Найо Марш

Старые девы в опасности. Снести ему голову!

Ngaio Marsh

SPINSTERS IN JEOPARDY

OFF WITH HIS HEAD

© Ngaio Marsh Ltd, 1954, 1957

© Перевод. Е. Полецкая, 2020

© Перевод. М. Воронежская, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Старые девы в опасности

Пролог

1

Не поворачивая головы, Рики осторожно скосил глаза на спинку маминого мольберта.

— А все-таки мне скучно, — объявил он.

— Потерпи еще немножко, милый, умоляю, и смотри на папу.

— Ладно уж. Ведь людям часто приходится делать скучные дела, правда, пап?

— Когда я позировал, — отозвался его отец, — мне было позволено смотреть на маму, поэтому мне не было скучно. Но скука бывает разная, — продолжал он, — так же, как бывают разные типы зануд. Их даже можно классифицировать.

— И к какому же типу ты бы отнес мистера Гарбеля? — спросила его жена, отступая на шаг от мольберта. — Рики, посмотри на папу еще хоть пять минут, а потом мы устроим перерыв, обещаю.

Рики нарочито тяжко вздохнул и уставился на отца.

— Ну, из того, что нам о нем известно, — сказал Аллейн, — он принадлежит к эпистолярному типу. Классический вариант. При встрече он непременно станет показывать тебе вещи, на которые, попадись они тебе в жизни, ты никогда бы не посмотрел. Снимки незнакомых людей, заброшенных теплиц. Вырезки из газет. У него полно подобного хлама. Думаю, он носит его с собой и в первую же минуту разговора вываливает перед тобой, а ты только глазами хлопаешь и не знаешь, что сказать. Ты шевелишься, Рики.

— А разве пять минут не прошли?

— Нет, и никогда не пройдут, если ты будешь ерзать. Когда мистер Гарбель написал тебе в первый раз, Агата?

— Года полтора назад. Открытка пришла на Рождество. Всего я получила от него шесть писем и пять открыток. Последняя пришла сегодня утром. Тут я о нем и вспомнила.

— Пап, а кто такой мистер Гарбель?

— Один из маминых поклонников. Он живет в Приморских Альпах и пишет маме любовные письма.

— Почему?

— Потому что он уверен, что приходится маме четвероюродным братом. Но мне-то лучше знать…

— Что тебе лучше знать?

Зажав свободную кисточку в зубах, Трой невнятно пробурчала:

— Не двигайся, Рики. Умоляю!

— Ладно. Только пусть папа расскажет о мистере Гарбеле.

— Ну, он вдруг ни с того ни с сего прислал маме письмо, в котором сообщил, что дочь маминой двоюродной бабушки приходится ему троюродной сестрой и что маме, наверное, приятно будет узнать, что он живет в Приморских Альпах, в местечке под названием Роквилл. К письму он приложил карту Роквилла. На ней почему-то не было улицы, на которой он проживает, поэтому мистер Гарбель отметил ее от руки и рассказал, как редко он развлекается и ходит в гости.

— Скучновато ему живется.

— Видимо, настолько, что он в подробностях написал о еде, которую можно купить в Роквиле и не найдешь здесь, а также прислал маме номера газет с расписанием автобусов, сопровожденные замечаниями вроде: «Этот автобус я нахожу очень удобным и часто им пользуюсь. Он отходит от главной гостиницы каждые полчаса». Ты все еще хочешь слушать про мистера Гарбеля?

— Если не пришло время для перерыва, то почему бы и не послушать.

— Мама ответила мистеру Гарбелю. Она написала, что ее очень заинтересовало его письмо.

— Правда, мама?

— Не могла же я быть невежливой, — пробормотала Трой и положила розовый мазок на верхнюю губу Рики на портрете.

— Тогда он написал снова и прислал три использованных автобусных билета и один использованный билет на поезд.

— Мама собирает билетики?

— Мистер Гарбель полагал, что маме будет приятно увидеть билеты, проколотые кондукторами и контролерами специально для него. Он также прислал роскошные цветные открытки с видами Приморских Альп…

— Да-а?! Можно я возьму их себе?

— …на открытках мистер Гарбель нарисовал стрелочки, указывающие на то место, где стоит его дом, которого не видно, потому что снимки слишком мелкие, а также на дорогу, ведущую в дом, куда он иногда наведывается в гости. Только тот дом вообще не попал на открытку.

— Вроде картинки-загадки, да?

— Вроде. Еще он написал маме, как в пору своей молодости, когда он изучал химию в Кембридже, чуть было не познакомился с маминой двоюродной бабушкой, приходившейся ему троюродной теткой.

— Он взрыватель?

— Нет, он изучал другую химию. Когда он посылает маме подарки в виде использованных билетов и старых газет, он всегда делает приписку: «Посылает П. Е. Гарбель, улица Фиалок, Роквиль, миссис Агате Аллейн (урожденной Трой), дочери Стивена и Гарриет Трой (урожденной Бейнтон) и так далее…»

— Мам, это ведь о тебе, да?.. Ну, рассказывай дальше.

— Рики, — удивился отец, — неужели тебе интересно слушать про мистера Гарбеля?

— Да, мне нравится, — сказал Рики. — А про меня он писал?

— Не думаю.

— А про тебя?

— Он выразил предположение, что маме захочется прочитать мне некоторые отрывки из его писем.

— Мы можем поехать к нему?

— Да, — сказал Аллейн. — Думаю, у нас есть такая возможность.

Трой, оторвавшись от работы, изумленно глянула на мужа.

— Что ты такое говоришь? — воскликнула она.

— Мама, пять минут прошли? Точно прошли. Значит, мне можно слезть?

— Да, спасибо, мое солнышко. Ты вел себя потрясающе. Надо подумать, как тебя вознаградить.

— Например, поехать к мистеру Гарбелю.

— Боюсь, — сказала Трой, — папочка, бедняжка, сболтнул, не подумав.

— Ну тогда… Не прокатиться ли нам в Вавилон? — предложил Рики, искоса поглядев на отца.

— Ладно, — простонал Аллейн, изображая отчаяние. — Отлично. Прекрасно. Поехали!

Он одним махом усадил визжащего от радости Рики себе на плечи и ухватил его за лодыжки.

— Хорошая лошадка! — вопил Рики, похлопывая отца по щеке. — Гони в Вавилон без передышки!

Трой с нежностью взглянула на сына.

— Скажи няне, что я разрешила выдать тебе на ужин двойную порцию.

— А клубничного джема тоже двойную порцию?

— Если он остался…

— Класс! — обрадовался Рики и огласил комнату воплем голодного неандертальца. — Ветроногая лошадка! — прокричал он, и родители дружно подхватили:

Сколько миль до Вавилона?

Сотня и еще десяток.

Доберусь ли засветло?

Доберешься запросто!

— Да! И домой вернешься! — вопил Рики, когда его галопом выносили из комнаты.

Трой замерла, прислушиваясь, пока не стих грохот на лестнице, а затем взглянула на свою работу.

«Как я счастлива!» — подумала она, но в тот же миг всполошилась: «Надо постучать по дереву!» — и… устыдилась собственной глупости. Она неторопливо собрала кисти, сняла краску с волос надо лбом и пришла к более трезвой мысли: «Как мне повезло». В таком настроении ее застал вернувшийся Аллейн. Волосы у него были взъерошены, как у Рики, галстук болтался на плече.

— Можно посмотреть? — попросил он.

— Смотри, — разрешила Трой, вытирая кисти, — только ничего не говори.

Аллейн, улыбнувшись, подошел к мольберту. Трой изобразила головку, которая, казалось, вся была соткана из света. Даже черные пряди кудрей выглядели свитыми из солнечных лучей. Это был скорее набросок, нежели законченное произведение, но набросок столь точный и выразительный, что дальнейшая его обработка представлялась излишней.

— Надо бы над ним еще поработать, — пробормотала Трой.

— В таком случае, — сказал Аллейн, — дай-ка я постучу по дереву.

Трой бросила на него быстрый благодарный взгляд:

— А что это ты заговорил о поездке к мистеру Гарбелю?

— Я встречался с шефом сегодня утром. Он был исключительно мил — так он обычно ведет себя, когда собирается поручить какую-нибудь крайне неприятную работу. Но его предложение не показалось мне таким уж отвратительным. Как я понял, контрразведка и Сюрте что-то там затевают совместно с отделом по борьбе с наркотиками, и наши планируют командировать человека, свободно владеющего французским, для переговоров и небольшого расследования. Поскольку инициатива исходит от совершенно чуждой нам контрразведки, мы с тобой могли бы, как и прежде, ограничиться светской любезностью с твоей стороны и притворным безразличием с моей, но оказалось, что от того места, где должно проводиться расследование, до Роквиля — как бы не ошибиться — не более сотни миль.

— Невероятно! — воскликнула Трой. — По соседству с Гарбелем?

— Именно. Вот я и подумал: то война, то Рики был маленький, то моя жуткая работа… Мы ведь никогда не проводили отпуск вместе, да еще за границей. Няня уезжает на две недели в Ридинг. Так почему бы вам с Рики не поехать со мной в Роквиль и не навестить там милого мистера Гарбеля?

Трой явно обрадовалась, но возразила:

— Не можешь же ты выполнять сверхсекретное поручение контрразведки, таская за собой жену и ребенка. Это будет выглядеть дилетантством. К тому же мы договаривались никогда не смешивать работу с отдыхом, Рори.

— В данном случае, чем большим дилетантом я буду казаться, тем лучше. Я ведь только остановлюсь в Роквиле, а расследование буду вести вне города, так что на самом деле нам не придется смешивать работу с отдыхом.

Трой соскребала краску с палитры.

— Мне страшно хочется поехать, — вздохнула она, — правда, не для того, чтобы познакомиться с мистером Гарбелем. Хотя как сказать. Все-таки мне неймется выяснить, действительно ли он такой невыносимый зануда. Прямо-таки убийственное стремление.

— Поддайся ему. Напиши Гарбелю, что приезжаешь. Можешь вложить в конверт автобусный билет от Путни до Фулхэм-роуд. Как ты обращаешься к нему? «Дорогой брат»?.. Между прочим, как его зовут?

— Понятия не имею. Для меня он просто П. Е. Гарбель. Он писал, что близкие люди называют его Пег[1]. При этом, разумеется, не преминул скаламбурить, что вот, мол, и он, словно квадратный штырь в круглой дыре…

— Под дырой он подразумевает Роквиль?

— Видимо.

— Как ты думаешь, чем он занимается?

— Не удивлюсь, если он пишет большой ученый труд о питьевой соде. Если так, то, вероятно, он попросит нас прочесть рукопись и высказать свое мнение.

— В любом случае нам придется с ним познакомиться. Да оставь ты палитру в покое и скажи наконец твердо и определенно, что мы едем.

Трой вытерла руки о рабочий халат и произнесла:

— Мы едем.

2

В собственном замке неподалеку от Роквиля мистер Оберон взглянул на погруженное в ночную тьму Средиземное море, туда, где лежали невидимые берега Северной Африки, а затем с благосклонной улыбкой обернулся к гостям.

— Я усматриваю добрый знак в том, что мы собрались здесь, — произнес он. — И объединил нас один общий возвышенный помысел. Ничего низменного, суетного.

Он назвал всех гостей по именам, и голос его звучал так, словно это была перекличка в строю ангелов.

— Наша самая юная последовательница, — обратился он, просияв, к Джинни Тейлор. — Ее ждут необычайные, чудные открытия. Она стоит на пороге высшей радости. Да-да, я не оговорился, именно высшей радости! Так же как и Робин.

Робин Херрингтон, наблюдавший за Джинни Тейлор, резко вскинул голову.

— Ах, молодость, молодость, — вздохнул мистер Оберон, выражая то ли одобрение, то ли укор, и повернулся к остальным гостям, двум мужчинам и женщине. — Завидуем ли мы им? — спросил он их и сам же ответил: — Нет! Наша жатва будет обильней. Ведь мы зрелые, опытные землепашцы, не так ли?

Доктор Баради, смуглый полный человек с умным лицом, взглянул на хозяина замка.

— Да, — сказал он, — именно — опытные и зрелые. А когда приедет Аннабелла? Вы, кажется, говорили, что она намеревалась быть здесь?

— Милая Аннабелла! — воскликнул мистер Оберон. — Да. Во вторник. Неожиданно.

— Ах, во вторник! — пробормотал Карбэри Гленд, разглядывая свои выпачканные краской ногти. — Значит, у нее будет время отдохнуть и подготовиться к четверговым ритуалам.

— Милая Аннабелла! — с чувством подхватил доктор Баради.

Шестая гостья повернула помятое лицо к Джинни Тейлор и устремила на нее близорукий взгляд.

— Вы впервые здесь? — спросила она.

Джинни посмотрела на мистера Оберона. Ее свежее хорошенькое личико несколько портил взгляд, в котором читались неуверенность, беспокойство и чуть ли не страх.

— Да, — ответила она. — Впервые.

— Неофитка, — промурлыкал доктор Баради.

— И вскоре станет жрицей, — добавил мистер Оберон. — В столь юном возрасте. Как это волнительно! — Он широко улыбнулся Джинни.

Беседу прервал звон разбитого стекла. Робин Херрингтон уронил свой стакан на мозаичный пол, и остатки коктейля образовали лужицу у ног мистера Оберона.

Хозяин замка тут же прервал извинения Робина.

— Нет, нет, — сказал он. — Это счастливый знак. Возможно, предвестие. Давайте будем считать это жертвенным возлиянием… Не пора ли нам отобедать?

Глава 1. Путешествие на юг

1

Аллейн приподнялся на локте и поднес циферблат часов к голубой лампочке над изголовьем. Двадцать минут шестого. Через час они будут в Роквиле.

Наверное, его разбудила внезапная тишина, наступившая, когда поезд остановился. Он лежал, напряженно прислушиваясь, но, за исключением шипения пара и хлопнувшей двери в соседнем вагоне, все было тихо и спокойно.

В двухместном купе через стенку лениво переговаривались пассажиры. Один из них громко зевнул.

Аллейн решил, что они остановились в Дусвиле. И действительно, чей-то одинокий голос огласил ночь протяжным криком: «Ду-у-усви-и-и-ль».

Локомотив снова зашипел. Тот же голос, видимо, продолжая прерванный разговор, крикнул по-французски: «Только не сегодня вечером! Ни в коем случае!» Ему в ответ в отдалении прозвучал смех. Голоса постепенно стихли, и им на смену пришел самый характерный звук железнодорожных станций — стук молотка обходчика. Но скоро и стальное постукивание постепенно замерло вдали.

Аллейн спустил длинные ноги с полки и сполз на пол. Шторка на окне была задвинута неплотно, он заглянул в просвет, и взгляд его выхватил фрагмент рекламного плаката и часть туловища носильщика, держащего в руке лампу. Лампа качнулась, колокольчик зазвенел, и поезд послушно лязгнул. В ту же минуту носильщика и плакат сменили ноги пассажиров, сошедших в Дусвиле, и сваленный в кучу багаж, а за ними показались пустой кусочек платформы и череда убегающих назад пятен света. Затем все вновь погрузилось во тьму со смутными очертаниями скал и оливковых деревьев.

Поезд, набрав скорость, завел свою привычную монотонную песенку: «Там-там — где-дом. Там-там — где-дом». Аллейн, старясь не шуметь, поднял штору. Поезд пересекал прибрежную часть долины. В лунном сиянии холмы и деревья казались совсем бледными, а скалы — мрачными и величественными. Крутая насыпь, словно гигантская ставня, скрыла вид за окном. Вскоре за насыпью показалась деревня, и несколько секунд Аллейн смотрел в окно освещенной комнаты, где какой-то мужчина поглощал свой завтрак, а женщина наблюдала за ним, сидя напротив. Что заставило их подняться в такую рань? Но вот и эти двое, только что находившиеся перед его глазами так близко и отчетливо, пропали из вида.

Он отвернулся от окна и подумал о Трой. Так же, как и он, она любила путешествовать поездами. Наверное, ей сейчас тоже не спится. Через двадцать минут он зайдет к ней — Трой ехала в соседнем одноместном купе, — а пока Аллейн начал одеваться, стараясь сохранять равновесие и устойчивость в этом маленьком, шумном и очень нестабильном мирке.

— Привет, — раздался из сумрака нижней полки тоненький неуверенный голосок. — Нам пора выходить?

— Привет, — ответил Аллейн. — Нет. Спи.

— У меня сна ни в одном глазу. Если честно, я почти всю ночь не спал.

Аллейн, искавший рубашку на ощупь, пошатнулся, оцарапав голень о край чемодана, и беззвучно выругался.

— А что же тогда ты одеваешься? — не унимался голосок. — Мы ведь еще не выходим.

— Чтобы быть готовым, когда нужно будет выходить.

— Понятно, — сказал голосок. — Мама тоже готовится выходить?

— Пока нет.

— Почему?

— Рано еще.

— Она спит?

— Я не знаю, дружище.

— Тогда откуда ты знаешь, что она не готовится?

— На самом деле я этого не знаю. Я лишь надеюсь, что она спит.

— Почему?

— Хочу, чтобы она отдохнула, а если ты еще раз спросишь «почему» — я не отвечу.

— Понятно. — Наступила пауза. Внизу тоненько хихикнули. — Почему?

Аллейн с досадой заметил, что надел с трудом обнаруженную рубашку наизнанку, и теперь переодевался.

— А если, — не унимался голосок, — мое «почему» будет по делу, ты ответишь?

— Оно должно быть по исключительно важному делу.

— Почему ты собираешься в темноте?

— Я полагал, — произнес Аллейн с укоризной, — что все маленькие мальчики крепко спят, и боялся их разбудить.

— Но ведь теперь ты знаешь, что они не спят, тогда почему?..

— Ты абсолютно прав, — признался Аллейн. Поезд повернул, и мужчину качнуло к двери. Он зажег свет и взглянул на сына.

Рики выглядел так, как выглядят маленькие мальчики утром в постели, — словно заново родившимся. Темные волосы живописно растрепались по лбу, глаза блестели, от щек и губ будто исходило сияние. Про Рики можно было бы сказать — «он такой новенький — даже краска не успела высохнуть».

— Мне нравится ехать в поезде, — сказал он. — Так классно еще нигде не было. Пап, а тебе нравится поезд?

— Да, — ответил Аллейн. Он открыл дверь туалета, где автоматически зажегся свет. Какое-то время Рики молча наблюдал, как отец бреется.

— Где мы сейчас? — заговорил он.

— У моря. Оно называется Средиземным. Утром, когда рассветет, мы увидим его.

— А сейчас поздняя ночь?

— Не совсем. Очень раннее утро. Там, снаружи, все крепко спят, — не слишком уверенно предположил Аллейн.

— Все?

— Почти все. Спят и храпят.

— Все, кроме нас, — с удовольствием отметил Рики. — Ведь мы очень ранним утром в классном поезде совсем не спим. Да, пап?

— Да. Скоро мы будем проезжать мимо дома, куда я завтра отправлюсь. Поезд там не останавливается, поэтому мне придется доехать с вами до Роквиля, а потом вернуться обратно на машине. Ну а вы с мамой останетесь в Роквиле.

— А где ты будешь жить, с нами или в том доме?

— Иногда с вами, иногда в том доме. Он называется Шато де ла Шевр д’Аржан, что означает Замок Серебряной Козы.

— Смешное названьице, — сказал Рики.

Из-под вагонных колес во все стороны рассыпа́лись густые снопы искр. Отбрасываемый ими свет заскользил по каменной стене. Поезд начал крутой подъем. Постепенно он замедлил ход настолько, что можно было обстоятельно разглядеть все снаружи, и вот, словно надорвавшись, локомотив почти замер. За окном, примерно в сотне ярдов от поезда, стоял огромный дом, ярко освещенный сияющей луной. Казалось, он вырастал прямо из скалы. Одно-единственное окно, прикрытое тонкой цветной занавеской, светилось тусклой желтизной.

— Кто-то там, снаружи, не спит, — заметил Рики. — «Снаружи» или «внутри»? — задумался он. — Папа, где эти люди? Снаружи или внутри?

— Думаю, для нас они снаружи, а для себя — внутри.

— Снаружи поезда, но внутри дома, — согласился Рики. — А если бы поезд проехал через дом, то тогда они были бы для нас внутри или снаружи?

— Будем надеяться, — угрюмо заметил его отец, — увлечение метафизикой с возрастом пройдет.

— А что такое метафизика?.. Смотри, вон они в своем доме! Мы остановились, да?

Окно их купе оказалось прямо напротив освещенного окна в похожей на скалу стене дома. Размытая тень двигалась по комнате за занавеской. По мере приближения к окну она постепенно разбухала и вдруг превратилась в черное тело, прижатое к стеклу.

Аллейн издал непроизвольный возглас и подался вперед.

— Конечно, папа, ты стоишь прямо у окна, и тебе-то все хорошо видно, — вежливо выразил обиду Рики.

Поезд судорожно вздрогнул, с многоголосым скрежетом прополз через туннель и, набирая скорость, начал спуск к морю.

Дверь купе отворилась, и в проеме появилась Трой в шерстяном халате. Ее короткие волосы были растрепаны и свисали на лоб, точь-в-точь как у сына. Лицо было бледно, глаза потемнели от тревоги. Аллейн быстро обернулся на нее. Трой перевела взгляд с мужа на сына.

— Вы смотрели в окно? — спросила она.

— Я смотрел, — отозвался Аллейн. — И, судя по выражению твоего лица, ты тоже.

— Ты не поможешь мне с чемоданом? — попросила Трой и добавила, обращаясь к Рики: — Я скоро вернусь и помогу тебе одеться, милый.

— Вы что, уходите?

— Мы будем в соседнем купе. И очень недолго, — сказал Аллейн.

— Все-таки в поезде все не так, как дома.

— Мы понимаем, — заверила Трой сына. — Но ведь ты в порядке, правда?

— Правда, — тихонько произнес Рики, и Трой нежно погладила его по щеке.

Когда они оказались в соседнем купе, Трой села на полку и уставилась на мужа.

— Поверить не могу, — сказала она.

— Мне жаль, что ты это видела.

— Значит, мне не померещилось. О боже, как некстати… Но ведь теперь надо что-то делать!

— Боюсь, я не смогу развернуть активную деятельность, передвигаясь со скоростью шестьдесят миль в час. Надо будет позвонить в префектуру, когда мы прибудем в Роквилл. — Он сел рядом с женой. — Не принимай близко к сердцу, дорогая. Возможно, тому, что мы видели, найдется вполне заурядное объяснение.

— Разве может быть другое объяснение?.. Хотя… Расскажи-ка, что ты видел?

— Освещенное окно, задернутое легкой занавеской, — начал Аллейн, стараясь быть точным. — Женщина, приблизившись к нему, упала на занавеску, и та тут же взвилась вверх. Позади женщины, но вне поля нашего зрения, должно быть, находилась очень яркая лампа, которая освещала мужчину в белом одеянии, стоящего в глубине комнаты, справа от нас. Его лицо, как ни странно, оставалось в тени. У него за спиной, справа, находилось нечто напоминавшее колесо. Он стоял, подняв правую руку.

— А в руке?..

— Да, я заметил. Именно этот момент смущает больше всего, — ответил Аллейн.

— А потом туннель. Все было как в старых фильмах: неожиданный кадр, который исчезает слишком быстро, чтобы произвести по-настоящему глубокое впечатление. Картинка мелькнула и пропала. Нет, — продолжала Трой, — я не хочу верить в то, что видела, не хочу думать о том, что сейчас, возможно, творится в том доме. А каков сам дом! Как на гравюрах Доре — образчик дурного романтического вкуса.

— Думаю, мне нужно переговорить с проводником, — сказал Аллейн. — Возможно, он тоже кое-что видел. Вполне вероятно, не мы одни бодрствовали и смотрели в окно, хотя мне кажется, что свет горел только в моем купе. В твоем, кстати, было темно.

— Я опустила штору, подумав, как это странно — подглядывать за жизнью других людей через окно поезда.

— Понимаю, — отозвался Аллейн. — Это похоже на то, будто смотришь в волшебное зеркало.

— А потом увидеть такое! Кривое получается зеркало.

— Не переживай. Я поговорю с проводником, а затем вернусь к себе и соберу Рики. Мы должны быть в Роквиле примерно через двадцать минут. Ты в порядке?

— Лучше не бывает, — ответила Трой.

— «Только на золотом юге вы сможете действительно беззаботно отдохнуть», — продекламировал рекламный лозунг Аллейн, глядя на жену. Затем он вышел в коридор и открыл дверь в свое купе.

Рики по-прежнему сидел на нижней полке. Руки у него были крепко сжаты, глаза широко распахнуты.

— Тебя так долго не было, — проговорил он.

— Мама придет через минуту. А мне нужно перекинуться парой слов с тем малым в коридоре. Не дрейфь, дружище.

— Ладно, — согласился Рики.

Проводник, человек с бледным лицом и ямочкой на подбородке, дремал на откидном сиденье в переднем конце вагона. Аллейн, который уже успел выяснить, что тот почти не говорит по-английски, заговорил с ним на французском, стараясь высказываться как можно более дипломатично. Долгое отсутствие практики лишь незначительно сказалось на плавности его французской речи. Аллейн спросил, не случилось ли проводнику бодрствовать в тот момент, когда поезд останавливался перед туннелем несколько минут назад. По лицу проводника было видно, что он пытается догадаться, на что, собственно, жалуется пассажир: то ли на то, что он заснул на рабочем месте, то ли на незапланированную остановку поезда. Аллейну потребовалось несколько минут, чтобы избавить несчастного от тяжелых сомнений и выяснить, что он задремал — с кем не бывает! — несколько раньше, чем поезд подошел к туннелю.

— Извините за беспокойство, — начал Аллейн, — но, может быть, вы знаете, как называется тот большой дом, что находится у входа в туннель?

— О конечно, конечно, мсье, я знаю этот дом. Ведь я как раз из этих мест… Его тут все знают, уж больно он старый. А называется он Шато де ла Шевр д’Аржан.

— Я так и думал, — сказал Аллейн.

2

Аллейн напомнил полусонному проводнику о том, что они выходят в Роквиле, и одарил щедрыми чаевыми. Тот рассыпался в благодарностях, чисто по-галльски перебирая через край, что непременно вызвало бы раздражение у англичанина, если бы не исключительная убедительность и ловкость выражений.

— Кстати, — спросил Аллейн таким тоном, словно вопрос только что пришел ему в голову, — вы, случайно, не знаете, кто живет в Шато де ла Шевр д’Аржан?

Проводник, поразмыслив, припомнил, что замок, кажется, был сдан в аренду чрезвычайно богатому господину, то ли американцу, то ли англичанину, который уже успел прославиться пышностью своих приемов. В округе говорили, что хозяйство в доме было поставлено на широкую ногу.

Аллейн немного помолчал и продолжил:

— Похоже, там что-то случилось сегодня ночью. Я видел это через окно, когда поезд остановился.

Проводник пожал плечами, словно желая сказать, что на свете бывает всякое и гадать здесь совершенно бессмысленно. На его бледном лице ничего не отразилось, а взгляд сонных глаз-пуговок остался безмятежен. Он выразил намерение вынести багаж мсье, мадам и малыша, чтобы избежать суеты при высадке, и уже взялся за дверную ручку купе Аллейна, как вдруг где-то в глубине вагона дважды вскрикнула женщина.

Крики были короткие, надсадные, словно выдавливаемые из груди, и очень пронзительные. Проводник укоризненно покачал головой, извинился перед Аллейном и направился по коридору к самому дальнему купе. Там он постучал. Видимо, ему тут же ответили, потому что он без промедления вошел в купе. Трой высунула голову в коридор.

— Что там еще? — спросила она.

— Кому-то приснился кошмар или что-то в этом роде. Ты готова?

— Готова. Однако веселенькое у нас получается путешествие!

Минуту спустя проводник рысцой вернулся назад.

— О, простите, мсье, вы, случайно, не доктор? — спросил он, обращаясь к Аллейну. — Англичанка в последнем купе заболела. У нее страшные боли в животе. — В подтверждение своих слов проводник схватился за собственный живот, с неподражаемой артистичностью имитируя приступ. — Не могли бы вы, мсье…

Аллейн ответил, что он не врач.

— Я пойду и посмотрю, — вмешалась Трой. — Как ей не повезло, бедняжке. Надеюсь, в поезде найдется доктор. Помоги собраться Рики, дорогой.

Она решительно направилась по качающемуся вагону. Проводник принялся стучать в двери купе, разыскивая среди пассажиров доктора.

— Я должен переговорить с коллегами из других вагонов, — с важностью произнес он. — Необходимо организовать людей.

Аллейн вернулся в свое купе. Перепуганный Рики тем временем сделал попытку одеться самостоятельно, однако не совсем удавшуюся.

— Где ты был? — набросился он на отца. — Куда вы все пропали? Мы пропустим нашу остановку. Не могу найти штаны. Где мама?

Аллейн успокоил его, помог одеться и упаковал багаж. Рики, бледный от страха, сидел на нижней полке, не отрывая глаз от двери купе. Он не любил терять родителей из вида. Аллейн, не забывший собственное детство, понимал, что его маленький сын охвачен тревогой, жуткой и совершенно необоснованной, которая, впрочем, исчезла без следа, как только дверь отворилась и вошла Трой.

— Ох, мамочка! — сказал Рики, и его губы задрожали.

— Привет, как дела? — произнесла Трой тем подчеркнуто спокойным тоном, которым она обычно разговаривала с Рики, когда тот впадал в панику. Она села рядом с сыном, обняла его за плечи и взглянула на мужа.

— Похоже, та женщина серьезно больна, — сказала она. — Выглядит ужасно. Утром бедняжка решила, что чем-то отравилась, и приняла касторку. А совсем недавно вдруг почувствовала сильную боль — по ее словам, прямо-таки невыносимую — в том месте, где находится аппендикс. Сейчас она вообще ничего не чувствует и выглядит отвратительно. Может быть, у нее какое-то внутреннее воспаление?

— В медицине я смыслю не больше тебя, дорогая.

— Рори, ей за пятьдесят, и она приехала с Бермудских островов, и у нее не осталось никого из родни, и она за границей впервые, и на голове у нее сеточка, и мы не можем бросить ее на произвол судьбы на Итальянской Ривьере с воспаленным аппендиксом, если, конечно, дело в нем.

— О черт!

— Ну, подумай сам, — продолжала Трой, искоса поглядывая на мужа. — Я пообещала, что ты зайдешь к ней.

— Дорогая, скажи на милость, чем я могу помочь?

— Ты так хорошо умеешь успокаивать испуганных людей. Правда, Рик?

— Да, — подтвердил Рики, снова бледнея. — Вы опять оба уходите, да, мам?

— Ты можешь пойти с нами. Из коридора видно море, а мы с папой будем совсем рядом, за дверью купе той несчастной женщины, мисс Трубоди. Она знает, что твой папа служит в полиции.

— Ну знаешь ли!.. — возмущенно начал Аллейн.

— Нам надо поторопиться. — Трой встала и взяла сына за руку. Тот вцепился в нее мертвой хваткой.

В дальнем конце коридора у двери купе мисс Трубоди стоял уже знакомый им проводник с двумя сотоварищами. Мужчины с озабоченно-важным видом переговаривались. Завидев Трой, они сняли фуражки с серебряными галунами и почтительно поклонились. «В третьем вагоне нашелся врач, — сообщили они, — и сейчас он у мисс Трубоди. Если мадам пожелает, то может к нему присоединиться». Проводник постучал к больной и, ухмыляясь с восхитительно простодушным самодовольством, распахнул дверь: «Мадам!»

Трой вошла в купе, а Рики, отцепившись от матери, судорожно ухватился за руку Аллейна. Стоя в коридоре, они смотрели в окно.

Поезд шел по насыпи, возвышавшейся на несколько футов над уровнем моря, ярко освещенного луной. Над водной гладью, будто только что вынырнув, показался мыс, на окраине которого горели маленькие желтые огоньки — свет в домах, где привыкли вставать рано. Звезды уже начали бледнеть.

— Это мыс Святого Жиля, — сказал Аллейн. — Красиво, да, Рик?

Мальчик кивнул. Одним ухом он слушал отца, а другим напряженно прислушивался к голосу матери за дверью купе мисс Трубоди.

— Да, красиво, — подтвердил он.

«Неужели Рики и впрямь столь благовоспитанный ребенок, каким его считают наши друзья?» — подумал Аллейн.

— Мы приближаемся? — спросил Рики. — Маме, наверное, лучше вернуться?

— Все в порядке. У нас еще десять минут в запасе, к тому же и машинист, и проводник знают, что мы выходим. Все будет в порядке… А вот и мама.

Трой вышла в сопровождении маленького лысого человека с напомаженными усами, в полосатых брюках — спецодежде врачей во всем мире, дорогих кожаных ботинках и халате, обшитом тесьмой.

— Без тебя нам не обойтись, нужен переводчик. Это доктор, — сказала Трой и скороговоркой представила мужа.

Доктор вежливо оповестил о радости, которую ему доставило знакомство, а затем деловито сообщил, что у обследованной им пациентки, несомненно, воспаление аппендикса и ее необходимо как можно скорее прооперировать. К его крайнему сожалению, у него назначено срочное профессиональное совещание в Сен-Селесте, и посему он не может лично заняться больной. По его мнению, самым разумным решением было бы высадить мисс Трубоди в Роквиле, а оттуда вечерним поездом отправить обратно в Сен-Кристоф, где она будет госпитализирована. Разумеется, если в Роквиле есть хирург, то операцию можно провести и там. В любом случае доктор обещал сделать мисс Трубоди укол морфия. Он пожал плечами, что должно было означать крайнюю затруднительность положения, в котором все они вдруг оказались, и выразил надежду, что в Роквиле найдется врач и соответствующее медицинское оборудование. Как он понял со слов мадам, она и мсье старший инспектор не оставят свою соотечественницу без поддержки.

«Мсье старший инспектор» сверкнул взглядом в сторону жены и заверил врача, что они сделают все от них зависящее. Трой сказала по-английски, что сообщение о должности, занимаемой Аллейном, придало сил мисс Трубоди и не оставило равнодушным доктора. Заверив Аллейна в своем глубоком уважении, доктор неспешно удалился, с достоинством покачиваясь в такт движению поезда. За ним последовал проводник его вагона.

— Поговори с ней, Рори, — попросила Трой. — Это ей поможет.

— Папа? — дрожащим голосом произнес Рики.

— Мы только на минутку, — хором сказали Трой и Аллейн, а Аллейн добавил: — Мы понимаем, каково тебе, Рик, но ты ведь уже большой, надо привыкать к трудностям.

И он следом за женой вошел в купе мисс Трубоди.

— Вот мой муж, мисс Трубоди, — сказала Трой. — Он переговорил с доктором и сейчас все вам расскажет.

Больная лежала на спине, слегка согнув колени, ее клешнеобразные руки были сложены поверх простыни. Ничем не примечательное лицо при обычных обстоятельствах, возможно, красноватого оттенка, сейчас было покрыто зловещими пятнами и словно съежилось — торчал один нос. К тому же мисс Трубоди вынула вставные челюсти, которые сиротливо лежали на столике. Лоб, верхняя губа и надбровные дуги, без всякого признака растительности на них, были усеяны капельками пота. Кожа на лице выглядела удивительно гладкой, лишенной каких-либо признаков старения. На голове мисс Трубоди действительно красовалось нечто вроде сетки, сплетенной из розовых ниток. Взгляд ее напомнил Аллейну Рики, когда на того нападали детские страхи.

Как можно более мягко он рассказал ей о вердикте, вынесенном доктором. Выражение лица несчастной не изменилось, и Аллейн не знал, понимает ли она, что он говорит. Когда он закончил, мисс Трубоди страдальчески выдохнула и невнятно прошептала: «Как некстати. Досадно». Ее руки сжали край простыни.

— Не беспокойтесь, — сказал Аллейн. — Ни о чем не беспокойтесь, мы позаботимся о вас.

Словно больное животное, она поблагодарила его печальным взглядом и закрыла глаза. Трой и Аллейн несколько секунд смотрели на нее, распростертую на слегка, но беспрестанно подрагивавшей полке, а затем, стараясь не шуметь, в смущении выбрались из купе. Их сын в панике метался по коридору, а проводник уже выносил в тамбур багаж.

— Это ужасно, — торопливо заговорила Трой. — Но мы ведь не можем взять на себя ответственность…

— Боюсь, придется. Нас прижали к стенке. У меня есть одно весьма полезное знакомство в Роквиле. Если оно не сработает, отправим ее обратно в Сен-Кристоф.

— Что за знакомство? Надеюсь, это не мистер Гарбель? — встревожилась Трой.

— Нет-нет, это… Эй, гляди! Мы приехали.

Мимо окон проплывал Роквиль, обесцвеченный тусклой предрассветной дымкой. Поезд въехал на станцию.

Чаевые, полученные от Трой, и очевидная радость от скорого расставания с мисс Трубоди добавили проводнику прыти. Он энергично сгружал багаж на платформу, в то время как Аллейн вступил в переговоры с кондуктором и начальником станции. Вновь появился доктор, уже полностью одетый, и сделал мисс Трубоди укол морфия. Общими усилиями доктор и Трой наскоро запихнули больную в ядовито-красный халат, в котором она выглядела как сама смерть. Трой поспешно упаковала вещи мисс Трубоди, пробормотала несколько утешительных слов и вместе с Рики и доктором присоединилась к Аллейну на платформе.

Как только родители ступили на твердую землю и оказались в пределах досягаемости, Рики напрочь позабыл о своих страхах и теперь разглядывал поезд с видом заправского путешественника.

Начальник станции, кондуктор и трое проводников, призванных для пущей убедительности, внушали доктору: «Мы прекрасно осознаем необычность обстоятельств, господин доктор. Однако график железной дороги Приморских Альп не резиновый, его невозможно растягивать до бесконечности».

— Тем не менее именно это и происходит в данный момент, пока мы тратим время в бесплодных дискуссиях. Господин начальник станции, будьте любезны удостовериться по телефонному справочнику, есть ли в Роквиле врач, — сердито произнес доктор.

— Прекрасный совет, — отозвался начальник станции, — но уверяю вас, господин доктор, подобные поиски бессмысленны. Наш единственный врач сейчас на конференции в Сен-Кристофе. И поскольку отправление поезда и без того уже задержано на одну минуту и сорок секунд…

Начальник станции бросил повелительный взгляд на кондуктора, и тот забегал вдоль поезда с видом старшины на смотре перед марш-броском. В руках начальника появился свисток, и проводники немедленно отправились по своим вагонам.

— Рори! — крикнула Трой. — Мы не можем…

— Хорошо, — сказал Аллейн и обратился к начальнику станции: — Возможно, вам известно, что среди гостей мистера Оберона в Шато де ла Шевр д’Аржан, который находится в двадцати километрах отсюда, есть хирург… кажется, его зовут доктор Баради. Он египтянин, а сюда приехал около двух недель назад.

— Вот и мсье старший инспектор… — начал доктор.

Продолжения не потребовалось. Начальник станции, окинув Аллейна проницательным взглядом, сделался исключительно корректен и деловит. Он сказал, что отлично помнит прибытие господина из Египта, для которого лично отдавал распоряжение о вызове такси. «Если он действительно хирург, в чем мсье старший инспектор, очевидно, не сомневается, — добавил он с легким поклоном в сторону Аллейна, — то все проблемы, по всей видимости, теперь решены».

