замке, как говорил ей Мило. Они точно найдут ее.

Она посмотрела вниз, потом на лица Муро и Лены. Они улыбались ей или смеялись над ней? Она могла лишь молиться, что они хотели, чтобы она преуспела.

31

Ты говоришь о наших подопечных, словно они — овцы, робкие ягнята, которых собрались резать. Друг, это будущие лидеры Кассафорте, мы их учим. Новое для них не дается просто, но они знают, как биться за то, что правильно.

— Джина Катарре, старшая инсулы Кающихся Лены в ответ на письмо от Арнольдо Пиратимаре, старшего инсулы Детей Муро

Солнце опустилось ниже, лучи отражались от поверхностей, ослепляя, но пленники не закрывали окно, не задвигали шторы. Иначе они остались бы в тишине, а им не хватало шума площади внизу. Было сложно просто сидеть, так что они занялись тем, что помогли Басо вытереть лицо и ладони. Риса несколько раз заставила его присесть. Он был слабым, но был рад движению.

Прошло больше часа, судя по часам на камине, когда они услышали шорох из коридора. Риса тут же подбежала и подняла гобелен, скрывающий дубовую дверь, ее сердце колотилось, будто зверь в клетке. Феррер тоже подошел, опираясь на трость. Риса подняла руку, чтобы он молчал.

Шум донесся снова из щели между дверью и полом. Она отпрянула, когда снизу вдруг появился клинок и пропал. Трещина была слишком узкой, чтобы пустить меч до конца. Она опустилась на колени и, держась в стороне от щели, прошептала:

— Мило?

Шорох меча утих. Она ощутила, как воздух из коридора задел ее щеку. Кто-то опустился на пол за дверью.

— Риса! — пальцы Мило просунулись в щель.

Она коснулась его пальцев своими, ее сердце колотилось. Утром их разделял город. Два часа назад она видела его с высоты четвертого этажа. Теперь они были в дюймах друг от друга.

— Говорить безопасно?

Она не слышала весь ответ, он словно отвернул голову в начале ответа:

— …нужно быстрее, — услышала она. — Эта дверь… зачарована, вроде бы.

— Знаю! — отчетливо сказала она.

— Мы попытаемся выломать ее, — сказал он.

Феррер за ней решил вмешаться.

— Милая…

— Нет! — завопила Риса, пытаясь остановить Мило. — Так вы нашумите. Я придумаю, как убрать чары!

— Казарра, — сказал Феррер.

— Невозможно, — Мило, казалось, прижимал губы к щели. — Просто отойди от двери.

— Риса! — она повернулась от того, как Феррер резко произнес ее имя. — Дитя! Чары Портелло работают только с нашей стороны двери. Твоему другу нужно только повернуть ручку и толкнуть.

— О, — от простоты решения она покраснела. Она повторила указания Феррера под дверью, отошла и смотрела, как ручку осторожно повернули. Дверь открылась, впуская воздух. Мило и Камилла стояли за ней с мечами наготове.

Свежий воздух не радовал так, как их вид. Мило удивился при виде других людей в комнате с ней. Он узнал казарро Кассамаги, кивнул ему с уважением и убрал меч в ножны. Он разглядывал миг неподвижного Басо, а потом повернулся к Рисе, разглядывал ее внимательно. Она, казалось, могла вечно купаться в его взгляде.

Но знала, что не могла.

— Нужно спешить, — сказала она, заставляя себя думать об опасности. — Как ты избавился от наших стражей?

Его улыбка стала веселее.

— Я убедил их, что нас послал их капитан, чтобы они смогли часок отдохнуть и пойти на фестиваль снаружи, — объяснил он. — Они были рады перерыву.

— Очень умно, юноша, — Феррер встал рядом с ней, пока Мило говорил.

Мило покраснел даже под загаром.

— Это была идея Камиллы, — он указал на сестру, скромно склонившую голову. Она тоже была рада Рисе, но поглядывала на длинный коридор. — Она — стратег, — Феррер поклонился Камилле, а Риса продолжала глядеть на Мило. То, что он улыбался так же, как она, радовало ее.

Камилла с уважением поклонилась в ответ Ферреру, признавая его власть. Она описала их путь тихим голосом и жестами:

— Наши гондолы у нижних торговых ворот западного канала, — она повела их по коридору. — К счастью, наш путь — самый короткий. По лестнице в юго-западную башню, а оттуда немного до ворот канала. Мы убедились, что стражи по пути ушли на фестиваль. Думаю, мы сможем доставить всех вас в казы до заката, казарро, — она, казалось, отчитывалась Толио, своему капитану.

— А родители? — спросила Риса. Она хотела на свободу, но не забывала о них.

— Ты знаешь, где они? — Мило указал на длинный коридор, где были десятки дверей, и таких коридоров в замке было множество. Риса знала это.

Она покачала головой.

— На всех гондол не хватит, — ее сердце сжалось от этих слов. Мило кивнул, и она приняла решение. — Я понимаю. Правда, — было сложно отпустить фантазии о спасении, но вечер близился. Они не могли терять время или попасться, пока искали родителей.

Мило склонился ближе.

— Мы их вытащим. Даю слово, — она кивнула, веря ему.

— Этого нужно вернуть в Буночио. Он почти не стоит на ногах, — Феррер указал на Басо. Он с сочувствием смотрел на Рису.

— Я в порядке, сэр, — слабо сказал Басо, пытаясь встать. Он пошатнулся, пытаясь отыскать равновесие.

Камилла подбежала к нему, закинула его руку на своих плечи, обвила рукой его пояс. Она вывела его в коридор, он тихо сопротивлялся.

— Он со мной. Мило, ты…

Но ее слова перебил свист меча, покидающего ножны. Они повернулись на звук. Пульс Рисы участился при виде широкоплечего стража, бегущего к ним с огнем в глазах. Он скривился так яростно, что она застыла, не могла бежать. Похоже, он направлялся к ней, готовый отрубить ей голову острым клинком, а она могла только стоять на месте.

Алое пятно мелькнуло мимо нее — Мило бросился по коридору. Она услышала шипение металла, он вытащил меч, Камилла последовала за ним, вооружаясь. Они остановились посреди широкого коридора и ждали врага.

Слюна летела изо рта стража. Он выругался, вопль разнесся эхом. Он вытащил кинжал, оружие было в обеих руках. Он был вдвое старше и больше Мило, навис над Сорранто как гора над холмами.

Они притихли на миг, разглядывая друг друга. Хоть Риса успела за это время только вдохнуть и выдохнуть, казалось, время замедлилось. Одна секунда тянулась вечность.

Сталь закружилась без предупреждения. Камилла и Мило отбивались мечами, но он медленно отгонял их. Звон клинков разносился в коридоре, его громкость вызвала слезы на глазах Рисы. Страж бросился вперед, отгоняя брата и сестру.

Риса ощутила, как пальцы Феррера впились в ее плечо и повели ее прочь. Она пыталась сопротивляться. Она хотела бежать, но знала, что так будет только хуже. Было невозможно не восхищаться грацией движений Сорранто в бою, она словно смотрела на работу мастеров. Несмотря на восхищение, она знала, что от навыков Сорранто зависели их жизни. Хоть она не могла отвести взгляда от боя, она боялась каждого удара старшего стража.

Камилла споткнулась и отлетела к факелу на ее пути. Как акробат, она превратила ошибку в перекат, сделала сальто назад, оттолкнулась, используя меч. Мило не взглянул на нее, бился со стражем с двойной решимостью. Он смог отбить оба клинка врага без колебаний. Он уклонялся, пригибался, делал ложные выпады, останавливал удары и на миг подавил атаку стража.

Камилла повернулась с криком. Ее меч сверкал, кружась. Рисе казалось, что она передавала меч из руки в руку в сложном движении, которое не давало приблизиться к ней. Это удивило стража, и он отступил, когда она приблизилась.

Страж отвлекся, и Мило сделал ход. Как его сестра, он тоже стал кружить меч, передавая его из руки в руку. Вид впечатлял. Риса была потрясена сложностью. А потом он изящно остановился, развернулся и уперся мечом в пол. Он прыгнул, и пятка его сапога попала по челюсти стража, подняла мужчину в воздух и отправила его на спину. Голова мужчины с треском ударилась об каменный пол.

Мило легко приземлился на пол в защитной позе, меч был наготове. Камилла тоже приготовилась нападать, но страж был без сознания.

Риса не успела даже вдохнуть во время этого. Она не знала, что у ее друзей были такие навыки. Если бы она не видела своими глазами, не поверила бы, что Мило одолел такого большого противника.

— Как ты это сделал? — потрясенно выдохнула она.

— Та книга Катарре про мечи была хорошей, — он говорил так скромно, словно шутил над Рисой. — Этот гадкий, — добавил он Камилле. — Я говорил, что он подозрительный.

Камилла встала, тяжело дыша, как ее брат.

— Мы закроем его в комнате. Хорошая награда за пленение трех глав каз, да? — она схватила стража за ногу и с трудом потащила в сторону зачарованной Портелло комнаты.

Мило убрал меч в ножны и пошел помогать ей.

— А если другой страж идет с площади? Он пойдет по юго-западной башне.

— Пойдем другим путем, — мрачно сказала Камилла.

Риса встревожилась.

— Другим путем?

Мило закрыл ручку двери их бывшей темницы и улыбнулся ей.

— Не переживай, — сказала он. — Тут все становится немного опасным.