Начальник станции немедленно отдал приказ, и подчиненные забегали, подгоняемые вездесущим кондуктором. Трой, к ужасу Рики, вернулась в вагон и с помощью проводника вывела мисс Трубоди на платформу и дальше в зал ожидания вокзала, где больную, по внешнему виду ничем не отличавшуюся от трупа, уложили на скамью. Следом за мисс Трубоди вынесли ее багаж. Трой, задумавшись на мгновение, бросилась обратно в вагон, нашла на столике вставные челюсти и не без содрогания сунула их в клетчатый футляр с губкой внутри. На платформе доктор с глазу на глаз беседовал с Аллейном. Он написал что-то в записной книжке, вырвал листок и вместе со своей визитной карточкой отдал его Аллейну. Тот в интересах франко-британской дружбы настоял на оплате услуг доктора, который в атмосфере самой живой сердечности наконец тронулся в путь. На внезапно опустевшей платформе остались стоять лишь Трой и Аллейн.

— Да, мне виделся для тебя не такой отпуск, — произнес Аллейн.

— Лучше скажи, что мы теперь будем делать?

— Позвоним в Шевр д’Аржан и попросим помощи у доктора Баради. У меня есть все основания полагать, что он великолепный хирург и законченный негодяй.

В холмах над Роквилем петухи громким кукареканьем приветствовали зарю.

3

В зале ожидания Рики сразу же крепко уснул на коленях у матери, чему Трой была только рада: вид мисс Трубоди становился все более устрашающим. Больная тоже задремала. Она дышала неровно: губы, лишенные поддержки вставных челюстей, надувались и опадали, горло издавало звук всасывающей воду раковины. Трой было слышно, как ее муж и начальник станции беседовали в кабинете за стенкой, а через некоторое время до нее доносился только голос Аллейна, говорившего по телефону, и не как-нибудь, а по-французски! Долгие паузы нарушались призывами: «Allo! Allo!» и «Ne coupez pas, je vous en prie, Mademoiselle»[2], которые Трой, к ее великой гордости, сумела понять. В зал ожидания просочился сероватый свет. Рики издал трогательный звук, чмокнул губами, вздохнул и в сладком забытьи перевернулся лицом к груди матери.

Речь Аллейна становилась более пространной — сначала он говорил по-французски, затем перешел на английский. До Трой долетали обрывки разговора.

— Я бы не стал будить вас в такую рань, если бы не столь экстренный случай… Доктор Клодель не сомневается, что дело не терпит отлагательства… Он позвонит из Сен-Селесты при первой возможности. Я всего лишь попутчик… Да, да, у меня есть машина… Хорошо… Отлично… Да, я понимаю. Спасибо.

Телефон звякнул. Аллейн набрал еще один номер и наконец вышел в зал ожидания. Трой, уткнув подбородок в шелковистую макушку Рики, кивнула мужу и взглядом, понятным только им двоим, указала на спящего сына.

— Так нельзя, — сказал Аллейн.

— Что нельзя?

— Тебе ничего не стоит растрогать меня.

— Я думала, ты имеешь в виду наш отдых, — сказала Трой. — Что происходит?

— Баради сказал, что прооперирует пациентку, если в этом есть необходимость. — Аллейн взглянул на мисс Трубоди. — Она спит?

— Да. Так что мы будем делать?

— У нас есть машина. Вчера здешнему комиссару позвонили из Сюрте и предупредили о моем приезде. На самом деле это один из лучших специалистов французской полиции, сюда его прислали со специальным заданием, и он временно подменяет местного начальника. Он прислал за нами старый «Мерседес» с шофером. Чертовски мило с его стороны. Я только что говорил с ним — он долго извинялся за то, что не встретил меня лично, но, как он мудро рассудил, не нужно, чтобы нас видели вместе. По его словам, шофер — надежный парень с безупречнейшей репутацией. Он ждет нас в полной боевой готовности прямо возле станции, а багаж заберет гостиничный фургон. Баради предложил привезти мисс Трубоди прямо в Шевр д’Аржан. Пока мы едем, он займется необходимыми приготовлениями. К счастью, инструменты у него с собой, и хорошо, что доктор Клодель успел сунуть мне пузырьки с какой-то усыпляющей дрянью. Баради спросил, могу ли я поработать анестезиологом.

— А ты можешь?

— Мне пришлось однажды, на корабле. Если все идет нормально, то это довольно просто. Если Баради решит, что с операцией можно повременить, он попытается вызвать анестезиолога из Дусвиля или еще откуда-нибудь. Но, похоже, сегодня в Сен-Кристофе намечается медицинский междусобойчик, и все врачи двинули туда. До Шевр д’Аржана по шоссе всего десять километров. Я отвезу вас с Рики в гостиницу и отправлюсь дальше с мисс Трубоди.

— В том доме есть женщины?

— Не знаю… — Аллейн осекся. — Нет, знаю, — признался он, — женщины там есть.

Трой внимательно посмотрела на мужа и сказала:

— Хорошо. Давай посадим ее в машину. Возьми Рики.

Аллейн поднял сына, а Трой подошла к мисс Трубоди.

— Она как перышко, — тихо произнесла Трой. — Может, отнести ее на руках?

— Ладно. Подожди секунду.

Аллейн вынес Рики на улицу и вскоре вернулся в сопровождении начальника станции и молодого человека в шоферской фуражке поверх копны вьющихся волос.

Молодой человек был невысокого роста, приятной наружности и вид имел бравый. Он галантно поприветствовал Трой, улыбнувшись и сняв фуражку с козырьком. Заметив мисс Трубоди, он поцокал языком. Трой постелила на скамью дорожный коврик, и, воспользовавшись им в качестве носилок, больную перенесли в просторную машину, ожидавшую на площади перед станцией. Рики свернулся клубочком на переднем сиденье, мисс Трубоди общими усилиями пристроили на заднем, а затем шофер откинул сиденье для Трой. Мисс Трубоди открыла глаза и достаточно отчетливо произнесла: «Вы так добры». Трой взяла ее за руку. Аллейн с Рики на коленях уселся рядом с шофером, и по крутой узкой улочке они въехали в Роквиль. Ясный рассвет обещал жаркий день. Уже сейчас было очень тепло.

— В гостиницу «Королевская», мсье? — спросил шофер.

— Нет, — вмешалась Трой, ощутив, как маленькая лапка мисс Трубоди сжала ее пальцы. — Рори, я, пожалуй, поеду с ней. Рики еще долго не проснется, а я могу оказаться полезной.

— В Шато де ла Шевр д’Аржан, — сказал Аллейн, — и полегче.

— Конечно, мсье, — отозвался шофер. — Поплывем, как на корабле.

Роквиль был маленьким городком. Он карабкался вверх по холму, обрываясь вереницей выбеленных солнцем вилл. Дорога петляла между рощицами оливковых деревьев, а воздух, словно благословение, был нежен и чист. Внизу простиралось море, при свете дня восхищая невероятным голубым оттенком.

Аллейн обернулся, чтобы взглянуть на Трой. Они сидели так близко друг к другу, что могли переговариваться, не поворачивая головы. Мисс Трубоди, если бы и могла их слышать, вряд ли стала бы прислушиваться и тем более вникать в разговор.

— Доктор Клодель полагает, что это наименее рискованный вариант, — сказал Аллейн. — Я отнюдь не был уверен в согласии Баради, но он проявил бездну филантропии. Говорят, он мастер своего дела. — Движением головы он указал на шофера. — Этот малый не говорит по-английски. И кстати, дорогая, перестань оповещать каждого встречного о моей профессии.

— Я наделала глупостей? — встревожилась Трой.

— Все в порядке. Я попросил Клоделя забыть о моем чине. Не думаю, что мисс Трубоди станет упоминать о нем, а если и станет, все равно никто не примет ее всерьез. Видишь ли, мне бы не хотелось переполошить обитателей замка. — Он обернулся и встретил беспокойный взгляд Трой. — Не волнуйся, милая, мы купим в Роквиле накладные бороды, молотки и прикинемся археологами. Или облачимся в твое снаряжение художника. — Аллейн на секунду задумался. — Между прочим, неплохая идея: знаменитая художница путешествует по Лазурному Берегу в сопровождении непонятно какого мужа и ребенка. При случае может пригодиться.

— Но, Рори, я не понимаю, какое отношение имеет эта ужасная ситуация к твоей работе в Шевр д’Аржан?

— В некотором роде это удобный повод войти в дом. Французы предлагали мне явиться туда в качестве любителя старины, очарованного замком — этим древним сарацинским форпостом, — или же прикинуться жаждущим эзотерического знания и навязать себя в ученики. На худой конец, я мог бы притвориться наркоманом в поиске дозы. Однако благодаря мисс Трубоди я явлюсь туда добрым самаритянином и якобы против собственной воли. И все-таки, — продолжал Аллейн, потирая нос, — как бы я хотел, чтобы доктор Клодель рискнул и отвез мисс Трубоди в Сен-Селесту или дождался бы вечернего поезда на Сен-Кристоф. Не нравится мне тамошняя компания. Сильно не нравится! Кроме того, нашему семейству грозит отказ от принципа не смешивать работу с отдыхом, не так ли?

— Да ладно, — проговорила Трой, сочувственно глядя на мисс Трубоди. — Делаем то, что в наших силах… Любой дурак на нашем месте поступил бы так же.

Они замолчали. Шофер негромко напевал приятным тенорком. Дорога поднималась вверх, в Приморские Альпы, освещенные утренним солнцем. Воздух «плыл» от жары, в скошенном книзу ландшафте преобладали матовые оттенки глины — охристые и розовые, местами расцвеченные пятнами цвета фуксии или приглушенные оливково-серыми мазками. Снизу пейзаж был четко ограничен ультрамариновой полоской воды. Машина повернула прочь от моря. По дороге, словно естественные наросты на скалах и земле, возникали деревушки. Монастырь, спрятавшийся в уютной ложбине среди грозных холмов, призывал погрузиться в покой, подчинившись размеренному ритму природы.

— Невозможно себе представить, — вздохнула Трой, — чтобы в этих холмах нашлось место какому-нибудь безобразию.

— Ну, уж без этого не бывает, — ответил Аллейн.

Вдали показалась долина. Над ней, уродуя окружающий пейзаж, возвышалось современное здание со сверкающей крышей.

— Фабрика Химической компании Приморских Альп, — пояснил шофер.

Аллейн откликнулся понимающим «ага», словно ничего другого и не ожидал здесь увидеть, и не отрывал взгляда от сверкающего здания, пока оно не скрылось из вида.

Ехали молча. Мисс Трубоди помотала головой из стороны в сторону, и Трой склонилась над ней.

— Жарко, — прошептала больная. — Боже, что за невыносимый климат!

— Приближаемся к цели, — предупредил шофер. Дорога пошла слегка под уклон, огибая отлогий холм. Мыс остался позади, и они снова повернули к морю. Внизу, прямо под ними, бежала железная дорога, исчезавшая в туннеле. Справа возвышалась скала, перераставшая в стену древнего замка, испещренную окошками. На фоне голубого неба четко вырисовывался затейливый орнамент из башенок и балюстрад, завершающий стену.

— О нет! — порывисто воскликнула Трой. — Это уж слишком! Ведь это тот самый дом!

— Боюсь, дорогая, — сказал Аллейн, — что так оно и есть.

— Шевр д’Аржан, — объявил шофер и затормозил у крутой и очень узкой тропинки, которая заканчивалась площадкой, обнесенной стеной. С площадки можно было видеть железную дорогу, а еще ниже — море. — Здесь стоянка, а вон там вход.

Он указал на сумрачный проход между двумя мощными скалами. Стены замка над ними казались не выстроенными, но будто выточенными дождем и ветром. Шофер вышел из машины и открыл дверцы.

— Похоже, мадемуазель не в состоянии идти сама, — заключил он.

— Да, — отозвался Аллейн. — Я схожу за доктором. Мадам останется здесь с мадемуазель и мальчиком. — Он уложил спящего Рики на переднее сиденье и вышел из машины. — Жди здесь, Агата. Я скоро.

— Не надо было привозить ее сюда, Рори!

— Но ведь у нас не было другого выхода.

— Смотри! — воскликнула Трой.

По проходу между скалами к ним приближался мужчина в белой одежде, с широкополой панамой на голове. Цвет его лица и рук настолько сливался с тенью, падающей от стен, что казалось, будто навстречу им сам по себе движется белый костюм. Мужчина вышел на свет, и они увидели темно-оливковое лицо с крупным носом, полными губами и смоляными усами. Глаза скрывались за темными очками. Белый костюм из плотной ткани сидел великолепно. Замшевые сандалии тоже были белыми, рубашка розовой, галстук зеленым. Завидев Трой, он снял панаму, и его волнистые напомаженные волосы заблестели на солнце.

— Доктор Баради? — осведомился Аллейн.

Доктор Баради широко улыбнулся и протянул руку с длинными пальцами.

— Значит, привезли мне пациентку? — спросил он. — Мистер Аллейн, не так ли? — Он обернулся к Трой.

— Моя жена, — произнес Аллейн и в тот же миг увидел руку Трой прижатой к пухлым губам доктора. — А это ваша пациентка, — поспешно добавил он. — Мисс Трубоди.

— Ах, ну конечно.

Доктор Баради подошел к машине и склонился над больной. Порозовевшая Трой встала по другую сторону автомобиля.

— Мисс Трубоди, — позвала она, — здесь врач.

Женщина открыла глаза, увидела темнокожего человека и возопила: «О нет! Нет!»

Доктор Баради улыбнулся ей.

— Вы не должны ни о чем беспокоиться, — заговорил он вкрадчивым бархатным голосом. — Мы вам поможем, все будет хорошо, поверьте. И вы не должны бояться меня. Уверяю вас, число умерших под моим скальпелем приближается к нулю…

— Пожалуйста, извините меня. Конечно, конечно. Спасибо, — оторопело произнесла мисс Трубоди.

— Так, посмотрим. Понимаю, вам трудно двигаться, но если бы вы смогли… вот, очень хорошо. Скажете, если я сделаю вам больно.

Он умолк. Цикады стрекотали на столь высокой частоте, что человеческий слух почти не улавливал их пения. Шофер тактично отошел в сторону. Пациентка негромко застонала. Доктор Баради выпрямился и отошел к краю площадки. Трой и Аллейн присоединились к нему.

— У нее, несомненно, аппендицит, — весело сказал доктор. — Она в тяжелом состоянии. Должен заметить, я здесь в гостях у мистера Оберона, и он предоставил в наше распоряжение отдельную комнату. У нас наготове импровизированные носилки. — Доктор Баради обернулся. — А вот и они! — воскликнул он, устремив взгляд на Трой и лучась весельем, которое та сочла абсолютно неуместным.

Из сумрачного прохода на площадку вышли двое мужчин, которые несли некий громоздкий полосатый предмет, очень напоминавший сиденье садовой скамейки. На обоих мужчинах были надеты фартуки.

— Это садовник, — пояснил доктор Баради, — и один из домашних слуг. Оба сильные ребята и привычные к особенностям наших коридоров и лестниц. Ей что, дали морфий?

— Да, — подтвердил Аллейн. — Доктор Клодель сделал ей укол. Он послал вам достаточное количество какого-то лекарства, по-моему, пентотала. Он вез его с собой в Сен-Селесту для коллеги-медика, анестезиолога, но сказал, что вам оно, должно быть, понадобится, поскольку у местного аптекаря может ничего не оказаться.

— Весьма ему признателен. Я уже позвонил фармацевту в Роквиль с просьбой об эфире. Он скоро привезет его сюда. Счастье, что я прихватил с собой мои инструменты, — сказал доктор Баради, продолжая сиять, глядя на Трой.

Он заговорил с двумя слугами по-французски, приказывая им подойти к машине. В эту минуту он, кажется, впервые заметил спящего Рики и нагнулся к окошку, чтобы разглядеть его.

— Чудненько, — пробормотал доктор, одаривая Трой белозубой улыбкой. — У нас в доме сейчас тоже все крепко спят. Но мистер Оберон передал вам, мадам, и вашему малышу самое сердечное приглашение позавтракать вместе с ним. Как вы знаете, ваш муж будет мне ассистировать. Нам понадобится время, чтобы подготовиться, а кофе вас уже ждет.

Он навис над Агатой. Все в нем было избыточно: огромная фигура, обволакивающий голос, душные запахи лосьона для волос, сладких духов и чего-то напоминающего тлетворный ветерок, которым тянет с азиатского порта.

Она отодвинулась и поспешно произнесла:

— Вы так внимательны к гостям, но думаю, нам с Рики лучше поехать в гостиницу.

— Большое спасибо, доктор Баради, — вмешался Аллейн. — Мистер Оберон чрезвычайно любезен. Надеюсь, мне представится случай поблагодарить его от всех нас. Однако путешествие по разным причинам выдалось не из приятных, и моей жене и Рики просто необходимы теплая ванна и покой. Шофер отвезет их в гостиницу и вернется за мной.

Доктор Баради поклонился, снял панаму и наверняка снова бы поцеловал руку Трой, если бы на его пути каким-то образом не оказался Аллейн.

— В таком случае, — сказал доктор Баради, — не буду настаивать. — Он открыл дверцу машины и обратился к мисс Трубоди. — Итак, сударыня, сейчас мы проделаем небольшое путешествие, хорошо? Не двигайтесь. В этом нет необходимости.

С необычайным проворством и, по всей видимости, не затрачивая усилий, он вытащил ее из машины и уложил на импровизированные носилки. Солнце обрушилось на потное лицо больной. Ее глаза были открыты, губы разомкнуты так, что виднелись десны.

— Но где?.. — произнесла она. — Вы не разлучите меня с?.. Я не знаю, как ее зовут.

Трой подошла к ней.

— Я здесь, мисс Трубоди. Очень скоро я навещу вас. Обещаю.

— Но я не знаю, куда меня несут. Это так неприлично… Непристойно даже… Если бы рядом была женщина… Англичанка. Я не знаю, что они сделают со мной. Я боюсь, мне страшно… Я надеялась… — Ее подбородок задрожал. Она тоненько, пронзительно всхлипнула. — Нет, — пролепетала она, — нет… нет… нет.

Рука мисс Трубоди резко взметнулась и уцепилась за юбку Трой. Носильщики споткнулись и недоуменно посмотрели на доктора Баради.

— Ее нельзя расстраивать, — прошептал доктор на ухо Трой. — Это крайне нежелательно. Может быть, вы согласитесь хотя бы ненадолго…

— Ну конечно, — отозвалась Трой, обращаясь к мужу, сверлившему ее взглядом. — Конечно, Рори, я должна.

Она склонилась над мисс Трубоди и заверила ее, что никуда не уйдет. Происходящее казалось Трой сном, который хотя и не был явным кошмаром, но грозил им стать. Баради вернул руку пациентки на носилки, но при этом его собственная рука коснулась юбки Трой.

— Вы так добры, — произнес доктор. — Хорошо бы мистер… Аллейн взял мальчика. Столь юным созданиям не годится подолгу спать на солнце Лазурного Берега.

Не говоря ни слова, Аллейн взял сына на руки. Рики издал удивленный звук, шевельнулся и снова заснул.

Слуги с носилками двинулись вперед, доктор Баради последовал за ними. Шествие замыкали Трой и Аллейн с Рики.

Странная маленькая процессия вошла с припекаемой солнцем площадки в сумрачный коридор, служивший входом в Шато де ла Шевр д’Аржан — замок Серебряной Козы.

Шофер наблюдал за ними, сложив губы трубочкой, словно намереваясь засвистеть, и озабоченно хмурясь. Затем он перегнал машину в тень холма и приготовился к долгому безделью.

Глава 2. Операция

1

Поначалу, попав с яркого солнца в сумрак, они ничего не могли разобрать. Доктор Баради держался рядом, указывая гостям путь. Аллейн с Рики на руках преодолевал широкие, низкие и шероховатые ступени почти вслепую, однако от него не ускользнуло то обстоятельство, что Баради вел Агату, придерживая за локоть. Разноцветные пятна, плясавшие перед глазами, постепенно исчезли, и они увидели, что находятся в коридоре, вырубленном меж скал, превращенных в гладкие стены, с вытесанными лестницами, окнами и дверьми, хотя кое-где скальная порода так и осталась необработанной. Проход через равные промежутки перекрывали двойные арки, сумрак под ними заметно сгущался. Они прошли мимо открытой двери, за которой в комнате, напоминавшей пещеру, среди полок, уставленных яркими фигурками, сидела старуха. Она улыбнулась Трой и радушным жестом пригласила зайти, протягивая ей глиняного козленка.

Доктор Баради начал рассказывать историю замка Серебряной Козы.

— Это крепость, построенная в незапамятные времена сарацинами. Норманны несколько раз штурмовали ее — о жестоких битвах ходят легенды. Крепость на самом деле представляет собой нечто вроде деревни, поскольку во многих пещерах под ней и вокруг нее поселились крестьяне. Некоторые из них работают в замке, у других, как у той женщины, что вы видели, собственный промысел. Замок сам по себе — весьма интересное сооружение, даже уникальное, хоть и неудобное. Но мистер Оберон позаботился о комфорте, ни в коей мере не нарушив старинной архитектуры. Мы здесь ведем вполне цивилизованный образ жизни, в чем вам предстоит убедиться.

Они подошли к толстой кованой решетчатой двери, расположенной в стене слева. Рядом с ней висел железный колокольчик. За решеткой возник дворецкий и открыл им дверь. Пройдя внутренний дворик, они оказались в просторном холле; окна, утопавшие в толстых стенах, сводили на нет яркость и жар солнечных лучей.

Не успев как следует разглядеть интерьер холла, Трой тем не менее сразу ощутила особую атмосферу роскоши и неги, обычно тесно связанных с неограниченными финансовыми возможностями. Ковер под ногами, ткань и рисунок занавесок, форма шкафчиков и кресел и, более всего, запах, который, как она полагала, образуется при сжигании ароматических масел, — все вместе вызвало немедленную реакцию. «Мистер Оберон, — подумала Трой, — должно быть, страшно богат». Оглядевшись, она заметила над огромным камином картину Брейгеля, и Трой вспомнила, что несколько лет назад она была продана частному лицу. Сквозь открытый дверной проем просматривалась лестница, вырубленная в толще стены.

— По ступенькам взбираться трудновато, — сказал Баради. — Посему нам приготовили комнату на первом этаже.

Он отдернул занавеску из тончайшей кожи. Слуги понесли мисс Трубоди по коридору, увешанному коврами и освещенному электрическими лампочками, вкрученными в старинные настенные светильники. Мистер Оберон явно любил историю и архитектуру. Трой услышала пискливый растерянный всхлип мисс Трубоди.

— Не будете ли вы так добры помочь ей устроиться? — попросил доктор Баради.

Трой поспешила вслед за носилками, которые внесли в небольшую, очень мило обставленную спальню. Рядом находилась ванная. Двое носильщиков преданно ожидали дальнейших указаний, и поскольку доктор Баради уже удалился, Трой поняла, что ей придется распоряжаться самой. При помощи усиленно хлопочущих слуг она переложила мисс Трубоди с носилок на кровать, поблагодарив их на своем школьном французском, однако выпроводить обоих ей удалось только после того, как они зазвали ее в коридор и, открыв следующую дверь, с нескрываемой гордостью продемонстрировали свежевыскобленную комнату с пустым столом у окна. При виде их женщина, находившаяся в комнате, со щеткой в руке поднялась с колен. Рядом с ней стояло наполненное водой ведро, а в помещении витал густой запах дезинфицирующих средств. Слуга проговорил что-то об удобствах, садовник поведал, вероятно, о самом себе, что «он устал, ужасно устал». Трой с тоской сообразила, что они набиваются на чаевые. Порывшись в сумочке, она вытащила пятисотфранковую бумажку и протянула ее слуге, знаками показывая, что это им на двоих. Поблагодарив ее и лучезарно улыбаясь, они отправились за багажом. Трой поспешно вернулась к мисс Трубоди, бедняжка была вся в слезах.

Припомнив все, что она знала об уходе за больными, Трой вымыла пациентку, нашла чистую ночную сорочку (мисс Трубоди предпочитала белые наглухо закрытые длинные сорочки, вышитые розочками) и уложила свою подопечную в кровать. Трой затруднялась понять, осознавала ли мисс Трубоди, что с ней происходит. Было ли это действие укола морфия, или сказывалось ее болезненное состояние, или же она всегда была такой, а возможно, и то, и другое, и третье, вместе взятое, но мисс Трубоди явно плохо соображала. Оказавшись в кровати, она принялась сбивчиво рассказывать о себе. Ее речь было нелегко разобрать, поскольку она с маниакальной решительностью отвергла предложение вставить челюсти.

Она говорила, что ее отец служил врачом на Бермудских островах, а мать она давно потеряла. Мисс Трубоди была единственным ребенком и всю жизнь прожила с отцом, пока год назад он не умер, оставив ей, как она выразилась, «приличное, хотя и небольшое состояние». Она решила, что может позволить себе путешествие в Европу. В ее рассеянном бормотании Трой уловила обрывки фраз: «не поддерживал», «потерял связь». Кажется, много лет назад у него вышло неприятное недоразумение с родственниками, и с тех пор он о них никогда не упоминал. Конечно, на Бермудах у нее остались друзья, но, судя по ее рассказу, их было не так уж много, а близких еще меньше. Мисс Трубоди все говорила и говорила, постепенно теряя нить повествования и недоуменно хмурясь. От дозы морфина зрачки ее были сужены, окружающие предметы расплывались перед глазами. Наконец она затихла, впав в тревожное забытье.

Трой тихонько вышла из спальни и направилась в холл. Аллейна, Рики и доктора Баради там уже не было, но дворецкий ждал ее. Он повел ее вверх по крутой лестнице, вероятно, огибающей башню до самого верха. Они миновали две лестничные площадки, на каждой из которой было по одной двери, и наконец дворецкий отворил самую большую и тяжелую дверь. На Трой обрушилось слепящее утреннее солнце — она оказалась на крыше, где под навесом был создан чудесный сад. Он был словно подвешен в воздухе, между небом и морем. Лишь подойдя к балюстраде, Трой увидела мыс Святого Жиля — серебристую полоску земли, обращенную к югу.

Аллейн и Баради поднялись ей навстречу из-за накрытого к завтраку стола, стоящего у балюстрады. Рики крепко спал на широких качелях под ярким тентом. Запах свежемолотого кофе, бриошей и круассанов напомнил Трой, что она давно ничего не ела.

Они уселись за стол. На длинном, покрытом белой скатертью столе помещалось несколько приборов. Трой глянула вниз через перила: восемьюдесятью футами ниже шла железная дорога, еще двадцатью футами ниже виднелось основание замка. Стены с мощными контрфорсами и окнами-бойницами уходили отвесно вниз, в пугающую бездну. Трой, боявшаяся высоты, отпрянула. «Прошлой ночью, — подумала она, — я заглянула в одно из тех окон».

Доктор Баради рассыпался в любезностях, усердно потчуя Трой кофе. Он беззастенчиво таращился на нее, и она, все более смущаясь, чувствовала, как нарастает раздражение Аллейна. На мгновение у нее возникло щекочущее желание рассмеяться.

— Послушай, дорогая, — сказал Аллейн, — доктор Баради полагает, что состояние мисс Трубоди очень серьезно, даже опасно. Он считает, что нам надо связаться с ее родней.

— У нее нет родни. Только знакомые на Бермудах — я спрашивала. Похоже, у нее вообще никого нет.

— В таком случае… — начал Баради. Покрутив головой из стороны в сторону и остановив взгляд на Трой, он развел руками в беспомощном жесте. — Значит, в этом отношении мы ничего сделать не можем.

— И еще одна проблема — анестезия, — продолжил Аллейн, упорно обращаясь исключительно к жене. — Мы могли бы позвонить в Сен-Кристоф и попросить прислать специалиста, но все медики отправились на ученый пикник, и в любом случае это будет означать задержку на несколько часов. Либо доктор Баради может вызвать своего анестезиолога из Парижа — тот прилетит самолетом, но и в этом случае операцию пришлось бы отсрочить, а также понести значительные расходы. И третий вариант: за дело берусь я. Можем ли мы рисковать?

— А что думаете вы, доктор Баради? — спросила Трой, заставив себя взглянуть на собеседника.

Баради сидел рядом с Агатой, откинувшись на стуле. Полотняные брюки обтягивали его пухлые ляжки.

— Я думаю, что риска будет меньше, если ваш муж, знакомый с процедурой, заменит анестезиолога. Эту больную не назовешь здоровой, — пошутил он.

Его голос разливался вокруг Трой. Просто удивительно, подумала она, как он умудряется, говоря о перитонитах и прорванных абсцессах, оставаться назойливым ухажером. Таким тоном обычно произносятся самые двусмысленные комплименты.

— Отлично, — сказал Аллейн. — Решено. Но ведь вам понадобятся еще помощники, не так ли?

— Желательно двое. И вот тут у нас возникают трудности. — Он повернулся лицом к Трой, но обращался теперь к Аллейну авторитетно-деловым тоном. — Сомневаюсь, что кто-либо из слуг или гостей смог бы мне ассистировать. Мало кому доставит радость посещение операционной. Хирургия не каждому приходится по сердцу. — В его устах этот банальный речевой оборот прозвучал странно. — Разумеется, я говорил с нашим хозяином. Он еще не вставал. Он предлагает любую помощь и все, что есть в замке, для успешной операции с одним непременным условием: не требовать от него активного участия. Вид крови вызывает у него аллергию, — добавил доктор Баради, надевая солнечные очки.

— Понятно, — вежливо вставил Аллейн.

— Остальные обитатели замка — нас семеро, — с игривой любезностью, предназначенной для Трой, пояснил доктор Баради, — еще спят. Мистер Оберон устраивал вчера прием, его навестили друзья, путешествующие на яхте, так что мы разошлись только в пять утра. Мистер Оберон мастер устраивать вечеринки и обожает представления. — Трой хотела было что-то сказать, но тут же передумала. Баради смотрел на нее, радостно улыбаясь. — Вчера меня выбрали на роль одной из наложниц царя Соломона. — Трой живо представила себе доктора Баради в образе наложницы царя Соломона. — А еще у нас была царица Савская. Ну, вы знаете, она закалывает ножом любимую жену Соломона. Все это было немножко утомительно. Не думаю, что кто-нибудь из моих друзей будет сегодня в достаточно хорошей форме, чтобы помочь мне. Возможно, вы знакомы с кем-нибудь из них. С Гризел Локк, например? С достопочтенной Гризел Локк?

Аллейн и Трой ответили, что не знают мисс Локк.

— А как насчет слуг? — осведомился Аллейн.

— Одного из них можно привлечь. Это мой личный слуга и камердинер, он немного знаком с операционной рутиной и при случае не растеряется. К остальным лучше не обращаться, проку не будет. Выходит, нам не хватает одного человека.

Наступило молчание, которое нарушила Трой.

— Я догадываюсь, к чему клонит доктор, — сказала она.

Аллейн в упор глянул на нее, приподняв левую бровь.

— Об этом не может быть и речи. Ты ведь отлично знаешь, дорогая, что тебя всегда тошнит при виде крови.

— В таком случае, — сказала Трой, с которой отродясь ничего подобного не происходило, — мне нечего больше предложить. Если только ты не захочешь обратиться к кузену Гарбелю.

Возникла короткая пауза.

— К кому? — мягко переспросил Баради.

— Боюсь, я неудачно пошутила, — пробормотала Трой.

— А что вы скажете о нашем шофере? — продолжал Аллейн. — Он производит впечатление крепкого и неглупого малого. Что там нужно делать?

— Приносить и уносить, — ответил доктор Баради, задумчиво глядя на Трой. — Считать салфетки. Подавать инструменты. Убирать. Возможно, в случае крайней необходимости, побыть в роли младшего ассистента.

— Я поговорю с ним. Если он хотя бы мало-мальски годится, приведу его сюда. Ты не пройдешься со мной до машины, дорогая?

— Прошу вас, не беспокойтесь, — умоляющим тоном произнес доктор Баради. — Кто-нибудь из слуг приведет вашего шофера.

Трой понимала, что муж колеблется: он не хочет брать ее с собой, но и оставить в обществе доктора не решается.

— Сходи один, Рори, ладно? Я мечтаю о солнечных очках, а они заперты в моем чемодане. — Она протянула ему ключи, свирепо улыбаясь. — Думаю, мне пора навестить мисс Трубоди, — добавила она.

Аллейн скорчил в ответ гримасу и поспешно удалился.

Трой подошла к Рики. Пощупала его лоб, он был влажным. Мальчик крепко спал, и когда она расстегнула ему ворот рубашки, даже не пошевелился. Трой смотрела на сына, тихонько раскачивая качели и с нежностью думая о том, что сейчас он ее защита и опора в дурацкой ситуации, которой она из-за усталости и растерянности, вызванными непредвиденными обстоятельствами, придавала, возможно, чересчур большое значение. Глупо злиться на то, что всего лишь смешно. Она знала, что Баради наблюдает за ней, и, обернувшись, посмотрела ему прямо в лицо.

— Мне надо идти, но если я смогу вам еще чем-нибудь помочь, скажите.

Трой говорила тихо, чтобы не разбудить Рики, и это было ошибкой. Баради немедленно подошел к ней и, также понизив голос, словно герой-любовник в интимной сцене, произнес:

— Как вы добры. Значит, вы пока остаетесь с нами? Прекрасно. Жаль только, что вам придется взвалить на себя столь неприятные обязанности.

— Что за обязанности? — Трой отошла от Рики и заговорила громче.

— Больную нужно подготовить к операции.

Баради объяснил, что ей надо сделать, и добавил, что все необходимое она найдет в ванной мисс Трубоди. Давая профессиональные указания, он был точен и деловит, однако радостная улыбка, бесившая Трой, не сходила с его лица. Когда он закончил, она спросила:

— Так мне заняться ею прямо сейчас?

— Да, — произнес Баради, скорее размышляя о чем-то своем, чем отвечая на ее вопрос. — Да, конечно, дольше медлить нельзя.

Она увидела выражение серьезности и озабоченности на его лице, и впервые с момента знакомства ее неприязнь к этому человеку поколебалась. Спускаясь по каменной лестнице, она подумала: «Слава богу, что ножом размахивала царица Савская».

2

Шофер в майке и брюках сидел на подножке автомобиля. Медальон с ликом святого Кристофа болтался на его густо заросшей груди. Парень перебрасывался скабрезными шутками с молодой женщиной и двумя мальчишками. При появлении Аллейна женщина и дети удалились, не выказав ни малейшего смущения. Шофер бросил на Аллейна взгляд, в котором читалось общемужское «Знаем мы этих баб!» и открыл дверцу.

— Мы пока не едем, — сказал Аллейн. — Как вас зовут?

— Рауль, мсье. Рауль Милано.

— Служили в армии?

— Да, мсье. Мне тридцать три, так что пришлось хлебнуть армейской жизни.

— Значит, ваш желудок не слишком чувствителен. Вид крови, например, не заставит его взбунтоваться? Или какая-нибудь очень живописная рана?

— В армии я был санитаром, мсье. И желудок мой тоже старый вояка.

— Превосходно! У меня есть для вас работа, Рауль, — ассистировать доктору Баради. Вы его видели, он нас встречал. Он собирается вырезать аппендикс мисс Трубоди, и, поскольку второго врача мы найти не можем, придется встать за операционный стол самим. Если согласитесь, то, возможно, вас ждет небольшая награда и уж наверняка огромный почет.

Рауль посмотрел на свои лопатообразные руки, а затем поднял глаза на Аллейна.

— Я говорю «да», мсье. Почет никому не помешает, да к тому же почему бы и не помочь, коли уж так сложилось.

— Хорошо. Тогда идем.

Аллейн отыскал солнечные очки Трой, и они с Раулем направились к входу в замок. С грацией балетного танцора Рауль накинул на плечи пиджак.

— Значит, вы живете в Роквиле? — спросил Аллейн.

— В Роквиле, мсье. У моих родителей маленькое кафе, совсем скромное, но кормят там прилично. Кроме того, я подрабатываю извозом, как вам известно.

— Вы, конечно, раньше бывали в замке?

— Разумеется. С небольшими поручениями, а также привозил гостей, иногда туристов. Как правило, мистер Оберон посылает автомобиль за своими гостями. — Он махнул рукой на ряд гаражей, смотревшихся нелепо на фоне дикой скалы. — У него потрясающие машины.

— Встречать нас вы приехали по просьбе комиссара из префектуры? — продолжал расспросы Аллейн.

— Так точно, мсье.

— Он вам сказал, кто я такой?

— Да, мсье инспектор-аншеф. Но он сказал, что мсье инспектор-аншеф, возможно, не захочет, чтобы к нему обращались по званию.

— Как он предусмотрителен, — восхитился Аллейн.

— Ваше звание я уже забыл, мсье.

— Прекрасно.

Они миновали комнату-пещеру с женщиной, сидящей в окружении статуэток. Рауль весело приветствовал ее, она отвечала в той же манере.

— Ты должен привести ко мне этого господина, пусть посмотрит на мои фигурки, — крикнула она вслед.

— Всему свое время, Мари, — ответил через плечо Рауль и добавил для Аллейна: — Она художница, эта старушка. Святые у нее получаются красивыми и помогают тем, кто в них верит. Зато цену она дерет безбожную.

Он принялся напевать какой-то мотивчик. Они проходили под стеной замка, нависавшей над проходом. Рауль запрокинул голову.

— Не понять, где этот дом кончается, где начинается, — заметил он. — Без карты не сыскать дорогу из кухни в спальню. Тут все что угодно может случиться.

Когда они подошли к железной решетчатой двери, Рауль почтительно стал сбоку и стянул с головы шоферскую фуражку. Доктор Баради ждал их в холле. Аллейн сообщил, что Рауль был санитаром в армии, и Баради немедленно стал объяснять шоферу, что от него потребуется во время операции. Говорил он жестким и властным тоном. Рауль внимательно слушал. Он стоял в свободной позе, заложив большие пальцы за ремень брюк. Почтительность естественным образом сочеталась в нем с природным благородством и независимостью характера.

— Сможете выполнить эту работу? — сухо осведомился Баради в заключение.

— Думаю, да, господин доктор.

— Если справитесь, получите пятьсот франков. Больше за неквалифицированный труд не получает никто.

— Что касается платы, господин доктор, — сказал Рауль, — то меня уже нанял вот этот мсье, и я нахожусь в полном его распоряжении. Я участвую в этом деле исключительно по его просьбе.

Баради удивленно приподнял брови и посмотрел на Аллейна.

— Похоже, ваш шофер — большой оригинал, — сказал он по-английски. — Он производит впечатление неглупого малого, но кто знает. Будем надеяться, что он не полный идиот. Мой слуга даст ему подходящую одежду и проследит, чтобы он как следует вымылся.

Баради подошел к камину и дернул за шнурок колокольчика.

— Миссис Аллейн любезно согласилась подготовить пациентку к операции, чем она сейчас и занимается. В ваше распоряжение выделена комната, и я осмелюсь предложить вам один из моих халатов. Боюсь, он окажется чересчур широк, ну да как-нибудь можно будет его приспособить. Нам ведь все время приходится идти на компромиссы, не так ли?

В холле появился человек в египетском одеянии. Баради поговорил с ним на родном языке, а затем обратился по-французски к Раулю:

— Ступайте с Магометом и приготовьтесь к операции, следуя его указаниям. Он говорит по-французски.

Рауль ответил на приказание чем-то средним между поклоном и кивком.

— Прошу меня извинить, мсье, — сказал он Аллейну и направился следом за слугой, по пути с интересом разглядывая холл.

— В нем наверняка есть примесь итальянской крови. Здесь, на побережье, такие гибриды не редкость, — заметил Баради. — Позвольте проводить вас в вашу комнату.

Комната, отведенная Аллейну, находилась по тому же коридору, что и спальня мисс Трубоди, только немного дальше. Острый глаз и цепкая наблюдательность были профессиональными привычками Аллейна. Он увидел не просто роскошно убранную комнату, но и отметил детали: китайские обои, антикварная китайская живопись, ваза времен династии Мин необычайной красоты.