32

Говорят, нынешний род правителей Кассафорте произошел от вора собак, но доказательств я не нашел.

— шпион Густоф Вернер в письме барону Фридриху ван Вистелу

Четверо мужчин могли лечь вдоль Лестницы петиций, поднять руки над головой и все еще не задеть ноги мужчины, лежащего перед ними. Ступеньки были такими широкими, что эти мужчины могли развести руки в стороны и не коснуться краев. Лестница петиций поднималась от первого этажа, от входа, и тянулась позолоченной роскошью до тронного зала наверху.

На каждом подъеме ступени были вырезаны исторические или мифические сцены, и с высотой усиливалась их роскошь. Снизу было видно золотой трон короля. Даже самые жалкие нищие, сев на этот сияющий трон, выглядели бы властно. Те, кто хотели аудиенции с королем Кассафорте, шли бы по этой лестнице, ощущая потрясение и стыдясь себя, а под конец уставали бы и не могли перечить.

Солнце еще попадало на огромный стеклянный купол тронного зала. В это время дня свет искрился на стекле, и купол было видно издалека. Группа Рисы была во тьме. Они стояли в небольшой нише, едва дышали и притихли от страха, свет падал только из крохотных прорезей в резной позолоченной ширме, окружающей их. Белые полосы падали на их лица, будто мазки кистью.

Осторожно, чтобы осколки стекла в мешке на плече не звякнули, Риса склонилась к ближайшей прорези. Мило и Камилла рядом с ней уже смотрели в прорези глаз улыбающихся амуров. Комната когда-то скрывала телохранителей короля, чтобы они могли следить за ним и броситься действовать, чтобы защитить его. Теперь тут были пять беженцев, пытающихся добраться до северо-восточной башни.

Длинные пальцы принца стучали по подлокотнику трона, ногти отстукивали ритм.

— Я устал ждать, — сообщил он, чеканя каждый звук.

— Нужно подождать еще немного, — сказал мужчина в одежде Тридцати. Риса не узнала его. — И Оливковая корона будет вашей.

— К демонам это! Толку от нее, если ее нельзя взять? — принц Берто поднял левую руку, Риса видела ее край. Она чуть не вскрикнула — на конце его руки была сморщенная ладонь, пальцы сжались как когти, кожа почернела. Вид пугал ее. Она знала, что потому он прятал ладони, когда прибыл к Диветри.

Приспешник принца сжался, а потом заявил:

— Ваше высочество, целебные силы короны и скипетра…

— Это просто слова! На меня подействовало проклятие короны. Гибель Кассамаги будет моей местью, — за ширмой было слышно все. Риса ощутила, как Феррер заерзал за ней.

— Еще час, — сказал мужчина, низко кланяясь. — И все будет вашим, — он приблизился к принцу, пропал из виду Рисы, и стало видно пьедесталы с двумя священными предметами страны: короной из золота, выглядящей так, словно ее сплели из оливковых веток, и посох, похожий на тяжелую ветку колючего дерева. Рядом с ними лежал рог — копия рога ее казы. Рог замка, который веками звучал с крыши, начиная ритуал верности. От лучей сверху три предмета сияли. Риса ощущала их энергию даже на расстоянии. Они будто звали ее песней, которую точно не слышали ее товарищи. Эта песня радовала ее сердце. Песня убеждала ее, что все было правильно.

Но это было не так. Она должна была уже двигаться к казе, но застряла в этой темной комнате, Мило и Камилла загнали ее сюда во время бега по Лестнице петиций, когда они уловили звуки со стороны покоев принца. План был чистым безумием. Только молниеносные рефлексы стражей и знание замка позволило им, включая медленных Басо и Феррера, спрятаться, пока их не заметили.

— Но где другие стражи? — хотела знать Риса.

Мило сказал ей, что несколько стражей остались в замке, и они были сосредоточены на входах и покоях принца.

— Принц не популярен, — шепнул он. — Те, кто не согласен с тем, что он делает, просто пропали, многие по своему выбору. Тут те, кто сделает все ради повышения или власти. Все, — с нажимом повторил он. Риса вспомнила слова Феррера о грядущей войне, где стражу придется биться со стражем за будущее страны.

— Тот, кто принес мне девчонку. Подхалим. Как его звали? — тон принца был холодным, отвлек Рису от мыслей.

— Не помню, ваше высочество. Он был Диветри.

Она слушала, и сердце пропустило удар от звука ее фамилии.

— Да, проблемный. Из самой проблемной семьи. Решил, что я сделаю такого, как он, одним из новой Семерки. Мы показали ему наше гостеприимство? — Рисе не нравилось, как едко звучали слова.

— Мы раздели его тело и сбросили в канал, — заявил придворный. Он вытащил из кармана камзола знакомую серебряную коробочку. Он открыл ее, отпрянул от запаха tabbaco da fiuto, а потом бросил ее на пол. — Его будет сложно опознать… если кто-то вообще захочет.

— Хорошо, — во тьме она ощутила, как ее взяли за руку. Мило пытался утешить ее. Она не нуждалась в этом, хотя ценила тепло его прикосновения. Новость о смерти ее кузена только наполнила ее желанием преуспеть и нарушить планы принца. Фредо предал ее, да, и она могла бы сама от него избавиться, но изгнанием, а не казнью.

Принц был на расстоянии руки от места, где она стояла. Было бы просто выйти и напасть на него.

Что-то в ее движении выдало ее мысль. Феррер сжал ее плечо, а Мило крепче сжал ее ладонь. Расслабиться было сложно, но она смогла опустить плечи, обещая себе мысленно, что превзойдет принца любой ценой.

— А слуга Буночио, который помог нам найти мальчишку?

— С ним тоже разобрались, — сказал приспешник. Трупы, лишенные ценных вещей и одежды порой попадались в каналах в разных частях города. Только ее вмешательство защитило нищего, Дома, от такой судьбы.

Принц невесело рассмеялся.

— Хорошо. Я могу подождать час, — он встал, лиловая мантия шуршала вокруг него. Она заметила, что он скрывал пострадавшую руку в длинном левом рукаве, прижимал ближе к телу. — Пусть главам каз скормят остатки их подношений на ужин. Пусть упрямые дураки насладятся тем, как последние их дома падут, — с презрением взглянув на Оливковую корону, он пошел в сторону длинной галереи, ведущей в восточное крыло. — Думаю, они должны насладиться последним ужином как глав семей. Это делает меня сентиментальным старым дураком, как мой отец? — смех принца, пока его приспешник спускался по Лестнице петиций, звучал как у безумца. Мило сжал руку Рисы во тьме. Боясь за родителей, она сжала его ладонь в ответ. Им всем нужно было вернуться в их казы, чтобы главы семей в плену не теряли надежды.

Дверь хлопнула вдали. Эхо звука пронеслось под потолками галереи и утихло. Они ждали еще миг в темноте и тесноте, едва дыша. Камилла приоткрыла дверь и выглянула.

— Нужно спешить, — это был приказ, а не предложение. — Не ясно, сколько у нас времени.

Басо и Фредо последними скрылись во тьме, но вышли из комнаты стражей за Камиллой первыми. Может, стресс побега прогнал камарандус, потому что юноша Буночио устремился мимо трона в сторону северного коридора, не споткнувшись. Феррер старался двигаться быстро на старых ногах и с тростью. Камилла шла впереди, подняв меч наготове. Мило и Риса вышли последними. Дверь, скрытая в ширме, тихо закрылась. От тишины в тронном зале Рисе было не по себе. Они пошли на носочках по мраморному полу.

Сколько лет она смотрела на замок ночь за ночью и гадала, что лежало под огромным куполом? После тесной комнаты тронный зал казался самым просторным и тихим местом в ее жизни. Он тянулся на несколько этажей в высоту, выше любого храма. Вдали были знаменитые золотые двери, в которые впускали официальные аудиенции. Они веками находились напротив ликов богов, заметных даже издалека. Ковер лилового цвета тянулся от входа в их сторону и к трону на возвышении. На стенах цвета лазури были балконы, с которых Семь и Тридцать могли смотреть на придворные мероприятия, идеальные полумесяцы были выделены каждой семье, и почти у пола Риса увидела балкон для ее семьи. Она ни разу не стояла за его мраморными перилами.

Ни Мило, ни Камилла, ни Феррер не были так потрясены тронным залом, как она. Да, они видели до этого знамена — десятки ярдов коричнево-лилового шелка, свисающие с перекладин почти на всю стену — и ниши со статуями. Как иначе можно было объяснить то, что они не были впечатлены тем, что их окружало? Голова Рисы закружилась, когда она посмотрела на купол над ними, по краям были изображены Лена и Муро, тянулись с небес к ладони смертного у воды. В центре купола было свинцовое стекло, но так далеко, что она не могла разобрать сложный узор. Один из ее предков создал это окно, и она даже не знала об этом.

— Осторожно, — шепнул Мило, прижав ладонь к ее спине. Она опустила голову, быстро моргая. — Ты в порядке?

— Да, — она ощущала нечто в груди. Она переживала миг, что устроила себе головокружение, но от этого она не ощущала бы такое воодушевление. Что тянуло ее в ту сторону? — Я в порядке.

— Вы точно не быстрые, — прошипела Камилла. — Идемте!

Камилла развернулась, и Риса оглянулась. За ней стоял трон короля, огромный. Его спинка была выше Феррера, на ней были вырезаны ветви. Любой на этом троне выглядел бы так, словно его обрамляли золотые оливковые ветви. Неподалеку стоял трон поменьше, позолоченный и в подушках. Видимо, это был трон принца.

На пьедестале перед троном лежали Оливковая корона и Скипетр с шипами — символы короля Кассафорте. Она не знала, как, но они радостно пели ей, пока она шла мимо. Даже века спустя они не потускнели. Она остановилась, глядя на них, очарованная вибрациями, которые они посылали ей, напоминая окно и ее разбитую чашу, но куда сильнее. Она многое отдала бы, чтобы изучить их! Хотя эти два предмета были дороже всего золота в стране, их не скрывали, никто не боялся кражи. Только король мог получить предметы и не пострадать. Она поежилась, вспомнив руку принца. И все же…

— Риса! — шок Мило вернул ее в реальность. Он сжимал ее руку, протянутую к короне. Он остановил ее на расстоянии пальца от короны. — Что ты делаешь?

— Долго объяснять, — сказала она едва слышно. — С прошлой ночи многое изменилось, Мило. Я теперь другая.

Он покачал головой.

— Думай, казарра. Ты видела, что одно прикосновение сделало с принцем!

Риса, какой она была вчера, разозлилась бы на его вмешательство, но сейчас она восхищалась им. Радость наполняла ее, будто поток воды вырвался из-под земли. Она хотела петь об этом миру. Он переживал за нее!

— Я не та, кто спорил с тобой вчера, — сказала она, сжимая его ладони. — Ты видел меня в стекле утром. Я сделала это, Мило. Я смогла. Я многое теперь могу. Я знаю, почему меня не взяли в инсулы! Я знаю, почему боги свели нас, и я знаю, что ты давно переживаешь за меня.

— Да?

— Да. Но сейчас тебе нужно поверить в меня. Ты можешь?

Ее уверенность поразила его. Его лицо смягчилось, их ладони прижимались друг к другу. Он кивнул.

— Просто… — он замолчал и тряхнул головой. — Я верю в тебя.

Она улыбнулась ему и протянула руку к короне. Через миг колебания она взяла ее в руки.

Шок пробежал по телу. Ее руки словно пылали, но не горели. Она увидела, какой корона была изначально: коричневый венец из веток оливкового дерева. Века картинками мелькали перед ее глазами. За секунду она увидела десятки мрачных мужчин и женщин, молодых и старых, со шрамами от сражений и жиром от праздного образа жизни. Они сидели на высоком троне, принимая корону, ее опускали им на головы. Призрачные толпы в богатых нарядах низко кланялись новым правителям. Она узнала короля Алессандро последним: юноша, уже становящийся мужчиной, его кудрявые каштановые волосы выглядели так же, как она видела всю жизнь на портретах. Но его лицо не было портретом. Он был настоящим, как все правители, которых она увидела, хоть все они давно были упокоены.

Она держала корону в руках, смотрела на нее не своими глазами. Творение поражало. Корона напоминала ей окна ее матери с витражами — тысячи кусочков разного цвета соединялись вставками из свинца. Она знала теорию создания окон и часто делала свои маленькие окна. Она понимала, как создавались окна мамы, но их размер был куда больше, чем ее крохотные творения.

Энергия короны задевала ее так же. Она инстинктивно знала, что со временем и изучением она поймет, как Аллирия Кассамаги сплела такие чары. Она ощущала, что то, что она совершила в этот день, было мелочью, в сравнении с этим. Феррер считал то чудесами, но предмет в ее руке был настоящим чудом. Она сможет делать такое. Однажды. Она пообещала себе.

— Риса, — прошептал Мило.

— Все хорошо, — она пришла в себя. Она сняла с плеча мешок и открыла его. — Я должна была получить это.

— Не понимаю. Ты… королева? Это ты… о, боги!

— Нет, — она покачала головой. — Мне просто нужно забрать их, пока мы не найдем следующего истинного короля.

— Ты не можешь забрать… — он не дал себе закончить. Ее иммунитет к силам короны ошеломил ее.

— Я должна, — просто сказала она, убрала корону в мешок. Она добавила туда и скипетр. — Я думаю наперед, Мило. Если принц Берто назначит новую Семерку, они не смогут дать ему Оливковую корону, если ее нет, — он улыбнулся от простоты ее слов, а потом выждал, пока она затянет шнурок мешка, и взял ее за руку. — Не говори остальным, — предупредила она.

— Лучше поспешим, — сказал он ей. — Камилла будет недовольна.

Старшая Сорренто и в самом деле не была рада, что они задержались.

— Вы не можете подождать, пока это кончится, для своего счастливого воссоединения? — пожаловалась она, заметив, что они держатся за руки.

— Я напомню это, когда мы спустимся к Амо, — парировал Мило, но без злобы. — Думаю, ты будешь рада ощутить на себе его ручищи, — сестра яростно посмотрела на него, но Мило подмигнул Рисе. Она прижала палец к губам, чтобы он молчал, и пошла за Камиллой в северо-восточную башню.

К счастью, спустились они без проблем. Камилла шла первой, прислушиваясь, ее мышцы были напряжены, готовы к бою. Они останавливались на площадках и проверяли, не было ли часовых на пути, а потом спускались дальше. Как Мило и говорил, никого не было, даже на первом этаже замка.

— Жутко, — отметил он на ухо Рисе, пока они шли по темному коридору с низким потолком. — Даже слишком просто.

— Принц живет в опустевшем замке, — сказал Феррер. Горбясь от возраста, он легче умещался в коридоре, чем они. — Мало стражей, еще меньше слуг, и он плохо понимает, как управлять замком. Берто не думает наперед.

— Я не говорил, что мне это не нравится, казарро, — весело ответил Мило. — После такого дня я благодарен, что боги подарили нам безопасный выход.

— Мы еще не вышли, — напомнил ему Феррер, поймал Рису, когда она оступилась на неровном кирпиче. Мешок звякнул на ее спине.

Камилла приоткрыла древнюю деревянную дверь со скругленным верхом, укрепленную полосами железа. Она выглянула и открыла ее шире.

— Почти вышли, — сообщила она с мрачным триумфом. Свет солнца полился в темный коридор, позволяя увидеть, что их ждало впереди. Свет чуть не ослепил Рису. Моргнув пару раз, она заметила две гондолы у железных ворот в конце под низким навесом из камня, покрытого мхом. Амо и Маттио стояли в них с шестами наготове. Она и другие беженцы добрались до старых ворот и Королевского канала под восточным мостом.

Риса обрадовалась свежему воздуху и почти смеялась от этого. Они сбежали из замка. Она отметила, как вежливо и холодно Камилла встретила Амо. Она точно подавила радость при виде любимого, чтобы Мило не комментировал и дальше руки стеклодува. Риса не могла так сдерживаться при виде Маттио. Она ступила в гондолу и крепко обняла его пояс.

— Получилось! — присвистнул он с широкой улыбкой, а потом обнял ее так, что она на миг перестала дышать. — Я переживал, — сказал он. — Твой отец убил бы меня, если бы я допустил, чтобы что-нибудь случилось с тобой.

— И я скучала, — сказала она, устроилась в гондоле с Мило. Другие забрались к Амо. Она заметила впервые, что со стороны площади звучала музыка. — Они еще выступают? — поразилась она.

Маттио кивнул.

— Думаю, Рикард будет играть, пока не сотрет пальцы, чтобы загладить вину. Он плохо принял новость, что ты пропала, — мысль была трогательной. Риса поклялась, что не будет так строго думать о Поэте народа в будущем.

— Боги, — завопила Камилла. Ее гондола покачнулась, она вытащила палку из воды и бросила ее в лодку со стуком. Она вытащила меч из ножен, описала им сверкающую дугу. Басо, Феррер и Амо схватились за края гондолы. Другие потрясено смотрели на нее.

Риса повернулась, чтобы понять, что встревожило Камиллу. Она помрачнела, заметив двух стражей, бегущих из коридора.

— Стоять! — приказал один из них, голос отражался от кирпичей. Риса дико озиралась. Другие опешили, как она.

— Вот и все, — прорычал Маттио, оттолкнулся шестом и направил гондолу по каналу. Амо тоже стал вести гондолу.

Мило на краю гондолы Рисы схватил меч. Он покачивался из-за движения лодки. Только вопль Амо спас его голову от столкновения с шипами поднятой решетки врат канала. Он пригнулся, посмотрел на проход, откуда доносились крики стражей, и поднял руку.

— Остановите гондолы.

— Нельзя! — сказал Феррер. — Нужно спешить!

— Стоять! — приказал Мило. Маттио послушался, они с Амо надавили на шести и замедлили две лодки.

Риса молчала до этого, но сейчас не могла.

— Нельзя…!

Мило остановил ее, подняв руку.

— Я знаю, как думают эти стражи. Поверь, Риса. Поверь, ведь я поверил в тебя.

Крики стражей вызывали у Рисы желание прыгнуть в канал и плыть домой. Но, хоть она хотела оказаться подальше от замка, она подавила желание спорить. Было сложно молчать, как бы она ни верила другу. Она сжала мешок, затаила дыхание и старалась не паниковать.

— Они, наверное, шли на смену, — сказал Мило Камилле.

— Тогда их будет всего двое, — Камилла заняла защитную позу, напряглась.

— Нужно выждать правильный миг, — Мило поднял руку, чтобы гондолы не двигались. Их лодки были в дюжине рук от ворот. Он объяснил Рисе. — Если мы отплывем далеко, они побегут за подкреплением, и мы проиграем. Если они думают, что могут нас поймать…

Два стража появились у решетки ворот. Первый бежал так быстро, что не успел остановиться на краю и рухнул в воду с воплем. Другой выругался и оглянулся на коридор, словно пытался понять, что делать.