— Эта комната называется китайской, — объяснял Баради очевидное, — но мистер Оберон не побоялся внести некоторые дополнения. Бюро из красного дерева с покрытием Верни Мартен, имитирующим китайский лак.

— Очаровательное дополнение. А вот для того, чтобы поставить здесь этот комод, потребовалось, видимо, еще больше дерзости. Это, кажется, работа Андре-Шарля Буля.

— Одного из его учеников. Да вы знаток! Мистер Оберон будет в восторге…

На кровати лежал халат. Баради взял его в руки.

— Примерьте, пожалуйста. За дверью пустая комната. Оттуда есть вход в ванную. У вас достаточно времени, чтобы принять ванну. Поскольку больной сделан укол морфия, чрезвычайная срочность отпала, но я бы хотел приступить к операции как можно скорее. К тому времени, как вы будете готовы, я тоже закончу свои приготовления, и мы сможем окончательно обговорить ход операции.

— Доктор Баради, — произнес Аллейн, — до сих пор ни слова не было сказано о вашем гонораре. Хотя мы с женой не имеем к больной никакого отношения, но все-таки я испытываю некоторую неловкость. Полагаю, мисс Трубоди окажется в состоянии по крайней мере…

Баради поднял руку.

— Не будем об этом, — перебил он. — Давайте условимся: деньги в данном случае не самое главное.

— Как вам будет угодно. — Поколебавшись, Аллейн добавил: — Ситуация весьма необычная. Уверен, вы понимаете, что мы не слишком охотно взяли на себя такую большую ответственность. Мисс Трубоди нам совершенно чужой человек. Да и вам самому было бы удобнее, если бы при ней находился родственник или друг, который решал бы, как поступить. Тем более что ее состояние столь серьезно.

— Согласен. Однако она, несомненно, умрет, если операция не будет сделана, и, по моему мнению, если мы допустим проволочки, ее состояние только ухудшится. Риск, конечно, есть, и большой риск. Неизвестно, удастся ли ей выжить. Все, что мы можем, — добавил Баради, и Аллейн почувствовал, что он говорит с искренней, хотя и сдержанной тревогой, — это быть на высоте и надеяться на лучшее.

Сочтя разговор законченным, Аллейн повернулся, чтобы идти в ванную. Когда он был в дверях, Баради, совершенно переменив тон, произнес:

— Ваша очаровательная жена сейчас у больной. Третья дверь налево. Она необыкновенно прекрасна. Высший класс. Вы позволите так о ней выразиться?

Аллейн взглянул на доктора, и его покоробило.

— Учитывая теперешние обстоятельства, — вежливо произнес он, — ничего другого мне не остается.

Очевидно, Баради принял его слова за шутку. Он от души расхохотался.

— Высший класс! — повторил он, но к чему теперь относился его восторг: к замечанию Аллейна или снова к наружности Трой — определить было невозможно. Аллейна разрывало от гнева, но благоразумие подсказывало держать себя в руках, и он быстрыми шагами вышел в другую комнату.

3

Трой выполнила все указания Баради, и мисс Трубоди снова впала в забытье. Ее веки были сомкнуты не полностью — из-под жалких остатков ресниц сверкали белки глаз. В тишине комнаты через неравные промежутки времени раздавалось лишь дыхание больной. Трой разрывалась между нежеланием оставлять ее одну и беспокойством за Рики. Наконец она услышала голоса Аллейна и Баради в коридоре, но скоро раздался хлопок закрываемой двери, голоса стихли, и снова только дыхание мисс Трубоди нарушало безмолвие в этих мрачных стенах. Трой надеялась, что Аллейн знает, где она, и ждала, что он вот-вот ее навестит. Ей показалось, что прошла целая вечность, прежде чем раздался стук в дверь. Когда она открыла, на пороге стоял ее муж в белом халате — высокий, красивый и взбешенный. Трой прикрыла за собой дверь, и они принялись шептаться в коридоре.

— Черт-те что, — зло прошипел Аллейн. — Ты не находишь?

— Бывает и похуже. Когда вы начинаете?

— Скоро. Сейчас он пытается смыть с себя всю заразу. Пустые хлопоты.

— Жуткий тип, правда?

— Дерьмо. Извини, дорогая, что тебе приходится терпеть его липкие ухаживания.

— Ну, полагаю, что это не более чем утонченная восточная вежливость или что-то в этом роде.

— Утонченная дерьмовая наглость!

— Не обращай внимания, Рори. Ему меня не достать.

— Я не должен был привозить тебя в это поганое место.

— Ерунда! И потом, ему сейчас будет не до меня.

— Она спит?

— Вроде того. Я не хочу оставлять ее одну, но боюсь, Рики может проснуться.

— Поднимись к нему. Я останусь здесь. Баради собирается сделать ей укол, прежде чем я выступлю с эфиром… Агата…

— Да?

— Очень важно, чтобы эти люди ни сном ни духом не заподозрили, кто я такой.

— Я знаю.

— Я ничего тебе о них не рассказывал, но при первом же удобном случае выскажусь с максимально возможной обстоятельностью. Это странное сборище. Я вывезу тебя отсюда, как только все закончится.

— С тех пор как мы узнали об их невинных представлениях, мне больше не страшно. Забавно! Ты говорил, что могут быть иные объяснения, но о спектакле-то мы не подумали.

— Да, не подумали, — сказал Аллейн и неожиданно поцеловал ее. — Теперь, наверное, мне опять надо мыться, — добавил он.

В коридоре показались Рауль и слуга Баради. Они были одеты в белые халаты и несли носилки, сооруженные из садовой скамьи.

— Мадам! Мсье! — сказал Рауль, обращаясь к Трой и Аллейну. — Господин доктор приказал отнести мадемуазель в операционную. Вы не возражаете, мсье?

— Разумеется нет. Мы находимся под началом доктора Баради.

— Не всякий петух в курятнике начальник, — заметил Рауль.

— Ну-ну, довольно, — сказал Аллейн.

Рауль ухмыльнулся и открыл дверь. Они внесли носилки и поставили их на пол у кровати. Когда они положили на них мисс Трубоди, та открыла глаза и отчетливо произнесла: «Но я хочу остаться в постели». Рауль ловко подоткнул под нее одеяло. Мисс Трубоди отчаянно взвыла.

— Все в порядке, дорогая, — успокоила ее Трой. — С вами все будет в порядке. — И тут же подумала: «Но я сроду не называла посторонних людей «дорогими»!»

Мисс Трубоди отнесли в комнату напротив и положили на стол у окна. Трой не отходила от больной, держа ее за руку. Занавеси с окна были сняты, раскаленное солнце нагревало стол. В комнате все еще пахло карболкой. На другом столе были разложены какие-то предметы. Единожды взглянув на них мельком, Трой отвернулась и больше туда не смотрела. Она держала мисс Трубоди за руку, стоя между ней и столом с инструментами. Дверь в стене напротив отворилась, за ней показалась ванная и доктор Баради в халате и белой шапочке. Строгость одеяния подчеркивала внушительные размеры его носа, глаз и зубов. В левой руке он держал шприц.

— Значит, и вы в конце концов оказались в моих ассистентках? — пробормотал он, но было ясно, что такой поворот событий не доставил ему удовольствия.

Не отпуская вялой руки мисс Трубоди, Трой сказала:

— Я подумала, что мне следует побыть с ней, пока…

— Ну, разумеется! Пожалуйста, задержитесь еще ненадолго. — Баради начал инструктировать Аллейна и остальных. Он говорил по-французски. Намеренно, решила Трой, дабы пощадить чувства мисс Трубоди. — Я левша, — сказал он. — Если я попрошу передать мне что-либо, пожалуйста, помните об этом. Мистер Аллейн, прошу вас ознакомиться с оборудованием, с которым вам придется работать. Милано!

Рауль принес со стола с инструментами китайское блюдо. На нем стояла бутылка и лежало полотенце для рук. Аллейн, взглянув на блюдо, кивнул.

— Отлично, — произнес он по-французски.

Баради взял мисс Трубоди за другую руку и высоко закатал рукав ее ночной рубашки. Больная не сводила с него глаз, ее губы беззвучно шевелились.

Трой увидела, как вошла игла. Рука, которую она держала, легко дрогнула и отяжелела.

— Какая удача, — сказал Баради, вынимая иглу, — что у любезнейшего доктора Клоделя был с собой пентотал. Счастливое совпадение.

Он приподнял веко мисс Трубоди. Глаз закатился.

— Чудесно, — заключил Баради. — А теперь, мистер Аллейн, мы дадим более глубокий наркоз. Его-то вы и будете поддерживать. Пойду вымою руки, через несколько минут начинаем. — Он улыбнулся Трой, которая была уже на полпути к выходу. — Кое-кто из нашей компании вскоре присоединится к вам на крыше в саду. Мисс Локк, достопочтенная Гризел Локк. Кажется, она известная личность в Англии. Совершенно сумасшедшая, но удивительно милая.

Трой бросила последний взгляд на операционную: Баради, огромный, в белом халате и шапочке, Аллейн, улыбающийся ей, Рауль и египетский слуга, замершие в ожидании у стола с инструментами, и, наконец, мисс Трубоди с широко открытым ртом и прерывистым дыханием. Дверь захлопнулась, и картинка исчезла, так же, как несколькими часами ранее, когда поезд вошел в туннель, исчезло освещенное окно замка Серебряной Козы.

«Но тогда, — подумала Трой, направляясь в сад на крышу, — это был всего лишь спектакль».

Глава 3. Утро с мистером Обероном

1

Солнце над садом палило вовсю, но качели, на которых лежал Рики, были надежно защищены тентом. Мальчику, как он сам бы выразился, «классно спалось». Трой знала, что проснется он еще не скоро.

На крыше произошли перемены: посуда со стола была убрана, сам стол отодвинут в сторону, к качелям Рики добавилось еще несколько подвесных лавок, застланных как постели. Трой опустилась на одну из них — ближайшую к сыну, — подобрала под себя ноги, сиденье качнулось, и голова Трой сама собой откинулась на мягкие подушки. В поезде ей так и не удалось как следует выспаться.

На крыше царили тишина и покой. До нее едва долетал стрекот редких цикад, отважившихся петь в такую жару, да где-то в отдалении изредка гудели автомобили. Сквозь полудремоту Трой изумилась необычайной синеве неба. Ее глаза закрылись, она чувствовала, как ее укачивает, словно в поезде. Монотонное пиликанье цикад превратилось в бессвязное бормотанье мисс Трубоди, а затем и вовсе пропало. Уже очень скоро Трой крепко спала.

Проснувшись, она увидела перед собой странного вида даму, примостившуюся на балюстраде рядом со спящим Рики, словно некая фантастическая птица на насесте. Дама сидела, согнув ноги, обтянутые алым трико, и уткнув подбородок в колени. Унизанные кольцами костлявые пальцы с заостренными ногтями пунцового цвета, будто птичьи когти обхватывали лодыжки, а из открытых сандалий коралловыми гроздьями торчали пальцы ног. Голова была обмотана пестрым шарфом. Еще одним, из яркого шелка, было обвито ее тело по пояс. Глаза скрывались под огромными солнечными очками невиданных размеров, нос-клюв нависал над сомкнутыми губами, о чьих естественных очертаниях под толстым слоем губной номады оставалось только догадываться. Заметив, что Трой проснулась, дама выпрямилась, тяжело спрыгнула на пол и направилась к незнакомке, вытянув вперед руку. На первый взгляд она выглядела лет на сорок пять — пятьдесят. Росту в ней было шесть футов.

— Здравствуйте, — прошептала она. — Я — Гризел Локк, но предпочитаю, чтобы меня называли Сати. Ну, вы знаете, богиня неба у древних египтян. Пожалуйста, зовите меня Сати. Надеюсь, вам хорошо спалось? Я смотрела на вашего сына и размышляла о том, хотелось бы мне иметь ребенка или нет.

— Здравствуйте, — громко произнесла Трой, изрядно ошарашенная новым знакомством.

— Он не проснется? У меня такой голос… Вот сейчас узнаете, — проговорила она, переходя с шепота на обычный тон. Голос у нее действительно был странный — низкий, с неожиданными петушиными высокими нотами, как у подростка. — Трудно сказать, — продолжала она, — с одной стороны, ребенок целиком принадлежит вам, и вы можете делать с ним что хотите, и это весьма необычное переживание, а с другой стороны, дети надоедают, и тогда их сбагривают запуганным гувернанткам. Меня в детстве сбагрили, с этого все и началось. Как теперь принято считать, во всем виноваты детские травмы. Лежите, не вставайте. Я чувствую себя вареной курицей. Вы, наверное, тоже. Хотите выпить?

— Нет, спасибо, — ответила Трой, проводя рукой по волосам.

— Я тоже не буду. Как вам не повезло с началом отпуска. У вас есть тут знакомые?

— В общем, нет. Где-то на побережье обретается дальний родственник, но мы никогда раньше не виделись.

— Возможно, я с ним знакома. Как фамилия?

— Гарбель. А род занятий связан с какой-то очень замысловатой областью химии. Не думаю, что вы встречались…

— Боюсь, что нет, — перебила дама. — Баради уже занялся вашей приятельницей?

— Она нам не приятельница и даже не знакомая. Просто попутчица.

— Однако вам пришлось попотеть, — сочувственно произнесла дама.

— Это уж точно, — подтвердила Трой. Она и в самом деле чувствовала себя вареной курицей и мечтала лишь о том, чтобы ее оставили наконец в покое и позволили принять ванну.

— Ложитесь, — уговаривала мисс Локк. — Снимите башмаки и спите, если хотите. Не стесняйтесь. Я пришла сюда позагорать, да вид вашего спящего сына отвлек меня.

Трой, уступая настояниям новой знакомой, снова уселась на свои качели, подобрав ноги.

— Вот и правильно, — заметила дама. — А я надую матрац. Слуги, увы, потеряли помпу.

Сидя на полу, она подтянула к себе спущенный резиновый матрац, зажала клапан густо намазанным ртом и принялась дуть.

— Все равно что в гору взбираться, — выдохнула она через некоторое время, — хотя и хорошее упражнение для легких. Надеюсь, оно пойдет мне на пользу.

Надув матрац, дама распласталась на нем лицом вниз и сбросила яркий разноцветный шарф — свое единственное одеяние до пояса. Шарф свалился со спины настолько тощей, что по ней, подумала Трой, можно было бы с успехом изучать анатомию. Лопатки торчали плужными лемехами, а позвоночный столб напоминал змею, с которой содрали кожу.

— Я перестала пользоваться маслом, — пояснил полузадушенный голос, — с тех пор как вошла в число Детей Солнца. Как вы считаете, загар равномерный или некоторые участки надо подправить?

Трой поглядела на ее спину странного мышиного оттенка и не сумела предложить никаких улучшений.

— Полежу так минут десять на всякий случай, — продолжала мисс Локк, — а потом перевернусь. Признаться, чувствую я себя отвратительно.

— Доктор Баради говорил, что вчера вы поздно легли, — сказала Трой, стараясь изо всех сил не обнаружить тревоги.

— Разве? — Голос дамы стал еще более невнятным, она пробормотала что-то вроде «не помню».

— Он рассказывал нам про спектакль и все такое прочее.

— Спектакль? Ох… Я в нем участвовала?

— Он не уточнил, кто и какую роль играл, — ответила Трой.

— Я наверняка была в полной отключке, — пробормотала дама.

Трой подумала о том, как неприятно выслушивать подобные признания от малознакомых людей, и вдруг с изумлением заметила, что лопатки дамы конвульсивно подрагивают.

— Что ж, назовем это спектаклем, — послышался невнятный голос.

Трой все более становилось не по себе.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

Новая знакомая перевернулась на спину и сняла очки. Выражение ее бледно-зеленых глаз с маленькими зрачками-точками было странно отрешенным. Одетая лишь в алое трико, не считая шарфа на голове, дама являла собой не слишком притягательное зрелище.

— Дело в том, — быстро заговорила она, — что меня не было на вечеринке. После обеда, на котором тоже было весело, у меня разболелась голова, и я, как уже говорила, отключилась. Это случилось часа в четыре. Видимо, поэтому я и поднялась раньше всех. — Она неожиданно и преувеличенно широко зевнула, едва не свернув себе челюсть. — Ну вот, опять начинается.

Челюсти Трой дрогнули, подчиняясь закону мимической подражательности.

— Надеюсь, головная боль прошла, — сказала она.

— Какая вы милая. Не прошла. Болит ужасно.

— Мне очень жаль.

— Если не пройдет, придется обратиться к Баради. А она не пройдет. Сколько времени он будет трудиться над аппендиксом вашей попутчицы? Вы видели Ра?

— Не думаю. Я познакомилась только с доктором Баради.

— Ах, ну конечно, — торопливо проговорила мисс Локк, — вы не в курсе. Я имела в виду Оберона, нашего Учителя. Меж собой мы зовем его Ра. Вас интересует Истина?

Трой, измотанная жарой, недосыпом и неутихающей тревогой, оказалась не в состоянии уловить особое значение, приданное обычным словам.

— Право, не знаю, — пробормотала она. — Истина всегда…

— Бедняжка, я совсем заморочила вам голову.

Гризел Локк села на своем матраце. Будучи художником, Трой соответственно относилась к наготе, но вид ее новой знакомой, столь бесцеремонно выставляющей напоказ незавидные прелести, удручил Трой. Неловкость усиливалась тем обстоятельством, что дама, по наблюдениям Трой, вовсе не чувствовала себя легко и свободно. Она неуверенно теребила пальцами шарф и поглядывала на Трой так, словно хотела извиниться. Трой смущенно отвернулась, и перед ее глазами возникла стена башни, вздымавшейся над садом. Стена была сверху донизу пронизана узкими щелями. Усталый взгляд Трой остановился на третьей щели снизу. Тупо уставясь на нее, она выслушивала сбивчивое изложение учения об Истине, как ее понимали новоиспеченные последователи, гостившие в доме у своего учителя, мистера Оберона.

— …мы просто маленькая группа Страждущих… Дети Вечного Солнца… Зло существует только в душах приземленных… добро — суть всех вещей… великая Тьма сосуществует с великим Светом… — Фразы, подкрепляемые невыразительными и вялыми жестами, вели себя как бильярдные шары: сталкивались, беспорядочно разлетались и никак не желали образовывать стройную концепцию. Дама сыпала штампами и афоризмами, надерганными из самых немыслимых источников. «Следует идти навстречу опасностям — только так можно достичь особой высоты духа… Лишь познавший земную жизнь во всей ее полноте сможет обратиться к единому Богу Вселенной… Проникнуть в глубь веков с помощью мистической спирали-пуповины», — бормотала ученица, вращая дрожащим пальцем, изображая мистическую спираль. Болтовня раскрашенной дамы казалась бедной Агате жуткой галиматьей, однако она вежливо слушала и даже пыталась задавать умные вопросы, которых от нее явно ожидали. Тут же выяснилось, что делать этого не следовало. Мисс Локк искоса, с мрачной серьезностью глянула на Трой и заявила:

— Несомненно, ты посвященная. Но ведь ты и сама знаешь об этом, правда?

— Ничего подобного.

— Да, да, — настаивала дама, покачивая головой, как китайский болванчик. — Возможно, ты еще не проснулась, но я чувствую в тебе большую силу. Как пить дать посвященная.

Она снова неестественно широко зевнула, а затем обернулась взглянуть на башенную дверь.

— Он вот-вот появится, — прошептала она. — Он ведь никогда ни к чему не притрагивается и никогда не пропускает обрядов Ушас[3]. Который час?

— Начало одиннадцатого, — ответила Трой, удивившись тому, что все еще утро. Рики проспит еще час, а может быть, и два. Трой пыталась вспомнить, сколько времени обычно длится операция по удалению аппендикса. Она утешала себя мыслью, что всему приходит конец, придет конец и бдению в замке, и ей не придется вечно поддерживать светский разговор на эзотерические темы. А где-то там, внизу, в гостинице «Королевская» Роквилла, ее ждут выложенная кафелем ванная и прохладная постель. А если очень повезет, то мисс Гризел Локк прямо сейчас оставит ее в покое и отправится на поиски того, кого она с таким нетерпением дожидается, и тогда в блаженном одиночестве, забывшись сном, Трой скоротает последние часы этого бестолкового и утомительного приключения.

В этот момент она заметила, что за щелью башенной стены, с которой она так и не сводила глаз, что-то шевелится. Стоило ей приглядеться получше, как щель опустела. Трой показалось, что она видела копну волос или мех. Должно быть, это было животное, наверное кошка. В щели вновь что-то мелькнуло и пропало, однако Трой успела различить человеческую голову и пришла к неприятному выводу, что кто-то стоял с обратной стороны щели, подслушивая их разговор. Затем она услышала шаги внутри башни. Дверь приоткрылась.

— Сюда идут! — встревоженным возгласом предупредила Трой свою собеседницу. Та облегченно охнула, но даже не пошевелилась, чтобы прикрыть наготу. — Мисс Локк! Оглянитесь!

— Что? Ах да, конечно. Но все же зовите меня Сати.

Она подняла с пола кусок пестрого шелка. Возможно, изменившееся выражение лица Трой побудило мисс Локк вспомнить о давно забытых правилах приличия. Она покраснела и принялась неуклюже завязывать шарф на спине.

Но взгляд Трой относился не к мисс Локк, а к мужчине, вышедшему из башни на крышу и направлявшемуся к ним. Сумятица чувств, терзавшая Трой все утро, уступила место весьма определенному и легко узнаваемому ощущению. Ей стало страшно.

2

В тот момент Трой не сумела бы объяснить, что именно в облике мистера Оберона так напугало ее. В его внешности не было ничего явно отталкивающего. Наоборот, он казался тихим и мягким человеком.

Бороды не редкость в наше время, хотя борода мистера Оберона была несколько необычной — светлая, редкая и шелковистая, она разделялась на подбородке на две части, оставляя его почти голым. Усов практически не было, если не считать скудную растительность над уголками яркого сочного рта. Прямой правильной формы нос и светлые неестественно огромные глаза производили особое впечатление. Длинные волосы, расчесанные на прямой пробор, падали на воротник халата. Длина волос и общее впечатление хрупкости фигуры придавали ему женственный вид. Но что потрясло Трой больше всего, так это сходство с Иисусом, каким его изображают на католических религиозных картинах вроде «Святейшего Сердца Иисуса Христа». Позднее она поняла, что сходство культивировалось намеренно. На Обероне был белый халат, смотревшийся на человеке столь экзотической внешности ритуальным одеянием.

Казалось невероятным, что подобное создание может поддерживать нормальную беседу. Трой не удивилась бы, если бы мистер Оберон разразился речью на санскрите. Однако он протянул Трой маленькую изящную руку и вежливо поздоровался. Голос у него был на удивление музыкальным, и говорил он без явного акцента, хотя Трой почудилось, что она улавливает американские нотки. Она пробормотала что-то о его любезности и поблагодарила за предоставление приюта мисс Трубоди. Мистер Оберон ласково улыбнулся, опустился в алжирское кожаное кресло и подтянул под себя ноги, по всей видимости, усевшись в позу лотоса. Руки мягко упали на колени.

— Вы сделали нам бесценный подарок, — сказал он. — И мы вам благодарны.

С первой же секунды знакомства Оберон смотрел Трой прямо в лицо. Это не было проявлением обычной безразличной вежливости. Казалось, мистер Оберон никогда не моргает.

— Дражайший Ра, — произнесла его ученица, — у меня совершенно невыносимо болит голова.

— Пройдет, — ответил Оберон, по-прежнему не спуская глаз с Трой. — Ты знаешь, что делать, дорогая Сати.

— О да, я знаю, конечно! Но иногда так трудно прийти к свету. Все блуждаешь и блуждаешь в потемках.

— Терпение, дорогая Сати, и все получится.

Сидя на матраце, мисс Локк ухватила себя за щиколотки и, кряхтя от напряжения, придвинула свои молотообразные пятки к внутренней стороне бедер, по всей видимости, пытаясь усесться в позу медитации.

— Мы говорим здесь о вещах, которые вам, наверное, незнакомы, — сказал мистер Оберон, обращаясь к Трой. — Или все же немного знакомы?

— Вот и я говорю, — с воодушевлением подхватила мисс Локк. — Разве она не из посвященных?

Оберон оставил ее реплику без внимания.

— Я хотел бы кое-что пояснить. Мы — мои гости и я — исповедуем истинный Образ Жизни. Возможно, атмосфера, которую мы создали здесь, в этом древнем замке, немного будоражит постороннего посетителя. Вы испытываете нечто подобное?

— Боюсь, я отупела от долгого путешествия, бессонной ночи и беспокойства о мисс Трубоди, — призналась Трой.

— Я помогаю ей. И надеюсь, наш друг Баради тоже.

— Как? — изумилась Трой. — А я-то думала… Большое спасибо… А что… операция идет нормально?

Мистер Оберон улыбнулся, показав отличные зубы.

— Вот и опять я не совсем ясно выразился. Я был с ними, но не телесно, а духовно.

— А-а, — пробормотала Трой. — Извините.

— Особенно тесно я контактировал с вашей приятельницей. И это неудивительно, ибо когда душа усилием воли либо, как в данном случае, благодаря анестезии освобождается от тела, ей можно оказать значительную помощь. У нее чистая душа, ее следовало бы называть не мисс Преданная телом, а мисс Преданная душой[4]. — Он рассмеялся легким, почти беззвучным смехом, продемонстрировав розовую полость рта. — Но мы не должны презирать тело, — добавил он, подумав.

— О нет! Ни в коем случае! — прошептала его последовательница и принялась глубоко дышать, зажимая одну ноздрю и с хриплым шипением выпуская воздух через другую. Трой заподозрила, что у мисс Локк, возможно, не все дома.

Оберон скользнул взглядом в сторону. Его глаза были по-прежнему широко открыты и лишены всякого выражения. Он заметил спящего Рики.

Трой вскочила и, усиленно притворяясь, что ничего особенного не происходит, направилась к Рики. Позднее она рассказывала Аллейну, что ею двигал чисто животный инстинкт, вроде того, что движет кошкой, охраняющей своих котят. Она склонилась над сыном и сделала вид, что поправляет подушки. Голос Оберона произнес: «Прекрасное дитя», и Трой решила, что, как бы глупо это ни выглядело, она будет стоять между Рики и хозяином замка до тех пор, пока последний не отведет глаз. К счастью, Рики сам пошевелился и выпростал руку. Трой перевернула его набок, спиной к Оберону. «Мамочка?» — пробормотал Рики. «Да», — ответила Трой. Она держала сына за руку, пока тот снова не заснул.

Обернувшись, она взглянула поверх нелепой, тяжело пыхтевшей ученицы на фигуру человека, сидевшего на ярком солнце, и, несмотря на не отпускавшую ее тревогу, увидела в нем замечательный художественный объект. Одновременно ей почудилось, что она и Оберон окончательно признали друг в друге врагов.

Их безмолвное взаимное объяснение было прервано появлением других гостей Оберона: высокой девушки и хромого молодого человека, которых представили как Джинни Тейлор и Робина Херрингтона. Оба имени были знакомы Трой. Внешность девушки регулярно приносилась в жертву на алтарь модных журналов, а за молодым человеком давно укрепилась репутация беспутного сына известного пивовара, бывшего также рьяным покровителем искусств. Для Трой относительная нормальность новых знакомых явилась словно глотком свежего воздуха, и она была готова не обращать внимания на темные круги под глазами и некоторую нездоровую вялость молодых людей. Они вежливо поздоровались и уселись вдвоем на свободные качели, заслонив Рики от мистера Оберона. Трой вернулась на свое место.

Мистер Оберон завел пространно-неспешный рассказ о том, как купил в Париже недавно обнаруженную рукописную книгу из редкого антикварного собрания. Трой знала, что за эту рукопись ему пришлось выложить безумную кучу денег, и, несмотря на отвращение к рассказчику, с жадностью выслушала его повествование об иллюстрациях. Оберон продолжал, меняя темы: календарь Карла Ангулемского, индийское искусство и, наконец, современные художники — Жорж Руо, Пикассо и Андре Дерен. «Но конечно, Андре не авангардист, он откровенно подражает Рубенсу. Спросите Карбэри, если мне не верите».

Трой едва не подскочила на месте. Неужто он говорит о Карбэри Гленде, художнике, с которым она была лично знакома и который, увидев ее здесь, непременно набросится с пылкими приветствиями? Мистер Оберон больше не смотрел ни на нее, ни на кого другого, однако у Трой было ощущение, что он рассказывает специально для нее и рассказывает, надо отдать ему должное, увлекательно. Далее последовало описание одной из работ Гленда. «Вчера он писал на сарацинской наблюдательной вышке. Его любимые переливы лимонно-желтого, сдобренные единственным ярко-красным мазком. Картина получилась очень цельной, ее эзотерический смысл очевиден. Прекрасная вещь». Несомненно, речь шла о Карбэри Гленде.

Ну, конечно же, конечно, операция уже наверняка закончилась, но почему же тогда не приходит Аллейн и не увозит их отсюда? Трой пыталась припомнить, известно ли Карбэри Гленду, что она замужем за полицейским.

— Хотела бы я получше разбираться в картинах Карбэри, — сказала Джинни Тейлор. — Ничего в них не понимаю. Все, что я могу сказать, это жуткие банальности, вроде того что они выглядят такими простыми, что любой мог бы так нарисовать. — Она дружелюбно взглянула на Трой. — А вы разбираетесь в современном искусстве?

— Я всегда готова учиться, — прибегла Трой к увертке, подсказанной страхом.

— А я, сколько бы ни старалась, все равно не научусь, — вздохнула Джинни и вдруг зевнула.

Скулы всех присутствующих, за исключением мистера Оберона, дрогнули в ответ.

— Прошу прощения, — сказала Джинни. Непонятно по какой причине она казалась испуганной. Робин Херрингтон скользнул пальцами по ее руке. — Не возьму в толк, отчего чиханье, кашель и зевота так заразительны. Особенно зевота. Стоит прочесть о ней в книге, как уже начинаешь зевать.

— Возможно, это еще одно доказательство, хотя и совсем примитивное, того, что обособленность иллюзорна, — предположил мистер Оберон. — Наши тела, как и наши души, подчиняются общим импульсам.

Трой замерла, гадая, как следует понимать философские изречения хозяина замка, в то время как Сати издала одобрительный возглас:

— Истина! Истина! — Резко согнувшись, она вытянула вперед правую руку и ухватилась за пальцы ног. Левую руку она одновременно закинула за голову и вцепилась в правое ухо. Приняв столь диковатую позу, мисс Локк преданно уставилась на мистера Оберона. — Я правильно делаю, дражайший Ра? Мне стоит продолжать упражняться в пране и пранаяме?

— Упражнения никогда не повредят, дорогая Сати, при условии, что дух также задействован.

Трой не удержалась и исподтишка глянула на Джинни Тейлор и Робина Херрингтона. Неужели подобные развлечения «старичков» их нисколько не изумляют? Джинни с сомнением взирала на Сати, а молодой Херрингтон, к облегчению Трой, смотрел на Джинни так, словно приглашал ее вместе посмеяться.

— Джинни? — тихо позвал мистер Оберон.

Зарождавшаяся на губах Джинни улыбка увяла.

— Прошу прощения, — торопливо сказала она. — Да, Ра?

— Ты подумала о том, что будешь делать сегодня?

— Нет. Хотя… возможно, днем…

— Если я не нарушаю ничьих планов, — вмешался Робин Херрингтон, — я хотел бы пригласить Джинни съездить в Дусвиль сегодня днем. Мне нужен ее совет, в какой цвет покрасить навес на задней палубе.

Но Джинни уже встала и, минуя Трой, подошла к мистеру Оберону. На белом, как простыня, лице девушки четко выделялись темные круги под глазами.

— Значит, ты едешь в Дусвиль? — спросил Оберон. — Ты выглядишь немного бледной, дитя мое. Вчера мы припозднились, развлекаясь. Не отдохнуть ли тебе сегодня днем?

Он смотрел на нее немигающим пристальным взглядом, каким прежде сверлил Трой.

— Наверное, мне следует отдохнуть, — проговорила Джинни бесцветным голосом.

— Наверное. Цвет навеса подождет, пока не восстановится цвет лица. Думаю, Аннабелла будет рада прокатиться в Дусвиль. Аннабелла Уэллс, — пояснил он для Трой, — гостит у нас. Она закончила съемки, а весной будет участвовать в постановке для братьев Дюран.

Трой не слишком заинтересовало присутствие скандально известной кинозвезды, хотя та и была выдающейся актрисой. Она наблюдала за угрюмо насупившимся Херрингтоном. Молодой человек встал и тоже подошел к Оберону. Руки, сжатые в кулак, он сунул в карманы. Из-за спины девушки он обратился к хозяину замка:

— Я полагал, что прогулка пойдет Джинни на пользу.

Но Джинни уже опустилась на матрац у ног Оберона. Она сидела неподвижно с видом послушной девочки.

— У Робина совершенно изумительная яхта, — сообщил мистер Оберон, взглянув на Трой. — Непременно попросите Робина показать ее вам. Уверен, он не откажет. — И мистер Оберон положил руку на голову Джинни.

— Буду счастлив, — свирепо произнес Херрингтон и, отвернувшись, громко продолжил: — Но почему нельзя поехать сегодня днем? Джинни следует проветриться.

Трой догадалась, что между мистером Обероном и его гостями происходит нечто необычное и что Робин Херрингтон не только взбешен, но и напуган. Ей хотелось подбодрить его. Сердце бешено колотилось у нее в груди.

В наступившей мертвой тишине явственно послышались торопливые шаги, раздававшиеся на каменной лестнице башни. Когда Аллейн открыл дверь, глаза всех присутствующих были устремлены на него.

3

Аллейн подождал, пока глаза привыкнут к яркому свету. В продолжение этих нескольких секунд он и пятеро смотревших на него людей оставались неподвижны.

Человека, с которым долго живешь бок о бок, перестаешь замечать. Легче припомнить во всех подробностях лицо случайного знакомого, нежели лица близких и любимых. Трой никогда не могла по памяти нарисовать портрет Аллейна. Но сейчас пелена привычки спала, и она увидела мужа словно впервые.

«Никогда я так не радовалась его появлению», — подумала Трой.

— Это мой муж, — объявила она.

Мистер Оберон встал и направился к Аллейну. Хозяин замка оказался дюймов на пять ниже Аллейна, и Трой вдруг пришло в голову, что мистер Оберон не только отвратителен, но еще и смешон.

— Мы очень рады, что наконец познакомились с вами, — сказал Оберон, протягивая руку. — Вы принесли нам хорошие новости?

— Доктор Баради объяснит вам ситуацию лучше, чем я, — ответил Аллейн. — Она была в очень плохом состоянии, и доктор полагает, что о выздоровлении пока говорить преждевременно.

— Мы все станем ей помогать, — пообещал Оберон, указывая на старушку Сати, впавшую в ступор Джинни и рассерженного Робина Херрингтона. — Мы способны на многое.

Взяв Аллейна за локоть, он повел его к гостям. За ними шлейфом стелился запах эфира. Аллейна представили всем по очереди, предложили присесть, но он отказался.

— С вашего разрешения, я хотел бы отправить жену и ребенка в Роквиль. Нам должны позвонить в гостиницу, звонок очень важный. Наш шофер освободился, он отвезет их, а потом вернется за мной.

Трой, боявшаяся столкнуться с Карбэри Глендом, догадалась, почему Аллейн именует ее «женой»: он не хотел, чтобы Оберон услышал, как ее зовут. Но при этом Аллейн напустил на себя такой напыщенный вид, что Трой почти обиделась. Она быстро встала и подошла к Рики.

— Видимо, мне следует задержаться ненадолго, чтобы дождаться новостей о состоянии больной, — продолжал Аллейн. — Баради позвонит в Сен-Кристоф и вызовет сиделку, а пока у мисс Трубоди будут дежурить две ваши горничные. Я уверен, сэр, что если бы она могла, то от всей души поблагодарила бы вас за гостеприимство.

— В этом нет нужды. У нас к ней особое отношение. Она в надежных руках. За сиделкой я пошлю машину, поскольку до вечера поезда не будет.

— Я поеду, — вызвался Робин Херрингтон. — Доберусь за час.

— Робин был участником ралли в Монте-Карло, — шутливо произнес Оберон. — Будем надеяться, что у сиделки железные нервы.

— Отличная мысль, — обратился Аллейн к Робину. — Вы предупредите доктора Баради?

Он поднял Рики с качелей. Трой протянула руку Оберону, тот медленно обхватил ее своей, сжал и вдруг резко отпустил.

— Вы обязательно должны навестить нас, — сказал он. — Если вы паломница духа, а я думаю, что так оно и есть, то вам будет небезынтересно побывать на одной из наших медитаций.

— Да, приходите, пожалуйста, — подхватила Сати, оставившая свои упражнения при появлении Аллейна. — Это безумно увлекательно. Не пожалеете. Где вы остановились?

— В гостинице «Королевская».

— Оттуда добраться проще простого. Даже машина не нужна. Дусвильский автобус останавливается за углом. Каждые полчаса. Очень удобно.

Ее слова живо напомнили Трой о письмах мистера Гарбеля. Она пробормотала нечто ни к чему не обязывающее, попрощалась и направилась к выходу.

— Я провожу вас, — предложил Херрингтон, беря в руку массивную трость.

Спускаясь по сумрачной крутой лестнице, Трой слышала гул голосов, раздающихся сверху. Они шли медленно: Аллейн нес Рики, Херрингтону мешала хромота. Ощущение кошмара, грозившего вот-вот обрушиться на Агату, стало для нее непереносимым. Казалось, ступенькам не будет конца, но когда Трой добралась наконец до двери, ведущей в холл, она открыла ее с опаской: Карбэри Гленд мог обретаться где угодно. В холле было пусто. Трой, преодолев его быстрым шагом, выбежала в прихожую. Железные ворота оказались заперты, и, ослепленная ярким солнцем, она никак не могла справиться с замысловатым замком. Дернув тяжелую задвижку, она сильно ушибла пальцы. Снизу, откуда-то совсем рядом, раздался голос: «Позвольте вам помочь».

Из прихожей вниз вела лестница. По ней и поднимался Карбэри Гленд. Остановившись так, что его лицо оказалось на уровне колен Трой, он задрал голову, вглядываясь сквозь перила, а затем, узнав ее, просиял.

— Трой, неужели это ты? — воскликнул он хриплым голосом. — Определенно ты! Золотце мое, это просто невероятно. Откуда ты взялась? Зачем ты трясешь решетку? Тебя напугал Оберон? Признаюсь, меня от него тоже дрожь пробирает. Что ты задумала?

Он уже стоял вровень с ней, нескладный коротышка с ярко-рыжими бородой и волосами, однако лицо его в этот момент словно утратило краски — оно было мучнисто-серым. Гленд близоруко моргал, глядя на Трой и пытаясь сфокусировать взгляд, как будто перед его глазами все расплывалось. На нем были цветастые шорты и пунцовая рубаха.

— Ничего я не задумала, — ответила Трой. — И вообще, я не к вам приехала. Мы доставили твоему хозяину пожилую старую деву с аппендицитом и теперь уезжаем.

— Ах да, я слыхал про старую деву. Али Баради, исполненный профессионального рвения, разбудил меня ни свет ни заря и спросил, не соглашусь ли я вдевать нитки в иголки и подавать салфетки. Какова наглость! Ты уходишь?

— Надо, — отрезала Трой. — Умоляю, открой эту чертову дверь.

Из холла доносился голос Аллейна и постукивание палки Херрингтона.

Гленд потянулся к замку. Его руки с въевшейся под ногти краской дрожали.