— Ждите, — Мило протянул руку и пригнулся.

Первый страж всплыл, отплевываясь. Его берет кружился в воде рядом с ним. Волосы длиной до подбородка скрывали его глаза. Он моргнул и заметил гондолы неподалеку, но когда он попытался поплыть к ним, его руки запутались в тяжелой мокрой ткани плаща. Яростно сплевывая воду, он стал терзать золотую веревку на шее, на которой держался плащ.

— Ждите… — сказал Мило. Другие побелели от тревоги. Риса подавляла желание говорить, затаила дыхание так, что пятна появились перед глазами.

Другой страж, большой и мускулистый, выругался от проблем первого. Он развязал узел плаща одной рукой, сбросил на кирпичи и пояс с мечом. Оглядываясь, но не видя подкрепление, он прыгал, снимая сапоги. Через секунды он остался в носках. Первый страж позвал товарища, его плащ, наконец, утонул в канале.

— Ждите.

Второй решил не уходить в коридор. Без колебаний он бросился в канал. Взлетели брызги в воздух.

Два стража поплыли к гондолам. Они были на расстоянии дюжины рук. Десяти. Восьми. Но лодки не двигались. Они были как утки в воде, не знающие, что змеи плыли к ним. Шесть. Еще пара взмахов руками, и стражи смогут уцепиться за гондолы. Когда их разделяли четыре взмаха руками, второй страж поднял голову и стряхнул воду с лица, готовясь кричать приказ.

— Сейчас!

От слова Мило Амо и Маттио надавили на шесты. Гондолы сопротивлялись, но стали рассекать воду. От вдоха легкие Рисы заболели, голова кружилась. Она не понимала, что так долго задерживала дыхание.

— Они останавливаются! — указала она.

Многие уже смотрели туда. Два стража промокли и перестали плыть за ними. Они были двумя уменьшающимися красными точками на воде. Только Маттио и Амо смотрели вперед, гребли сильными руками, уносили гондолы от замка.

Сердце Рисы колотилось, она не сразу услышала звон с вершины замка. Металлический звук сначала был тихим, но становился громче, окна открывались, выглядывали головы.

— Они бьют тревогу, — резко сказал Мило.

— Но почему? — Камилла перебралась через двух казарро в гондоле и встала как можно ближе к корме, не мешая Амо. — Они еще не могли обнаружить пропажу. Двое в воде не кричали. Откуда они знают? Дай, — приказала она Амо, яростно забрала шест. Амо был рад отдать свою роль ей. Он тяжело дышал. Плеск воды заглушил ругательства их преследователей.

— Может, мы что-то задели, — сказал Мило. Он виновато взглянул на Рису. Она с паникой сжала ценный груз. Он не хотел выдавать ее.

Тревога терзала ее, она вдруг поняла, что ее глупый поступок подверг их опасности. Как она могла объяснить им, что ей нужно было забрать корону и скипетр?

— Простите, — сказала она.

— За что? — спросил Маттио. Риса рассказала бы, если бы Мило не покачал головой. Может, стоило пока промолчать насчет содержимого мешка.

Они покинули почти пустые воды района замка и направились к одному из рынков на краю. Они плыли под торговым мостом, Камилле и Маттио пришлось замедлиться, чтобы не столкнуться с гондолами по бокам. Нищий бросил охапку горлянок, которую собрал в одной из них, увидев их.

— Мы в безопасности? — Феррер смотрел на людей на мостах над ними. Многие смотрели в сторону замка, откуда еще звучал звон тревоги. Воздух был полон взволнованного гула, но никто не смотрел на их гондолы. — Хотя бы немного?

Риса думала о том же. Басо склонялся над краем лодки, и Риса на миг подумала, что он выпадет. Но он слушал.

— Копыта, — объяснил он с большими глазами.

И они все их услышали. Стук копыт по камням, эхо между высоких зданий. Риса вытянула шею, но их гондолы попали под мост, широкий, на нем мог разместиться небольшой рынок. Было неприятно не видеть ничего, кроме лишайника на камнях сверху и солнца на водах за мостом. Все звуки стали тише, кроме плеска воды и их дыхания. Камилла и Маттио вели их вперед.

Они выплыли на свет. Раздался вопль лошади. Риса озиралась и заметила белую лошадь, тормозящую на краю моста возле телеги. Она увидела вспышку красного, всадник спрыгнул с нее и бросился в воду, чуть не утащив тележку с собой. Страж рухнул в канал на живот, вода полетела в стороны. Как и прошлые преследователи, он запутался в форме и беспомощно барахтался.

У них не было времени радоваться, еще два всадника ехали следом, миновали лошадь первого. Дорожки у каналов были полны жителей Кассафорте, хотя они испуганно убегали от лошадей, несущихся вперед. Мило указал на потертую лестницу, ведущую из воды у моста впереди.

— Нам нужно плыть быстрее, — сказал он. — Иначе будут гости.

— Знаю, — выдавила Камилла. Ее лицо покраснело от усилий, но она гребла дальше. Два стража уже догнали их и кричали приказы торговцам неподалеку. Плащи развевались за ними, они спустились по ступенькам к гондолам. Когда лодка Рисы плыла мимо них в тень моста, она увидела, как они скалились.

Амо отдышался.

— Давай, — сказал он Камилле, пытаясь забрать шест. Она тряхнула головой. Феррер поджал губы, пытался вглядеться через очки во мрак под изогнутым мостом.

— Быстрее! — подгонял Маттио Мило.

— Я не могу так все время! — предупредил Маттио. Его кудрявые волосы намокли от пота, льющегося по вискам.

Но он греб, боялся. Одна из гондол сбоку поплыла за ними. Они не могли оставаться впереди. Два стража гребли на одной лодке.

Меч Мило заблестел на солнце, когда они выплыли из-под моста и стали поворачивать с каналом.

— Не приближайся, — предупредил он Рису. — Они догоняют. Что делать? — крикнул он сестре.

— Ничего хорошего, — прорычала она, оглянулась на лодку. — Держитесь впереди, но не отрывайтесь далеко, — две гондолы плыли почти бок о бок по Королевскому каналу, но теперь Риса миновала друзей в лодке Камиллы, сначала Амо, потом Феррера, а потом и Басо на носу гондолы. Камилла старалась удержаться на ногах, замедляя гондолу шестом.

Риса повернулась, переживая из-за их замедления.

— Что она сделает?

— Не знаю, — Мило покачал головой. Даже в напряженный момент он смог улыбнуться ей. — Но уверен, что будет хорошо.

Голос Камиллы прозвенел над водой. Гондола стражей приближалась.

— Отпустите нас, — ее голос был удивительно слабым. Казалось, она могла заплакать, и это не вязалось с ее характером. — Прошу. Мы ничего не хотели!

— Стоило подумать об этом раньше, предательница, — прорычал страж на носу гондолы, его товарищ замедлил их лодку. — Опусти руки и остановись!

— Ладно! — она сжимала в правой руке шест гондолы, потянулась к ножнам на левой стороне и свободной рукой вытащила меч. Она бросила его на дно лодки за собой. Мило опустился на колени и бросил меч на между собой и Маттио. А потом встал и показал пустые руки. — Мы не вооружены.

— Это проще, чем ты думал, Веркуцио, — сказал другой страж. Они были на расстоянии руки от гондолы Камиллы и приближались.

— Женщины всегда такие, — сказал страж, заговоривший с ними первым. Он улыбнулся, и Риса увидела у него золотой зуб. Камилла нахмурилась от его слов. — Милые, но стражами быть не должны.

— Или получать мечи, — рассмеялся другой.

Нос его гондолы ткнул борт Камиллы. Страж собирался забраться к ним, взмахнул ногой. Риса вдруг поняла по его радостному лицу, что он не понял, что Камилла намеренно дала им догнать ее. Он стал перебираться в ее гондолу.

Тяжелый шест поднялся из канала. Капли воды описали дугу в воздухе, Камилла опустила шест на руку стража. От треска дерева по кости Риса зажмурилась.

— Мне не нужен меч, — заявила Камилла. Страж рухнул в воду и закричал от боли — визжал, как свинья на заклании. Камилла сжала палку обеими руками и подняла ее в воздух. Она без колебаний опустила ее на лоб мужчины.

Визг оборвался. Страж долго покачивался на воде, его глаза закатились.

— Плыви, — крикнула Камилла Маттио, чтобы он ускорился. Красная лужа растекалась вокруг головы стража. Его глаза потускнели. А потом тело утонуло.

Камилла побелела. Она отдала шест Амо, согнулась над краем гондолы, и ее стошнило в воду. Риса поняла, что она еще никого не убивала. Даже во имя долга было сложно убить человека. Ей стало не по себе. Сколько людей умрет до конца дня?

— Минус один, — мрачно пробормотал Мило.

33

Страна — не только стандарты, не только защита. Страна — это народ.

— Орсино, король Кассафорте, во время Лазурного вторжения

— Нужен новый план, — Мило указал на юг, где перед ними возвышался Мост храма.

Если бы Риса смотрела на него с балкона казы, окруженная семьей и работниками мастерской отца, этот самый длинный и широкий мост в Кассафорте выглядел бы красиво на закате. Но она не могла сейчас восхищаться его резными арками, она была потрясена дюжинам гондол под ним и рядом с ним, перекрывающим проход.

Риса запаниковала, что стражи обогнали их и решили перекрыть путь. Она смотрела на гондолы и заметила, что там были люди в поношенных плащах. Веревки между гондолами были с сохнущим бельем. Даже издалека было слышно вопли детей на руках матерей, смех и споры людей на острове лодок.

Риса потрясенно посмотрела на Мило. Он не был удивлен.

— Видимо, ты тут не плавала ближе к ночи, — сказал он, глядя назад на случай, если догонят стражи. — Тут ночью народ гондол. Это помеха.

— Народ гондол?

Феррер молчал последнее время, но он заговорил. Их разделяло небольшое расстояние.

— Многие нищие и изгои города живут в лодках. Я не знал, что их так много, — он покачал головой.

— Но как нам проплыть? — Риса знала, что звучала почти истерично, но пути не было. Они плыли к мосту, и несколько человек на тех гондолах уже встали и злобно кричали на них, прося замедлиться.

— Никак, — Мило стиснул зубы. — Мы пробьемся, будем прыгать по лодкам и захватим гондолу на другой стороне. Камилла, на тебе старик. Без обид, казарро, — с уважением добавил он.

— Я и не обижен, — спокойно сказал Феррер.

— Я постараюсь провести нас, но смотрите в оба. И держитесь, — Мило забрал шест у уставшего Маттио, ткнул им в дно канала. Их гондола стала кружиться, направляясь к каменной опоре моста. Его сестра следовала его примеру. Риса растерялась, голова кружилась. Она смотрела, как гондола Камиллы уносится от них. За ними страж, еще преследующий их, издал вопль потрясения и попробовал замедлить лодку.

Вопли поднялись от собрания гондол под мостом. Риса услышала визг женщин и гневные басы мужчин.

— Держитесь! — крикнул Мило властно, и Риса тут же схватилась за борт.

Их лодка врезалась в гондолы, и от удара она чуть не отлетела. Столкновение направило их в другую лодку, и Риса ощущала себя маленьким свертком, летящим с большой высоты. Их гондола врезалась в каменную колонну. Страж врезался в них, растянулся на дне лодки и перевернулся. Они все упали от удара.

Злой мужчина с густыми усами кричал на них, когда они поднялись на ноги, пытаясь удержать равновесие и не перевернуться с гондолой. Мило вытащил меч, и мужчина замолк, заметив на Мило и Рисе форму стражей. Только когда Мило прыгнул из своей гондолы в гондолу мужчины, он возразил. Мило протянул руку Рисе.

— Идем, — он игнорировал потрясение мужчины. — За мной.

Риса много раз прыгала с лодки на лодку, но не в таких обстоятельствах. В каждой гондоле были вещи, ящики и даже курицы с кроликами. Риса боялась, что затопчет вещи каждой семьи, на гондолу которой забиралась.

— Простите, — сказала она женщине, жующей перец, ударившей полотенцем по ее ногам, когда они шагнули на ее лодку. — Простите! — повторила она девочке с грязным лицом, которая сосала палец и бесстрастно смотрела, как они втроем перебрались над тарелкой хлеба — ее ужином.

Лодки собрались плотно в темноте моста, и они вряд ли могли оступиться. Во многих местах было просто перепрыгнуть на другую гондолу, но иногда было опасно. Риса скривилась, наступив на корзинку яиц, выслушав проклятия от старушки, которая только опустила корзинку. Они медленно двигались, и она видела, как Камилла и Амо помогают Ферреру перебираться через лабиринт людей и лодок. Они вот-вот могли пересечься с ними, Басо двигался сам за ними.

Риса услышала сзади визг женщины, плеск воды.

— Пятка Муро, — выругался Маттио в паре гондол от них. — Он близко.

Страж забрался в гондолу. Вода промочила его форму, гнев гнал его дальше. С поразительной силой он перебрался через несколько лодок отчаянными прыжками. Мужчина поднялся и закричал на него, но страж ужарил его по животу и пошел дальше.

— Теперь мы можем разобраться с ним, — прорычал Мило. — Вниз, — он толкнул Рису на скамью, и она оказалась лицом к лицу с девушкой, которая плохо скрывала недовольство во взгляде. Хоть девушка была ее возраста, Риса была потрясена, увидев ребенка, сосущего ее грудь. Мило повернулся в сторону стража.

— Иду, — услышала Риса крик Камиллы. Она крикнул Амо вести Феррера на юг. Мило схватил с подставки на краю гондолы шест, сжал его руками возле центра. Девушка напротив Рисы хмуро глядела на Мило, а потом на Маттио, схватившего шест соседней гондолы, а потом на Рису. Она прижимала к себе ребенка, покачивая его, не переживая из-за сражения рядом. Риса не знала, как часто происходили драки у народа гондол.

От смеха стража, гнавшегося за ними, Риса оторвала взгляд от грязного лица девушки. Страж схватил шест и замахнулся на Мило. К недовольству Рисы, страж вдруг остановил шест и направил его вперед так, что чуть не попал краями по лицам Мило и Маттио. Мило вовремя пригнулся, но Маттио пришлось уклониться. Он ударился головой об колонну, прижал ладонь к лицу и застонал. Риса повернулась к девушке.

— Помоги нам, — взмолилась она.

— Помочь? — фыркнула девушка резким тоном. — Смешно. Твоя одежда меня не обманет. Я тебя видела. Ты из Тридцати, да? Ты мне никогда не помогала. С чего мне помогать тебе, если ты и так высоко и в порядке?

Риса быстро размышляла. Эти люди вряд ли им помогут, и она понимала, почему. Они вторглись в их дома, топтали их еду и вещи. Ее группа была сама по себе.

— Ладно, — рявкнула она девушке строже, чем хотела, схватила удочку со дна гондолы. — Я скоро верну это, — рявкнула она, игнорируя вопли женщины.

Она прыгнула к центру скопления лодок. Дерево стучало, Мило и страж сражались. Ее удочка была из прочного дерева, и она надеялась, что подберется к стражу и стукнет его, чтобы лишить его равновесия.

— Дура, — рявкнул Маттио за ней. Риса обернулась, он убрал руку от носа, кровь была на пальцах. — Она не из бесполезных Тридцати. Она — Диветри. Казарра Диветри! — девушка повторила за ним:

— Казарра Диветри…

Она услышала визг со стороны Мило. Риса испугалась, что его ранили, но кричала девочка, сжавшаяся за ним, рыдая и прикрывая голову. Мило услышал крик и повернулся.

Его враг использовал шанс и толкнул шестом, Мило пошатнулся, и Риса закричала. Мило не дал себе упасть на девочку, уперся шестом в дно гондолы и развернулся, как акробат, пролетел над девочкой и приземлился на другую лодку.

Хоть от толчка гондола девочки покачнулась, она уже не была в опасности, и это обрадовало Рису. Женщина из соседней лодки забрала ее к себе.

— Казарра Диветри? Риса? — она поразилась, услышав от грязной девушки свое имя, и застыла на пути к стражу. — Тесса! — крикнула девушка женщине в гондоле неподалеку. — Ты слышала? В моей лодке Риса, дочь стеклодува!

Она была уже близко. Сможет ли она сделать это? Она замерла на миг, борясь с непривычным. Но она все утро исполняла невозможное. Один трюк должен быть по силам.

Страж закрывал собой Мило. Риса ждала, пока он не поднял шест. Изо всех сил она ударила удочкой по его пояснице, сдавленно выдохнув.

— Да ладно! — ответила женщина в двух лодках от нее. — Та, из песни?

Она словно била травинкой по стене замка. Страж не упал. Он отскочил, следя за Мило и Рисой. Он с улыбкой схватил ее удочку и выдернул из ее рук. Она закричала от боли, когда грубое дерево поцарапало ее ладони.

— Та самая. В моей гондоле, — девушку это явно радовало.

— Риса! Назад! — Маттио двигался к ней, лицо было в крови. Он попал в лодку юной матери, его нога запуталась в веревке. Риса не хотела отступать. Она искала взглядом оружие, чтобы напасть снова.

Камилла смогла подобраться к ним, но недостаточно близко. Риса едва могла смотреть, как Мило и страж бились шестами, оба были умелыми. Они пытались разбить друг другу головы или пробить животы.

— Риса из Диветри? Я люблю ту песню! — добавил мужчина в стороне. Он прыгнул в гондолу ближе. Короткие рукава туники открывали сильные предплечья. Он сжимал в руках помидоры. — Ты не должен трогать Рису, дочь стеклодува, — крикнул он стражу, бросил с силой помидор в него. Он попал по голове стража, и тот покачнулся. Мужчина с радостью швырнул другой помидор, и тот взорвался на щеке стража.

Перец полетел издалека, а потом яйцо. Воздух вдруг наполнился криками, отовсюду летели фрукты, овощи, яйца, кружки, свечи, камни — все устремлялось под Мостом храма к стражу, заставляя его кривиться и отмахиваться. Шест выпал из рук стража, застучал по гондоле, а снаряды все летели со всех сторон. Вещи были дешевыми для Рисы, но дорогими для людей, у которых почти ничего не было. Горло Рисы сдавило, когда девушка с ребенком у груди поднялась и с воплем бросила комок старой ленты.

Страж не мог видеть, и Мило опустил шест на его голову. Страж схватился за голову, упал на колени. Мило ударил еще раз, сильнее. Страж упал лицом вперед, руки растянулись у края гондолы. Люди вокруг радостно завопили, хотя издалека еще летели овощи, падая на бессознательное тело стража.