— Как видишь, я не совсем в форме, — сказал он, оправдываясь. — Буйная вечеринка и всего лишь четыре часа тупого бесчувствия, чтобы прийти в себя. Можешь себе представить! Готово. — Он распахнул дверь и отпрянул от солнечного света, бившего снаружи. — Оберон обалдеет, когда узнает, что ты здесь. Тебе известно, что он купил твою работу с выставки в Ронд-Пойнте? Висит в библиотеке. «Мальчик с воздушным змеем». Он от нее млеет…

— Послушай, — перебила Трой, — будь другом, не говори, что я — это я. Мы приехали сюда отдыхать, и мне бы не хотелось…

— Ну ладно, если ты просишь… Конечно, я понимаю. К тому же, если хорошенько поразмыслить, здешняя компания тебе вряд ли придется по вкусу. Ты ведь у нас чуть ли не патологически нормальна… Прости, но я, пожалуй, нырну обратно в свою нору, солнца мне сегодня не вынести. Черт, кто-то идет!

И он шарахнулся прочь от двери. Из холла вышел Аллейн с Рики на руках, за ним появился Херрингтон. Гленд воскликнул: «Ох, прошу прощения!» и рванул вниз по лестнице.

— А-а, это наш домашний гений, — усмехнулся ему вслед Херрингтон. — Если можно, я провожу вас до машины.

Пока они двигались гуськом вниз по ступенькам, минуя продавщицу статуэток, у Трой возникло ощущение, что Робин хочет им что-то сказать, но не знает, с чего начать. Они уже дошли до открытой площадки, где их ждал Рауль с машиной, когда Робин наконец выпалил:

— Я очень надеюсь, что вы поедете со мной посмотреть яхту. Я хочу сказать, вы оба. То есть… — Он осекся.

— Вы очень любезны, — отозвался Аллейн. — Я и не знал, что у вас есть яхта.

— Неплохое развлечение. — Херрингтон продолжал стоять с нерешительным видом. Аллейн переложил Рики поудобнее и взглянул на Трой. Та протянула Робину руку.

— Не провожайте нас дальше, — сказала она. — До свидания и спасибо.

— До свидания. Если позволите, мы с Джинни могли бы заехать за вами в гостиницу. Вы ведь остановились в гостинице «Королевская», да? Я подумал, наверное, вам захочется поехать на прогулку. То есть… ведь у вас тут совсем нет знакомых…

— Это было бы чудесно, — неопределенно ответила Трой, опасаясь нечаянно подвести Аллейна.

— На самом деле, — сказал Аллейн, — кое-какие знакомые в Роквиле у нас есть, правда, нам еще предстоит их отыскать. Вы, случайно, не знаете здесь кого-нибудь с чудным именем Гарбель?

У Робина отвисла челюсть. Вытаращив глаза, он изумленно уставился на Аллейна.

— Я… нет. Нет, мы почти не общаемся с местными жителями… Нет… Что же это я держу вас на солнцепеке. До свидания.

И с поспешностью, вызванной непонятными причинами, впрочем, как и его прежняя нерешительность, он поковылял прочь по проходу.

— Час от часу не легче. Ты можешь мне объяснить, — спросила Трой мужа, — отчего этого бедолагу вдруг перекосило?

— Не имею ни малейшего представления, — ответил Аллейн. — Но подозреваю, что, когда у нас наконец найдется время пораскинуть мозгами, нам очень захочется навестить мистера Гарбеля.

Глава 4. Неуловимый мистер Гарбель

1

Родители не успели уложить Рики в машину — он проснулся и был изумлен тем, что его куда-то несут. Его мучил зной, хотелось есть, пить и в туалет… Требовались срочные меры.

Пока Трой и Аллейн, стоя на площадке, беспомощно оглядывались, к ним приблизился Рауль, по лицу которого было видно, что он отлично понимает ситуацию. Он присел на корточки перед раскрасневшимся бунтующим Рики и обратился к нему на очень простом французском. Рики, похоже, понял его и отвечал с охотой. Мари, продавщица статуэток, пояснил Рауль, не будет возражать, если он и Рики зайдут к ней в гости на несколько минут. Вдвоем они направились обратно к замку, Рики с восхищением взирал на нового взрослого друга.

— Кажется, французская няня и еженедельные прогулки с мадемуазель учительницей вокруг круглого пруда не прошли даром, — заметил Аллейн. — Наш ребенок говорит по-французски, как Вольтер…

— Ну, если только как Вольтер в младенчестве, — подхватила Трой. — Мадемуазель говорит, что для своего возраста он удивительно быстро схватывает. Она считает его необыкновенным ребенком. — И сердито добавила: — Ну ладно, я же никому об этом не рассказываю, правда?

— Дорогая, ты не только никому не рассказываешь, но и мне ничего подобного почти никогда не говоришь… Ну да ладно, на время оставим в покое нашего чудо-ребенка и вернемся к обитателям замка Серебряной Козы. Расскажи мне с максимальной скоростью, на какую способна, что произошло, прежде чем я вырос из-под земли на крыше посреди фикусов и чайных чашек?

Они уселись на подножку машины, и Трой постаралась быть предельно точной и краткой.

— Потрясающе, — сказал Аллейн, когда она закончила. — Я влюбился в тебя с первого взгляда только потому, что ты умеешь так великолепно излагать. Как ты думаешь, что там творится в замке?

— Что-то очень поганое, — порывисто отозвалась Трой. — Я уверена. Оберон старательно потчует своих гостей несусветным рагу из мистицизма, религии и, сильно подозреваю, какой-нибудь порнухи. Гризел Локк попыталась вкратце изложить его теорию. В жизни не слышала подобного вздора: йога, Ницше, черная магия; не удивлюсь, если и тантра тоже. И бог знает, какой еще отсебятины они добавили в эту гремучую смесь. На первый взгляд глупость, да и только, но мне почему-то жутко. Гризел Локк, по-моему, чокнутая, но парень и девушка в иной компании показались бы мне вполне симпатичными ребятами. Робин явно неровно дышит к девушке, которую Оберон, по всей видимости, поймал в свои сети. Просто фантастика, поверить не могу.

— Ты слышала о судебных процессах по делу о религиозных общинах, преследующих отнюдь не благие цели?

— Не припомню.

— Сейчас не время вдаваться в подробности, но то, что ты рассказала об Обероне, вполне в духе «гуру» этих общин, которые, подрывая восприятие реальности, своих последователей, использовали их в своих преступных намерениях. И уверяю тебя, религиозно-порнографический бизнес процветает в наше время вовсю. Между прочим, настоящее имя Оберона — Альберт Джордж Кларксон. Он миллионер и, несомненно, один из наркобаронов. Культ Детей Солнца — всего лишь удобное прикрытие и, возможно, способ удовлетворить наиболее гнусные личные пристрастия. Таковы сведения, которыми располагает французская полиция, но они хотели бы знать точно, что вытворяют эти солнечные малютки. Сюрте интересует исключительно наркотическая часть шоу, Скотленд-Ярд смотрит на дело шире.

— А ты-то тут при чем?

— А я нечто вроде крутого тайного агента, безмозглого и непобедимого. Скажи-ка лучше, кто этот рыжий малый с перемазанными краской руками и явно страдающий глубоким похмельем, тот, что тебя выпустил?

— Он может стать проблемой, Рори. Это Карбэри Гленд. Он пишет постсюрреалистические картины: шабаши ведьм, мистические радения и все такое, ты должен их помнить. Довольно любопытная цветопередача и хорошая композиция, но есть в его картинах что-то неприятное. Дело в том, что мы с ним знакомы, и, хотя я просила его не рассказывать обо мне, скорее всего, он проболтается.

— Он знает про меня?

— Не помню. Возможно.

— Черт!

— Мне не надо было сюда приезжать… Если Гленд знает, кто ты такой, он не удержится и расскажет им, и тогда твоя работа полетит к черту.

— В Сюрте не упоминали о Гленде. Наверное, он приехал позже. Ладно, поставим на то, что ему неизвестно о твоем мезальянсе с полицейским. А теперь послушай меня, дорогая. Я не знаю, как долго здесь пробуду, может быть, час, а может быть, сутки. Поезжай с Рики в «Королевскую» и выкинь из головы всю эту дурь. Если увидишь в округе какого-нибудь козла, знай, что, скорее всего, это твой преданный муж пасется в поисках пропитания на благо семьи и общества. Пока божественное Солнце стоит высоко в небе, попробую разжиться кое-чем необходимым и вернусь к тебе, как только смогу. И еще одно. Не позвонишь ли ты, когда придешь в себя, бедняжка моя, мистеру Гарбелю? Разумеется, его может не оказаться дома, но если тебе повезет…

— Господи, конечно, мистер Гарбель! Ну почему, скажи на милость, Робин Херрингтон бежал от нас как от прокаженных при одном только упоминании имени моего несчастного родственничка? Неужто кузен Гарбель наркобарон? Или, может быть, наркоман? Тогда странность его литературного слога легко объясняется.

— Ты, случайно, не захватила его письма?

— Только последнее. Из-за адреса…

— Не выпускай его из рук, умоляю. Если он ответит на звонок, пригласи его завтра пообедать, я подъеду. А если он паче чаяния объявится раньше, выясни, не знаком ли он с дружками Оберона и не хочет ли о них рассказать. А вот и Рауль с Рики. Забудь об этом проклятом деле, любовь моя, и наслаждайся жизнью, если можешь.

— Как там мисс Трубоди?

— Баради сильно обеспокоен. Я уверен, что он сделал все возможное. Он дока в своем деле, хотя как человек — отвратительнее не бывает.

— Может быть, нужна моя помощь?

— Нет! Еще одно слово о помощи, и я подумаю, что ты имеешь пристрастие к слащавым восточным мужчинам, целующим тебе руки своими слюнявыми толстыми губами. Привет, Рик, ты готов еще разок прокатиться?

Рики шагал, заложив руки за спину и стараясь идти в ногу со своим спутником.

— Нас Рауль повезет? — спросил он.

— Да. Тебя и маму.

— Хорошо. Пап, смотри! И ты, мам, тоже!

Рики вытащил руку из-за спины, на ладони лежала глиняная козочка, выкрашенная темной серебряной краской. Одна нога ее была поднята и упиралась копытом на постамент, очертаниями напоминавший замок Серебряной Козы.

— Его сделала одна старушка, а Рауль подарил мне, — сказал Рики. — Это серебряная козочка, и она светится в темноте. Правда, Рауль? N’est pas, Raoul?

— Oui. oui. Une chevre d’argent qui s’illumine[5].

— Пап, правда Рауль добрый?

Аллейн, немного смущенный, поблагодарил Рауля, а Трой, запинаясь, попыталась сказать, что подарок — это лишнее.

— Пустяки, мадам, — сказал Рауль. — Если юному шевалье нравится и мадам не обиделась, то все в порядке. Каковы будут приказания, мсье?

— Отвезите мадам и Рики в отель, хорошо? Затем пойдите в префектуру к комиссару и передайте ему это письмо. Скажите, что я увижусь с ним при первой же возможности. Расскажите ему также об операции и, разумеется, ответьте на все его вопросы. Потом возвращайтесь сюда. В особой спешке нет необходимости, поэтому у вас будет время позавтракать. В замок не заходите, ждите меня здесь. Если я не появлюсь до половины четвертого, осведомитесь обо мне в замке. Вы все запомнили?

Под пристальным взглядом Аллейна Рауль повторил инструкции.

— Если вам ответят, что меня там нет, найдите ближайший телефон, позвоните в префектуру и расскажите комиссару о том, что случилось. Понятно?

— Понятнее не бывает, мсье.

— Отлично. Кстати, Рауль, не знаете ли вы кого-нибудь в Роквиле по имени Гарбель?

— Гарр-бель? Нет, мсье. Вы, наверное, спрашиваете о ком-нибудь из англичан?

— Да. Нам дали адрес: улица Фиалок, 16.

Рауль повторил адрес.

— Это доходный дом. Там действительно живут несколько англичан, в основном дамы, уже немолодые и со скромными доходами, такси они позволить себе не могут.

— Ясно, — сказал Аллейн. — Спасибо.

Сняв шляпу, он поцеловал жену.

— Желаю тебе хорошо отдохнуть, дорогая. И передай от меня привет мистеру Гарбелю.

— Что ты сказал Раулю?

— Лучше и не спрашивай. До свидания, Рик. Позаботься о маме, она, в сущности, очаровательное создание и всем желает только добра.

Рики усмехнулся. Когда высказывания отца были чересчур сложны для него, он угадывал смысл по интонации и оттенкам голоса.

— Entendu![6] — сказал он, подражая Раулю, и забрался на сиденье рядом с шофером. — Вы не возражаете, если я сяду здесь? — осведомился он непринужденным тоном.

— Ты только глянь на этого маленького негодника, — пробормотал Аллейн. — На ходу подметки рвет, важен не по годам. Неужели, когда ему исполнится восемь, все это исчезнет и он превратится в заурядного тупицу?

— Его важность во многом показная. Просто ему есть кому подражать. Подвинься-ка, Рики, я тоже поеду спереди.

Аллейн проводил взглядом автомобиль, спускавшийся с покатой тропинки на главную дорогу, а затем направился обратно в замок Серебряной Козы.

2

По дороге в Роквиль Рауль беседовал с Рики и Трой, четко выговаривая слова, чтобы его хорошо понимали. Он жестикулировал, отпуская руль и стараясь обратить их внимание на достопримечательности: монастырь в горах, где под аркадами висело немало трогательных картин, созданных местными жителями — их родственники были спасены от смертельных напастей благодаря вмешательству Богоматери Пэйиду; деревни, похожие на горстку брошенных на скалы домишек и прилепившихся к ним; крошечные городки на горизонте. На пустынном участке дороги Трой предложила Раулю сигарету, и, пока он прикуривал, сильно сбавив скорость, Рики было позволено порулить. Его восхищение новым взрослым другом росло с каждой милей, а Трой с удивительной быстротой совершенствовалась во французском. Они ехали весело, получая явное удовольствие от общения друг с другом. Время пролетело незаметно, и, когда внизу показалось скопление желтых и розовых домов, они с трудом поверили, что перед ними Роквиль.

С дороги, круто уходящей вниз, Рауль свернул на узкую боковую улочку, где располагался рынок. Связки сухих бессмертников зазывно покачивались на крышах прилавков, а запах тубероз смешивался с дивным ароматом овощей и фруктов. По словам Рауля, сейчас на рынке можно было встретить весь город, и он то и дело громко, не стесняясь, приветствовал многочисленных знакомых. Агата чувствовала, что настроение у нее улучшается. Рики же затих, что у него являлось признаком необычайного удовольствия. Он глубоко вздохнул, положив одну руку на колено Рауля, а другую, с зажатой в ней козочкой, на колено Трой.

Машина ехала по тенистой улице, стены домов здесь были леденцово-розовыми, лимонными или голубыми. Между балконами на веревках сушилось белье.

— Улица Фиалок, — сказал Рауль, кивнув в сторону дорожного указателя, и вскоре затормозил. — Номер шестнадцать.

Трой сообразила, что он предоставляет ей возможность навестить мистера Гарбеля, либо, если она не склонна к срочному визиту, запомнить, где он проживает. Она заглянула в открытую дверь, внутри было темно и совсем ничего не видно. Кучка ребятишек окружила автомобиль. Они переговаривались на непонятном местном диалекте и с вызывающим видом пялились на Рики, который, казалось, окаменел.

Рауль был явно готов вызваться проводить Трой, но перспектива остаться в машине одному наверняка привела бы Рики в ужас, и Трой высказала намерение отправиться к Гарбелю одной. «Оставлю ему записку», — подумала она и обратилась к сыну:

— Я на минутку. Ты побудешь с Раулем, милый.

— Ладно, — согласился Рики, сохраняя безразличный вид, предназначенный для незнакомых, пугающих его детей. Он напоминал ощетинившегося пса, который виляет хвостом, услышав голос хозяина, но воинственной позы не меняет. «Кыш! Кыш отсюда!» — прикрикнул Рауль на детей, пытаясь отогнать их от машины. Они немного попятились назад, нахально его передразнивая. Рауль вышел и, открывая дверь для Трой, снял фуражку, словно сопровождал особу королевской крови. Подобный знак уважения произвел впечатление на большинство мальчишек, но двое самых дерзких разразились жалобным речитативом попрошаек. Рауль их утихомирил.

Входная дверь в дом номер шестнадцать была приоткрыта. Трой распахнула ее и прошла по замызганному кафельному полу к лифту, рядом с которым в ряд висели почтовые ящики. Над каждым из них висела табличка с именем, написанным от руки или отпечатанным на машинке. Трой принялась искать глазами нужное имя, как вдруг за ее спиной раздался голос: «Мадам?»

Вздрогнув от неожиданности, она обернулась. Дверь каморки, расположенной напротив лифта, приоткрылась, придерживаемая грязной рукой, унизанной кольцами. Кроме руки, Трой разглядела тяжелые складки черного атласного платья, ряды разноцветных бус, три четверти полного лица и взбитые в пышной прическе волосы.

В тот же миг у нее возникло ощущение, словно ее поймали за не совсем пристойным занятием. Все, что Трой знала по-французски, немедленно вылетело у нее из головы.

— Pardon, — заикаясь, проговорила она. — Je desire… je cherche… Monsieur Garbel… le nom Garbel[7].

Женщина произнесла нечто оставшееся для Трой загадкой. Тогда она сказала: «Je ne parle pas Francais» и добавила, подумав: «Malheureusement»[8]. Женщина издала звук, в котором явственно слышался ропот на судьбу, и вперевалку выползла из каморки. Она была необычайно толста и при ходьбе опиралась на палку. Ее глаза напоминали черные смородины, утонувшие в сыром тесте. Она ткнула палкой в один из верхних ящиков, и Трой вдруг узрела до боли знакомый почерк, выцветшие чернила и надпись «П. Е. Гарбель».

— Ah, merci[9], — воскликнула она, но толстуха презрительно покачала головой и повторила фразу, которую она уже говорила прежде. На этот раз Трой кое-что сумела разобрать: «Pas chez elle… il y a vingt-quatre heures»[10].

— Нет дома? — громко переспросила Трой по-английски. Женщина пожала массивными плечами и направилась обратно в каморку.

— Могу я оставить записку? — прокричала Трой в широкую спину и, напрягая память, выговорила: — Puis-je vous donner un billet pour Monsieur?[11]

Женщина посмотрела на нее как на сумасшедшую. Трой порылась в сумочке, вытащив записную книжку и огрызок карандаша, при этом наброски портрета Рики, сделанные в поезде, упали на пол. Толстуха не без интереса взглянула на них. Трой быстро нацарапала: «Заходила в 11.15. К сожалению, не застала вас. Ждем завтра к обеду в гостинице «Королевская». Она подписалась, сложила листок и вывела сверху: «мсье П. Е. Гарбель». Передав записку толстухе (по-видимому, консьержке?), Трой наклонилась, чтобы собрать рисунки, и едва не уткнулась носом в пыльный подол, нижние юбки сомнительной чистоты и разбитые туфли. Выпрямившись, она увидела, как консьержка водит толстым пальцем с траурной каймой под ногтем по имени адресата. «Должно быть, не может разобрать мой почерк», — мелькнуло в голове у Трой, и она принялась тыкать пальцем попеременно то в табличку над ящиком, то в записку, натужно улыбаясь и кивая головой.

— Гарбель, — повторяла Трой, — Гарбель.

Она вспомнила о чаевых и вложила в пухлую руку двухсотфранковую бумажку. Эффект был мгновенным. Женщина расплылась в улыбке, обнажив черные гнилые зубы.

— Мадемуазель, — сказала она, игриво помахивая запиской.

— Мадам, — поправила ее Трой.

— No, no, no, no, Mademoiselle[12], — настаивала толстуха с притворной любезностью.

Трой решила, что ей пытаются сделать комплимент. Она изобразила укоризненный взгляд, а затем, вяло махнув рукой, ринулась к выходу.

Рики и Рауль, сидя в машине, были заняты оживленной беседой. Трое самых отчаянных мальчишек расположились на подножке автомобиля, остальные играли в чехарду, явно желая привлечь к себе внимание.

— Милый, — сказала Трой, когда они тронулись с места, — ты говоришь по-французски гораздо лучше меня.

Рики скосил на нее хитрый взгляд, глаза у него были ярко-голубыми с черными, как и волосы, ресницами.

— Naturellement![13] — произнес он.

— Не строй из себя бог знает что, Рики, — рассердилась мать. — Ты чересчур высокомерен. Наверное, я тебя плохо воспитываю.

— Почему?

— Опять?! — грозным тоном отозвалась Трой.

— Ты видела мистера Гарбеля, мамочка?

— Нет, я оставила ему записку.

— Он придет к нам?

— Надеюсь, — ответила Трой и добавила, немного подумав: — Если он существует.

— Если он пишет тебе письма, значит, он существует, — резонно заметил Рики. — Naturellement!

Рауль привез их на маленькую площадь и затормозил напротив гостиницы.

В этот момент консьержка из дома номер шестнадцать по улице Фиалок, просидев минут десять в мрачной задумчивости, взяла телефонную трубку и набрала номер замка Серебряной Козы.

3

Аллейн и доктор Баради стояли по обеим сторонам кровати мисс Трубоди. Горничная, пожилая сухонькая женщина, почтительно отошла к окну. Она перебирала четки, бусинки тихонько постукивали под ее пальцами.

Щеки больной, по-прежнему лишенные поддержки вставных челюстей, глубоко запали, кожа на носу и на лбу натянулась, отчего лицо больной казалось маленьким, как у обезьянки. Рот представлял собой ямку с неровными складчатыми краями. Мисс Трубоди храпела. При каждом выдохе края ямки приподнимались, а при каждом вдохе засасывались внутрь, так что какие-то признаки жизни, пусть и не слишком привлекательные с виду, присутствовали. Почти безволосые надбровные дуги сошлись на переносице, словно мисс Трубоди хмурилась неизвестно чему.

— Она будет находиться в таком состоянии несколько часов, — сообщил Баради. Он вынул из-под простыни руку пациентки. — Я не жду перемен. Она очень больна, но пока я не жду перемен.

— Звучит как вилланелла, старинная итальянская песенка, — рассеянно обронил Аллейн.

— Вы поэт?

Аллейн махнул рукой.

— Скажем так: никому не известный любитель.

— Уверен, вы недооцениваете себя, — сказал Баради, продолжая удерживать вялую руку мисс Трубоди. — Публикуетесь?

Аллейн едва не поддался искушению ляпнуть: «Одна-единственная тоненькая книжечка», но сдержался и ограничился скромным неопределенным жестом, который Баради снабдил привычным комментарием: «Мистер Оберон будет в восторге» — и добавил:

— Он уже чрезвычайно заинтересовался вами и вашей очаровательной женой.

— Должен признаться, — сказал Аллейн, — мистер Оберон произвел на меня громадное впечатление.

С видом человека, чье любопытство изрядно распалено, он взглянул на мясистое непроницаемое лицо доктора и не обнаружил на нем ни единой черточки, ни единого мимического движения, которые свидетельствовали бы о тупости или доверчивости. Кто он такой, этот Баради? Наполовину египтянин, наполовину француз? Или чистый египтянин? «Кто здесь заправляет? — размышлял Аллейн. — Баради или Оберон?» Баради, вынув часы и открыв крышку, бесстрастно взирал на Аллейна. Прошла минута, сопровождаемая постукиванием четок горничной.

— Ну да, — пробормотал Баради, пряча часы в карман, — иного я и не ожидал. Пока ничего нельзя предпринять. Служанка сообщит, если что-нибудь изменится. Она сообразительная и поднабралась в деревне кое-какого опыта в уходе за больными. Ее сменит мой слуга. Возможно, нам не удастся найти профессиональную сиделку до завтра, но мы справимся.

Он подозвал горничную, и та с бесстрастным видом выслушала его указания. Они оставили ее с больной, похожую на монахиню — чуткую и настороженную.

— Одиннадцать часов. Время для медитации, — объявил Баради, когда они вышли в коридор. — Нельзя никого беспокоить. В моей комнате найдется что-нибудь выпить. Я вас приглашаю. Ведь ваша машина еще не вернулась.

Он привел Аллейна в китайскую комнату. Слуга-египтянин накрывал на стол: венецианские бокалы, блюда с оливками и бутербродами, а также нечто в вазочке, напоминавшее рахат-лукум. Из серебряного ведерка со льдом торчала бутылка шампанского. Аллейн привык к срочным вызовам и бессонным ночам, но последние сутки выдались чересчур насыщенными, к тому же солнце пекло немилосердно, а запах эфира вызывал легкую тошноту. Он бы с удовольствием выпил сейчас пива, впрочем, подошло бы и шампанское. Однако скрепя сердце он уступил требованиям профессиональной этики и, надеясь, что не переигрывает, произнес самодовольным тоном:

— Вы не возражаете, если я выпью воды? Понимаете ли, в последнее время я сильно заинтересовался образом жизни, исключающим алкоголь.

— Замечательно. Мистеру Оберону это будет весьма интересно, — сказал Баради, знаком приказывая слуге открыть шампанское. — Мистер Оберон, возможно, самый крупный авторитет современности по таким вопросам. Его теория основывается на многочисленных древних культах, из которых он извлек главную суть и произвел удивительный синтез. Но в то время как он сам достиг полной гармонии между строгой простотой и, скажем так, отборными наслаждениями, он отнюдь не проповедует воздержание ради воздержания. Он побуждает своих учеников испытать различные удовольствия, но не абы как, а следуя самому изысканному вкусу: выбрать самые утонченные и даже попытаться «организовать» их, как художник компонует свои картины, как композитор аранжирует фугу. Только таким способом, учит Оберон, можно достичь Высшей Цели. Поверьте, мистер Аллейн, он бы улыбнулся вашему отказу от этого прекрасного напитка, сочтя его столь же непростительной ошибкой, прошу прощения за прямоту, как и неумеренность в возлияниях. Кроме того, вам сегодня пришлось немало понервничать, и вам немного дурно от эфирных испарений. Позвольте мне как доктору, — закончил он шутливым тоном, — настоять на том, чтобы вы все же выпили шампанского.

Аллейн взял в руку рубиновый бокал, с восхищением разглядывая его.

— Все это страшно интересно, — сказал он. — Я имею в виду учение мистера Оберона. По сравнению с ним мои собственные робкие идеи кажутся ужасно наивными. — Он улыбнулся. — Я с наслаждением выпью шампанского из столь изумительного кубка.

Он протянул бокал, наблюдая, как шампанское вспенивается в нем. Баради смотрел на него поверх своего бокала. Трудно себе представить, подумалось Аллейну, более чувственную внешность: блестящие густые волнистые волосы, сверкающие глаза, мясистый нос, вздымающийся над пухлыми янтарными щеками и подбородком, и рубиновым пятном — крупный жадный рот.

— За полноту жизни, — предложил тост Баради.

— Согласен, — подхватил Аллейн, и они выпили.

Аллейн умел пить не хуже, чем его собеседник, но он лишь слегка перекусил рано утром и потому принялся усердно угощаться бутербродами, оказавшимися очень вкусными. Баради, всегда готовый, как Аллейн успел заметить, испытать полноту жизни, заглатывал сладости, набивая ими рот и вульгарно запивая шампанским.

Дело шло к раздиранию на груди рубашек и хмельным откровениям, которые Аллейн старался осторожно спровоцировать. До сих пор он был более-менее уверен, что доктору Баради ничего о нем не известно и что он очень хочет выяснить поточнее, кого же он впустил в дом. Ситуация представлялась весьма деликатной. Если бы Аллейн смог утвердиться в качестве восторженного искателя синтетических тайн мистера Оберона, у него бы появилась хорошая зацепка для дальнейшего расследования. На худой конец, он смог бы составить подробный отчет об образе жизни обитателей замка Серебряной Козы. Офицеры, оказывающие услуги Специальному отделу, обладают правом на анонимность, поэтому в кругах наркодельцов его имя вряд ли когда-либо всплывало в связи с контрразведкой. Однако его могут вычислить как детектива уголовного розыска Скотленд-Ярда. Карбэри Гленд, возможно, уважит просьбу Трой, в противном случае, вполне вероятно, что он или кто-нибудь другой вспомнит, что Трой замужем за полицейским. Аллейн отлично помнил шквал сплетен в газетах во время их женитьбы и позже, когда Трой устраивала персональные выставки, а также во время расследования им какого-нибудь нашумевшего дела. Получалось, что у него и впрямь для того, чтобы разжиться необходимыми сведениями, времени всего ничего.

«Если мы с мисс Трубоди выберемся отсюда живыми, — подумал Аллейн, — провалиться мне на этом месте, если мы не разопьем бутылку шипучки за мой счет».

Необыкновенно приободрившись от этой мысли, он завел беседу о поэзии и эзотерических сочинениях, с упоминанием Рабиндраната Тагора и индийских «Мантр», «Ананги Ранги» и заповедной Каббалы. Доктор слушал с благосклонным вниманием, но у Аллейна оставалось ощущение, что, «прощупывая» Баради, он упирается в исключительно «упругий матрац» — уязвимое место никак не обнаруживалось, хуже того, собеседник начинал проявлять признаки сдержанного нетерпения. Очевидно, шампанское было предложено на посошок, и теперь он ждал, когда Аллейн уйдет. Однако должна была найтись брешь в этой броне, и Аллейн, с зубовным скрежетом вспомнив об ухаживаниях Баради за Агатой, пустился в пылкие разглагольствования о средневековых мистериях и культе Озириса. Нечто отдаленно напоминающее живой отклик наконец мелькнуло на лице доктора, внимавшего откровениям Аллейна. Складки кожи, идущие от ноздрей к уголкам его рта, обозначились резче, что сделало Баради похожим на изображение сластолюбивого Карла II в восточном и более упитанном варианте. Он подошел к бюро, отпер его и положил перед Аллейном книгу в серой шелковой обложке с рисунком, в котором были использованы фиолетовый, зеленый и кричаще-розовый цвета.

— Редкое и раннее издание, — сказал Баради. — Обложку исполнил Карбэри Гленд. Полюбуйтесь!

Аллейн раскрыл книгу. На титульном листе значилось: «Мемуары Донатьена Альфонса Франсуа, маркиза де Сада».

— Подарок от мистера Оберона, — заметил Баради.

Аллейн понял, что дальнейшие поиски ахиллесовой пяты доктора Баради излишни.

С того момента, как Аллейн поставил в этой комнате свой пустой бокал на стол, его визит в замок Серебряной Козы превратился в тайную битву между ним и доктором, исход которой должен был решить, уйдет Аллейн или останется. Сам он имел твердое намерение удерживать позиции, покуда мало-мальски позволяют приличия. Баради явно хотел отделаться от него, но по каким-то неведомым Аллейну причинам избегал обнаружить свое желание даже намеком. Аллейн чувствовал, что в целях безопасности ему ни в коем случае нельзя выпасть из образа пылкого неофита культа Детей Солнца. Только так ему удастся не вызвать у Баради подозрений в иных, более реальных интересах. И он продолжал нести околесицу, вытягивая из памяти все, что когда-либо слышал об эзотерике.

Баради вспомнил, что ждет звонка — Аллейн заговорил о телепатии. Баради заметил, что Трой наверняка не терпится услышать о состоянии мисс Трубоди — Аллейн осведомился, не облегчат ли они состояние больной, если изгонят тревогу из своих сердец. Баради упомянул об обеде — Аллейн пустился в рассуждения о позе лотоса. Баради заявил, что не может позволить себе далее злоупотреблять временем гостя — Аллейн изрек, что время в общепринятом значении не существует. Во время последней их стычки предложение доктора выяснить, не пришла ли за Аллейном машина, было отбито при помощи розенкрейцеров и пылающей звезды гностиков.

Все закончилось тем, что Баради пожелал еще разок взглянуть на мисс Трубоди и доложить о ее состоянии мистеру Оберону. Он добавил, что некоторое время его не будет, и он просит Аллейна не чувствовать себя обязанным дожидаться его возвращения. В этот момент появился слуга-египтянин и позвал хозяина к телефону. Баради не преминул заметить, что машина Аллейна, несомненно, придет прежде, чем он вернется. Выразив сожаление о том, что уроки медитации мистера Оберона еще не закончились и прерывать их нельзя, доктор предложил Аллейну подождать машину в холле или библиотеке. Аллейн сказал, что предпочел бы не двигаться с места, дабы повнимательнее изучить де Сада. Толстые щеки доктора посерели. С налетом раздражения Баради согласился и вышел в сопровождении слуги.

Они повернули направо и пошли по коридору, ведущему в холл. Аллейн услышал, как звякнули колечки, на которых висела занавеска из лайковой кожи, отделявшая холл от коридора. Он уже сидел на корточках перед антикварным бюро.

В своем отделе Аллейн славился тем, что мог обыскать помещение с необыкновенной быстротой и столь же поразительной аккуратностью. Вряд ли он когда-либо действовал проворнее, чем сейчас. Баради оставил нижний ящик бюро открытым.

В ящике лежало с полдюжины книг, возможно, менее известных, чем сочинения де Сада, но зато еще более скандальных, и все они значились в списке запрещенной литературы Скотленд-Ярда. Аллейн перебрал их все по одной и сложил на место.

Следующий ящик был заперт на замок, который легко поддался отмычке, позаимствованной Аллейном в свое время у домушника-виртуоза. На этот раз добычей стали три папки с деловыми бумагами и две записные книжки. Записи в первой папке были сделаны странной вязью, которую Аллейн принял за арабское письмо, однако там попадались и собственные имена, написанные латинскими буквами. Цифры, обозначающие огромные суммы денег и проставленные в различных валютах — долларах, франках, фунтах и лирах, были педантично распределены по разным графам. Аллейн быстро листал страницы, фиксируя глазами их содержание и напряженно прислушиваясь к тишине в коридоре.

Между первой и второй папкой он обнаружил альбом форматом в четверть листа в фиолетовой кожаной обложке с замысловатым тиснением. От рисунка рябило в глазах, но Аллейн все-таки узнал пентаграмму, подсвечник, крылатых змей, быков и перевернутый крест. Всю эту мешанину венчал обоюдоострый меч с вздымавшимся над ним пламенем, очертаниями напоминавшим воздетую руку. Альбом был перехвачен застежкой и заперт на замочек, отпереть который не составило труда.

Под обложкой находился один-единственный листок пергамента, украшенный затейливым орнаментом и магическими символами. Аллейн принялся читать:

«Здесь, во имя Ра и Сынов Ра, и Дочерей Ра, которые также в таинстве Солнца являются Священными Супругами Ра, я, в канун посвящения в Тайное Общество Ра, клянусь перед ликами Гора и Озириса, Анубиса и Аписа, Добра и Зла, кои суть Господь единый, в котором заключено и Добро и Зло, клянусь, что наложу печать на уста мои, и на глаза, и на уши мои и навеки сохраню тайну мистерий и Священных Ритуалов Ра.

Клянусь, что все, что происходит в этом месте, никогда не будет существовать для мира. Если я нарушу клятву хотя бы в малейшей степени, то пусть уста мои будут сожжены огнем, что пылает сейчас передо мной. Пусть глаза мои выколет нож, что висит сейчас перед ними. Пусть уши мои зальет расплавленный свинец. Пусть я сгнию заживо и тело мое пожрет раковая болезнь. Пусть я возжелаю смерти сильнее жизни и обреку себя на вечные мучения. Если я нарушу молчание, да падут на меня все эти беды. Клянусь огнем Ра и мечом Ра. Да будет так».

Аллейн кратко и энергично выругался, запер альбом и принялся за вторую папку. На ней стояла надпись «Химическая компания Приморских Альп», и содержала она имена, даты и цифры, видимо, обозначавшие доходы и расходы. Аллейн насторожился. Компания, похоже, получала астрономические прибыли. Чуткие тонкие пальцы Аллейна в ровном темпе перелистывали одну страницу за другой.

Вдруг они резко замерли. Внизу одной из страниц, исписанной неразборчивым почерком, красовалась скромная, но четко и не без изящества исполненная подпись — П. Е. Гарбель.

Зазвенели колечки в коридоре. Аллейн запер ящик, и вернувшийся Баради застал гостя увлеченно склонившимся над де Садом.

4

Баради привел с собой Карбэри Гленда. Аллейн без труда догадался зачем. Гленда представили. Он торопливо сунул Аллейну свою влажную дрожащую руку, тут же запрятавшись в дальний темный угол, откуда, пощипывая бородку, исподтишка поглядывал на гостя, разрываясь между любопытством и неприязнью к новому знакомому, который застал его в столь плачевном состоянии.

Баради непринужденно заявил, что Аллейну, который так высоко оценил рисунок на обложке сочинения де Сада, наверняка будет приятно познакомиться с известным художником. Аллейн отвечал с энтузиазмом, стараясь, однако, выглядеть не более чем любителем. Он выразил намерение поподробнее узнать о живописной технике. Фраза годилась на любой случай. С одной стороны, она вполне подходила мужу художницы, кем бы он ни был по профессии, а с другой — в ней не было и намека на попытку что-либо утаить, и если Гленд знает о том, что Аллейн — детектив, у него не найдется ни малейшего повода упрекнуть гостя в обмане. Аллейн сильно сомневался в том, что Гленд выполнил просьбу Трой. Он наверняка разболтал, что замок посетила Агата Трой, известная художница, автор «Мальчика с воздушным змеем», принадлежавшего мистеру Оберону. И что же случилось потом? Либо Гленд рассказал также, что муж художницы — офицер Скотленд-Ярда, и тогда им позарез необходимо выяснить, насколько случайно оказался в замке такой гость. Либо Гленд не смог сказать ничего определенного об Аллейне, в таком случае им оставалось лишь гадать, действительно ли их визитер такой придурок, каким пытается выглядеть. Существовал и третий вариант развития событий, но Аллейн не мог пока просчитать его до конца: вариант, связанный с личностью П. Е. Гарбеля, в незапятнанности которой теперь появились сомнения.

Баради сказал, что машина Аллейна еще не пришла, и без тени прежнего нетерпения предложил осмотреть библиотеку.

Библиотека располагалась с противоположной стороны дворика. Войдя туда, Аллейн немедленно уткнулся взглядом в «Мальчика с воздушным змеем» работы Трой. Энергия и чистота, исходившие от картины, никак не вязались с затхлой атмосферой библиотеки мистера Оберона. Секунду Аллейн вглядывался в глаза мальчика, писанного с его сына.

В роскошном собрании книг, выстроившихся на полках вдоль стен, как и следовало ожидать, преобладали издания по мистицизму, оккультизму и ориентализму. Аллейн заметил несколько сочинений, которые в книжных каталогах помечались как редкие, антикварные и коллекционные. Но намного больше его заинтересовал рисунок в рамке, висевший в самом темном углу комнаты. Рисунок, выполненный, по-видимому, средневековым художником, изображал замок Серебряной Козы и являлся частично вертикальной проекцией, а частично планом. Аллейн окинул его быстрым заинтересованным взглядом и отвернулся. Он заявил, что потрясен великолепием библиотеки, и принялся перебирать одну книгу за другой, издавая восхищенные возгласы. Баради с Глендом наблюдали и слушали.

— Вы, наверное, коллекционер, мистер Аллейн? — предположил Баради.

— О, это слишком громко сказано. Боюсь, моя работа не может позволить мне дорогостоящих увлечений.

Наступила короткая пауза.

— Неужели? — сказал Баради. — Увы, не всегда профессию выбирают удачно. Надеюсь, по крайней мере, ваша вам не докучает.

«Он закидывает удочку, — значит, не знает наверняка или не уверен», — подумал Аллейн и произнес, с рассеянным видом перелистывая великолепный экземпляр «Книги мертвых»:

— Думаю, всем время от времени надоедает делать одно и то же. Что вы скажете на это как ученый?

Пока Баради отвечал на вопрос, Гленд бросал на него сердитые взгляды и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Аллейн сообразил, что Баради и Робин Херрингтон, видимо, уже рассказали Оберону о том, что гости расспрашивали о мистере Гарбеле. Не в этом ли причина перемены поведения Баради? Теперь Аллейн не смог бы ему надоесть, даже если бы захотел.