Риса тут же пошла к Маттио, чтобы помочь ему выпутаться. Девушка смотрела на нее как на старого друга.

— Я знаю, это не магия, которую умеете вы в Семерке, но это весело для нас, обычных людей, — сказала она, покачивая ребенка.

Риса уставилась на нее. Только за последний час она испытала больше страха и опасности, чем многие люди за всю жизнь. Она увидела, как ее подруга убила человека. Она увидела, как незнакомцы, презиравшие ее за богатство и титул, защитили ее. Хоть она была удивлена, что они помогли ей, она ощущала и печаль от того, какой была ситуация.

Она стояла, ощущала силу Оливковой короны и Скипетра с шипами за спиной в мешке. Вокруг себя она ощущала другую силу — неосязаемую, но манящую. Часть исходила от Камиллы и Мило, смелых и готовых биться за то, во что они верили. Больше исходило от Амо и Маттио. Но сильнее всего была энергия толпы, похожая на чары. Бесстрашие. Верность.

— Ошибаешься, — сказала она девушке. — Каждый из вас сейчас творил магию, — она вдруг взяла девушку за руку. Она поклялась себе, что, когда это кончится, она не только вспомнит о девушке и храбрых людях без ломов, прячущихся ночью под мостом, но и проследит, чтобы им помогли. — Магию просто проще принимать как должное, когда она все время рядом.

34

Жаль, что эти странные люди, жители Кассафорте, с их потворством и верой в чары, не обладают качествами, которые мы в цивилизованных землях принимаем как должное: решимость, способность отличать правильное от неправильного. Потому они не станут главным народом.

— Целестина дю Барбарей «Традиции и причуды Лазурного берега: справочник для путника»

— Нужно принять решение. Сейчас, — сообщила деловито Камилла. Народ под мостом дал им гондолу, где уместились все сразу. — Если бы мы двигались быстрее, — сказала Камилла, — смогли бы вернуть всех вас в казы. После столкновения со стражами, всех троих…

— Сестра хочет сказать, что до заката осталось около двадцати минут, — перебил Мило с мрачным видом. — Будет сложно вернуться в одну казу, не то что в три. Нужно выбрать.

Они покачивались на воде в тишине. Вокруг них шептались люди на гондолах. Надежда Рисы на возвращение домой стала кошмаром. Она снова представила, как бьются окна, лишаясь чар, и работы ее матери становятся убийственными осколками, а печи отца взрываются огнем, который будет видно на мили. Века работы будут разрушены, если они не вернутся в Казу Диветри.

Она посмотрела на двух казарро, удивляясь, что вдруг стала презирать их. Ее друзья рисковали, чтобы помочь ей, а не им. Они должны были выбрать Казу Диветри!

Казалось, история, прошлое и будущее, соединились в этот миг. Она ощущала из мешка энергию Оливковой короны и Скипетра с шипами. Вокруг нее она ощущала силы друзей и народа под Мостом храма.

«Нет, — она чуть не рассмеялась от своего эгоизма. — Это не так».

Нищие и изгои знали ее только из песни Рикарда — они напали на стража не из-за ее интересов. Камилла и Мило рисковали жизнями и работой не для спасения незначительной Рисы Диветри, а ради того, что она представляла. Свободу. Защиту от тирании. Ее друзья рисковали ради свободы Кассафорте.

Они боролись за Кассафорте, объединяли энергии, чтобы пророчество Феррера о войне не сбылось. Страна была важнее одного человека или даже семьи.

Мило знал. Она восхитилась им и его верностью еще сильнее.

— Каза Кассамаги, — заявила она, не жалея. — Нужно спасти Кассамаги и записи.

Другие посмотрели на Феррера. Он обрадовался на миг, словно тоже переживал из-за тех же мыслей. Он покачал головой.

— Кассамаги старый дом, — медленно сказал он, — им правит старик, донимающий сыновей и слуг болтовней. Наши записи — ничто. Ты — судьба Кассафорте, девочка, — он дрожащей ладонью прижался к ее подбородку и вздохнул. — Спасем Казу Диветри. Думаю, Басо согласится со мной? — мальчик тут же кивнул.

Слезы выступили на глазах Рисы. Ее кожа покраснела от холода, была в мурашках. Старик улыбнулся ей.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

— Каза Диветри ближе всех, — признал Мило.

— Признаюсь, я рад выбору, — Маттио был заметно радостным.

— Но что нам делать там? — Амо был готов грести. — Нужен план. Мило? Камилла?

Камилла покачала головой.

— Решать не мне.

Мило тоже отказался.

— Такое серьезное дело требует решения казарро, — он кивнул Ферреру, — или казарры, — он посмотрел на Рису с надеждой.

Он верил в нее. Он не поучал ее, а просто верил в нее. И ей казалось, что она была способна на все.

— У меня есть план, — он родился из ее радости от его веры в нее. — Мы вернемся в Казу Диветри и сделаем ее своей крепостью. Многие люди в городе хотят, чтобы мы преуспели против принца, — она указал на людей в гондолах вокруг нее. Они захлопали, вопя. — Другие выступят с нами против принца, и все они — истинные сыновья и дочери Муро и Лены! Если нужно, мы сделаем из них стражей и расставим их на мостах, у дверей и окон. Я буду ночь за ночью поднимать флаг и трубить в рог, и мой город будет знать, что против узурпатора Каза Диветри и гордый народ, — ее решимость привлекла внимание толпы. Она ощущала, как груз в мешке придавал ей сил. — Мы будем стоять против него недели и месяцы, если нужно! Мы должны! Вы со мной!

Толпа захлопала, оглушая. Но она смотрела только на Мило. Он сиял, и она видела ответ, словно он кричал его изо всех сил.

— Лучше поспешить, — Маттио поплыл от Моста храма. — Амо, бери другой шест.

Воды канала казались неподвижными, но когда они покинули Королевский канал и попали в узкий водный проход, ведущий к Казе Диветри, и течение воды к морю ускоряло их путь на юг. Риса была удивлена, когда оглянулась и увидела, что гондолы из-под моста плывут за ними. Сильные мужчины гордо выпятили груди, женщины с платками на косах тоже гребли, как и подростки, стремясь за гондолой Рисы. Некоторые пели песню Рикарда, звук разносился над водой.

Это должно было радовать Рису. Но на западе она видела, как солнце опускалось все ниже. Оно казалось зловеще красным, последние лучи плясали на каналах. Она мысленно подгоняла гребущих. Скорее! Скорее!

Она так сосредоточилась на солнце и его движении, что топот сапог в унисон испугал ее. Мило перестал грести у одного из мостов, тянущегося по диагонали. Пение прекратилось. Они видели стражей, бегущих отрядом на юг. Казалось, принц сжал ее когтями издалека, сдавил ее легкие. Они направлялись к Казе Диветри.

— Мы можем опередить их, — сказала Камилла. Рисе от этого легче не стало.

Их новая гондола была большой и тяжелой, но ребята гребли вместе, и поток воды позволял им плыть быстрее. Она услышала, что они догнали стражей, а через пару секунд перегнали их.

Здания вокруг канала стали знакомыми. Многие она видела из окна каждый день. После враждебных лиц и мест знакомый вид воодушевил ее. Она прибудет заранее, окруженная людьми, готовыми биться с ней за город и страну. Надежда была. Она преуспеет.

Гондола стукнулась об камень и остановилась. Мило тут же вскочил на ноги, помог Рисе первой сойти на землю.

— Иди! — он подтолкнул ее, прижимая ладонь к пояснице.

Это не требовалось. Он оглянулся, она побежала по причалу и по грубой лестнице, ведущей к площади Диветри. Она миновала по две ступеньки, придумывала, как быстрее добраться до балкона наверху.

«Быстрее всего, — думала она, тяжело дыша, взбираясь по лестнице, — будет побежать по верхнему мосту и…».

Она застыла и смотрела, не понимая, что видела. Вход на мост впереди перекрыли двадцать стражей. Они стояли плечом к плечу, подняв мечи и скрестив непроницаемым барьером. Она повернулась к нижнему мосту, чуть в стороне на востоке. Но в тенях сумерек она видела, что и там стояли стражи.

Солнце уже задевало краем горизонт на западе. Вдали зазвучал рог из замка. Звук был низким и протяжным, звучал на фоне лилово-красного неба и утихал.

Ответа Кассамаги этой ночью не будет.

«Простите», — она подумала о Феррере. Она смутно ощущала, что Камилла и Мило догнали ее. Они раздраженно ругались, и их голоса вернули ее в реальность.

Хоть она многого боялась, она и многое могла потерять. Она была казарра Диветри. Все зависело от нее. Риса подавила эмоции и прошла к солдатам, ощущая на себе взгляды. Она видела, что они не стали бы мешкать и ударили ее.

Капитан Толио стоял перед стражами, скрестив руки. Она подошла ближе, он сделал два шага вперед и остановил ее рукой.

— Дальше нельзя, — сказал он. — Я не хочу, чтобы моим людям пришлось тебя вредить, — Камилла и Мило по бокам от нее потянулись за мечами. Четверо стражей тут же шагнули вперед и остановили их, готовые ударить.

— Ты — предатель, Толио, — прорычала Камилла.

— Вы трое арестованы по приказу принца Берто, — заявил довольный Толио.

— Принц не может приказывать арест, — заявил Мило.

— Этот может. Он скоро будет королем, — Риса слышала вдали звуки фейерверков. Она горевала, зная, что эти хлопки и шипение были разрушением чар самой старой из семи каз. — Остальные тоже арестованы, — он кивнул в сторону тех, кто добрался до них с причала. Сердце Рисы сжалось от вида Феррера, упавшего на колени, сжавшего себя от далеких звуков разрушения его дома.

— Не верится, что ты пал так низко, — гнев Камиллы был таким, что она бросилась вперед. Два стража схватили ее за локти. — Он предложил тебе повышение? Ты был героем во время вторжения!

Толио потянулся к старым шрамам на лице.

— Героизм ничего не покупает. А нужно что-то есть, — сказал он. — Уведите их.

— Нет! — Риса не знала, что придало ей смелости — паника или энергия из мешка на ее спине. Она прыгнула вперед, нырнула под руками Толио. Она бросилась в брешь, оставленную стражем, который сдерживал Камиллу, стремясь к балкону. Если бы она была быстрее или удачливее, это сработало бы, но один из стражей Толио схватил ее за волосы и толкнул на землю. Мешок рухнул на нее.

Казалось, ее голова пылала, в глазах стояли слезы. Но Рисе больнее было от того, что через мгновения Каза Диветри падет. И падет вся страна. Взрывы стекла и огня скоро оглушат ее, и с этого начнется война. Стражи будут биться со стражей, брат против брата за власть над землей.

Она озиралась, смаргивая слезы. Вечерние облака напоминали кружево. Они двигались медленно и спокойно, несмотря на шум и смятение вокруг нее. Облака расступились, открывая две луны. Муро и Лена, брат и сестра, смотрели на нее с небес, и она видела только их.

Брат и сестра, близкие родственники, как Камилла и Мило. Как Таня и Рикард, как она и Петро. Ее глаза наполнились слезами, она поняла, какой глупой была.

«Вы не бросали меня. Вы посылали братьев и сестер, как вы сами, на помощь, — подумала она, глядя на сияющие луны. Морской бриз гнал облака, снова скрыл луны. Риса с отчаянием смотрела, как они пропадают. — Боги все время следили за мной. Если бы я поняла это… может, не подвела бы их».

Одна нота пробила суету. Мягкая и насыщенная, как бархат, она летела сверху в сторону замка, заглушая все голоса вокруг нее. Она ощущала силу в мелодии. Это успокоило ее боль. Корона и скипетр с одобрением гудели за ней. Словно схватившись за невидимую веревку от казы к замку, Риса поднялась. Она сморгнула печаль с глаз и вытянула шею.

На вершине Казы Диветри под сине-зеленым знаменем семьи стояла одинокая фигура мужчины. Звук рога утих, он опустил инструмент на подушку. Он отошел под радостные вопли людей с гондол за ними, которые еще поднимались с причала.

— Не может быть, — злобно сказал Толио. — Никто в доме не мог… только главы дома или король могут трубить в рог!

«Только главы дома или король могли трубить в рога Кассафорте».

Даже ребенок знал это.

Риса с радостью в сердце и смелостью в теле прижала сокровища страны к груди. Она использовала смятение, пробежала мимо стражей и по большому мосту, слыша вопль Толио и крики Мило и Камиллы. Она оглянулась на бегу, увидела, что народ из гондол подавлял стражей, давая ей время добежать. Благодарно взглянув на небеса, она побежала к дому, голова была полна вопросов, которые почти получили ответы.

Она забралась по лестнице, запыхавшись, мужчина, протрубивший в рог, сидел у края балкона. Сначала он не заметил ее. Она села рядом с ним и коснулась его кожи в пятнах, и он медленно посмотрел на нее.

— Многое пошло не так, — просто сказал он. Это были его первые слова ей после того, как она вытащила его из канала.

— Почему вы не сказали нам? — спросила она. Оливковая корона показала его юным, с густыми кудрявыми волосами. Тут он был на десятки лет старше, выглядел как скелет. Старый. С морщинами. Несколько белых прядей волос на его голове были единственным украшением.

Он покачал головой.

— Никто не верит старику в лохмотьях. Кто поверит мне сейчас?

Она знала, что он был прав. Если бы старый нищий сказал ей, что он был королем, она бы не поверила ему.

— Теперь они поверят, — пообещала она.

Она медленно опустилась на колени. Из мешка она достала скипетр и опустила к его ногам. Она обеими руками вытащила Оливковую корону и подняла к небу. Облака раздвинулись, и их озарил лунный свет. Реликвии сияли, как на солнце.

— Я давно не видел корону, — медленно сказал Дом. Он смотрел на нее с тоской. — Когда я заболел, сын запер меня, убрав ее, сказал миру, что я отказался видеть всех, кроме него. Он знал, что без короны я ослабею и зачахну. Он не подозревал, что даже на расстоянии она поможет мне прожить почти два года. Я много раз хотел, чтобы она дала мне умереть, — он ласкал взглядом золотые ветви, пока утомленно шептал. — Но он был беспечным. Я сбежал, когда отправился искать помощи у одной из каз. А потом узнал, что он сообщил о моей смерти. Когда я услышал об этом и о том, что он похитил глав каз, я понял, что они отказались давать ему корону, потому что тела не было.

— Мне жаль, — сказала она, не могла выразить словами боль от его истории.

— Я молился, — он посмотрел на нее ошеломленно, как Феррер во время плена. — Я много месяцев просил богов послать мне помощь. Послать чудо. И ты… ты принесла мне Оливковую корону.

— Она ваша по праву, — Риса встала и помогла ему осторожно водрузить корону на голову. Он закрыл глаза и вздохнул, словно ощущал ту же дрожь энергии, что и она.

Когда он открыл глаза, они стали ярче, не такие уставшие. Он не стал моложе, но получил энергию и власть. Он поймал ее ладонь легким касанием, прижал ее к своим губам в поцелуе.

Она и не знала, что на балконе за ними собралась толпа. Там были Мило и Камилла, Амо и Басо. Кто-то помог Ферреру подняться. Толио тоже там был, окруженный людьми из флотилии Моста храма, его руки были связаны. Где-то сзади кричал ребенок, Риса не видела, был ли это ребенок девушки, которая помогла ей. Те, кто прибыл рано, увидели, как она короновала нищего. Те, кто еще собирался, быстро улавливали серьезное настроение и с уважением молчали.

Боги выделили ее, но для этого момента. Словно она вдруг переняла дар Феррера к предсказаниям, она увидела, как близко была тьма. Она видела, что власть зачарованных короны и скипетра вернула монарха на его место. Он наведет порядок после сына, назначит нового наследника на свое место. Казы отстроят, осаду инсул снимут. Войны не будет.

Ее родители вернутся домой. Петро и Ромельдо, как и ее сестры, прибудут. Она встретит их с распростертыми объятиями и историей.

От счастья ком возник в горле, но гордость за короля и страну прогнала его. Она вдохнула и сказала толпе:

— Я представляю вам Алессандро! — она была рада, что Мило первым упал на колени, за ним — Камилла, а потом и остальные.

И ей казалось, что радость в ее голосе была не менее музыкальной, чем рог, лежащий неподалеку.

— Я представляю вам короля и носителя Оливковой короны!

ЭПИЛОГ

На площади Диветри из-за стука сотни молотков было сложно услышать голос старушки. Когда после ее слов захлопали, Риса поняла, что получила благословление жить долго и счастливо. Она получила много такого от людей, которых никогда не встречала. Стар и млад, богачи и бедняки, она всегда улыбалась в ответ и целовала в щеки.

Старушка ушла, махая на прощание. Мило подошел с последними свертками на плечах. Он погрузил их в телегу поверх других.

— Бедные старые ослы! — присвистнул он, играя тревогу. Он похлопал по телеге и присоединился к ней у перил с видом на канал. — Они рухнут по пути от того, что ты заставляешь их везти.

Она взяла его за руку, и они прислонились к каменным перилам площади. За нижним мостом и каналами мужчины и женщины трудились в Казе Портелло. С расстояния они казались не больше жуков, но их молотки сверкали на солнце, пока они строили.

— Урбано Портелло сказал мне ночью, что он даже рад, что нужно отстроить казу, — сказал Мило. — Сказал, что чары не могли улучшить скучные строения предков. И у инсул будет занятие.

На королевском банкете прошлой ночью Мило был популярным гостем. Главы всех семи каз обходились с ним как со своим сыном. Мишель Катарре подарил обоим Сорранто красивые книги об оружии и мастерстве меча, казарро Пиратимаре пообещал Мило личную гондолу. Пока Рикард и Таня развлекали всех, Урбано Портелло увлек Мило разговором, а казарро Диоро пообещал предоставлять Камилле и Мило лучшее оружие, какое они пожелают, всю жизнь.

Но Рису испугало, когда Дана Буночио заставила Рису и Мило пообещать, что они будут позировать вместе для картины, которую Алессандро заказал для тронного зала — изображение пары на коленях перед снова коронованным королем на балконе Диветри.

— Ах, но, казарра, я должен заказать второй портрет, — вмешался король после сообщения. — Я хочу портрет и своего нового главного телохранителя, — Камилла побелела от новости и с трудом сдерживала эмоции остаток вечера.

— Ты думаешь о той картине? — спросил Мило. Чайка крикнула сверху и спикировала к мусору на воде канала.

Она с удивлением повернулась к нему.

— Как ты понял?

— Ты снова прикрываешь нос, — она убрала руку от лица. — Риса, я не знаю, почему ты переживаешь. У тебя нет утиного носа. Ты очень милая, — его голос стал тише. — Я так думал с первого взгляда.