— Любопытно было бы узнать, какая у мистера Аллейна профессия, — произнес Карбэри Гленд хриплым голосом. — Меня это всегда страшно интересует, ведь чем люди только не занимаются.

— О да, — согласился Баради. — Вы когда-нибудь играли в игру «угадай профессию»? Давайте сыграем! — воскликнул он, изображая предельную искренность и простоту. — Мы будем высказывать предположения, а мистер Аллейн скажет, верны они или нет. Что уж скрывать, Карбэри, наш гость пробудил в нас прямо-таки нескромное любопытство. Вы не против, мой дорогой Аллейн? Ну, пожалуйста, сделайте одолжение. Итак, ваша догадка, Карбэри?

— Я ставлю на какую-нибудь заумную науку, — пробормотал Гленд. — К примеру, философия.

— Вы так думаете? Преподаватель, возможно? И все-таки что-то мне подсказывает, что мистер Аллейн рожден в год Марса. Может быть, он военный? Или нет, скорей… м-м… дипломат.

— Как вы проницательны, — отозвался Аллейн, глядя на Баради поверх «Книги мертвых».

— Значит, я прав?

— По крайней мере, отчасти. Я начинал на дипломатической службе, — Аллейн говорил чистую правду, — но мне скоро надоело перекладывать бумажки из одной папки в другую.

— Правда? Тогда у меня есть еще одна попытка… Нет! — воскликнул он, помолчав. — Сдаюсь. А вы, Карбэри?

— Я? Бог его знает! Возможно, он оставил дипломатическую службу, потому что испортил отношения с начальством, и решил заняться охотой на диких зверей.

— Я начинаю думать, что вы тут все психологи, — восторженно заметил Аллейн. — Как вы это делаете?

— Грозный охотник! — воскликнул Баради, мягко хлопая в ладоши.

— Вовсе не грозный, к сожалению, всего лишь настойчивый, несмотря на невезение и досадные промахи.

— Чудесно, — бросил Карбэри Гленд, прикрывая глаза рукой и подавляя зевок. — Уверен, вы живете в Саут-Кенсингтоне, в большой сумрачной квартире, где на стенах висят морды ужасных животных. Рога, хоботы, клыки. Сверкают стеклянные глаза, свешиваются пластиковые языки. Просто чудесно.

— Но мистер Аллейн еще и поэт и охотится не только за редкими животными, но и за редкими книгами. Возможно, — задумчивым тоном продолжал Баради, — вы заинтересовались эзотерикой во время дальних путешествий?

Аллейн, которому эзотерика уже осточертела, подавил приступ скуки и возобновил сумбурные излияния.

— В нецивилизованных странах, — произнес он с простодушно-доверчивым видом, — на твоих глазах нередко происходят странные вещи.

Он добавил, что наслушался много всякого, причем от самых надежных людей, но все еще мало знает о примитивных верованиях древних народов и хотел бы узнать побольше.

— Ваша жена ездит на сафари вместе с вами? — спросил Гленд. — Я бы никогда не подумал… — Он осекся. В глазах Баради мелькнул гнев.

— Вот уж кто меньше всего одобряет такие игры, — весело произнес Аллейн. — Моя жена — художник.

— Я освобожден от оков! — воскликнул Гленд и указал пальцем на «Мальчика с воздушным змеем». — Это ее работа!

— Не может быть!

Положительно, подумал Аллейн, Баради — выдающийся актер. Изумление и радость были сыграны идеально.

— Неужто?! — ликовал Баради. — Неужто Агата Трой? Но, мой дорогой мистер Аллейн, это же просто замечательно. Мистер Оберон будет в восторге.

— Мне не терпится ему рассказать. — Карбэри Гленд осклабился, сверкнув сквозь усы зубами. — Боюсь, Аллейн, зададут вам трепку. Я поклялся Трой хранить тайну. Я, конечно, слышал, — добавил он, — о том, что она вышла замуж, но Трой скрывала от нас своего грозного охотника, — он коснулся языком верхней губы, — что вполне объяснимо…

Аллейн подумал, что ничего бы не доставило ему сейчас большего удовольствия, чем схватить доктора Баради и мистера Карбэри Гленда за шиворот и хорошенько столкнуть лбами.

— Но мы ведь на отдыхе, — проговорил он виновато.

— Разумеется, — отозвался Баради, закрывая тему.

— Кажется, вы говорили, — небрежно заметил Баради, — что у вас есть знакомые в Роквиле, и расспрашивали нас. Я забыл имя.

— Только один знакомый. Гарбель.

Улыбка на лице Баради выглядела так, словно ее там забыли по недосмотру. Рыжие волоски на бороде Гленда слегка подрагивали. Он стиснул зубы.

— Химик на пенсии или что-то в этом роде, — пояснил Аллейн.

— Ах да! Ведь тут находится эта жуткая фабрика, которая обезобразила наши чудные оливковые рощи. Жуткая, — добавил Баради, — с эстетической точки зрения.

— Совершенно отвратительная! — подхватил Гленд севшим голосом. Он облизал потрескавшиеся губы.

— Но, несомненно, замечательная с утилитарной точки зрения. Кажется, там в больших количествах производят искусственные удобрения.

— Да, она, несомненно, смердит, — сказал Гленд и натужно рассмеялся.

— В эстетическом смысле? — спросил Аллейн.

— Только в эстетическом, — ответил Баради.

— Я видел фабрику, когда мы ехали сюда. Может быть, нам стоит там осведомиться о нашем друге?

Наступила мертвая тишина.

— Ума не приложу, что случилось с моим шофером, — непринужденно заметил Аллейн.

Баради вдруг разразился взволнованной речью.

— Однако как же мы невнимательны! Вы, конечно, мечтаете вернуться к жене. И кто осмелится вас упрекнуть? Воистину женщине непозволительно быть одновременно столь талантливой и прекрасной. Но что же случилось с вашей машиной? Спустило колесо или просто у вашего шофера сказалась средиземноморская любовь понежиться на солнышке? Позвольте предложить наши услуги. Робин будет рад отвезти вас. А если он сейчас медитирует, мистер Оберон с удовольствием предоставит вам машину. И как мы не подумали раньше!

Аллейн понял, что его твердо решили выпроводить и сопротивление бесполезно.

— Огромное спасибо, — сказал он. — Должен извиниться за назойливость, я позволил себе увлечься и злоупотребил вашим терпением. Однако уверен, что моя машина появится с минуты на минуту, к тому же мне непременно нужно отдать новые распоряжения шоферу. Если бы я мог обождать здесь, среди этих великолепных книг, я бы никому не помешал.

Это была смелая выходка, и Аллейн не знал, как к ней отнесутся хозяева. Им определенно не терпелось остаться наедине. После секундного колебания Баради произнес что-то о трудностях и хлопотах и добавил, что если мистер Аллейн извинит их, они хотели бы переговорить с мистером Обероном — необходимо срочно решить вопрос с сиделкой. Гленд, менее находчивый, пробормотал нечто невразумительное, и оба вышли.

Через две секунды после того, как за ними закрылась дверь, Аллейн уже стоял перед планом. Стандартный средневековый орнамент — герб, коза и большое количество завитушек. Рисунок делился на две основные части: вертикальная проекция, выглядевшая так, словно передняя стена здания была удалена, и очень сложный обстоятельный план. Потребовалось бы не менее часа, чтобы изучить его во всех подробностях. Сосредоточившись, да так умело, что сам мистер Оберон позавидовал бы ему, Аллейн сконцентрировал внимание на основных направлениях запутанной конструкции. Большие комнаты и почти все спальни располагались на уровне библиотеки. Выше замок превращался в замысловатую систему коридоров, соединяющих башни с бойницами. Этажом ниже начиналась главная лестница, она пронизывала все последующие уровни, на каждом из которых располагались лабиринты комнат, становившиеся все меньше по мере приближения к основанию замка, пока наконец где-то под железной дорогой не приобретали размеров тюремных камер. Видимо, таково и было их предназначение на протяжении нескольких сотен лет. Для постройки этого огромного несуразного лабиринта не пришлось преодолевать сопротивление камня, замок точно следовал контурам горы. «Архитектурный компромисс», — подумал Аллейн и вплотную занялся одной из комнат и ее положением относительно остальных.

Комната располагалась прямо под библиотекой, рядом находилось помещение без окон. Аллейн вспомнил силуэт замка, каким он его увидел ранним утром при лунном свете. В заинтересовавшей его комнате было продолговатое окно, которое скорее уходило в пол, нежели поднималось к потолку. Аллейн прекрасно помнил форму освещенного окна, привлекшего тогда его внимание.

Если мистер Оберон и его гости действительно сейчас были заняты чем-то вроде эзотерической физзарядки, как утверждал Баради, возможно, имело смысл рискнуть. Сочинив на всякий случай парочку вполне правдоподобных отговорок, Аллейн бросил последний взгляд на план, выскользнул из библиотеки и легким шагом начал быстро спускаться по винтовой лестнице, той, что наверху заканчивалась садом на крыше.

Он миновал лестничную площадку с запертой дверью и тремя узкими окнами. Лестница завернула вниз, к более просторной площадке, от которой направо вел коридор, устланный толстыми коврами. На противоположной от лестницы стороне находилась дверь. Через несколько шагов — еще одна. Именно ее и искал Аллейн.

Он постучал, ответа не последовало. Аллейн тихонько повернул ручку и, слегка приоткрыв дверь, заглянул в комнату. Его взору предстала стена, увешанная шелковыми гобеленами, посередине которой висело какое-то большое колесо. В дальнем конце комнаты находилась ниша с установленным в ней экзотического вида диваном. Аллейн распахнул дверь и вошел в комнату.

Выяснилось, что до сих пор он видел лишь половину комнаты мистера Оберона — полному обзору мешало громадное зеркало, привинченное к полу под углом сорок пять градусов относительно стены напротив него. Аллейн пока не стал преодолевать эту преграду, — его внимание привлек дальний угол комнаты. Там находилось нечто вроде алтаря, покрытого богато расшитым покрывалом и украшенного серебряной пентаграммой, бронзовым подсвечником и большой хрустальной штуковиной, напоминавшей солнце в ореоле солнечных лучей. Позади алтаря была дверь, ведущая, как предположил Аллейн, в комнату без окон, которую он заметил на плане.

Он двинулся вперед, намереваясь обойти зеркало и осмотреть другую часть комнаты.

— Принеси молитвенное колесо, — вдруг раздалось из-за зеркала.

От неожиданности Аллейн едва не подпрыгнул на месте. Он посмотрел на дверь. Если никто не видел, как он вошел, значит, никто не заметит и того, как он выйдет. Он направился к двери.

— Я у Третьих Врат Вечности и не должен открывать глаз. Молчи. Принеси молитвенное колесо. Поставь передо мной.

Аллейн вернулся.

По другую сторону зеркала прямо на полу сидел абсолютно голый мистер Оберон с прижатыми к глазам ладонями. За ним находилось продолговатое окно, прикрытое шелковой, почти прозрачной занавеской с изображением солнца.

Аллейн снял со стены молитвенное колесо. Сплошь покрытое резьбой, с многочисленными цилиндрами, оно было настоящим произведением искусства. Он поставил колесо перед Обероном.

Когда Аллейн вновь оказался у двери, кто-то властно постучал. Он прижался к стене, дверь распахнулась и больно ударила его по плечу. Он услышал быстрые шаги, замершие в глубине комнаты, а затем голос Баради: «Где ты? Ах, ну да, где же еще ты можешь быть! Послушай, нам нужно поговорить».

Судя по всему, Баради находился за зеркалом. Аллейн выскользнул из-за двери и метнулся в коридор. Бесшумно взбегая по лестнице, он услышал, как Баради запер дверь.

На верхней площадке никого не было. Аллейн шагом вернулся в библиотеку, его отсутствие длилось пять с половиной минут.

Он достал записную книжку и сделал беглый набросок комнаты мистера Оберона, с особой тщательностью отметив расположение молитвенного колеса на стене. Затем он принялся перебирать в памяти детали обстановки комнаты, стараясь ничего не упустить и все запомнить. Этим он и был занят, когда дверная ручка медленно повернулась.

Аллейн выдернул из ближайшего ряда книг экземпляр основополагающего труда Монтагю Саммерса о колдовстве. Он был явно увлечен чтением, когда в библиотеку вошла женщина.

Аллейн оторвался от книги, поднял глаза и понял, что его попытка сохранить инкогнито потерпела полный провал.

— Кого я вижу? Родерик Аллейн! Какими судьбами? — воскликнула Аннабелла Уэллс.

Глава 5. Исчезновение Рики

1

С Аннабеллой Уэллс Аллейн познакомился несколько лет назад на трансатлантическом лайнере. На корабле только о ней и говорили, но кинозвезде, похоже, было в высшей степени наплевать на людскую молву. В течение четырех часов она с нескрываемым интересом, чуть ли не в упор, разглядывала Аллейна, а затем прислала к нему секретаря с приглашением выпить. Сама она то и дело прикладывалась к рюмке и, возможно, как показалось Аллейну, не чуждалась наркотиков. В ее обществе Аллейн чувствовал себя не в своей тарелке и был рад, когда она вдруг перестала обращать на него внимание. С тех пор он изредка встречал ее на судебных процессах, сидящей в зале суда, словно в театре. Актриса, по-видимому, любила побыть в роли зрителя и говорила Аллейну, что страстно интересуется криминалистикой.

На английских подмостках впечатление от блестящей игры Аннабеллы Уэллс несколько подпортили слухи о ее буйных эксцентричных выходках, но в Париже, особенно на площадках киностудий, она по-прежнему считалась одной из самых великих. Она сохранила красоту, хотя и в несколько помятом виде, а также индивидуальность, которую нельзя было сбросить со счетов, даже если бы все ее прелести окончательно увяли. Перед Аллейном предстала яркая и все еще обворожительная женщина.

Аннабелла протянула ему руку и одарила фирменной «улыбкой мятущейся души».

— Мне сказали, что вы — охотник за крупной дичью, — произнесла она, — и тем разожгли мое любопытство.

— Рад, что они пришли к такому выводу.

— Вывод по-своему правильный, не так ли? Вы и сейчас идете по следу какого-нибудь мастодонта преступного мира?

— Я здесь в отпуске с женой и ребенком.

— Ах да! Красавица, рисующая знаменитые картины. Баради с Глендом сказали мне, что она красива. А почему вы сердитесь?

— Разве?

— У вас такой вид, словно разговоры о жене вас раздражают, но вы не хотите этого показать.

— Странно…

— Баради действительно немного несдержан… Что есть, то есть. Вы видели Оберона?

— Мельком.

— Что вы думаете о нем?

— Разве вы не у него гостите?

— Нет, вы просто невероятны! — воскликнула Аннабелла. — Гораздо более непостижимы, чем Оберон.

— Меня заинтересовала его философия.

— Мне так и сказали. И какого рода ваш интерес?

— Личный и научный.

— А мой интерес личный и ненаучный.

Аннабелла открыла пачку сигарет.

— Похоже, бесполезно предлагать вам «Кэпстен», — усмехнулся Аллейн.

— Попробуете одну? — предложила Аннабелла. — Египетские. Замертво не рухнете.

— Спасибо. Не стоит на меня добро переводить. — Аллейн поднес ей зажигалку. — Интересно, удастся ли мне уговорить вас не упоминать о моей работе.

— Милый, — подхватила Аннабелла, которая так обращалась ко всем, — в свое время вы могли уговорить меня на что угодно. Беда в том, что вы даже не пытались. Может, на сей раз попробуете… Почему вы так на меня смотрите?

— Размышляю, можно ли полагаться на любителя героина. Вы ведь предпочитаете героин?

— Да, — ответила Аннабелла. — Я получаю его из Америки.

— Как печально.

— Печально?

— Вы не употребляли героин, когда играли Гедду Габлер в «Юникорнс» в сорок втором году. Смогли бы вы сейчас повторить тот успех?

— Да! — резко ответила Аннабелла.

— Какая жалость, что вы этого не делаете!

— В моем последнем фильме я играла, как никогда в жизни. Это признают все! — Она смотрела на Аллейна с ненавистью. — Я по-прежнему многое могу.

— Наверное, раз на раз не приходится. Кино не столь требовательно, как театр. Камеры подождут, а вот галерка ждать не будет. Или я ошибаюсь?

Аннабелла подошла к нему и ударила тыльной стороной ладони по лицу.

— Вы сильно сдали, — произнес Аллейн.

— Вы с ума сошли? Что вы задумали? Зачем вы здесь?

— Я привез доктору Баради одну пациентку. Все, что я хочу, это уйти отсюда так же, как пришел — в полной безвестности.

— И вы полагаете, что, оскорбляя, вы уговорите меня помочь вам.

— Я полагаю, что вы уже побеседовали обо мне со своими друзьями и они послали вас проверить, не ошиблись ли вы.

— У вас огромное самомнение. Зачем мне было беседовать с ними о вас?

— Затем, — сказал Аллейн, — что вы боитесь.

— Вас?

— Совершенно верно. Меня.

— Идиот! — вспыхнула Аннабелла. — Явиться сюда с умирающей старой девой, фифой-женой и несносным ребенком! Ради бога, идите к черту и отдыхайте себе на здоровье.

— О большем я и не мечтаю.

— Почему вы не хотите, чтобы они знали, кто вы такой?

— Это может испортить мой отпуск.

— Вас можно понять по-разному.

— Вы правы.

— Почему вы сказали, что я боюсь?

— Вы дрожите. Возможно, конечно, вас трясет с похмелья или у вас ломка, но, думаю, дело в другом. Вы ведете себя как испуганная женщина. И ударили меня тоже с перепугу.

— Вы говорите отвратительные, непростительные вещи.

— Разве здесь прозвучало хоть слово неправды?

— Моя жизнь принадлежит мне, и я имею право делать с ней все, что мне заблагорассудится.

— Что случилось с вашими мозгами? Вы должны отлично понимать, что такого рода образ жизни не замыкается исключительно на вас одной. А как насчет тех двух молодых людей? Девушки?

— Я их сюда на аркане не тащила.

— Ну ладно, — бросил Аллейн, направляясь к двери, — мне надоело выслушивать этот вздор. Пойду спущусь вниз и посмотрю, не пришла ли моя машина. До свидания.

Аннабелла остановила его, взяв за локоть.

— Постойте! — сказала она. — Посмотрите на меня. Выгляжу жутко, да? Развалина? Но я все еще многих заткну за пояс, потому что во мне есть то, чего нет в других. Разве не так?

— Этот озабоченный Баради и его дружки от вас, несомненно, млеют.

— Баради! — презрительно бросила Аннабелла.

— Я не решился оскорбить вас, упомянув еще и Оберона.

— Что вы знаете об Обероне?

— Я видел его.

Аннабелла по-прежнему держала Аллейна за руку. Взгляд ее смягчился. Аллейн физически ощущал мелкую дрожь, сотрясавшую ее.

— Вы не знаете, — сказала она, — вы его совсем не знаете. Его нельзя судить по обычным меркам. Роковыми бывают не только женщины, но и мужчины. Он ужасен, но и великолепен. Вам этого не понять…

— Нет. По-моему, если бы он не был столь отвратителен, то был бы смешон. Жалкое зрелище.

— Вы верите в гипноз?

— Разумеется. Но загипнотизировать можно только того, кто этого хочет.

— О, по-видимому, я этого очень хочу. — В голосе Аннабеллы звучала безысходность. Она опустила голову и стала похожа на пристыженную девочку. Аллейн не мог разобрать всего, что она бормотала, но уловил фразу: — «…возвышенная деградация…»

— Что вы несете? — усмехнулся Аллейн.

Аннабелла нахмурилась и подняла на Аллейна трагический взгляд.

— Вы можете мне помочь?

— Понятия не имею. Скорей всего, нет.

— Я на пути к гибели.

— Без сомнения.

— А если я помогу вам? Не знаю, что вы задумали, но если я все-таки не скажу им, кто вы такой? Даже если это приведет меня к краху? Тогда вы смогли бы помочь мне?

— Вы хотите знать, могу ли я вам помочь излечиться от наркомании? Не могу. Это дело специалиста. Если вы сохранили достаточно характера и здравого смысла, то, возможно, у вас хватит храбрости, чтобы пройти курс лечения.

— Наверное, вы думаете, что я предлагаю вам сделку?

— В некотором смысле… да.

— Известно ли вам, — недовольным тоном начала Аннабелла, — что вы единственный мужчина из всех, что я встречала… — Она умолкла, задумавшись. — Не знаю, как сказать. Вы ведь не разыгрываете спектакль?

Впервые с начала разговора Аллейн улыбнулся.

— Не пытаюсь ли я применить избитый трюк: оскорблять даму с целью ее соблазнить? — сказал он. — Вы об этом?

— Скорее всего, да.

— Вспомните классику. Шекспировские женщины не падали в объятия грубиянов и хамов. Ох, простите, позабыл про Ричарда III.

— А Беатриче и Бенедикт? Петруччио и Катарина?

— Комедии я не имел в виду.

— И правильно. В моей ситуации нет ничего забавного.

— Наоборот, она кажется удручающей.

— Что мне делать? Скажите, что мне делать?

— Уезжайте из замка сегодня же. Прямо сейчас, если хотите. Внизу меня ждет машина. В Париже пойдите к врачу и начните лечиться. Осознайте свою ответственность и, покуда не случилось большего вреда, расскажите мне, или местной полиции, или любому, кто облечен властью, все, что знаете о здешних обитателях.

— Предать моих друзей?

— Глупая фраза. Защищая их, вы потакаете человеческой мерзости. Как вы можете в присутствии этой девочки, Джинни Тейлор, сомневаться в том, что вам делать?

Аннабелла попятилась назад, словно Аллейн представлял собой физическую угрозу.

— Вы здесь не случайно, — сказала она. — Визит был спланирован заранее.

— Любопытно, как я мог спланировать воспаление аппендикса у незнакомой старой девы. Стоит взглянуть на вас, и все становится ясно как божий день. Зеваете так, что вот-вот скулы свернете, потому что испытываете потребность в новой дозе героина. Зрачки с булавочную головку, восковая физиономия…

Аннабелла, слушавшая его затаив дыхание, с облегчением выдохнула:

— И это все?

— Мне действительно пора. До свидания.

— Я не могу. Я не могу сделать то, что вы просите.

— Очень жаль. — Аллейн открыл дверь.

— Я не скажу им, кто вы такой, — сказала Аннабелла. — Но не возвращайтесь сюда. Не возвращайтесь. Я не шучу…

— До свидания, — повторил Аллейн и, не встретив никого по дороге, вышел из замка и спустился по проходу на открытую площадку.

Рауль ждал его в машине.

2

Вернувшись в сад на крышу, Аннабелла Уэллс застала там всю мужскую половину компании. Ее с нетерпением ждали. Доктор Баради приблизился и мягко сжал ладонью ее предплечье.

— Оставьте, — сказала Аннабелла. — От вас пахнет больницей.

— Аннабелла, кто он такой? — воскликнул Карбэри Гленд. — То есть мы все знаем, что он муж Агаты Трой, но, ради бога, кто он?

— Мне известно не больше, чем тебе.

— Но ты же говорила, что пересекала Атлантику вместе с ним и между вами даже было что-то вроде дорожного романа! Кто может устоять перед тобой, мой ангел, и не выболтать всех своих секретов?

— Он был одной из моих редких неудач. Говорил только о своей жене, упоминал о ней к месту и не к месту, словно провинциал из самой глухой деревушки. Я бросила его. Не хватило терпения. Скучный малый.

— А мне он даже понравился, — с вызовом произнес Робин Херрингтон.

— Опасный человек, — высказался доселе молчавший мистер Оберон. — Кто бы он ни был и кем бы ни оказался, в данных обстоятельствах он опасен.

— Согласен, — подхватил Баради. — Чего стоят расспросы о человеке по имени Гарбель.

— А может быть, они жаждут приобщиться, — предположил Гленд, — и кто-нибудь назвал им это имя.

— Они вовсе не жаждут приобщиться, — сказал Оберон.

— Нет, — согласился Баради.

— Господи, неужели нет другого выхода? — взволнованно спросил Херрингтон.

— Подумай сам, — отозвался Гленд.

Мистер Оберон встал.

— Другого выхода нет, — спокойно произнес он. — Нельзя допустить, чтобы они еще раз пришли сюда. Это очевидно. Они не должны вернуться.

3

— Вы неплохо потрудились сегодня утром, Рауль, — сказал Аллейн по дороге в Роквиль. — Похоже, на вас можно положиться.

— Мсье переоценивает мои заслуги, — весело отвечал шофер. — Египтянин тоже, кажется, умеет неплохо работать. На войне санитар много чего начинает понимать, а талант сразу виден. Очень часто пациентов вскрывают, словно молнию расстегивают. Вжик! — открыли. Бемц! — закрыли. Но тут все было по-другому.

— Баради опасается, что она не поправится.

— На ее лице не было печати смерти.

— А вы знаете, как выглядит такая печать?

— Думаю, да, мсье.

— Моя семья благополучно добралась до гостиницы?

— Благополучно, мсье. По дороге мы останавливались на улице Фиалок. Мадам спрашивала о мистере Гарбеле.

— Она виделась с ним? — встревоженно спросил Аллейн.

— Как я понял, его не было дома, мсье.

— Она оставила записку?

— По-видимому, мсье. Я видел, как мадам вручила листок бумаги консьержке.

— Понятно.

— Она непростая штучка, — задумчиво произнес Рауль.

— Кто? Консьержка? Вы ее знаете?

— Да, мсье. В Роквиле все друг друга знают. Большая оригиналка эта старуха Бланш.

— В каком смысле?

— Тертый калач. У нас поговаривают, что сидение при дверях не единственное ее занятие и что у нее имеются делишки на стороне. Толстые не всегда ленивые. Но в доме ничего предосудительного не случалось, — вежливо добавил Рауль. Видимо, он считал дурным тоном порочить дом, где обретался один из знакомых Аллейнов.

— Я намерен, Рауль, — сказал Аллейн, тщательно подбирая французские слова, — сделать вас своим доверенным лицом.

— Весьма польщен, мсье.

— Мне показалось, что талант доктора Баради произвел на вас большее впечатление, чем он сам.

— Точно, мсье.

— На меня тоже. Вы видели Оберона?

— Несколько раз.

— Что вы о нем думаете?

— Мне ничего не известно о его талантах, но как о человеке я думаю о нем еще хуже, чем о египтянине.

— Вы знаете, как он развлекает своих гостей?

— Ходят кое-какие слухи, мсье, но довольно туманные. Слуги в замке почти все нездешние и очень неразговорчивые. Но младшей горничной там служит одна девушка из Пэйиду… В смысле, к ней можно найти подход. Блондинка, что очень необычно для наших мест.

— И что же эта необычная блондинка рассказывает?

Рауль ответил не сразу, и Аллейн повернул голову, чтобы посмотреть на него. Шофер выразительно ухмылялся.

— По крайней мере, я этого не одобряю. Того, что Тереза рассказывает. Ее зовут Тереза, мсье. Я нахожу ее рассказы крайне неприличными. Дело вот в чем, мсье. Мне подоспела пора жениться, и по некоторым причинам — а в таких делах трудно следовать голосу рассудка — я выбрал Терезу. Есть в ней что-то, чего нет в других девушках. — Аллейну вдруг вспомнилась отчаянная пылкость Аннабеллы Уэллс. — Но от жены, — продолжал Рауль, — ожидаешь определенной сдержанности в том, что касается других мужчин. Мне не нравятся отзывы Терезы о ее хозяине, мсье. И особенно не нравится рассказ об одном случае.

— Могу я узнать, в чем дело?

— С удовольствием расскажу. Обязанности Терезы, мсье, ограничены чисткой ковров и полировкой мебели, от нее не требуется разносить завтраки гостям или исполнять их личные поручения. Она ведь неопытная. И вот однажды этот египтянин замечает Терезу, когда она, опустившись на колени, натирает комод, стоя спиной к нему. Тереза, мсье, со спины так же хороша, как и спереди. Доктор останавливается, наблюдая за ней. Потом он возвращается вместе с мистером Обероном, и теперь они оба стоят над Терезой, переговариваясь на иностранном языке. Затем старшая горничная вызывает Терезу и приказывает ей отныне носить завтрак этому животному Оберону, прошу прощения за грубость, мсье, в его спальню, за что ей обещают повысить жалованье. Тереза исполняет поручение. В первое утро Оберон не произносит ни слова. Во второе интересуется, как ее зовут. На третье утро этот похотливый козел замечает, что она красивая и крепкая девушка. На четвертое он несет какую-то околесицу о духовности тела и несуществовании зла, а на пятое утро Тереза входит и застает его в очень нескромном виде перед большим зеркалом в гостиной. Надо заметить, мсье, что в спальню нужно проходить через гостиную. Терезе приходится приблизиться к этой скотине! А он смотрит на нее в упор и разговаривает в совершенно недопустимой, безбожной и сатанинской манере! Мсье, Тереза — хорошая девушка. Она испугалась, но не столько этого скота, как она говорит, но самой себя, потому что ей казалось, будто она птичка, замершая в ужасе перед змеей. Я сказал ей, что она должна уволиться, но она ответила, что в замке хорошо платят, а у них большая семья, родители нездоровы и куча долгов. Мсье, повторяю, она хорошая девушка и ей действительно нужны деньги, но я не могу избавиться от мысли, что ее заманили в ловушку, из которой ей трудновато выбраться. Так что когда я последний раз видел ее, мы поссорились. Я сказал, что либо она бросит работу, которая в конце концов покроет ее позором, либо пусть поищет мужа в другом месте. Она плакала, да и я расстроился. Конечно, Тереза не какая-нибудь там особенная, но так уж случилось, что мне нравится именно она.

«Впервые с момента приезда мне улыбается удача», — подумал Аллейн. Он посмотрел в окно на сверкающее здание Химической компании Приморских Альп и сказал:

— Думаю, вам нужно знать, что обитатели замка Серебряной Козы интересуют меня с профессиональной точки зрения. Если бы не болезнь мисс Трубоди, я попытался бы иным способом проникнуть туда. Мсье комиссар также интересуется замком. В этом деле мы действуем с ним заодно. Мы с вами, Рауль, договорились не упоминать о моем звании, но сейчас, возможно, в интересах дела неплохо бы о нем вспомнить.

— Хорошо, мсье инспектор-аншеф.

— У вас нет абсолютно никаких причин стараться только ради английского полицейского, занятого делом, которое вас никоим образом не касается. Даже несмотря на то, что французская полиция тоже им интересуется. Никаких, кроме Терезы, которая вам так нравится.

— Тереза прежде всего.

— Вы умеете хранить секреты?

— Я не чешу языком, как одноглазая сорока, мсье.

— Верю. Полиции — как здешней, так и лондонской — известно, что замок Серебряной Козы используется в качестве перевалочного пункта в торговле весьма непрезентабельного характера.

— Женщины, мсье?

— Наркотики. К женщинам там, похоже, проявляют чисто личный интерес. Так сказать, побочная линия. Думаю, что ни доктор Баради, ни мистер Оберон наркотиков не употребляют. Они заняты их распространением на деловой основе. Скорей всего, они намеренно приобщают своих гостей к наркотикам и, возможно, используют одного из них в качестве связного. Мистер Оберон также изобрел новый культ.

— Культ, мсье?

— Религию, — пояснил Аллейн, — в которой все свалено в кучу — мистицизм, колдовство, мифология, индуизм, египтология — с изрядной примесью, как я подозреваю, личного творчества мистера Оберона сообразно пристрастиям последнего.

— Богохульники проклятые, — сказал Рауль. — Чем они там занимаются? — спросил он с нескрываемым любопытством.

— Точно не знаю, но, боюсь, придется выяснить. Впрочем, подобная секта — не первый случай в нашей практике. Очевидно, у них есть ритуалы, где женщины должны принимать наркотики.

— Мне надо быть с Терезой построже, — заметил Рауль.

— Весьма разумная мысль.

— Сегодня она придет в Роквиль на рынок — мы должны встретиться в ресторане моих родителей, — там-то я и побеседую с ней со всей строгостью. Я очень беспокоюсь за нее. Все, что вы говорите, мсье, подтверждается рассказами Терезы. По четвергам слугам из местных и некоторым из постоянных предписано вечером покидать замок. Поэтому в четверг я обычно провожаю Терезу домой. Она кое-что слыхала о развлечениях гостей, но очень мало, потому что слуги там неболтливы. Похоже, что в комнате, которая обычно заперта, устраивается какая-то церемония. По пятницам все спят до обеда, а потом бродят с такими странными рожами, словно белены объелись. В особенности дамы по пятницам ведут себя очень странно. Тереза говорит, что они словно в полусне. В прошедшую пятницу молодая англичанка, недавно приехавшая, была сама не своя, будто на нее столбняк напал, — рассказывал Рауль, помогая себе жестами, — в трансе. И кажется, она плакала.

— А Терезу не пугает то, что она видит по пятницам?

— Вот то-то и странно, мсье. Да, она говорит, что ей страшно, но, с другой стороны, ясно, что ей жутко любопытно. Вот что меня беспокоит.

— Она говорила, где находится та комната? Та, что отпирается только вечером по четвергам?

— В нижней части замка, мсье. Тереза полагает, под библиотекой, двумя лестничными пролетами ниже.

— Так, сегодня у нас среда.

— И что с того, мсье?

— Мне нужен помощник.

— Да, мсье?

— Если я обращусь в префектуру, мне дадут местного жандарма, которого тут каждая собака знает. Либо пришлют ловкого малого из Парижа, но, как приезжий, он будет бросаться в глаза. А вот если в замок придет человек из Роквиля, хорошо всем известный, да к тому же приятель одной из горничных, то это ни у кого не вызовет подозрений. Вы действительно часто навещаете Терезу?

— Часто, мсье.

— Так что, Рауль?

— Так что, мсье?

— Не желаете ли в четверг вечером, с разрешения мсье комиссара, отправиться со мной в замок на поиски приключений?

— Сочту за честь, — с достоинством отвечал Рауль.

— Приключения могут оказаться не такими, как в кино. Тамошняя компания — лихие ребята.

— Понятно, мсье. Почему бы не помочь, коли так сложилось.

— Хорошо. Мы уже в Роквиле. Отвезите меня в гостиницу, пожалуйста. Я повидаюсь с женой, перекушу и к трем часам буду у мсье комиссара. До трех вы свободны, только оставьте ваш адрес и телефон.

— Ресторан моих родителей расположен за гостиницей. «Радушная улитка», улица Сарацинов, 20. Вот визитная карточка с телефоном.

— Отлично.

— Мой отец хорошо готовит. Его кухня не очень разнообразна, но он понимает толк в еде. Филе миньон — наше фирменное блюдо, мсье, а соусы прямо-таки восхитительны.

— Вы меня сильно заинтриговали. В те времена, когда в Англии знали только бифштекс, филе миньон был сладостной мечтой, и уже тогда ездили во Францию, чтобы отведать это блюдо.

— Если мсье и мадам вдруг немножко надоест гостиничный ресторан, то, возможно, они не откажутся дешево и с удовольствием пообедать в «Радушной улитке».

— Чудесное предложение.

— Конечно, мы люди простые. Но хорошее воспитание, — просто сказал Рауль, — оно проявляется во всем, и мсье и мадам не будут испытывать неловкости. А вот и ваша гостиница и… — его голос изменился, — …и мадам.

Аллейн выскочил из машины, не дожидаясь, пока она остановится. Трой стояла во дворике гостиницы, прижав ладони ко рту. Никогда прежде Аллейн не видел у нее подобного выражения лица. Взяв ее руки в свои, он почувствовал, как она дрожит всем телом. Трой попыталась заговорить, но поначалу не сумела совладать с голосом. Ее губы беззвучно прошептали: «Рики».

— Что такое? — крикнул Аллейн. — Что с ним случилось?

— Его нет, — тихо ответила Трой. — Они увели его. Они увели Рики.

4

До конца жизни они будут вспоминать эти секунды, когда они стояли в гостиничном дворике, выложенном плиткой, под палящим полуденным солнцем. Рауль с тротуара наблюдал за ними, пустынная улица пылала жаром. В воздухе пахло бензином. На противоположной стене ярким пятном алела бугенвиллея[14], а посреди улицы лежала аккуратная кучка лошадиных яблок. Уже наступило время сиесты, кругом было так тихо, что казалось, только они одни и остались бодрствовать.

— Я возьму себя в руки и не стану делать глупостей, — прошептала Трой. — Я смогу, Рори?

— Конечно. Пойдем в гостиницу, и ты мне все расскажешь.

— Я хотела бы сесть в машину и поискать Рики, но знаю, что этого не следует делать.

— Я попрошу Рауля подождать.

Рауль в молчаливой неподвижности выслушал Аллейна. Когда тот закончил, шофер сказал:

— Передайте мадам, что все будет хорошо. Все уладится. — И когда они направились к гостиничной двери, он снова крикнул им вслед: — Все уладится! Не волнуйтесь, мадам!

Войдя с улицы, им показалось, что в отеле очень темно. За стойкой с ключами сидел портье, а посреди холла стоял элегантно одетый мужчина, в отчаянии заламывавший руки.

— Это мой муж, — представила его Трой мужчине. — Рори, это управляющий. Он говорит по-английски. Простите, мсье, я не знаю вашего имени.

— Малакэн, мадам. Мистер Аллейн, я уверен, что все объясняется просто…

— Если позволите, я зайду к вам после того, как переговорю с женой, — перебил его Аллейн.

— Ну разумеется. Гарсон!

Портье с невероятно сочувственным видом проводил их к лифту. Подъем в душной кабине казался бесконечным.

Они вошли в просторную спальню, которую беспорядок, следовавший за Трой повсюду, успел сделать менее безликой. Трой стояла лицом к мужу, за ней находился балкон с железными перилами, с балкона виднелось море, сиявшее вызывающе роскошной голубизной. Аллейн пододвинул кресло, и Трой послушно опустилась в него. Он сел напротив жены на корточки, положив свои ладони на ручки кресла.

— А теперь рассказывай, дорогая. Я не могу ничего предпринять, пока не услышу, что случилось.

— Тебя не было целую вечность…

— Я уже здесь. Рассказывай.

— Хорошо.

И она рассказала. Трой изо всех сил старалась быть последовательной. Она хмурилась, когда была не уверена в деталях или когда у нее дрожал голос, и не сводила с Аллейна глаз. Он всегда говорил, что из нее получился бы отличный свидетель, и сейчас она старалась придерживаться голых фактов, но каждое слово было окрашено несказанным страхом.

Когда они прибыли в гостиницу, Рики был бледен и капризничал — он недоспал, и к тому же во время поездки на него свалилось слишком много впечатлений. Управляющий отнесся к ним с большим вниманием и предложил прислать обед для Рики прямо в их номер. Трой вымыла сына и, надев на него пижаму и халат, посадила обедать. Не успел он дожевать последний кусок, как тут же заснул. Она положила его на кровать в спальне, оставив дверь в комнату открытой. Задернула занавески и, убедившись, что Рики крепко спит, зажав в руке свою глиняную козочку, приняла ванну, переоделась и отправилась пообедать в ресторане гостиницы. Когда она вернулась в номер, Рики уже не было.

Поначалу Трой подумала, что мальчик проснулся и отправился на поиски туалета или, возможно, им овладела паника, и он бросился ее разыскивать. Но, осмотрев ванную и понапрасну обегав коридоры, лестницы и все комнаты с распахнутыми дверьми, Трой, испытывая возрастающую тревогу, вызвала горничную, а затем, поскольку женщина не понимала по-английски, позвонила управляющему. Мсье Малакэн не остался равнодушным и немедленно предложил помощь. Он пообещал, что переговорит с дежурной прислугой и о результатах сообщит ей. Положив трубку, Трой взглянула на стул, на который она повесила одежду для Рики — желтую рубашку и коричневые льняные шорты. Одежды на стуле не было.

С этого момента она безуспешно боролась с накатившим на нее ужасом, причинявшим ей прямо-таки физическую боль. Она сбежала вниз и рассказала управляющему о пропаже одежды. Портье, двое официантов и сама Трой вышли на пустынные, раскаленные от зноя улицы. Трой побежала в гору, выкрикивая, задыхаясь, имя Рики. Она останавливала редких прохожих, расспрашивая их о «маленьком мальчике, моем сыне». Мужчины пожимали плечами, какая-то женщина произнесла нечто сочувственное, но никто из них мальчика не видел. Трой оказалась в лабиринте боковых улочек и каменных лестниц. Она уже решила, что заблудилась, как вдруг увидела одного из официантов и бросилась вслед за ним. Когда она достигла перекрестка, фалды его фрака как раз исчезали за углом дальнего дома. На маленькой площади, прилегающей к гостинице, она наконец догнала его. Сердце Трой бешено колотилось, в горле стоял отвратительный комок. Пот струился между лопаток, капал со лба, заливая глаза. Она переживала кошмар.

Официант был вежлив до идиотизма, смотрел с укоризной и не понимал ни слова из речи Трой. Сложив губы трубочкой, он поклонился и вернулся в гостиницу. Трой вспомнила о комиссаре полиции и уже собралась было попросить управляющего позвонить в префектуру, как услышала приближение машины Рауля.

— Хорошо, — произнес Аллейн. — Я сам позвоню в префектуру, но сначала, любимая, ты должна поверить в то, что я сейчас скажу.

— Ладно, я попытаюсь.

— Рики вне опасности. Я уверен.

— Так оно и есть. Его… Это те люди из замка… Они похитили его, да?

— По всей видимости, без них не обошлось. Им наверняка хотелось найти мне занятие. Возможно также, Рики что-то взбрело в голову, он оделся и побрел куда глаза глядят.

— Но он так никогда не делал, Рори. Никогда. И ты знаешь, что не сделал бы.

— Ладно. Звоню в префектуру. Ну-ну, выше нос.

Аллейн сел на кровать рядом с Трой и обнял ее за плечи.

— Ты запирала дверь? — спросил он, дожидаясь, пока его соединят.

— Нет, мне показалось неправильным запирать его. Управляющий поговорил со слугами. Они никого не видели, и никто не интересовался номером нашей комнаты.

— Ящик, в котором привезли наш багаж, все еще стоит в холле, а на нем мелом написан номер комнаты. Во что Рики одет?

— В бледно-желтую рубашку и коричневые шорты.

— Хорошо. Мы могли бы заодно… Алло! Алло!

Аллейн заговорил в трубку, по-прежнему обнимая Трой. Она некоторое время прислушивалась к разговору, затем высвободилась из объятий и вышла на балкон.

Маленькое пространство перед гостиницей, называвшееся площадью Сарацинов, располагалось наверху холмистой улицы. За площадью виднелась большая часть Роквиля и море. Лабиринт улочек, в которых заблудилась Трой, находился позади гостиницы. Трой, мысленно твердя бессвязную молитву, вглядывалась, словно с высокой башни, в лежавшие внизу улицы в надежде обнаружить на одной из них маленькую фигурку Рики в лимонной рубашке и коричневых шортах. Но она не видела ничего, кроме нагромождения штукатурки и камня, вереницы повозок с дремлющими в теньке возницами и лошадьми, рядов черепичных крыш и словно нарисованного моря. Трой взглянула вниз, на площадь, там стояла машина Рауля, казавшаяся игрушечной, рядом находился и сам Рауль, скручивающий сигарету. На площади появился гостиничный портье, до Трой долетел звук его голоса. Рауль переговорил с ним, и оба исчезли в дверях гостиницы.

По интонации Аллейна Трой догадалась, что телефонный разговор подходит к концу. Она повернулась, оставив тщетные поиски, и собралась было вернуться в комнату, как вдруг краем глаза уловила знакомое сочетание цветов.

Сочетание лимонно-желтого с коричневым.

Раскаленные железные перила балкона жгли ей ладони. Она перегнулась, высунувшись как можно дальше, напряженно разглядывая высокое здание, расположенное чуть выше на холме. Здание выглядывало из-за торца гостиницы и было испещрено решетками балконов. На самом верхнем из них, за черными прутьями, Трой заметила два цветных пятна.

— Рори, — крикнула она. — Рори!

Аллейну потребовалось несколько секунд, показавшихся долгими минутами, чтобы найти балконную дверь.

— Это Рики, — сказала Трой. — Смотри! Это наверняка он.

Она бросилась в комнату, сдернула с кровати тонкое покрывало и принялась отчаянно размахивать им с балкона.

— Подожди, — сказал Аллейн.

Сумку Аллейна уже доставили в номер. Он вынул мощный полевой бинокль и, настраивая его, сказал:

— Не обольщайся, дорогая, это может быть другой маленький мальчик в желтой… нет… нет, это Рики. Он самый, взгляни.

Глаза Трой наполнили слезы радости. Дрожащими руками она принялась нетерпеливо вращать окуляры.

— Не получается… Ничего не вижу…

— Спокойнее, вытри слезы. Давай помогу. Он все еще там. Возможно, он заметил нас. Попробуй вот так. Опустись на колени и положи бинокль на перила. Приложи сначала один глаз, потом другой. Не спеши.

В окулярах мерцали и плясали разноцветные размытые круги. Затем они слились и исчезли. Фокус был найден, но взгляд Трой уперся в какую-то дурацкую синюю дверь. Трой передвинула бинокль: перед глазами возникла затейливая позолоченная колокольня с крестом и часами, показывающими без четверти два.

— Не пойму, куда я смотрю. Какая-то церковь. Не могу его найти.

— Ты почти у цели. Придерживайся того же уровня и слегка поверни бинокль.

И тут сквозь железные прутья она увидела Рики. Он казался растерянным, но не испуганным, и смотрел прямо на нее, но, похоже, ее не видел.

— Маши, — сказала Трой Аллейну. — Продолжай махать.

Странно невыразительное, застывшее в недоуменной гримаске лицо Рики немного сдвинулось и наполовину скрылось за железным столбиком. Он поднял над перилами правую руку и помахал ею.

— Он заметил нас! — воскликнула Трой. — Машет в ответ.

Бинокль немного соскользнул в сторону. Перед глазами возникло нечеткое изображение гостиничной стены, взбесившее Трой. Кто-то постучал в дверь их номера.

— Войдите! — крикнул Аллейн и вдруг резко добавил: — Эй, а это еще кто?

— Что? Я его больше не вижу.

— Появилась женщина и увела его. Они вошли в комнату.

— Женщина?

— Толстая в черном платье.

— Пожалуйста, идем скорее.

На балконе появился Рауль. Аллейн обратился к нему:

— Видите вон то высокое здание слева от гостиницы и справа от церкви? Розоватое с синими ставнями, а на балконах что-то красное.

— Вижу, мсье.

— Вы знаете, что это за здание?

— Думаю, да, мсье. Это на улице Фиалок. Мадам заходила в этот дом сегодня утром.

— Агата, — сказал Аллейн, — уж не знаю зачем, но Рики отправился навестить мистера Гарбеля.

Трой, направлявшаяся к двери, замерла на месте.

— Что за ерунда…

— Рауль говорит, что дом тот самый.

— Но… нет, — энергично запротестовала Трой. — Нет, я не верю. Он не пошел бы туда просто так, по собственному желанию. Это на него не похоже. Идем, Рори.

Мужчины двинулись следом за ней, как вдруг Аллейн, задержавшись, спросил:

— Откуда эти цветы?

— Какие цветы? Ах, эти. Я и не заметила. Не знаю. Наверное, от доктора Баради. Пожалуйста, не будем задерживаться.

Огромный букет из цветочного магазина, украшенный большим бантом, лежал поверх нераспакованного багажа. Трой, сходившая с ума от нетерпения, наблюдала, как Аллейн вытаскивает из-под ленточки открытку.

— «Очень жаль, что мы не увидимся, — прочел Аллейн. — Мне пришлось срочно уехать. Добро пожаловать в Роквиль. П. Е. Гарбель».

Глава 6. Совещание

1

Трой не стала дожидаться лифта. Она ринулась вниз по лестнице, Аллейн и Рауль следовали за ней по пятам. В холле находился только сидевший за стойкой портье.

— Дорогая, мне нужно всего полминуты, — быстро сказал Аллейн. — Я знаю, что нужно спешить, но поверь, это очень важно. Иди и садись в машину, а Рауль пусть заводит мотор. Пожалуйста, — обратился он к портье, подавая листок бумаги, — позвоните по этому номеру и тому, кто ответит, прочтите то, что здесь написано. Это номер префектуры, сообщение очень важное, его ждут. Кстати, кто дежурил, когда принесли цветы для мадам?

— Я, мсье. Когда принесли цветы, я как раз сидел здесь. Это случилось примерно час назад. Я не знал, что они для мадам. Женщина прошла прямо наверх, ни о чем не спрашивая, словно знала, куда идет.

— Она вернулась?

Портье пожал плечами.

— Я не видел, как она возвращалась, мсье. Должно быть, воспользовалась служебной лестницей.

— Должно быть, — согласился Аллейн и бросился к машине.

По дороге к улице Фиалок он произнес:

— Агата, я хочу остановить машину, не доезжая до дома, и прошу тебя подождать, пока я обследую дом.

— Но почему? Ведь Рики там! Мы же его видели!

— Да, мы его видели, но весьма нежелательно, чтобы там видели нас. Кузена Гарбеля, похоже, неплохо знают в замке Серебряной Козы.

— Но Робин Херрингтон сказал, что незнаком с ним, и в любом случае, судя по открытке, приложенной к цветам, кузен Гарбель уехал. Видимо, об этом мне пыталась сказать консьержка. Она все время повторяла: «Pas chez elle»[15].

— Pas chez soi[16], наверное?

— Точно. Я толком не поняла, что она сказала. Я вообще ничего не понимаю, — в отчаянии произнесла Трой. — Я только хочу найти Рики.

— Знаю, дорогая. Я тоже.

— Он ведь не казался испуганным, правда?

— Да нет.

— Рори, когда мы его найдем, давай не будем ругать за то, что он устроил такой переполох, а?

— Нам всем надо бы поработать над нашими ужасными характерами, — ответил Аллейн, улыбаясь.

— Как ты думаешь, он все еще там? Он никуда не делся?

— Прошло всего десять минут с тех пор, как мы его видели на балконе шестого этажа.

— Его увела такая толстая женщина? Вся в кольцах?

— Бинокль тогда был у тебя. Невооруженным глазом я не смог заметить колец.

— Подъезжаем, мсье, — сказал Рауль. — За перекрестком начинается улица Фиалок.

— Хорошо. Остановитесь у обочины. Не хочу пугать жену, но подозреваю, что с малышом, которого мы видели на балконе, не все в порядке. Если кто-нибудь вознамерится выйти из дома, ему придется свернуть с боковой улочки сюда и направиться по этой улице, верно?

— Да, мсье. На восток ли ехать из города, на запад ли, этой улицы не избежать. Вокруг одни переулки, которые заканчиваются тупиками.

— Тогда, если из-за дома № 16 выедет машина, то не может ли так случиться, что вы заведете автомобиль, но мотор внезапно заглохнет и вы заблокируете улицу? Тогда вам придется с извинениями подойти к другой машине и заглянуть внутрь. Если малыш будет там, то вам так и не удастся завести двигатель и вы наделаете большого шума, нажимая на клаксон. А тем временем, Рауль, возможно, подъедет мсье комиссар или выйду я.

— Рори, ты идешь?

— Сейчас, дорогая. Все понятно, Рауль?

— Понятно, мсье.

Аллейн вышел из машины, пересек перекресток, свернул направо и вошел в дом № 16.

В холле было темно и пустынно. Аллейн сразу же направился к лифту, взглянул на список жильцов и нажал кнопку вызова.

— Мсье? — раздался голос консьержки, слегка приоткрывшей дверь своей каморки.

Аллейн обернулся и разглядел грязную руку в кольцах, глаз-бусинку, мясистый нос в профиль и половину рта цвета черного винограда.

— Мадам, — вежливо ответил он и повернулся к лифту.

— Чего мсье желает?

— Подняться на лифте, мадам.

— Подняться куда, мсье?

— На шестой этаж, мадам.

— В какую квартиру на шестом этаже, мсье?

— Ту, что расположена посередине, с балконом, мадам, — заверил Аллейн.

Лифт медленно полз вниз.

— К сожалению, квартиросъемщик уехал в отпуск. — Консьержка подозрительно посмотрела на Аллейна. — Можете оставить записку.

— Мне нужен не квартиросъемщик, а маленький мальчик. Тот самый, которого мадам любезно впустила в квартиру на шестом этаже.

— Мсье ошибается, я не впускала никаких детей. Квартира заперта.

— Неужто природа оказалась столь щедра, что одарила мир вашей точной копией, сестрой-близнецом? Видимо, это она впустила маленького мальчика в квартиру на шестом этаже.

Лифт добрался донизу и остановился. Аллейн открыл дверь.

— Секундочку, — сказала консьержка. Аллейн ждал. Черная рука отпустила дверь каморки. Консьержка вышла, переваливаясь, как утка, со связкой ключей в руке.

— Мне вовсе не улыбается кататься туда-сюда зазря, — сказала она. — Но пусть мсье сам убедится.

Они вошли в лифт и стали подниматься. Тело консьержки слегка колыхалось, издавая сложный аромат пота, грязного белья, жасминовых духов и чеснока. На шестом этаже она отперла дверь, расположенную напротив лифта, проковыляла внутрь и уселась на стул, стоявший посреди чистой аккуратной комнаты с застекленной балконной дверью, тяжело дыша и явно торжествуя.

Но Аллейну было не до нее. Он резко остановился на пороге комнаты и огляделся: туалетный столик, полочка над умывальником, халат, висевший на спинке кровати, три пары туфель, выстроившихся в ряд вдоль стены. Аллейн подошел к гардеробу и дернул дверцу. Внутри висело три темных платья и парочка соломенных шляп со скромной отделкой. На дне гардероба валялся конверт. Аллейн нагнулся, чтобы разглядеть его. Это было деловое письмо с грифом «Химическая компания Приморских Альп». Он прочел адрес:

Мадемуазель Пенелопе Е. Гарбель,

16, улица Фиалок.

Роквиль,

Пэйиду.

Аллейн выпрямился, размашистым жестом захлопнул дверцу гардероба и уставился на консьержку, по-прежнему восседавшую посреди комнаты, словно языческий истукан.

— Эх ты, старая кошелка с требухой, — задумчиво произнес он по-английски, — если б ты знала, какого я свалял дурака.

И вышел на балкон.

2

Он стоял там, откуда им совсем недавно махал Рики. Аллейн взглянул поверх нагромождения крыш и увидел большую вывеску: гостиница «Королевская». Трой забыла покрывало на перилах балкона.

— Несколько минут назад, мадам, — сказал Аллейн, возвратившись к неподвижной консьержке, — из гостиницы «Королевская» я видел на этом балконе моего сына.

— Нужно иметь глаза ястреба, чтобы узнать кого-нибудь на таком расстоянии. Вы ошибаетесь, мсье.

— Для этого нужно всего лишь иметь бинокль. А он у меня был.

— Возможно, сынишка прачки забегал. Он тут повсюду носится, но сейчас здесь никого нет.

— Я видел, как вы, мадам, взяли за руку моего сына и увели в комнату. Вас было так же нетрудно узнать, как и его.

— Вы ошибаетесь. Я с самого утра не выходила из своей комнаты. Будьте любезны, мсье, покинуть помещение. Я настаиваю на извинениях, — величественно произнесла консьержка.

— Может быть, вместо извинений вы примите вот это, — сказал Аллейн, вынимая из бумажника тысячефранковую купюру.

Он стоял в нескольких шагах от консьержки, держа в руках деньги. Ее глаза жадно блеснули, намазанные губы зашевелились, но она не двинулась с места. Несколько секунд они в упор смотрели друг на друга. Затем консьержка сказала:

— Если мсье подождет меня внизу, я с радостью с ним побеседую. Мне необходимо осмотреть еще одну комнату.

Аллейн поклонился. Он кланялся все ниже и ниже, а потом вдруг сделал резкий рывок вперед. Его рука уперлась в пол и скользнула под оборки тяжелых юбок консьержки. Дама взвизгнула и попыталась остановить руку Аллейна ногой, угодив каблуком в запястье.

— Успокойтесь, мадам. Мои намерения абсолютно невинны.

Аллейн осторожно отступил назад и вытянул вперед руку со сжатым кулаком.

— Странные яички высиживает столь невинная курочка, — заметил Аллейн.

Он раскрыл ладонь. На ней лежала маленькая глиняная козочка, выкрашенная серебряной краской.

3

С этого момента события в доме № 16 разворачивались против всяких служебных правил и полицейских инструкций.

— Даю вам шанс, — сказал Аллейн. — Где мальчик?

Консьержка закрыла глаза и столь энергично пожала плечами, что закачались сережки в ее ушах.

— Ладно, — произнес Аллейн и вышел из комнаты. Воспользовавшись тем, что консьержка оставила ключи в замке, Аллейн запер дверь и вытащил всю связку, оставив даму закрытой внутри комнаты.

Ему потребовалось немного времени, чтобы обойти все здание. Нежилые комнаты открывались одним ключом. Аллейн переступал порог, звал Рики, а затем быстро обыскивал помещение. Визиты в жилые комнаты протекали более драматично, напоминая мелькание на экране эпизодов, никак не связанных меж собой. Аллейн врывался в комнаты, прерывая сиесту людей разного возраста, пребывавших в различной степени неглиже. Когда ему говорили, что никакого мальчика в помещении нет, он коротко извинялся и под ошарашенными взглядами старых дев, пожилых джентльменов, супружеских и влюбленных пар и даже однажды взбешенной негритянки неопределенного возраста открывал шкафы, заглядывал под кровати, отбрасывал покрывала и, повторно извинившись, выходил вон.

Консьержка, заточенная в квартире мисс Гарбель, что есть силы колотила в дверь.

На первом этаже Аллейн столкнулся с подтянутым ясноглазым мужчиной в элегантной форме полицейского. У мужчины были тонкие усики и мощные плечи.

— Мсье старший инспектор Аллейн? Позвольте представиться. Дюпон из Сюрте, в настоящее время замещаю комиссара префектуры Роквиля. — Он говорил по-английски бегло, но с заметным акцентом. — Итак, неприятности уже начались, — сказал он, пожимая руку Аллейну. — Я говорил с вашей женой и Милано. Мальчика еще не нашли?

Аллейн торопливо рассказал, что случилось.

— А что же старуха Бланш? Где она?

— Она заперта в квартире мисс П. Е. Гарбель на шестом этаже. Слышите глухие удары? Это как раз она старается.

Комиссар широко улыбнулся.

— Нам все время ставят в пример корректность сотрудников Скотленд-Ярда… Но предоставим даме возможность трудиться дальше и закончим обыск.

Аллейн принял предложение, и они взялись обследовать дурнопахнущие личные апартаменты мадам Бланш. Просмотрев список телефонных номеров, Аллейн указал на третью строчку.

— Замок Серебряной Козы.

— Правда? Очень интересно, — отозвался мсье Дюпон и добавил, странным образом напомнив обитателей Бейкер-стрит, — но прошу вас, пока мы осматриваем подвал, не прерывайте вашего исключительно увлекательного повествования.

Рики не было ни на первом этаже, ни в подвальных закутках.

— Несомненно, его увезли отсюда, как только увидели, что вы машете с балкона, — сказал Дюпон. — Я немедленно предупрежу моих коллег в прилегающих районах. Из Роквиля ведет немного дорог, и можно будет проверить все машины. Далее мы приступим к деликатному, но тщательному розыску в городе. Не бойтесь за сынишку, ему не причинят вреда. Извините, мне нужно позвонить. Вы останетесь здесь или предпочтете присоединиться к жене?

— Спасибо. С вашего позволения, я хотел бы переговорить с ней.

— Убедите ее не беспокоиться, — порывисто произнес Дюпон. — Все уладится. Мальчик вне опасности.

Он поклонился и удалился в каморку консьержки. Выходя, Аллейн услышал пощелкивание телефонного диска.

У тротуара напротив дома стояла полицейская машина. Аллейн пересек улицу и направился к автомобилю Рауля.

Успокаивать Трой не было нужды, она сидела очень тихо и полностью владела собой. Несмотря на болезненный вид, вызванный тревогой за сына, она улыбнулась Аллейну.

— Не повезло, дорогой. Никаких следов?

— Кое-какие следы имеются, — ответил Аллейн, облокачиваясь на дверцу машины. — Дюпон согласен со мной: мне пытаются найти отвлекающее занятие. Он уверен, что с Рики все в порядке.

— Он был там, правда? Мы видели его?

— Его, — подтвердил Аллейн и после недолгого колебания вытащил из кармана серебряную козочку. — Он забыл ее там.

— Серебряная козочка! — воскликнул Рауль.

Губы Трой задрожали. Она взяла фигурку в руки и спрятала между ладоней.

— Что мы теперь будем делать? — спросила она.

— Дюпон отдаст распоряжение останавливать все машины, выезжающие из Роквиля, а также обыскать каждый дом в городе. Он толковый малый.

— Уверена, что так оно и есть, — вежливо согласилась Трой. Она выглядела напуганной. — Ты не хочешь поехать в замок? Не хочешь вывести их на чистую воду?

— Необходимо проанализировать ситуацию. — Аллейн накрыл рукой ее руку. — Я понимаю, дорогая, проще было бы колесить, как безумным, во всех направлениях, выкрикивая имя Рики, но, поверь мне, так дела не делаются. Мы должны обсудить ситуацию. До сих пор у нас было мало времени, чтобы подумать, а тем более разработать план действий.

— Но только… Когда он поймет, что потерялся… он же с ума сойдет… что остался без нас.

Мимо проехали на велосипедах два жандарма в щегольских униформах и солнцезащитных шлемах. Свернув на улицу Фиалок, они остановились у дома № 16.

— Парни Дюпона, — сказал Аллейн. — Теперь дела пойдут быстрее. А у меня для тебя новость: кузен Гарбель — старая дева.

— Что ты мелешь?

— Его зовут Пенелопа, и он носит соломенные шляпки, украшенные пармскими фиалками.

— Не морочь мне голову, дорогой. Она у меня и так идет кругом.

— Мне очень жаль, но это правда. Тебе писала женщина, как-то связанная с химическим заводом, который мы видели сегодня утром. По причинам, о которых я могу лишь догадываться, она позволила тебе считать ее мужчиной. Как ты адресовала письма?

— Для м. П. Е. Гарбель.

— Видимо, она решила, что под буквой «м.» ты подразумеваешь «мадемуазель».

Трой покачала головой.

— Сейчас все это не так уж и важно, но все же удивительно.

Тем временем городок просыпался после сиесты. Двери магазинов открывались, их владельцы в одних рубашках, без пиджаков, почесываясь, выходили на тротуары. В дальнем конце улицы слышались вопли ребятишек и стук башмаков о камень. Водитель полицейской машины, стоявшей у дома № 16, завел мотор, на крыльцо решительной походкой вышел комиссар. Он сделал знак водителю, тот развернул машину, переехал через перекресток и затормозил рядом с автомобилем Рауля. Подошел мсье Дюпон и, поприветствовав Трой, обратился к Аллейну.

— Мы начинаем осмотр домов в Роквиле, мой дорогой старший инспектор. На дорогах расставлены патрули, всем моим коллегам из прилегающих районов передана соответствующая информация. Когда вы увидели своего сына, часы на колокольне показывали 2.15, и до того момента, как вы прибыли сюда, прошло около десяти минут. Если мальчика увезли на машине, то это случилось именно в течение этих десяти минут. Распоряжение патрулям отдано без пяти три. Повторяю, если его увезли на машине, у них полчаса форы. За это время по нашим дорогам они могли проехать не более пятидесяти километров. Везде в радиусе пятидесяти километров стоят посты. Если они ничего не обнаружат, мы начнем тщательные поиски внутри радиуса. Мадам, какая удача, что вы заметили мальчика из гостиницы, тем самым вы разворошили их осиную фабрику.

Трой рассеянно изумилась вольности, с которой комиссар обращался с английскими поговорками, но Аллейн вдруг воскликнул:

— Фабрика! Господи, как же я раньше не подумал!

— Простите, мсье?

— Мой дорогой Дюпон, вы действовали исключительно разумно и последовательно. Что вы намерены предпринять далее?

— Я полностью в вашем распоряжении, мсье старший инспектор. Осмелюсь предположить, что доскональное изучение ситуации…

— Правильно. Поедем к нам в гостиницу.

— С удовольствием, мсье.

— Полагаю, что наш водитель рвется принять активное участие в деле, — сказал Аллейн. — Он мне уже очень помог.

— Милано — хороший парень, — подхватил Дюпон и обратился к Раулю: — Послушай, приятель, мы наводим справки в Роквиле о пропавшем мальчике. Если он где-то в городе, то его, несомненно, прячут в доме у каких-нибудь знакомых старухи Бланш. Ты готов помочь?

Рауль выразил несомненную готовность.

— Если он в городе, мсье комиссар, то через час я буду об этом знать.

— О-ля-ля! — отозвался мсье Дюпон. — Голосистый нам попался петушок.

Он весело улыбнулся Раулю и, открыв дверцы полицейского автомобиля, церемонно предложил Аллейну и Трой занять места. Водитель, подчиненный Дюпона, отвез их в гостиницу.

Расположившись в спальне, которая уже приобрела жилой вид, Трой и Аллейн в подробностях рассказали о своих приключениях, начиная с болезни мисс Трубоди и кончая исчезновением Рики. Мсье Дюпон слушал их с вежливостью гостя и невозмутимостью профессионала. Когда они закончили, он хлопнул себя по коленям и взмахнул рукой, сложив вместе большой и указательный пальцы.

— Чудесно! — воскликнул Дюпон. — Итак, мы располагаем определенными фактами и отныне действуем сообща, но прежде я должен сделать одно заявление, которое, будто козырную карту, приберег про запас. Месяц назад в Пэйиду уже был случай похищения ребенка. Обычная история. Состоятельная семья из Лиона. Малыш. Нянька-вертихвостка. Днем, во время прогулки, некий молодой человек принимается оказывать соблазнительной нянюшке знаки внимания. Малыш резвится в саду при местном казино. Мимо проезжают машины, некоторые останавливаются; в одной из них сидят сообщники молодого человека. Наконец нянька вспоминает о своих обязанностях, но мальчика в саду уже нет. А вместе с ним исчезает и молодой человек. Тем временем в окно гостиницы подбрасывают записку: ребенка отдадут в назначенное время в назначенном месте, неподалеку от Сен-Селесты, в обмен на пятьсот миллионов франков. Разумеется, обычные угрозы на случай обращения в полицию также присутствуют. Мсье Папа под давлением мадам Маман подчиняется требованиям. Его сажают в машину, но до самого места не довозят, дальше он идет пешком. Появляется машина. Останавливается. Из нее выходит мужчина с носовым платком на лице и пистолетом в руке. Мсье Папа, опять-таки следуя инструкциям, кладет деньги под камень при дороге и удаляется, подняв руки. Мужчина забирает деньги, пересчитывает и возвращается к машине. Выпускают малыша. Машина уезжает. Но малыш, — продолжал Дюпон, широко открытыми глазами глядя на Трой, — недоволен. Он, видите ли, желает остаться со своими новыми знакомыми.

— О нет! — воскликнула Трой.

— Именно так, мадам. Малышу с ними было весело. Тем не менее он возвращается в семью. И теперь мсье Папа, упустив зверя, пытается захлопнуть капкан. Он сообщает в полицию. — Мсье Дюпон умолк и развел руками в ожидании реакции аудитории.

— Банальная история, — произнес Аллейн.

— Мсье Дюпон, вы полагаете, что Рики похитили те же самые люди? — спросила Трой.

— Нет, мадам. Я только полагаю, что нам просто хотят это внушить.

— Но почему? Почему вы считаете, что похитители — не они?

— Потому что, — ответил мсье Дюпон, поглаживая маленькие усики, — сегодня в 7.30 утра этих людей арестовали, и сейчас они находятся под замком в полицейском участке Сен-Селесты. Мсье Папа предусмотрительно пометил банкноты. Очень деликатно пометил, этакая малюсенькая закорючка на рисунке. И малыш дал полезную информацию. Известие об аресте похитителей должно было появиться в вечерних газетах, но я запретил. Дело и так получило слишком большую огласку.

— Значит, наши друзья, — сказал Аллейн, — ничего не зная об аресте, решили разыграть похожее похищение в надежде, что наша реакция будет такой же, как у мсье Папа и мадам Маман, и что мы сосредоточим наше внимание на Сен-Селесте.

— Но как вы можете быть уверены… — нетерпеливо перебила Трой.

Мсье Дюпон отвесил ей глубокий почтительный поклон.

— Ах, мадам, давайте сопоставим факты. В замке Серебряной Козы засела группа людей, сильно увязших в наркобизнесе. По невероятной случайности ваш муж, наделенный официальными полномочиями по расследованию их деятельности, оказывается прямо в логове врага. По крайней мере один, а возможно, двое гостей знают, кто он такой. Актрису Уэллс посылают проверить, не ошиблась ли она. Возвратившись, она сообщает: «Поздравляю, у нас в гостях самый знаменитый и талантливый офицер Скотленд-Ярда. Если мы немедленно не примем меры, он явится сюда снова, чтобы узнать о состоянии больной. Возможно, он уже кое-что подозревает». Все приходят к общему мнению, что офицер не должен еще раз посетить замок. Но как ему помешать? Элементарно — похитив его сына. Что они весьма ловко проделывают. Женщина приносит цветы и говорит Рики, что мама ждет его в доме, куда они заезжали сегодня утром. Тем временем из замка отправляется машина, чтобы отвезти мальчика в Сен-Селесту. До тех пор его держат в квартире мадемуазель Гарбель. Там его сторожит тетушка Бланш. Она забывает запереть дверь на балкон, и мальчик выходит, вы его видите, а он видит вас. Бланш, заметив опасность, уводит ребенка, и, прежде чем вы успеваете добраться до дома № 16, появляется машина и увозит мальчика куда подальше.

— Куда?

— Если, следуя сценарию, они поедут в Сен-Селесту, то их остановит патруль, но я полагаю, они подумали о таком варианте и переменили планы. Значит, мальчика повезли не в Сен-Селесту.

— Согласен, — сказал Аллейн.

— Когда подбросят записку, а ее обязательно подбросят, мы должны суметь перехитрить их. Кроме того, в деле замешана мадемуазель Гарбель, которая у нас давно на примете и которая как-то связана с Химической компанией Приморских Альп. Впрочем, эту фабрику справедливее было бы именовать Героиновой Компанией. Несомненно, мадемуазель участвует в бизнесе, а вы о ней расспрашивали.

— О нем. Мы думали, что она — это он.

— Дорогая, ты хорошо помнишь ее письма? — спросил Аллейн.

— Нет, — устало ответила Трой, — как их можно было запомнить? Они были полны занудства об автобусах, дорогах, домах.

— Ты проверяла, действительно ли она приходится тебе родственницей?

— Нет. Он… она упоминала о дальней родне, о которой я слышала, но почти все они уже умерли.

— Она когда-либо упоминала о моей работе?

— Прямо — нет. Не припомню фраз вроде «как ужасно» или «как мило» быть женой детектива, инспектора уголовного розыска. Она иногда предлагала показывать письма моему «знаменитому мужу», которого наверняка заинтересует их содержание.

— А я, неисправимый идиот, не заинтересовался. Мой дорогой Дюпон, — сказал Аллейн, — я был удивительно туп. Видимо, эта дама пыталась предупредить меня об активности наркодельцов в Пэйиду.

— Но я полагала, — возразила Трой, — что по всем признакам именно она украла Рики. Разве цветы не были предлогом, чтобы зайти в наш номер, пока я обедала? А записку об отъезде разве не написали для отвода глаз? Все указывает на то, что она входит в банду, разве не так? Она знала, что мы приезжаем. Если она хотела рассказать о наркобизнесе, то почему уехала?

— И в самом деле, почему? Этого-то мы и не знаем.

— Рори, — взмолилась Трой, — я не хочу показаться стервой, но… Нет, лучше промолчу.

— Я скажу за тебя. Почему мы, черт побери, вместо того чтобы заняться Рики, сидим тут и сплетничаем о мисс Гарбель?

— Но, дорогая миссис Аллейн, — воскликнул Дюпон, — мы занимаемся Рики! Однако, — продолжал он, к счастью, приняв истерический смешок, вырвавшийся у Трой, за страдальческий всхлип, — лишь собрав воедино все факты, мы сможем прийти к разумному решению. Кроме того, если бандиты имитируют предыдущее похищение, то вскоре нам подбросят записку, и очень важно находиться здесь, когда ее подбросят. Тем временем все меры предосторожности приняты. Все до единой!

— Я знаю, — сказала Трой. — Прошу прощения, я погорячилась.

— Ведь ты захватила с собой последнее письмо мисс Гарбель, дорогая. Давай-ка взглянем на него.

— Сейчас принесу.

Трой была не слишком склонна к порядку. Ей пришлось перевернуть вверх дном свои чемодан и сумочку, прежде чем она отыскала письмо мисс Гарбель. С взволнованным видом она протянула его Аллейну. Письмо изрядно помялось, и Аллейн расправил его на ручке кресла.

— Итак, — произнес он и принялся читать вслух:

«Моя дорогая Агата Трой!

Надеюсь, вы получили мое предыдущее письмо от 17 декабря прошлого года, и в очень недалеком будущем я буду иметь удовольствие читать ваш ответ! Дела мои идут по-прежнему. Нередко выезжаю поразвлечься, большей частью в местность, лежащую к западу от Роквиля. Местность эта называется Пэйиду, что в буквальном переводе означает «страна неги», хотя при ближайшем знакомстве с некоторыми ее обитателями возникает желание переименовать ее в «страну дури»!!! (Прошу прощения за такое отступление, а также за плоскую и вульгарную шутку, но игра словами — моя слабость.)

— Позор на мою голову! — воскликнул Аллейн. — Прямо под нашим носом! «Страна дури», «дурь» — наркотики. «Страна наркотиков». — Он продолжил чтение:

«Поскольку приятели, которых я чаще всего навещаю, живут примерно в тридцати километрах (приблизительно семнадцать миль) от Приморского шоссе, я пользуюсь автобусом № 16, он отходит от площади Сарацинов каждые полчаса. Плата за проезд по нынешнему обменному курсу — около 1 шиллинга в один конец и 1 шиллинг 9 пенсов в оба конца. Я вложу в конверт билет, который вас, несомненно, заинтересует. Поездка проходит очень приятно: с левой стороны открывается великолепный вид на Средиземное море, а с правой можно любоваться старинными зданиями и кое-какими признаками прогресса. Если, конечно, можно назвать прогрессом огромный химический завод, к которому я, в силу моей профессии, имею некоторое отношение».

— О господи! — простонал Аллейн. — Почему я не прочел это до отъезда из Лондона! Мы мнили себя такими умниками по сравнению с этой, несомненно, потрясающей старой девой.

— Что вы говорите? — удивился мсье Дюпон.

— Послушайте, Дюпон. Предположим, мисс Гарбель, квалифицированный химик, попала в зависимость от наркодельцов. Предположим, она работает на них. Предположим, она решила уведомить какое-нибудь ответственное лицо в Англии о том, что здесь происходит. Хорошо. Можете ли вы объяснить, по какой причине она не написала все, что знает, напрямую этому лицу и не отправила письмо по почте?

— Причина лежит на поверхности. Видимо, она опасалась поступить так, инспектор, — подхватил Дюпон, решивший, что пришло время для более фамильярного обращения. — Поскольку она англичанка, ей, возможно, не до конца доверяют в банде. Не исключено, что ее корреспонденция просматривается. Нетрудно подкупить какого-нибудь почтового работника, умеющего читать по-английски. Хотя, возможно, никакого недоверия к ней не существует, и мисс Гарбель просто осторожничает. Бандиты — ребята ушлые, закидывают сети и на мелкую рыбешку.

— Итак, она пишет нудные письма и каждый раз вставляет замаскированный намек в надежде, что я прочту письмо. Замок Серебряной Козы находится в тридцати километрах к западу от Приморского шоссе. С помощью использованных билетов, скучных фраз и дурацких шуток она пытается донести до нас, что часто бывает в замке. Кому она адресовала письма, Агата?

— Агате Трой. Еще в первом письме она написала, что мне, по-видимому, больше нравится, когда ко мне обращаются по имени, под которым я известна в профессиональных кругах. Как если бы я была актрисой, хотя, конечно, «художник — это намного выше, почетнее» и все такое прочее. Не припомню, что бы она когда-либо упоминала твое имя. Ты всегда фигурировал в качестве моего «блестящего и знаменитого» мужа!

— Я краснею от стыда! — сказал Аллейн. Мсье Дюпон выглядел озадаченным. Аллейн снова принялся за письмо:

«Как было бы чудесно, если бы вы вместе с вашим знаменитым мужем посетили эти места! Вы могли бы тоже поехать на автобусе и увидеть массу интереснейших топографических особенностей, которые обычно проходят мимо внимания обычного туриста. Боюсь, мое убогое описание местных достопримечательностей грешит однобокостью, но думаю, человеку со свежим взглядом откроется намного больше! С наилучшими пожеланиями и т. п.»

— Вот уж действительно, — сказал Аллейн, отдавая письмо Трой, — она не могла бы выразиться яснее, даже если бы прислала телеграмму: «Наркобароны в действии. Приезжайте и схватите их».

— Но ты ведь не читал ее писем, только слышал от меня, да и то немного. Я должна была сообразить.

— Ну ладно, что пользы заниматься самобичеванием. Вернемся к делу. Положим, мы на правильном пути относительно мисс Гарбель. Положим, она — член банды, но по каким-то причинам решила открыть мне глаза и постаралась заманить нас сюда. Тогда почему, зная от Трой о нашем приезде, она уезжает без всяких объяснений?

— И зачем, — вставила Трой, — посылает цветы, которые используют при похищении Рики? И почему Рики оказывается в ее квартире?

— Открытка, вложенная в букет, написана не ее почерком.

— Она могла позвонить в цветочный магазин.

— Это можно проверить, — сказал мсье Дюпон. — Вы позволите? Речь идет об этом букете?

Он тщательно осмотрел туберозы.

— Так я и думал. «Цветочный горшочек». Я могу воспользоваться вашим телефоном, мадам?

Пока он звонил, Трой вышла на балкон. Аллейн, заметив, как она классическим жестом изнемогающей от тревоги женщины прижала пальцы к губам, подошел к ней и обнял за плечи.

— Я все смотрю на тот балкон, — сказала Трой. — Глупо, правда? Вдруг он снова там появится? С ума можно сойти…

Аллейн погладил ее по щеке.

— Тебе следовало бы быть со мной пожестче, — сказала Трой.

— Маленький негодник, — пробормотал Аллейн. — Держу пари, он сейчас вовсю практикуется во французском и через каждое слово вставляет «почему».

— А не могли они отвезти его в замок? Чтобы уж окончательно сбить нас с толку? — спросила Трой.

— Вряд ли. Подозреваю, что Рики находится намного ближе.

— Ближе к Роквилю? Но где, Рори, где?

— Это всего лишь догадка, и весьма смелая, но…

На балкон стремительно вышел мсье Дюпон.