— Нет, — она покраснела и надеялась, что он продолжит льстить. Было приятно стоять с ним под солнцем, держась за руки без страха. За прошедшую неделю оказалось, что простые вещи радовали ее больше всего. Смех матери. Причуды младшего брата. Ворчание Фиты. Улыбка Мило.

— Да. И я даже говорил это. Тебе нужно научиться принимать комплименты, — его ворчание вызвало ее смех.

За ними донеслось мужское кашлянье.

— Надеюсь, я ничему не помешал?

Джулия тут же возмутилась:

— Эро!

— Не знаю, жена. Мы ничего не знаем о юноше, который заберет нашу дочь, — ее отец звучал строго, но Риса знала, что он шутил. Как только Эро выпустили, он поднял Мило с земли и обнял как сына, а потом остаток недели уговаривал его покинуть стражу и стать стеклодувом в Диветри, как Амо.

— Он отвезет меня только в Казу Кассамаги, — изобразила возмущение Риса.

— Не знаю, смогу ли я спать, думая о тебе там, — переживала Джулия. — Дом разрушен, Феррер — старик. Он хоть знает, есть ли крыша у ее комнаты? — почти все морщины пропали с лица матери после освобождения из замка, но она все равно постарела в плену. Несколько седых волосков появились в темной гриве. Или Риса их просто не замечала раньше?

— Не все казы так сильно пострадали, как Портелло, красавица моя, — убедил ее Эро, его бас гудел от веселья. — Освобождение чар Кассамаги почти не навредило. Даже Пиратимаре пострадали только на пирсах, да причалы немного промокли. Наша дочь не будет спать под звездами.

— Я просто не хочу, чтобы она уезжала, — Джулия улыбалась, но прижалась к мужу, для утешения, опустила голову на его плечо.

Прошлой ночью король Алессандро и Феррер сообщили на публике, что Риса будет дальше делить время между их домами. Она несколько лет будет жить у Кассамаги, пытаясь расшифровать старые записи и рукописные тексты самой Аллирии Кассамаги. Если захочет, она сможет изучать старые манускрипты из библиотеки замка, искать, как раскрыть силу в ней, зная, что у нее был потенциал.

Сначала от новости она сморщила нос. Риса никогда не была книжным червем. От мысли о пыльных книгах и днях без солнца она не была рада, но разговор Мило с королем приободрил ее.

— У меня есть особое место для тебя в будущем, — сказал он Мило, когда увел их в отдельную комнату. Свет сиял в глаза монарха, словно он хранил тайну. — Особое положение, точно. Для этого нужны знания дипломатии и истории, войны и сохранения мира. Думаю, это место подойдет для тебя, бесстрашного и сообразительного юноши с мечом в руке, но тебе придется учиться, — когда Мило спросил, где будет учиться, и кто его обучит, Алессандро ответил. — Я попрошу тебя прочесть тексты в библиотеке замка. Я буду тебя учить… какое-то время. А когда меня не станет, тебе придется полагаться на свой опыт, на инстинкты. Как делал я.

Король Алессандро улыбнулся им и хотел отправить их на банкет, но Мило задал самый важный вопрос:

— Я смогу видеть Рису?

От его выражения лица король рассмеялся. Когда он успокоился, он тряхнул головой.

— Будто я могу вас разлучить! Она часто будет в библиотеке, и Каза Кассамаги недалеко, ты легко доплывешь на новой гондоле. Ты сможешь с ней видеться, если она позволит.

Мило после этого было любопытно, какое место для него задумал король Алессандро. Он будет послом в Пэйс Д’Азур? Дипломатом в одной из пограничных стран? Он за ночь сочинил дикие варианты, дошел до того, что король мог вручить ему старую пыльную библиотеку, чтобы уберечь его от бед.

У Рисы были подозрения насчет места, которое задумал для него король, но она поклялась не озвучивать их. Ее контакт с короной и скипетром сблизил ее с мыслями тех, кто носили их. Хоть она не читала мысли после этого, ей было тепло внутри от уверенности, что будущее Мило будет хорошим.

— Еще одно, любимая, — отец отвел ее в сторону, Мило запрыгнул в телегу Диветри. — У меня есть подарок для тебя, — он вытащил из телеги коробку, которую спрятал там до этого. Одну из коробок с мягкой внутренностью для стекла, в котором они доставляли изделия на Виа Диоро Паскалю.

Ощущая себя как ребенок на Фестиваль апельсинов, Риса раскрыла коробку. Она охнула. Ее отец выдул для нее тонкую сине-зеленую вазу. Цвета переливались как волны.

— Красиво, — прошептала она, очарованная красками.

— Это ваза для цветов, ее предназначение — хранить цветы свежими. Они не будут стоять в вазе вечно, но будут долго цвести. Не узнаешь? — он улыбнулся, когда она растерянно покачала головой. — Маттио собрал осколки, которые ты бросила на балконе, когда вернула нам короля. Это твоя чаша, моя маленькая львица.

Ее мать быстро забрала коробку, Риса обвила руками отца. Риса сильнее всего осознала, что покидала их. Она часто хотела этого в прошлом. Теперь момент настал, и она хотела остаться. Усы Эро щекотали ее ухо, он поднял ее и прошептал:

— Ты всегда будешь тут настоящей казаррой, кроха. Больше, чем я. Где бы ты ни была, какой бы ни стала, ты — Каза Диветри. А я или другой, кто трубит в наш рог, это только твоя замена. Понимаешь?

Она кивнула, он опустил ее, переполненный эмоциями. Слезы наполнили ее глаза, ее мама поцеловала ее, нежно прощаясь. Мило в это время разглядывал дом Сорренди. Она забралась в телегу и вытерла слезы с лица. Он дернул за поводья, и ослы зашагали по дороге.

Помахав родителям, Риса взяла себя в руки.

— Что ж, — она ощущала себя удивительно взволнованной из-за того, что ждало ее дальше. — Думаю, теперь я смогу сделать что-нибудь важное в своей жизни.

Мило рассмеялся, как она и надеялась.

— Ты уже совершила кучу важных дел, и все об этом знают, от короля до старушки на улице! — он все еще веселился от ее шутки. — Что она тебе говорила?

— Кто?

— Старушка.

— О, она хотела дать мне благословление богов, — ответила Риса, вспомнив, как женщина шептала над ее руками, а потом поцеловала их.

— Тебе на этой неделе много раз целовали руки! — сказал он.

Они свернули с площади на улицу, ведущую вдоль восточного побережья города. Один из работников Портелло, юноша в одежде Кающихся с мешком кирпичей, помахал им, пока они проезжали. Птицы щебетали, летая над каналами и ловя куски хлеба. Копыта ослов стучали, и Мило стал насвистывать мелодию. Песню Рикарда в ее честь.

Что бы ни случилось с ней, какой бы она ни стала, она была Рисой, дочерью стеклодува. И всегда ею будет.

Она опустила голову на плечо Мило, наслаждаясь теплом и его чистым запахом. Она смогла ответить ему лишь одно:

— Потому что я благословлена.

Песнь о дочери стеклодува

Пронзительный крик раздается в ночи.

От страха город притих.

В замке высоком правитель лежит,

Лежит неподвижно — он мертв.

Топот копыт на мосту гремит,

Несется волной над водою.

— Отец, не бросай! — слышится тихий крик,

Кричит дочь стеклодува с тоскою.

— Ни сестер тут, ни братьев, опустела семья,

Мне не к кому обратиться!

По бледной щеке покатилась слеза,

И сердце готово разбиться.

В свете лун одиноко она стоит,

Как по мне, на богиню похожа.

— Боги, слушайте, им никто не навредит! —

Кричит Риса, дочь стеклодува.

Ночь прошла, луны сели. Солнце взошло.

И родители не вернулись.

И светлая дочь одиноко бредет,

Не зная, что рядом завистник.

— Каза моя! — заявляет кузен,

— Все комнаты, стулья и плитки.

Казарро тут я, докажу я тебе,

Это ночью, о, мелкая Риса!

Солнце спускается ближе к земле,

От страха дрожит наша Риса,

Хоть рада, что власть в семье не ее,

Зова рога из замка боится.

— Труби в рог, кузен! — с тревогой кричит,

Тому, кто забрать власть решился.

— Иначе погибнем, дом не устоит! —

Дочь стеклодува грозится.

В ту ночь Портелло гул сотрясал.

И падала черепица.

Боялся кузен, а слуги бежали,

Но Риса тогда заявила:

— Своей казе я погибнуть не дам!

Отец показал ей, что делать.

Под взглядом зевак, она рог взяла,

О, храбрая дочь стеклодува!

Тот звук из глубин всех вокруг оглушил,

Когда она в рог чудесный подула.

— Казарра тут я! — звенел ее крик,

Кузена власти лишила.

Она казу спасла в ту темную ночь,

Уцелели и камни, и стекла,

И люди вокруг запели про дочь,

Про бесстрашную дочь стеклодува!

Content

В. Брайсленд
Дочь творца стекла
(Хроники Кассафорте — 1)

КНИГА ПЕРВАЯ Каза Диветри

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

КНИГА ВТОРАЯ: СТЕКЛЯННАЯ ЧАША

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

КНИГА ТРЕТЬЯ: ОЛИВКОВАЯ КОРОНА

27

28

29

30

31

32

33

34

ЭПИЛОГ

Песнь о дочери стеклодува