— Итак, господа, — объявил он, — мы немного продвинулись вперед. В цветочном магазине мне сказали, что цветы купила молодая женщина, по виду служанка, не здешняя. Открытку она заполняла, списывая текст с листка бумаги. Прежде они ее никогда не видели. В наших силах выяснить, не служит ли она в замке.

— Так выясните же, — с отчаянием в голосе произнесла Трой.

— Но это еще не все, мадам. Наш друг Рауль Милано позвонил в гостиницу. Один из его приятелей, бездельник, живущий на западной окраине, в 2.30 видел машину, маленький голубой «ситроен», выезжавший из Роквиля по западному шоссе. В машине находились водитель, молодая женщина и маленький мальчик в желто-коричневой одежде. На мужчине был красный берет, женщина ехала с непокрытой головой. Машине пришлось притормозить, пропуская автобус, и приятель Милано услышал голос мальчика. Он говорил по-французски, но на уровне малыша и с некоторым трудом, словно этот язык был для него не родной. Кажется, он о чем-то спрашивал. Приятель слышал, как он несколько раз повторил слово «почему».

— Сомнений быть не может, — сказал Аллейн, глядя на жену.

— Он выглядел испуганным? — почти выкрикнула Трой.

— Нет, мадам. Рауль задал своему знакомому тот же вопрос, и тот ответил, что мальчик, похоже, проявлял нетерпение. Вот что сказал приятель Милано, — теперь Дюпон обращался к Аллейну, — дословно: «II semblait etre impatient de comprendre quelquechose»!

— Ему не терпелось что-то узнать! — воскликнула Трой. — Я правильно поняла?

— Mais oui, Madame[17], — подтвердил Дюпон и присовокупил галантный комплимент, сказав, что Трой, по-видимому, владеет французским так, словно родилась здесь. Из комплимента Трой не поняла ни слова. Дюпон перешел на английский:

— Между Роквилем и ближайшим постом на западном шоссе есть три дорожных ответвления, все они идут от моря. Два из них представляют собой проселочные дороги. Третье ведет к монастырю, а также… — Тут мсье Дюпон с хитрым видом поднял указательный палец.

— А также, — подхватил Аллейн, — к фабрике Химической компании Приморских Альп.

— Именно! — сказал мсье Дюпон.

4

— И вы думаете, что он там! — воскликнула Трой. — Но почему? Зачем увозить его туда?

— Я понимаю дело так, — сказал Аллейн, — хотя, бог свидетель, вовсе не претендую на истину в последней инстанции. Оберон и компания сильно заинтересованы в фабрике, но они пока не знают, что нам о ней известно. Баради и твой приятель, мазилка Гленд, изо всех сил прикидывались, что фабрика их раздражает, мол, она возвышается отвратительным наростом на чудесном ландшафте. Но мы подозреваем, что на фабрике развернуто, возможно, самое крупное в Европе производство синтетических наркотиков, и нам известно, что Оберон участвует в сбыте. Далее. Они знают, что мы видели Рики на балконе дома № 16 и вызвали полицию. Если Бланш удалось выбраться из предварительного заключения, то она им в подробностях все доложила. У них произошел сбой на старте. Они уже опасаются отправлять Рики в Сен-Селесту, как планировалось ранее. Что же им с ним делать? Самый простой выход — поместить мальчика в одном из кабинетов на фабрике и там приглядывать за ним. Заметьте, никто в замке не знает, что Рики немного понимает по-французски.

— Люди, которые его увезли, уже в курсе.

— А также о том, что знания Рики ограничиваются французским для малышей. Они могли сказать ему, что мы уехали навестить мисс Трубоди и попросили их присмотреть за ним. Видимо, они собирались держать его в доме № 16, пока мы, высунув языки, носились бы вокруг Сен-Селесты. Красотка Бланш, чтоб ей лопнуть, скорее всего, позвонила им и сказала, что мы заметили мальчика на балконе, тогда они в спешке придумали спрятать его на фабрике.

— Но как они могли быть уверены, что мы поедем в Сен-Селесту? Только на том основании, что мы, возможно, слышали о предыдущем похищении?

— Нет, — хором ответили Аллейн и Дюпон.

— Тогда… я не понимаю.

— Мадам, — сказал Дюпон, — вас, несомненно, направили бы если не в Сен-Селесту, то в какой-нибудь другой городок, расположенный по восточному шоссе. Главное, как можно дальше от настоящего места пребывания Рики.

— Направили бы?

— Прислали бы записочку или позвонили по телефону. Не забывайте, они подражают тем похитителям, ничего не зная об их утреннем аресте.

— Все это, увы, не более чем догадки, — сказала Трой, помолчав. — Ладно, что нам теперь делать?

— Тут возникает небольшая проблема, — произнес Дюпон. — С точки зрения нашего департамента, ситуация складывается деликатная. Мы пока не готовы предъявить официальное обвинение организации, орудующей на фабрике. Когда мы будем готовы, мадам, это будет очень крупное дело, и не только для нашего департамента, но и для полиции нескольких стран, для Интерпола и даже для Организации Объединенных Наций.

Трой вдруг представила себе жуткую картину: Рики в лимонно-желтой рубашке и коричневых шортах бродит один-одинешенек по лабиринту коридоров власти.

— Но ты не должна думать, — сказал Аллейн, наблюдавший за Трой, — что сейчас у нас есть какие-либо иные интересы, кроме Рики.

— У меня-то их уж точно нет, — заметила Трой.

— Ах, мадам, — воскликнул Дюпон, — я ведь тоже отец. — И к великому смущению Трой, поцеловал ей руку.

— Мне кажется, мой дорогой Дюпон, — сказал Аллейн, — самое лучшее, что сейчас может сделать ваш департамент, — устроить большое представление на восточном шоссе и в округе Сен-Селесты, нагнать туда полицейских, поставить кордоны и заслоны. А мы в свою очередь тоже устроим не менее захватывающий спектакль: станем разъезжать повсюду, якобы охваченные паникой, и расспрашивать о Рики. А не подтолкнуть ли мне события? Не позвонить ли мне в замок, чтобы зарегистрировать панику? Как вы думаете?

Дюпон поджал губы, сдвинул брови домиком, бросил на Аллейна проницательный взгляд, а затем легонько хлопнул в ладоши.

— И правда, почему бы и нет?

Аллейн направился к телефону.

— Обратимся к Баради, — задумчиво произнес он и добавил, поразмыслив: — Да, Баради подходит как никто другой.

Он набрал номер коммутатора гостиницы и попросил соединить его с замком. В ожидании ответа он подмигнул Трой:

— Знаменитый имитатор представляет! И заметьте, за щекой у меня ничего нет.

В трубке послышались длинные гудки.

— Алло! Алло! — на высокой ноте начал Аллейн, а затем разразился потоком французских слов: — Это замок Серебряной Козы? Можно поговорить с доктором Баради? Очень срочно.

Он назвал себя. Трой и Дюпон услышали, как в трубке прошелестело: «Секундочку, мсье». Аллейн улыбнулся Трой и прикрыл рукой трубку.

— Будем надеяться, что он сейчас спит, и его будят, — сказал он. — Дай мне сигарету, дорогая.

Но прежде чем он успел закурить, Баради уже был у телефона. Низкий голос Аллейна взвился на несколько регистров вверх и звучал так, словно его обладатель пребывал в совершенном смятении. Аллейн начал говорить по-французски, извинился и перешел на английский.

— Прошу прощения, что опять приходится вас беспокоить. Дело в том, что с нами приключилась беда. Я знаю, это глупо, но вдруг, по чистой случайности, наш сын забрел к вам? Да. Да, мы его потеряли. Мы подумали, что, может быть, случайно… говорят, к вам ходят автобусы… мы просто не знаем, где его искать. Нет, к сожалению, нет. Моя жена просто обезумела. Да. Да, я знаю. Нам рассказывали. Да, я обратился в полицию, но вы же знаете, каковы они. — Аллейн взглянул на Дюпона, тот немедленно принял геройский вид. — Всегда одно и то же, волокита и бездействие. Ни на что не годны. — Дюпон поклонился. — Да, если это те же самые негодяи, тогда мы скоро узнаем, что нам делать. Нет, нет, я отказываюсь рисковать подобным образом. Уж как-нибудь соберу нужную сумму, хотя из-за таможенных строгостей будет нелегко. — Аллейн нахмурился, его пальцы, сжимавшие трубку, побелели. — Неужели? Вы настаиваете? — произнес он. Робкая почтительная интонация столь резко контрастировала с жестким выражением лица, что Аллейн чем-то напоминал чревовещателя. — Неужели вы действительно хотите помочь? Огромное, огромное спасибо вам обоим. Я скажу жене. Ей сразу станет легче… Да, мне бы следовало осведомиться, но я в таком состоянии… Боюсь, мы не сможем позаботиться о мисс Трубоди, пока не найдем Рики. Мы поедем с женой в Сен-Селесту, если они там… Да, видимо, сегодня, если… Вряд ли мы вернемся назад, после того, что случилось, но, разумеется… Что с ней? О боже! Мне очень жаль… Замечательный человек… Мне очень жаль. Если вы не обидитесь… Боюсь, от меня сейчас мало толку. Спасибо. Да. До свидания.

Аллейн положил трубку. Лицо его было бледно.

— Он предлагает всяческую помощь, — сказал Аллейн, — финансовую и прочую, он уверен, что мистер Оберон невероятно расстроится. Сейчас они наверняка весело хохочут над нами. Нелегко сохранять самообладание, общаясь с такими господами, как Оберон и Баради.

— Верю, — отозвался Дюпон.

— Рори, теперь ты уже не сомневаешься, в душе ты уверен, да?

— Да. Он не проронил ни слова, которое шло бы вразрез с искренним сочувствием и озабоченностью, но я не сомневаюсь…

— Почему?

— Интуиция, наверное. К тому же он все-таки допустил маленький промах. Он сказал: «Конечно, вы не можете ничего предпринять, пока эти мерзавцы не позвонят вам».

— Ага! — воскликнул Дюпон.

— Но ведь ты именно это и сказал ему — возразила Трой, — что от похитителей мы узнаем, что нам дальше делать.

— Вот именно, узнаем! Тогда похитители передали инструкции в письменном виде. Почему Баради полагает, что на этот раз они позвонят?

Словно в ответ на его вопрос в спальне зазвонил телефон.

— А вот и они, — произнес Аллейн и поднял трубку.

Глава 7. Рики подает голос

1

Аллейну не раз приходилось иметь дело с анонимными звонками, и во всех он находил нечто общее. Вот и сейчас, хотя говорили по-французски, он уловил в голосе знакомую искусственность и нервозность. Аллейн кивнул Дюпону, тот пулей вылетел из комнаты.

— Мистер Аллейн? — спросил голос.

— Я слушаю.

— Хорошо. Слушайте внимательно. Завтра вечером, в семь часов, приходите один и пешком к охотничьему домику, который находится в семи километрах к югу от деревни Альпийская Сен-Селеста. Принесите сто тысяч франков в сотенных купюрах. Не обращайтесь в полицию, иначе у малыша будут неприятности. Понятно?

Аллейн повторил по-французски как можно медленнее, умеренно запинаясь и ошибаясь, дабы не вызвать подозрений. Он хотел выиграть время, чтобы Дюпон успел сделать все, что следовало. Голос нетерпеливо исправлял его. Аллейн тем не менее повторил инструкции три раза, а затем начал пересказывать их по-английски.

— Больше нам не о чем говорить, — перебили его и положили трубку.

Аллейн обернулся к Трой.

— Ты поняла? — спросил он.

— Не уверена. По-моему, да.

— В общем, как мы и предполагали, любимая, все в порядке. Завтра вечером я должен быть у деревушки под названием Альпийская Сен-Селеста с сотней штук в кармане. Деревня наверняка находится неподалеку от Сен-Селесты.

— Ты не узнал голос?

— Говорил не Баради и не Оберон. И не молодой Херрингтон. Не поручусь, что это не был Карбэри Гленд. Хотя поутру он и хрипел с похмелья, но к настоящему моменту мог уже оправиться. Я также не поручусь, что это не был слуга Баради, от него я слышал лишь полдюжины арабских фраз, но он наверняка говорит по-французски. Говорили с легким акцентом, несвойственным здешним обитателям.

Постучав, вошел Дюпон.

— Удалось? — спросил Аллейн.

— Частично. Я позвонил в центральную и нарвался на какую-то идиотку, но звонок все же сумели отследить. И откуда, как вы думаете, звонили?

— Из дома № 16 по улице Фиалок.

— Точно!

— Нетрудно было догадаться, — заметил Аллейн. — У них там, наверное, опорный пункт.

— Я также позвонил в префектуру. От патрулей не поступало никаких сообщений. Что именно вам сказали по телефону?

Аллейн по-французски пересказал разговор, облекая угрозы в адрес Рики в выражения, превосходившие словарный запас Трой.

— Все точно так же, как и в предыдущем похищении, — сказал Дюпон. — Мой дорогой инспектор, мадам, похоже, нам следует сделать то, что подсказывает интуиция.

— То есть отправиться на химический завод?

— Именно.

— Слава богу! — воскликнула Трой.

— Хорошо, но только это довольно рискованная затея, — сказал Аллейн. — Как только мы туда явимся, они поймут, что их раскусили. В замке, куда уже наверняка сообщили о телефонном звонке мнимых похитителей, рассчитывают на то, что мы поедем в Сен-Селесту. Когда мы вдруг окажемся на фабрике, оттуда немедленно позвонят в замок. Риск немалый! Сколько километров до Сен-Селесты?

— Около семидесяти.

— Возможно ли выехать по восточному шоссе, а затем кружным путем добраться до фабрики, обогнув Роквиль?

Мсье Дюпон нахмурился.

— В горах проложены тропы, — сказал он. — По ним гоняют скот, но они достаточно широки для того, чтобы по ним могла проехать машина.

— Думаю, Рауль проедет. Он, как я успел заметить, хороший водитель.

— По крайней мере, от него мы точно узнаем, проедет ли там автомобиль. Он ждет внизу.

— Отлично. — Аллейн повернулся к жене: — Послушай, дорогая, спустись, пожалуйста, вниз и попроси Рауля заполнить бак, а затем как можно скорее вернуться сюда. И еще скажи управляющему, что мы едем в Сен-Селесту, но хотели бы оставить здесь вещи и сохранить за собой номер. На всякий случай предложи ему плату за неделю вперед. Вот деньги. Жди нас в холле. Я возьму парочку чемоданов и скоро спущусь, ладно?

— Ладно. Voulez-vous, — озабоченно произнесла Трой, — faire plein d’essence et revenez ici[18]. Так?

— Все правильно.

— Дюпон, — начал Аллейн, когда она вышла, — я хочу вам кое-что сказать. Вы, наверное, понимаете, в какую переделку я попал. Черт побери, я прекрасно сознаю важность расследования, которое нам поручено, и ни за что на свете не хотел бы загубить его на корню. Ясно как божий день, что преждевременный визит на фабрику может сорвать всю операцию. Я здесь на службе по поручению полиции вашей страны и моей собственной. Пожалуй, впервые мне поручено столь ответственное задание.

— Мне тоже.

— Но мальчик — мой сын, а его мать — моя жена. Я не видел ничего страшного в том, чтобы привезти их сюда, они могли бы послужить отличным прикрытием. Однако дело обернулось так, что лучше бы я их сюда не привозил. Если бы не эта несчастная мисс Трубоди, все бы обошлось.

— Однако она также послужила вам отличным прикрытием. Хотя бы для проникновения в замок…

— До поры до времени. Вот что я хочу сказать. Я придумал сценарий нашего визита на фабрику. Тревога за Рики не может сказываться положительно на моих умственных способностях, и потому буду рад выслушать ваше мнение: реален ли мой план с точки зрения опытного полицейского.

— Мсье старший инспектор, мне понятны трудности, с которыми вы столкнулись, и я высоко ценю вашу откровенность. Сочту за честь дать вам совет.

— Спасибо. Значит, так. Очень важно не вызвать ни малейших подозрений в том, что мы проявляем к фабрике профессиональный интерес. Вполне вероятно, что они уже сообщили своему человеку на фабрике, кто я такой. Конечно, Аннабелла Уэллс могла сдержать слово и не выдать меня, но слишком уповать на ее обещания не стоит. В конце концов, если они не знают, кто я, то зачем им было похищать Рики? Далее. Мы делаем вид, что уезжаем из гостиницы и направляемся по восточному шоссе в сторону Сен-Селесты. Если за нами наблюдают, то они увидят картину, которая их обрадует. Мы поднимаемся в горы и поворачиваем к фабрике. В это время вы с соответствующим полицейским эскортом также направляетесь туда. Я вхожу и спрашиваю о Рики. Я возбужден и вне себя. Мне говорят, что мальчика у них нет. Я настаиваю, заявляя, что располагаю неопровержимым доказательством: мальчик на фабрике. Требую встречи с управляющим. Выпускаю вперед Рауля, который говорит, что, катая свою подружку, видел, как машина с Рики свернула к воротам фабрики. Они упорно стоят на своем, я закатываю жуткий скандал, говорю, что вызвал полицию. Тут прибываете вы с отрядом полицейских. Отводите управляющего в сторонку и говорите ему, что я — О.В.П. на отдыхе.

— Как? О.В.П.?

— Очень важная персона. Ситуация, по вашему мнению, складывается весьма деликатная. У вас есть сведения, что мальчик был похищен, и один из рабочих за деньги согласился спрятать его на фабрике. Вы говорите, что я устрою всем большие неприятности, если вы не обыщете фабрику, и предъявляете ордер на обыск. Вам страшно неловко, от меня вас просто тошнит, но, увы, у вас нет другого выхода. Для проформы фабрику надо обыскать. Как же в таком случае поведет себя управляющий?

Брови Дюпона взвились вверх до предела, глаза округлились. Комиссар стоял неподвижно, сложив руки на груди и с отрешенным видом глядя прямо перед собой. Аллейн ждал.

— Полагаю, — наконец произнес Дюпон, — он пошлет секретаря разобраться. Секретарь вернется с мальчиком и миллионом извинений. Управляющий уверит меня, что проведет тщательное дознание и накажет виновных.

— И что вы ему на это скажете?

— О, — Дюпон вдруг нахмурился и опустил руки, — трудный вопрос.

— Думаю, у меня есть подсказка. Прижав сына к отеческой груди, я отведу его и жену в машину, таким образом предоставив управляющему возможность предложить вам приличную взятку. Обратно я не вернусь, сочтя само собой разумеющимся, что вы станете рьяно исполнять свой долг и не упустите столь благоприятного случая схватить похитителей.

Лицо Дюпона озарилось улыбкой.

— Неплохая идея, — одобрил он. — Вполне приемлемая.

— Итак, мой дорогой Дюпон, ответьте на самый главный вопрос: сможем ли мы не вызвать ни малейших подозрений в том, что нас интересуют не только поиски ребенка, если будем действовать строго по сценарию, разумеется, сообразуясь с обстоятельствами?

— Операция под кодовым названием «Гастроль». Я слышал ваш телефонный разговор, инспектор, и отныне нисколько не сомневаюсь в ваших выдающихся актерских способностях. Что до меня, — Дюпон постучал себя кулаком в грудь, погладил усики и с неописуемо лукавым видом глянул на Аллейна, — надеюсь, не подкачаю.

2

Мистер Оберон взглянул на тело, лежавшее на кровати.

— Весьма умиротворенный вид, — произнес он. — Странно, не правда ли?

— Вставные челюсти, — пояснил Баради, — сильно меняют выражение лица.

— На коже выступили пятна.

— Что поделаешь, климат.

— Тем больше оснований, — с удовлетворением отметил мистер Оберон, — не медлить с похоронами.

— Разумеется.

— Если они действительно уехали в Сен-Селесту, то до послезавтра не вернутся.

— Но если у нового комиссара из префектуры есть мозги, они могли кое-что сообразить.

— Давайте предположим худшее, — сказал мистер Оберон, рассеянно поправляя вышитую розочками ночную рубашку с глухим воротом, прижатую скрещенными руками к твердой груди. — Они находят ребенка. — Он поднял руку. — Да-да, это маловероятно, но вдруг. Наносят визит в замок и просят взглянуть на нее.

Оба помолчали немного.

— Прекрасно, — сказал Баради. — Они ее увидят. Зрелище будет не из приятных, но пусть смотрят, если очень хочется.

Мистер Оберон внезапно испытал прилив вдохновения.

— Нужны цветы, — порывисто произнес он. — Море цветов. Клумба. Покрывало из цветов, издающее божественный аромат. Туберозы, — негромко воскликнул он. — Они подойдут лучше всего. Я закажу. Туберозы! И орхидеи.

3

На протяжении трех миль восточное шоссе шло вдоль берега моря, а затем плавно сворачивало в глубь материка. Как раз в этом месте от него ответвлялось несколько дорог. Рауль свернул на ту, что поднималась узкой спиралью в горы. Они покинули зону мягкого морского воздуха и ощутили горную прохладу; легкий ветерок причесывал оливковые деревья и поднимал тонкие струйки ржавой пыли на дороге. Узкая полоска прибрежных строений совсем потерялась на фоне моря, неба и дышащей теплом земли, заполнивших собою все пространство вокруг. На дороге, следовавшей очертаниям холмов, валялись камни и виднелись глубокие колеи, оставленные повозками. Местами дорога представляла собой не более чем скальный выступ, и при нормальных обстоятельствах Трой, боявшаяся высоты, никогда бы не отважилась на подобное путешествие. Теперь же ее пугало лишь то, что они движутся слишком медленно.

— Сколько нам еще ехать, как ты думаешь? — спросила она Аллейна.

— Внизу под нами виден Роквиль, через несколько минут он останется позади. Затем нам придется углубиться в горы примерно на такое же расстояние, которое мы уже преодолели, и выехать кружным путем на главное шоссе, ведущее к фабрике. — Машина сделала крутой вираж на пятачке, выглядевшем трамплином в пропасть. — Прости, дорогая, за бесконечные повороты. Они тебе сильно досаждают?

— Все нормально. Жаль только, что мы не можем ехать быстрее. Рауль хороший водитель?

— Очень хороший. Ты способна сейчас выслушать меня? Думаю, тебя следует ввести в курс дела, которым я сейчас занимаюсь, хотя это будет немного скучновато.

— С удовольствием послушаю, — ответила Трой. — И чем скучнее, тем лучше, мне необходимо сосредоточиться.

— Насколько тебе известно, моя нынешняя работа связана с наркотиками, но подозреваю, о самом наркобизнесе ты имеешь весьма смутное представление. Грубо говоря, незаконный оборот наркотиков по катастрофичности последствий стоит на втором месте после войн. Перед Первой мировой те страны, где торговля опиатами особенно процветала, начали предпринимать кое-какие меры по противодействию незаконному распространению наркотиков. Состоялась Шанхайская конференция, была заключена Гаагская конвенция 1912 года, установившая, что производство, продажа и использование наркотических средств должны ограничиваться законом и производиться исключительно в медицинских целях. Но это были робкие и не совсем искренние шаги. Ни одна из стран не выложила всей правды о положении дел, делегатов смущали мрачные подробности, связанные с производством и оборотом зелья, доходы от которых шли как правительствам, так и высокопоставленным лицам. Ты внемлешь мне? — с притворной строгостью спросил он.

— Сударь, — в тон мужу ответила Трой, — каждому вашему слову.

Они переглянулись с видом людей, читавших одни и те же книги и помнивших одни и те же цитаты.

— В Гааге удалось прийти к некоторым радикальным решениям, но до ратификации дело не дошло, разразилась война. А с наступлением мира наркобизнес стал набирать совершенно убийственные обороты. Трудно преувеличить беззаконие, процветавшее в те годы. На самом верху наркопирамиды находились страны, получавшие огромные прибыли от торговли опиумом и его производными. Говорят, было время, когда пол-Европы травили зельем, дабы болгарское правительство могло укрепить свое положение в стране. Объем продукции болгарских героиновых фабрик более чем в два раза превышал мировые официальные потребности в наркотике. Происходили невероятные вещи. Дипломаты перевозили героин в своем багаже. Наркодельцы строили заводы по всей Европе. Диацетилморфин, в просторечье героин, производили прямо на Елисейских Полях. Высококвалифицированным химикам предлагали королевское жалованье за работу на фабриках наркотиков, и многие не устояли перед соблазном. Некоторые европейские знаменитости жили на доходы от продажи наркотиков. Иначе как убийцами их не назовешь. А у подножия этой пирамиды кишмя кишели уличные торговцы, облюбовавшие людные места городов, и наркоманы. Последние убивали себя в кабинетах, студиях, гостиных, борделях, будуарах и на чердаках; молодые интеллектуалы и юные неудачники гибли тысячами. Девушек сутенеры выпускали на панель только после принятия дозы. Ну и тому подобное. Ты не внемлешь мне.

— О, милостивый государь, внемлю.

— Прошу тебя, вникай. На послевоенной мирной конференции наркобизнес, этот необузданный порочный дитятя, был отдан на попечение Лиги Наций. Образовали совещательную комиссию, которая предприняла первую решительную атаку на торговцев и производителей. В дело вступил Интерпол, появились различные институты по борьбе с распространением наркотиков и их злоупотреблением, и кое-какой прогресс был достигнут. Но очень незначительный. Заводы, разрушенные в Турции, заново отстраивались в Болгарии. Централизованное производство сворачивалось, чтобы прорасти сетью мелких отвратительных язв в других местах. Однако атаки на наркобизнес не прекращались, и к 1939 году можно было уже говорить о достижениях.

— О черт! И снова вмешалась история?

— Именно, но на этот раз не столь драматически. Все-таки предварительная работа не пропала даром, были созданы все условия для успешного расследования. Конечно, Вторая мировая война сделала свое дело, однако ООН не пришлось начинать с нуля, как в свое время Лиге Наций. Тем не менее ситуация во многом остается прежней, а главные заправилы по-прежнему недоступны. На таможнях полиция отлавливает плотвичку и фатально упускает акул. Фабрики снова перебрались из Болгарии в послевоенную Италию, а из Италии они, похоже, переместились в южную Францию, в Пэйиду. Заправилы переехали вслед за ними, в частности Баради и Оберон.

— Они такие уж крупные боссы?

— Возможно, не самые главные, но все-таки. Тут мы вступаем на зыбкую почву, столь же чреватую неожиданностями, как и дорога, по которой мы сейчас едем. В любом случае Оберон и Баради относятся к классу акул. Оберон, сколь ни печально, является в настоящее время английским подданным, хотя начинал он на Ближнем Востоке, где организовал секту сомнительной направленности и получил полгода тюрьмы за псевдорелигиозное усердие. В Англию он попал через Португалию и Египет. В Португалии во время войны он по-прежнему баловался религией и там же завязал первые знакомства среди наркодельцов. В Египте он всерьез занялся бизнесом и свел дружбу с душкой Баради. К тому времени он дважды получил огромное наследство от своих богатых последовательниц из Лиссабона — пожилые женщины переписали завещание в его пользу и вскоре после этого умерли.

— О боже!

— Вполне уместное восклицание. У Баради иная история. Он действительно был блестящим студентом, изучал медицину в Париже и довольно быстро стал известным хирургом. Одно время он даже имел доступ в придворные круги Каира и благодаря своему таланту врачевателя и умению обворожить завел полезные знакомства во Франции. Возможно, ты не находишь его очаровательным, но очень многие женщины думают иначе. Он спутался с наркобоссами в Париже и Египте и теперь считается весьма крупным торговцем. Химическая компания Приморских Альп существует на их с Обероном деньги. Вот что удалось выяснить о Баради и Обероне благодаря объединенным усилиям Интерпола, Сюрте и Скотленд-Ярда. Согласно данной информации мне и поручено действовать.

— И теперь из-за Рики у тебя связаны руки.

— Возможно, из-за Рики руки будут связаны у них, радость моя. Теперь у нас появился предлог, чтобы заявиться на фабрику. Увезя его туда, они, вероятнее всего, забили гол в собственные ворота.

— Если Рики увезли туда, — пробормотала Трой.

— Если бы они не свернули к фабрике, то непременно нарвались бы на патрули. Конечно, не исключено, что Рики сейчас терзает монахов в монастыре, что находится там, наверху.

— Машина наверняка ехала очень быстро. Они ведь спешили. А что, если они успели проскочить патрули и тоже свернули на эту ужасную дорогу?

— Патрули на Восточном шоссе заметили бы их, и к тому же на дороге не видно свежих следов от шин.

— Никогда раньше не видела тебя за работой, — проговорила Трой. — Так странно.

Рауль мягко съехал с крутого спуска, за поворотом на скальной площадке возникла лачуга, выкрашенная розовой краской. В дверях жилища стоял крестьянин. Рауль по просьбе Аллейна обратился к нему:

— Эй, приятель! Не проезжал ли здесь кто сегодня?

— Pas un de si bete!

— Что означает «дураков, кроме нас, нет», да? — спросила Трой.

— Да.

— Не могу не согласиться.

Дальше, преодолевая крутые виражи, они в молчании тряслись и мотались из стороны в сторону. Рауль запел. Небо стало совсем синим, в просветах между скал неожиданно мелькало Средиземное море, казавшееся с высоты лиловым. Трой и Аллейну пришла в голову одна и та же мысль: с каким бы удовольствием они ехали сейчас по этой дороге, несмотря на ее жутковатость, если бы рядом был Рики.

Рауль, из уважения к Трой произнося слова медленно и отчетливо, указал на долину, открывшуюся перед ними:

— Дорога к монастырю. Мы спускаемся.

Начался стремительный спуск. Вскоре появились крыши скромного и безмятежного монастыря Богоматери Пэйиду, укрывшегося в гуще оливковых деревьев. Спустившись ниже, они увидели поляну и несколько автомобилей на ней, возле которых расхаживали гости, приехавшие навестить затворников. За монастырем дорога еще круче пошла вниз, затем свернула и соединилась с началом асфальтированного шоссе.

— Фабрика за следующим поворотом, — объявил Рауль. — Отсюда можно увидеть главное шоссе, мсье, а дальше справа видна железная дорога и туннель, расположенный под замком Серебряной Козы.

— Можем ли мы найти местечко, где нас не заметят с фабрики, и понаблюдать за шоссе?

— Да, мсье. Остановимся, не доезжая поворота.

— Отлично.

Наблюдательный пункт, выбранный Раулем, оказался приятным местом. С него открывался великолепный вид на море, а также отличный обзор главного шоссе, тянущегося среди холмов в направлении Роквиля. Рауль съехал на обочину и затормозил. Аллейн посмотрел на часы.

— Четверть пятого. Фабрика закрывается в пять. Надеюсь, Дюпон будет пунктуален. Проведем последнюю репетицию. Начнем с вас, дружище Рауль, если не возражаете. Однако не спускайте глаз с шоссе и дайте знать, когда появится полицейская машина. Итак, Рауль.

Рауль слушал, стоя боком к Аллейну и Трой. Он снял шоферскую фуражку, и его профиль на фоне пронзительной голубизны моря, воспетого Гомером, напомнил об античных героях: смуглость кожи, словно вобравшей в себя оттенки коричнево-бурой земли, иссиня-черные кудри, зачесанные за аккуратные уши, выразительный рот, игра светотени на скулах и глаза, смотревшие сосредоточенно и спокойно. «Красивая голова, — подумала Трой. — Когда этот кошмар закончится, я ее нарисую».

— …значит, сначала вы остаетесь в машине, — говорил Аллейн. — Позже мне, возможно, придется послать за вами. Тогда вы придете в контору и расскажете байку следующего содержания…

Рауль невозмутимо слушал, не отрывая взгляда от шоссе. Когда Аллейн закончил, Рауль выпятил грудь и с шутливо-свирепым видом надул щеки, выражая таким образом готовность к любому повороту событий.

— Теперь твоя очередь, дорогая, — сказал Аллейн. — Тебе придется пойти со мной на фабрику. Пожалуйста, выбрось из головы все, о чем мы говорили с Дюпоном. Ты знаешь только две вещи: Рики похитили, и Рауль видел, как его везли на фабрику. Я намерен добраться до главного управляющего по имени Галлар. О нем нам известно немного. Он парижанин, работал в Штатах на фирму, которая, возможно, была замешана в наркобизнесе, и он говорит по-английски. Те, на кого мы нарвемся по пути к управляющему, также могут говорить по-английски. На всякий случай будем считать, что все они понимают английский, а посему не говори мне ничего, что не предназначено для чужих ушей. Однако ты могла бы с успехом подыграть мне, изображая крайнее волнение. Я буду говорить на плохом французском. Мы не знаем, как обернутся события, поэтому должны сохранять спокойствие и ловко лавировать, обходя препятствия. Что скажешь?

— Мне явиться туда маленькой отважной женщиной, этакой амазонкой? Или дрожать как осиновый лист и нести полную ахинею?

— Если хочешь, неси ахинею, радость моя. Такое поведение их не удивит.

— Разве в глазах французов британская мать не должна вести себя на спартанский манер, или, по их мнению, Британия и Спарта — вещи несовместные? О Рори, — тихо добавила Трой, — какая нелепость! Мы и так сходим с ума от тревоги и теперь еще должны устроить представление, изображая обезумевших родителей. Это… это жестоко.

— Все будет хорошо, — заверил Аллейн. — Да, это жестоко, но все уладится. Ты ведь у меня молодчина. Ага, вот и Дюпон.

На главном шоссе со стороны Роквиля появилась машина.

— Мсье комиссар, — сказал Рауль, а затем включил и выключил передние фары. Полицейский автомобиль мигнул ему в ответ.

— Едем, — скомандовал Аллейн.

4

Главный холл фабрики на первом этаже выглядел весьма впечатляюще: затемненные стекла, хром, пластик и эффектное освещение. В центре стояла скульптура, изваянная в современной манере, — довольно симпатичное создание, черпающее силы из самой матери-земли, правда, голова у создания была не больше булавочной головки. Две изящные полукруглые лестницы вели на верхние этажи. Слева располагалось роскошное служебное помещение. На двойных дверях прямо по центру, а также на ряде дверей справа по коридору были сделаны надписи хромированными буквами. Через зеркальное стекло фасада открывался прекрасный вид на долину и море.

Перед служебным помещением располагалась стойка, за ней, склонившись над бумагами, восседала девушка. Завидев Трой и Аллейна, она поднялась и стала возле таблички с надписью «Стол справок».

— Мсье? Мадам? — вопросительно обратилась она к посетителям.

Аллейн, не замедляя шага, направился прямиком к центральным дверям, бросив на ходу:

— Не беспокойтесь, мадемуазель.

Девушка повысила голос:

— Секундочку, мсье, кого вы желаете видеть?

— Мсье Галлара, управляющего.

Она нажала кнопку звонка на столе, и не успел Аллейн добраться до двойных дверей, как они отворились, и ему навстречу вышел охранник. Аллейн повернул к стойке.

— Вам назначено? — спросила служащая.

— Нет, — ответил Аллейн, — но у меня чрезвычайно важное дело. Я должен поговорить с мсье Галларом, мадемуазель.

Девушка выразила сожаление, что мсье Галлар не принимает без предварительной договоренности.

Трой, наблюдавшая за ними все это время, отметила, что ее муж, как всегда, произвел впечатление на молодую девицу: та поправила волосы, выпрямилась и бросила на Аллейна кокетливый взгляд.

— Дорогой, что она говорит? — пронзительным голосом спросила Трой. — Она видела его?

Девица скользнула взглядом по посетительнице, а затем широко открытыми глазами уставилась на Аллейна.

— Возможно, я могу вам помочь, мсье? — предложила она свои услуги.

Аллейн облокотился о стойку и, запинаясь, спросил, не видела ли она здесь случайно маленького мальчика в коричневых шортах и желтой рубашке. Вопрос, казалось, ошеломил служащую. Издав изумленное восклицание, она повторила его охраннику. В ответ тот лишь пожал плечами. Он не видел здесь никаких маленьких мальчиков. «Маленькие мальчики не допускаются на территорию фабрики», — заверили они.

Аллейн, коверкая французские слова, спросил, не говорит ли девушка по-английски. К сожалению, она не говорила.

— Мадемуазель не говорит по-английски, — обратился Аллейн к Трой. — Кажется, она сказала, что мсье Галлар не примет нас, и еще она утверждает, что ничего не слышала о Рики.

— Но мы-то знаем, что он здесь! — все тем же пронзительным тоном выкрикнула Трой. — Мы должны поговорить с управляющим. Скажи ей, что это очень важно!

На этот раз девица удостоила Трой снисходительным взглядом. Затем, сняв двумя пальцами с темно-лиловыми ногтями комочек туши с ресниц и приняв эффектную позу, обратилась к Аллейну. Ужасно, но она ничего не может сделать для мсье. Она просит его успокоиться и уверяет, что при иных обстоятельствах была бы рада оказать ему услугу, и не одну. При этом она скорчила гримаску, которую иначе как столетним литературным штампом «капризная недотрога» описать невозможно.

— Мадемуазель, явите ангельскую доброту, — обратился к ней Аллейн, — передайте мсье Галлару маленькую записочку. — И, поколебавшись, добавил по-английски: — А ты знаешь, что у тебя на шее сидит огромный и наверняка ядовитый паук?

Девица сверкнула улыбкой.

— Мсье большой насмешник. Уверена, что вы говорите по-английски какие-нибудь гадости.

— Она не понимает по-английски, — сказал Аллейн Трой, не отрывая глаз от девушки. Он вынул записную книжку, оторвал листок, черкнул на нем несколько слов и, спрятав под ним купюру в пятьсот франков, пододвинул его к девице. Игриво взяв ее за руку, он накрыл ею записку вместе с купюрой.

— Ну, знаете ли! — вырвалось у Трой. Как ни странно, она совершенно нормально воспринимала ситуацию, забавляясь и лишь чуть-чуть злясь.

Девица сделала шаг назад. Всем своим видом она давала понять, что, хотя Аллейн и допускает неслыханные вольности, она все же признает в нем джентльмена. Оглянувшись на зеркальное стекло служебного помещения, откуда несколько машинисток и два клерка с нескрываемым любопытством наблюдали за развитием событий, она, видимо приняв решение, вышла из-за стойки и мелкими шажками направилась к центральным дверям. Охранник распахнул перед ней дверь. Они обменялись ничего не выражавшими взглядами. Девица пошла вперед, охранник последовал за ней.

— Она понесла мою записку шефу, — сказал Аллейн. — То-то он удивится. Ему наверняка позвонили и сообщили, что мы мчимся в Сен-Селесту.

— Он примет нас?

— Куда он денется.

В ожидании Трой вглядывалась в паукообразные лестницы, запертые двери и длинные гулкие коридоры. «А вдруг он сейчас появится! — подумала она. — Вдруг перед нами снова мелькнет желто-коричневое пятно!» Она попыталась представить, какой будет встреча с Рики. Будет ли он бледным, измученным, с темными кругами под глазами? Зарыдает ли тихонько, сдавленно, а у нее, как всегда, защемит сердце? Или же (благая надежда!) он поведет себя как тот, другой мальчик, и захочет остаться со своими новыми потрясающими друзьями? «Что толку гадать? — подумала она. — Возможно, его вообще здесь нет, и мы идем по ложному следу. Если он к вечеру не найдется, я рехнусь».

Трой не сомневалась, что Аллейн знает, о чем она думает, насколько один человек может знать мысли другого, так же как была уверена, что всегда найдет в нем утешение, насколько возможно найти утешение в другом человеке, но сейчас она испытывала безмерное одиночество. Обернувшись к мужу, она увидела в его глазах сострадание и гнев.

— Мне, как никогда, хочется добраться до этих господ, — проговорил он. — Они все-таки будут у нас в руках!

— О да, — отозвалась Трой. — Конечно, будут.

— Рики здесь. Кожей чувствую. Поверь мне.

Наконец из центральных дверей вышла служащая Галлара. Ее манеры из кокетливых сделались подчеркнуто официальными.

— Мсье Галлар примет вас, — сообщила она.

Охранник ждал по другую сторону двери, держа одну створку открытой. Когда Аллейн пропускал Трой вперед, девица приблизилась к нему почти вплотную. Стоя спиной к охраннику, она опустила ресницы, словно выражая покорность.

— Я могу надеяться?.. — пробормотал Аллейн. — …на что, мадемуазель?

— На все, — ответила девица и прошмыгнула к стойке.

Он догнал Трой и взял ее за руку. Охранник шел на несколько шагов впереди.

— Либо девица намекнула мне, что Рики здесь, — тихо проговорил Аллейн, — либо этой ловкачке нет равных на склонах Приморских Альп.

— Что она сказала?

— Ничего. Просто подала сигнал: «Вперед, действуй!»

— Дожили! Или она имела в виду Рики?

— Надеюсь, что Рики, — мрачно произнес Аллейн.

Они прошли по внутреннему коридору, устланному коврами и обставленному современной мебелью. Миновав две двери, охранник подвел их к третьей в самом конце коридора, затем открыл ее и вошел в помещение. До Аллейна и Трой донеслись невнятные голоса. Охранник быстро вернулся, приглашая их войти.

Из-за пишущей машинки поднялась величественная дама с голубыми волосами.

— Здравствуйте, мсье и мадам, — сказала она по-французски. — Входите, пожалуйста. — Она отворила другую дверь.

— Входите же! — с американским радушием пригласил голос из-за двери. — Давайте, не стесняйтесь!

5

Мсье Галлар был толст и чернобров, гладко выбритые щеки отливали синевой. На злодея он явно не тянул, но в учтивых манерах ощущалась какая-то фальшь. Рот был натренирован улыбаться по поводу и без повода, а участие, светившееся в темных глазах, казалось в большой степени притворным. Он был элегантно одет и благоухал дорогими сигарами. По-английски Галлар объяснялся свободно, однако мелкие неправильности и ошибки в окончаниях слов свидетельствовали о том, что он говорит не на родном языке.

— Как же, как же, — произнес он, рывком поднимаясь с кресла и протягивая руку. В другой он держал записку Аллейна. — Рад видеть вас, мистер… не смог разобрать подпись.

— Аллейн.

— Мистер Аллейн.

— Это моя жена.

Мсье Галлар поклонился.

— А теперь давайте присядем и познакомимся как следует. Что там за история с вашим сынишкой?

— Я ни за что не стал бы беспокоить вас, — начал Аллейн, — но мы случайно узнали, что наш маленький сын, пропавший сегодня днем, бог знает каким образом оказался на территории вашей фабрики. Ваши служащие, похоже, ничего о нем не слышали. По-французски мы говорим неважно, и это большая удача, что вы владеете английским. Правда, дорогая? — обратился он к Трой.

— Еще бы. Не могу передать, как мы обеспокоены. Он пропал из гостиницы. Ему всего шесть лет, это просто кошмар…

К своему ужасу, Трой услышала, как задрожал ее голос. Она умолкла.

— Да, плохи дела, — сказал мсье Галлар. — А почему вы решили, что он вдруг ни с того ни с сего оказался здесь?

— Шофер, которого мы наняли, — объяснил Аллейн, — совершенно случайно проезжал сегодня по этой дороге и видел автомобиль. В нем сидели Рики, мужчина и женщина. Машина свернула к воротам вашей фабрики. Ума не приложу, как такое могло случиться, но можете себе представить наше облегчение, когда мы узнали, что с мальчиком все в порядке.

Полуулыбка застыла на губах мсье Галлара.

— Что ж, — произнес он, скосив взгляд на левое ухо Аллейна, — я тоже ума не приложу, как такое могло случиться. Я ни от кого ничего не слышал. Но сейчас мы все выясним.

Толстым белым пальцем он надавил кнопку звонка. Тотчас появилась голубоволосая секретарша. Мсье Галлар обратился к ней по-французски:

— Дело вот в чем. Шофер наших посетителей сообщил, что их пропавшего сына видели в машине где-то в нашей округе. Пожалуйста, мадемуазель, обойдите все отделы и расспросите.

— Сию минуту, господин директор, — ответила секретарша и удалилась.

Мсье Галлар предложил Трой сигарету, Аллейну сигару, но оба предложения были отвергнуты.

— Вы люди пришлые, — обратился к ним мсье Галлар, надуваясь, как индюк, и на глазах становясь еще толще, — и, наверное, не слышали о шайке похитителей, что орудует в здешних краях. Воруют, понимаете ли, детей, мерзавцы…

Аллейн немедленно разразился гневной и не слишком связной речью о похитителях и беспомощности местной полиции. Мсье Галлар слушал со снисходительным видом. Взяв сигару, он принялся перекатывать ее между большим и указательным пальцами, толстыми и необыкновенно волосатыми. Этот жест явно свидетельствовал о его внутреннем волнении. Тем не менее управляющий внимал каждому слову посетителя с безупречной вежливостью, время от времени вставляя сочувственные возгласы. Однако Аллейн понимал: мсье Галлар лишь притворяется спокойным. Он слушал Аллейна вполуха. С гораздо большим вниманием он прислушивался к тому, что происходит снаружи, но тщетно: на улице было тихо. Согласно плану Аллейна время для бурных событий еще не наступило.

Секретарша вернулась одна.

Она сообщила управляющему, что ни в отделах, ни в саду ничего не знают о маленьком мальчике. Трой угадала смысл ее слов по интонации голоса, Аллейн, отлично понявший все, что сказала секретарша, потребовал перевести. Мсье Галлар с удовольствием перевел, секретарша удалилась, и атмосфера в кабинете стала постепенно накаляться. Аллейн встал, подошел к столу и с усилием положил руку на переговорное устройство. Трой невольно уставилась на ряд переключателей, микрофон и тяжелую руку мужа, накрывшую их.

Он заявил, что не удовлетворен подобным ответом. Мсье Галлар с прежней учтивостью ответил, что сожалеет, но не сомневается, что произошла какая-то ошибка. Аллейн настаивал, что ошибки не было. Трой, вспомнив о своей роли, разразилась взволнованной и гневной тирадой. Управляющий отнесся к ее выступлению со странным участием, заметив, что в ее положении, разумеется, трудно следовать логике. Мсье Галлар встал, но, прежде чем он успел нажать кнопку звонка, Аллейн потребовал, что тот должен непременно выслушать их шофера.

— Уверен, поговорив с ним, вы поймете, почему мы столь настойчивы, — добавил Аллейн и, не дав управляющему возможности остановить его, вышел, оставив Трой в кабинете.

Мсье Галлар сделал выразительный, чисто французский жест и плюхнулся обратно в кресло.

— С вашим благоверным, — сказал он, — не так-то легко сладить. Разумеется, я выслушаю шофера. Он наверняка из крестьян, а уж их повадки мне хорошо известны. Говорят то, что от них хотят услышать, факты их не интересуют. Не то чтобы они намеренно лгали, просто так у них принято. Хотят услужить. Да и во французском ваш муж не слишком силен. Держу пари, он недопонял этого парня. Скоро узнаете сами, насколько я прав. Извините, мне надо позвонить. Сейчас у нас самая горячая пора, некогда продохнуть.

Сделав все возможное, чтобы Трой почувствовала себя неловко, он набрал номер и заговорил по-французски с такой скоростью, что Трой не уловила почти ни слова. Не успел управляющий положить трубку, как раздался щелчок. В кабинет ворвались посторонние шумы. Мсье Галлар глянул на селектор и спросил: «А?»

— Господин директор? — произнес по-французски безликий голос. — Транспортная служба сообщает, что не может вывезти товар.

— Что случилось?

— Дорога перекрыта!

— Хорошо. Будьте осторожны. Верните товар на место.

— Хорошо, мсье, — сказал голос.

Селектор щелкнул, изгнав из кабинета отзвуки внешнего мира.

— О-хо-хо, — вздохнул мсье Галлар, — сплошные проблемы!

Он открыл папку, лежавшую на столе, и принялся водить толстым пальцем по странице.

Трой рассеянно подумала, что, возможно, он и прав насчет Рауля, но тут же одернула себя, вспомнив, что на самом деле тот в глаза не видел никакой машины, свернувшей к фабрике, и что они блефуют. Вполне вероятно, что теории Аллейна и Дюпона вообще построены из воздуха, и в этом неуютном здании Рики никогда не было. Напрасно она, наверное, изводила себя мыслью о том, что Рики совсем рядом и все же безнадежно недоступен.

Мсье Галлар глянул на часы в платиновом корпусе, затем на Трой и снова вздохнул. «Он пытается пристыдить меня и вынудить уйти», — подумала Трой и нахально предложила:

— Пожалуйста, не обращайте на меня внимания.

Мсье Галлар ухмыльнулся, даже не стараясь скрыть злость.

— Моя работа требует напряженного внимания, мадам.

— Сочувствую, — отозвалась Трой.

Вернулся Аллейн с Раулем. Через распахнутую дверь Трой мельком увидела секретаршу с голубыми волосами, привставшую из-за стола и с укором глядевшую вслед посетителям. Рауль захлопнул за собой дверь.

— Его зовут Милано, мсье Галлар, — сказал Аллейн. — Он расскажет вам то, что видел. Если я его неправильно понял, вы меня поправите. Он не говорит по-английски.

Рауль стоял у стола, оглядываясь с тем заинтересованным и непринужденным видом, какой так раздражал доктора Баради. Рауль на секунду задержал взгляд на селекторе, а затем уставился на мсье Галлара.

— Итак, дружище, — быстро заговорил управляющий по-французски, — что за галиматью, в которой он не может разобраться, ты рассказал этому господину?

— Думаю, он меня отлично понял, — весело и еще более быстро отвечал Рауль. — Я говорил медленно, и то, что я сказал, прошу прощения, вовсе не было галиматьей. С вашего позволения, повторю. Сегодня днем, точного времени не помню, я катал мою девушку по дороге, ведущей к фабрике. Я остановил машину, и мы забрались на горку, что напротив фабрики. Оттуда мы заметили автомобиль, свернувший с главного шоссе. В нем сидели мужчина, женщина и сынишка этих господ, его зовут Рики. Мальчика вывели из машины и отвели на фабрику. Вот и все, господин директор.

Веки мсье Галлара были полуприкрыты, сигара ходуном ходила между пальцами.

— Ладно. Ты видел маленького мальчика, мужчину и женщину. Вот что я тебе скажу: сегодня днем к одному из наших менеджеров заезжал приятель с женой и сыном. Несомненно, этого мальчика ты и видел.

— Простите мсье, а на какой машине ездит приятель одного из ваших менеджеров?

— Меня не интересует, на каких машинах разъезжают знакомые моих служащих.

— А также вас не интересует возраст и внешность их детей, да, мсье?

— Именно.

— Это был голубой «Ситроен» сорок шестого года, мсье, и мальчик был Рики, сын этих людей, я его хорошо знаю. Расстояние между нами было не более двухсот ярдов, он говорил на забавном французском, так обычно говорят английские дети. Я видел его лицо так же отчетливо, — сказал Рауль, в упор глядя на управляющего, — как вижу сейчас ваше, мсье. Это был Рики.

— Много вы поняли из его болтовни? — спросил мсье Галлар Аллейна.

— Не очень, — ответил Аллейн. — С нами он разговаривает медленно. Но я уверен…

— Простите, — перебил мсье Галлар и с широкой улыбкой повернулся к Раулю. — Дружище, несомненно, ты честный малый, но, поверь мне, ты совершаешь ошибку. Ошибки могут дорого обойтись, но иногда они приносят прибыль. Давай не будем спорить и поладим на пяти тысячах. Ты понимаешь меня?

— Нет, мсье.

— Уверен? Возможно, — предположил мсье Галлар, небрежным жестом засунув свободную руку в нагрудный карман, — когда мы останемся наедине, я смогу в более доступной и приемлемой форме донести до тебя свою мысль.

— Сожалею, я все равно не пойму, — ответил Рауль.

Мсье Галлар вынул из нагрудного кармана огромный носовой платок и промокнул губы.

— Идиот проклятый, — ласково по-французски произнес он и, бросив на Рауля злобный взгляд, обернулся к Трой и Аллейну.

— Дорогие мои, — увещевающим тоном принялся объяснять он, — боюсь, малый всю дорогу морочил вам голову. Он признался, что толком не разглядел ребенка. Он сидел на холме с дамой, и его внимание… — мсье Галлар с глуповатой игривостью ухмыльнулся Трой, — …скажем так, было рассеянно. Как я и думал, он рассказал то, что вы хотели от него услышать, и будет повторять свою байку до скончания веков.

— Боюсь, я вам не верю, — сказал Аллейн.

— Боюсь, вам ничего не остается, как поверить, — возразил управляющий. Он обернулся к Раулю: — Fichez-moi le camp, — сухо приказал он.

— Что вы сказали? — спросил Аллейн.

— Я велел ему убираться.

— Вы позволите? — обратился Рауль к Аллейну, вставая спиной к управляющему.

— Что? — переспросил Аллейн и подмигнул Раулю. Тот ответил выразительной гримасой. — Что? Ах да. Все в порядке. Идите.

Поклонившись Трой и небрежно кивнув управляющему, Рауль вышел. Аллейн снова приблизился к столу.

— Я не удовлетворен, — сказал он.

— Очень жаль.

— Я требую разрешения осмотреть здание.

— Вы! — воскликнул мсье Галлар и расхохотался. — Простите мне мое веселье, но если вы отважитесь на поиски, то потерявшихся станет двое. Фабрика не какая-нибудь лачуга, мистер… — Он снова взглянул на записку Аллейна. — …мистер Аллейн.

— Если здание такое большое, то ваша секретарша чересчур быстро выполнила поручение. Я не верю, что она вообще пыталась что-либо выяснить.

— Послушайте! — возмутился мсье Галлар, хлопнув пухлой ладонью по столу. — Все помещения соединены переговорной системой. Я могу не сходя с места связаться с каждым отделом и со всеми отделами сразу. Нам не нужно отправляться в многодневный поход, чтобы узнать, что творится на фабрике. Вот так!

— Спасибо, — сказал Аллейн, и его рука метнулась к селектору. Раздался щелчок. — Рики! — крикнул Аллейн.

— Рики! Ты здесь? Рики! — подхватила Трой.

И словно позывной из безбрежного космоса, раздался тоненький возбужденный голосок:

— Они приехали! Мамочка!

Вслед за этим послышался протестующий окрик, но тут же оборвался: мсье Галлар с размаху опустил на руку Аллейна тяжелый нож для разрезания бумаги. В тот же момент в кабинет вошел мсье Дюпон.

Глава 8. Рики найден

1

Трой была на грани истерики и с трудом вытерпела последующую сцену. Из того, что говорилось вокруг, она не понимала ни слова. Аллейн держал ее за руку, все время повторяя: «Еще минуту, дорогая. Он будет здесь через минуту. С ним все в порядке. Держись. С ним все в порядке».

Дюпон и Галлар вели себя точь-в-точь как французы в английских комедиях. Особенно усердствовал Галлар: он так пожимал плечами, что грудная клетка ходила ходуном, а плечи вздымались выше ушей. Его шикарный американский акцент сгинул без следа, и теперь, бросая реплику в адрес Аллейна и Трой, он говорил с сильным французским прононсом.

— Неудивительно, что я вышел из себя! — кричал он Аллейну. — Прошу прощения! Я ничего не знал! Во всем виноваты мои подчиненные, и все они немедленно будут уволены. Я жертва обстоятельств. Извините, что ударил вас!

Он колотил по кнопке звонка и выкрикивал приказания через переговорное устройство. В ответ из разных отделов раздавались голоса: «Непременно, господин директор», «Сию минуту, мсье», «Слушаюсь, шеф». Вбежала секретарша, дробно стуча высокими каблуками, и попыталась что-то возразить, но присутствие Дюпона заставило ее умолкнуть. Неуверенно ступая, она покинула кабинет, и вскоре они услышали, как она орет по селекторной связи.

Трой разрывалась между нетерпением и страхом. Она смотрела на дверь и представляла, как та сейчас откроется, и в комнату войдет Рики, и тут же одергивала себя, напоминая, что негоже загадывать наперед: открывшаяся дверь может впустить секретаршу или какого-нибудь незнакомца. Еще она думала о том, каким будет Рики: бледным от страха, с застывшим взглядом или плачущим, а может, польщенным безмерным вниманием к себе. Но Агата снова суеверно гнала свои мысли, опасаясь, что нетерпением только все испортит и Рики вообще не появится.

Совершенно обезумев, она обернулась к Дюпону и Галлару и закричала:

— Будьте любезны, говорите по-английски! Вы оба умеете. Где он? Почему он не идет?

— Мадам, — мягко произнес Дюпон, — он здесь.

Рики вошел, когда Агата отвернулась от двери.

За ним стояла секретарша. Она слегка подтолкнула его, Рики недовольно дернул плечом и шагнул вперед. Трой знала, что если попытается заговорить, то не совладает с голосом. Она протянула руку.

— Привет, Рик, — воскликнул Аллейн. — Уж прости, что мы наделали столько шума.

— Ну вы даете, — произнес Рики.

Увидев Дюпона и Галлара, он вежливо поздоровался, затем глянул на Трой, и его губы задрожали. Он бросился в ее объятия и крепко прижался к ней. Своевольного упрямца было не оторвать от матери: руками он судорожно обнимал ее за шею, уткнув лицо в грудь. Трой слышала, как сильно бьется его сердце.

— Мы отведем его в машину, — сказал Аллейн.

Трой выпрямилась с Рики на руках. Мальчик сцепил ноги вокруг ее талии. Поддерживая Трой, Аллейн провел их через приемную, вестибюль, помпезный холл на первом этаже туда, где на солнцепеке их ждал Рауль.

2

Когда они приблизились к машине, Рики отстранился от матери с той же внезапностью, с какой прежде бросился в ее объятия. Трой опустила его на землю, и он пошел рядом, держась от нее на некотором расстоянии. На приветствие Рауля он ответил неуверенным кивком, и, повернувшись спиной ко всем, уставился на машину Дюпона, в которой сидели полицейские.

— Он скоро придет в себя, — пробормотал Аллейн. — Не волнуйся.

— Он думает, что мы его предали. Он утратил чувство безопасности.

— Мы сможем ему помочь. Сейчас он не понимает, что произошло. Дай ему успокоиться, а потом я поговорю с ним.

Аллейн направился к полицейской машине.

— Надеюсь, — сказал Рики, ни к кому конкретно не обращаясь, — папа никуда не исчезнет?

— Нет, милый. — Трой подошла поближе к сыну. — Не исчезнет. Хотя он ведь тут на службе, помогает французской полиции.

— А это французские полицейские?

— Да. А тот человек, которого ты видел на фабрике, французский детектив.

— Такой же хороший, как папа?

— Ну не такой же, но тоже хороший. Он помог нам найти тебя.

— Почему вы позволили мне потеряться? — спросил Рики.

— Потому что папа не знал об этом, — объяснила Трой, у которой внезапно пересохло в горле, — а как только узнал, то все сразу уладилось. Мы прямиком поехали сюда и сразу тебя забрали.

Трое полицейских вышли из машины и почтительно слушали Аллейна. Рики наблюдал за ними. Рауль, стоявший рядом со своей машиной, насвистывал веселенький мотивчик и скручивал очередную сигарету.

— Пойдем посидим в машине, — предложила Трой сыну, — пока папа не освободится и мы не поедем домой.

Рики бросил горестный взгляд на Рауля и отвернулся.

— Он, наверное, рассердится на меня, — прошептал мальчик.

— Рауль? Рассердится? Никогда. Но почему?

— Потому что… потому что… я… я потерял…

— Нет, ты не потерял! — воскликнула Трой. — Мы нашли ее. Погоди. — Она порылась в сумочке. — Смотри.

Она протянула ему серебристую козочку. Лицо Рики просияло. Он осторожно принял ее в свои раскрытые ладошки.

— Никогда у меня не было такой красивой штучки, — проговорил он. — Она светится ночью. Рауль и та старушка так сказали.

Он подошел к машине. Рауль открыл перед мальчиком дверцу, и Рики забрался на переднее сиденье, как бы невзначай демонстрируя козочку.

— Вот и славно, — добродушно сказал Рауль. Он глянул на Рики, покивал с понимающим видом и закурил сигарету. Рики сунул руку в карман и откинулся на спинку сиденья.

— Мам, ты идешь? — позвал он.

Трой устроилась рядом с сыном. Аллейн подал знак Раулю, тот, приподняв фуражку, извинился перед Трой и направился к полицейской машине.

— Что они собираются делать? — спросил Рики.

— Наверное, у папы есть для них поручение. Скоро он подойдет к нам и все расскажет.

— А Рауль останется с нами?

— Пока мы здесь, думаю, он будет с нами.

— Вряд ли он захочет всегда жить с нами.

— Конечно, ведь у него есть семья. Он не захочет с ней расставаться.

— Все равно он очень хороший, правда?

— Очень, — растроганно подтвердила Трой. — Смотри, вот он пошел куда-то вместе с полицейскими.

Из ворот фабрики вышел мсье Дюпон и сделал энергичный жест рукой. Рауль и трое полицейских направились к нему и вместе с комиссаром вошли в здание фабрики. Аллейн подошел к машине и облокотился о дверцу. Он толкнул Рики в бок и спросил:

— Как дела, зелень?

Рики удивленно моргнул.

— Почему «зелень»? — спросил он.

— Ты ведь участвовал в важном деле, помог нам поймать плохих ребят.

— Почему?

— Ну, потому что они думали, что мы бросим все и станем искать тебя, а на них у нас не останется времени. Но мы оставили их в дураках. Мы вовсе тебя не теряли, а знаешь почему?

— Почему?

— Потому что ты помахал нам с балкона и уронил серебряную козочку. Она и стала главным следом. А еще ты позвал нас через переговорное устройство, и так мы узнали, что ты здесь. Классно получилось!

Рики молчал.

— Правда здорово — помочь папе? — сказала Трой.

Рики сидел, отвернувшись от нее. Она видела лишь нежную линию шеи и округлость щеки. Мальчик ссутулился и опустил голову.

— А та толстая вонючая тетя тоже плохая? — спросил он небрежным тоном.

— Хорошей ее не назовешь, — ответил Аллейн.

— А где она?

— Я ее наказал. Уж очень она глупая тетя. Таким лучше сидеть взаперти.

— А та, другая, тоже плохая?

— Которая?

— Няня.

Аллейн и Трой незаметно для Рики переглянулись.

— Та, что забрала тебя из гостиницы? — спросил Аллейн.

— Да, новая няня.

— Ах, эта. На ней, кажется, была красная шляпа, или я путаю?

— У нее вообще не было шляпы. Зато были усы.

— Неужели? Тогда, значит, у нее было красное платье.

— Нет. Черное с такими белыми пятнышками.

— Она тебе понравилась?

— Не очень. Хотя она ничего, не плохая. Я и не знал, что у меня здесь будет няня.

— Она тебе не нужна. Мы наняли ее по ошибке…

— Все-таки она не должна была оставлять меня с той толстой тетей, да, пап?

— Да. — Аллейн протянул руку в окно, взял козочку и, любуясь ею, сказал: — Красивая, правда?.. Она говорила по-английски, эта няня?

— Совсем чуть-чуть. А дядька вообще не говорил.

— Шофер?

— Угу.

— Он такой же шофер, как Рауль?

— Нет. У него такие смешные зубы. Черные. Разве такого возьмут в шоферы? И фуражки у него нет, и куртки. Только красный берет. И сам он какой-то неаккуратный. Он возит мистера Гарбеля, только мистер Гарбель — мадемуазель, а не мистер.

— Разве? Откуда ты знаешь?

— Отдай мне, пожалуйста, козочку. Потому что няня сказала, что вы ждете меня в квартире мадемуазель Гарбель. Только вас там не было. И потому что мадемуазель Гарбель позвонила. А у той старушки в глиняном магазинчике есть еще всякие фигурки, которые светятся по ночам. Святые, и пастухи, и ангелы, и Христос. Выглядят неплохо.

— В следующий раз я на них обязательно взгляну. А когда звонила мисс Гарбель, Рик?

— Когда я был в ее квартире. Я слышал, как толстая тетя говорила об этом няне. Они не знали, что я понимаю, вот и остались в дураках.

— А что именно говорила толстая тетя?

— Mademoiselle Garbel a telephone[19].

— А зачем она звонила, ты знаешь?

— Насчет меня. Сказала, что меня надо увезти оттуда, и тогда они сказали, что вы скоро там будете. Только… — Рики резко замолчал и словно окаменел. Лицо его заметно побелело.

— Только? — переспросил Аллейн и через секунду добавил: — Ну да ладно. Я знаю, как было дело. Пока они говорили по телефону, ты вышел на балкон и… увидел нас с мамой, как мы машем со своего балкона. И ты не очень понимал, что же происходит. Удивлялся, да?

— Немножко.

— Запутался?

— Немножко, — проговорил Рики дрожащим голоском.

— Еще бы! Мы тоже запутались. Потом пришла та толстая старуха и увела тебя, так?

Рики прижался к матери. Трой обняла его, прикрыв рукой его ладони, в которых лежала серебристая козочка. Рики взглянул на отца, его губы дрожали.

— Мне было противно, — прошептал он. — Она была противная. — И горестно продолжил: — Они увезли меня. Я был так долго совсем один. Они сказали, что вы скоро приедете, но вас не было. Вас нигде не было. — Рики разрыдался. Залитое слезами, вопрошающее лицо было обращено к Аллейну. От напускной взрослости не осталось и следа, теперь он был лишь маленьким мальчиком, недавно вышедшим из младенческого возраста.

— Все в порядке, дружище, — улыбнулся Аллейн. — Они вздумали нас попугать, ну да мы оказались умнее и скоро до них доберемся. Без твоей помощи нам бы это не удалось.

— Ведь папа пришел, сынок, — успокаивала сына Трой. — Он всегда приходит. И я тоже.

— Все равно, — рыдал Рики, — в другой раз приходите быстрее.

Трижды взвизгнул фабричный гудок. Рики вздрогнул, заткнул уши и прижался к Трой.

— Мне нужно идти, — вспомнил Аллейн. Он сжал плечо Рики. — Ты в безопасности, Рик. Как в сейфе.

— Ладно, — сдавленным голосом откликнулся Рики. Слегка повернув голову, он искоса взглянул на отца.

— Как ты думаешь, — осторожно произнес Аллейн, — немного погодя ты сможешь опять нам помочь? Зайти со мной в холл фабрики и сказать, есть ли там няня и водитель мисс Гарбель.

— О нет, Рори, — пробормотала Трой. — Не сейчас!

— Конечно, если Рики уж очень противно, то он может и не ходить, но тогда полиции не справиться.

Рики вытер слезы. Все еще всхлипывая, он спросил:

— А ты там будешь? И мама?

— Мы оба там будем.

Аллейн нагнулся, взяв с сиденья автомобиля перчатки Трой, и сунул их в карман.

— Эй! — удивилась Трой. — А это еще зачем?

— В далеких странствиях они будут напоминать мне о тебе, — пошутил Аллейн. — Когда кто-нибудь, — Рауль, или Дюпон, или я — выйдет из фабрики и помашет вам, приходите туда, ладно? Там будет полно народу, Рик, я только хочу, чтобы ты сказал, есть ли среди них няня и водитель. Хорошо?

— Хорошо, — тоненьким голоском отозвался Рики.

— Отлично, дружище. — Заметив, что Трой смотрит на него с тревогой и мольбой, он добавил: — Будьте любезны, вы оба, посмотрите на меня: разве не похож я на каменную стену?

Трой сделала усилие и улыбнулась.

— Мы всецело доверяем нашей полиции! — воскликнула она.

— Дождешься от вас! — ухмыльнулся Аллейн и направился к фабрике.

3

Действо, развернувшееся в главном холле, напоминало сцену из комической оперы. Служащие всех рангов спускались толпой по полукруглым лестницам и выходили из дверей: рабочие в спецовках, лаборанты в белых халатах, чиновники в черных костюмах. Женщины также являли большое разнообразие возрастов и одеяний, и все, скрывая раздражение, поглядывали на часы. Громкоговоритель периодически взывал замогильным голосом: «Внимание, внимание! Дамы и господа! Просьба ко всем служащим немедленно собраться в главном холле».

Мсье Дюпон занял командный пост на плите, служившей основанием авангардной скульптуры. Несколько поодаль с угрюмым видом стоял мсье Галлар. Рауль также находился неподалеку. Стоя в непринужденной, изящной позе, заставляющей вспомнить о героях античного театра, он разглядывал прибывающих участников хора. Жандармов не было видно.

Аллейн пробрался к Дюпону. Тот явно был в ударе и, выражаясь по-актерски, полностью вжился в образ. Комиссар обратился к Аллейну, дозируя в идеальных пропорциях почтительность и замаскированную враждебность. Галлар мрачно прислушивался.

— Ах, мсье! Вы же видите, мы делаем все, что в наших силах, дабы прояснить это небольшое недоразумение. Господин управляющий созвал всех работников. Мы опрашиваем служащих. Ваш человек приглашен для проведения опознания. Господин управляющий готов предложить любую помощь. Он невероятно расстроен, не правда ли, господин управляющий?

— Правда, — тусклым голосом подтвердил мсье Галлар.

Аллейн заметил с издевкой, что наконец-то полицейские осознали свои обязанности. Мсье Дюпон склонился к нему, якобы для того, чтобы утихомирить, и Аллейн прошептал:

— Продолжайте в том же духе, сколько сможете. Тяните резину.

— Буду тянуть, пока не лопнет.

Аллейн пробрался к Раулю и вполголоса, стараясь не привлекать к себе внимания, заговорил с ним.

— Рики сказал, что у водителя черные зубы, красный берет и, как отметил ваш приятель, отсутствует куртка. У женщины усы, голова не покрыта, одета в черное платье с белым рисунком. Если увидите мужчину и женщину, соответствующих этому описанию, заявите, что они напоминают тех людей, что вы видели в машине.

Рауль молчал. Аллейн с удивлением заметил, что его живое, подвижное лицо, неизменно отражавшее все его чувства, вдруг превратилось в застывшую маску. Громкоговоритель продолжал повторять воззвание к служащим. Холл быстро наполнялся.

— В чем дело, Рауль?

— Повторите, пожалуйста, описание молодой женщины и мужчины.

Аллейн повторил.

— Если похожие люди здесь присутствуют, сделайте вид, что вы их узнали, но не настаивайте на своей правоте. Скажите что-нибудь про общий облик. Тогда мы вызовемся привести Рики, чтобы тот их опознал.

Рауль издал странный хриплый звук. Его губы зашевелились, и ответ Аллейн скорее прочел по губам, нежели услышал.

— Хорошо, мсье.

— Когда служащие соберутся, Дюпон обратится к ним с речью. Он будет говорить довольно пространно. Тем временем я отлучусь ненадолго. Командовать парадом будет Дюпон. А когда я вернусь, вы выступите со своим так называемым опознанием. До встречи, Рауль.

— До встречи, мсье.

Аллейн протиснулся сквозь толпу и стал пробираться вдоль стены к центральным дверям. Возле них стоял охранник и подозрительно косился на Аллейна. Аллейн глянул поверх голов на Дюпона, поймал его взгляд, и тот немедленно поднял руку.

— Внимание! — выкрикнул комиссар. — Прошу всех подойти поближе!

Толпа сплотилась вокруг статуи, и Аллейн, оставшийся позади в одиночестве, незаметно проскользнул в двери.

В его распоряжении было не более пятнадцати минут. Приемная была открыта, но кабинет мсье Галлара, как и предполагал Аллейн, был заперт. После недолгих манипуляций с отмычками Аллейн вошел в кабинет и запер за собой дверь. Он приблизился к столу и включил селектор. В кабинет ворвался отдаленный многоголосый гул и голос мсье Дюпона, вещавшего с многочисленными подробностями и отступлениями о похищениях детей на Средиземноморском побережье.

Аллейн подумал, что если комиссар и дальше будет продолжать в том же темпе, то, пожалуй, он может рассчитывать на все двадцать минут. Если ему удастся найти хоть одно-единственное доказательство деятельности наркоторговцев, которое якобы совершенно случайно попадет в руки французской полиции, то он будет удовлетворен. Аллейн посмотрел на стенной шкаф для хранения документов. Ящики были снабжены замками, но первые пятнадцать оказались открытыми. Аллейн выдвигал и задвигал их обратно, не слишком интересуясь содержимым. Шестнадцатый ящик, помеченный буквой «П», был заперт. Аллейн отпер его. Внутри лежали несколько папок, снабженных приличествующими заголовками: «Химическое производство», «Перон и Жи», «Пластики» и тому подобное. Аллейн просмотрел первую папку и наткнулся на парочку наименований наркотиков из тех, что он заучивал наизусть, готовясь к выполнению задания. Фирма «Перон и Жи» значилась в черном списке французской полиции, поверхностное изучение ее переписки свидетельствовало о тесных контактах с Химической компанией Приморских Альп. Аллейн торопливо пролистал следующие шесть папок, пока не добрался до последней с надписью «Только для мсье Галлара. Совершенно секретно».

Она содержала отрывочные заметки, докладные записки и внушительное количество писем, и Аллейн не пожалел бы многих месяцев кропотливой работы для их изучения. Он обнаружил письма от агентов-распространителей из Нью-Йорка, Каира, Лондона, Парижа и Стамбула, письма, в которых предлагались способы переброски товара, назывались имена подходящих людей, подробно описывались методы, используемые другими подпольными торговцами, а также высказывались предупреждения о возможной опасности. Аллейн нашел список гостей замка Серебряной Козы. Имя Робина Херрингтона стояло вторым снизу и было помечено знаком вопроса.

— Эти возмутительные деяния, — гремел голос Дюпона, проникнувшегося актуальностью темы, — эти позорные явления, запятнавшие честь нашего общества…

— Парень, — пробормотал Аллейн, подражая манере мсье Галлара, — ты попал в самую точку.

Он выложил на стол письмо от оптовой фирмы, торгующей косметикой в Чикаго. Авторы без обиняков писали об исключительной пригодности тюбиков из-под «Бархатного крема» для упаковки героина, а также жаловались на то, что последняя партия лосьона на основе каламина была выпотрошена на транзитной таможне, но ничего, кроме лосьона, в ней не обнаружили. Очевидно, некий таможенный чин решил по собственной инициативе вступить в игру, и теперь с ним следовало аккуратно и без шума разобраться.

Аллейн извлек из нагрудного кармана миниатюрный фотоаппарат. Ругаясь про себя, он вынужденно включил дневные лампы в кабинете мсье Галлара.

— …и вот, дамы и господа, — громогласно витийствовал Дюпон, — это отвратительное преступление пустило свои ядовитые корни и здесь, среди нас.

Аллейн сделал четыре фотографии письма, положил его обратно в папку, папку в ящик, запер все на ключ и спрятал миниатюрный фотоаппарат. Затем, прислушиваясь к голосу мсье Дюпона, который явно подбирался к тому пределу, когда уже нельзя ходить вокруг да около, но следует брать быка за рога, Аллейн сделал несколько заметок на память о том, что вычитал в других документах. Он сунул записную книжку в карман, выключил селектор, повернулся к двери и… столкнулся лицом к лицу с мсье Галларом.

— Что вам, черт побери, здесь надо? — осведомился мсье Галлар, отбросив всякую вежливость.

Аллейн вынул из кармана перчатки Трой.

— Моя жена забыла перчатки. Я за ними вернулся. Надеюсь, вы не возражаете?

— Она ничего здесь не забывала! К тому же я запер кабинет.

— В таком случае кто-то его открыл. Возможно, заходила ваша секретарша…

— Кроме вас, сюда никто не заходил, — настаивал мсье Галлар. Он сделал шаг вперед. — Кто вы такой, черт возьми?

— Вы отлично знаете, кто я такой. Мой сын был похищен и привезен на вашу фабрику. Вы отрицали этот факт до тех пор, пока вас не вынудили отдать мальчика. Ваше поведение чрезвычайно подозрительно, мсье Галлар, и я намерен обсудить его с моими высокопоставленными друзьями в Париже. Мне никогда прежде, — продолжал Аллейн, решив, что настала пора затеять скандал, — не приходилось сталкиваться с подобным беззаконием! Я был готов распространить на вас презумпцию невиновности, но ввиду вашего возмутительного поведения вынужден высказать предположение о вашем личном участии в этом гнусном деле. А также в предыдущем похищении ребенка. Несомненно, вы и там приложили руку.

Мсье Галлар принялся вопить по-французски, но Аллейн перекричал его:

— Вы похититель детей, мсье Галлар! По-английски вы говорите как американец. Очевидно, вы бывали в Америке, а там киднеппинг — обычное дело.

— Sacre nom d’un chien…[20]

— Бесполезно обращаться ко мне на вашем дурацком жаргоне, я все равно не понимаю ни слова. Пропустите меня.

Лицо мсье Галлара не относилось к разряду выразительных, но Аллейну показалось, что он заметил на нем облегчение и вместе с тем настороженность.

— Вы ворвались в мой кабинет, — не унимался управляющий.

— Ничего подобного. Зачем мне врываться сюда? И что же вы такое храните в своем кабинете, — спросил Аллейн, разыгрывая внезапное озарение, — что в него уж и зайти нельзя? Выкуп за похищенного ребенка?

— Идиот! Грязная свинья! — орал по-французски мсье Галлар.

— Идите к черту! — бросил Аллейн и двинулся на управляющего. Тот стоял в нерешительности. Аллейн отпихнул его плечом и направился обратно в холл.

4

Дюпон заметил его появление. Комиссар, по мнению Аллейна, был просто великолепен. Превратить короткое объявление в пятнадцатиминутную речь наверняка стоило ему огромных усилий, но он выглядел так, словно мог бы ораторствовать по крайней мере еще полчаса.

Дюпон обвел взглядом толпу.

— А теперь, дамы и господа, приступим к делу. Сейчас все по очереди пройдут перед статуей… Помните о моих инструкциях. Милано!

Он величественно кивнул Раулю, и тот встал рядом, у подножия статуи. Рауль был бледен и неподвижен, казалось, он готовится к мучительному испытанию. В центральных дверях появился мсье Галлар, наблюдавший за происходящим с ледяным выражением лица.

Вновь появившиеся жандармы, деловито оттеснив толпу к дальней стене холла, принялись по одному направлять людей к Раулю. Аллейн набросился на Дюпона.

— Что здесь происходит, мсье? — сварливо осведомился он. — Идет опознание? Почему меня не проинформировали о начале процедуры?

Дюпон умиротворяюще наклонился к нему, и Аллейн прошептал:

— Для проведения обыска достаточно. — А затем громко добавил: — Я имею право знать о предпринимаемых мерах.

Дюпон, словно благословляя, распростер над ним руки.

— Успокойтесь, мсье. Все идет своим чередом, — величественно произнес он и добавил по-французски, обращаясь к толпе: — Мсье немного не в себе, что вполне объяснимо. Продолжайте, господа.

Вперед вышли начальники в строгих костюмах, химики в белых халатах и с каменными лицами гуськом проследовали мимо статуи. За ними потянулись мелкие клерки, лаборанты, техники и стенографистки. Некоторые поворачивали голову к Раулю, но большинство проходили, глядя прямо перед собой. Миновав статую, они, по указанию жандармов, выстраивались в ряды на другой половине помещения.

Аллейн наблюдал за быстро убывающей толпой. Позади кучкой стояла так называемая «мелкая сошка»: уборщицы, шоферы грузовиков, работники столовой и грузчики. В группе женщин Аллейн заметил девушку, несколько возвышавшуюся над остальными. Она стояла спиной к статуе, и поначалу Аллейн видел лишь копну золотых волос, между спутавшихся завитков проглядывала нежная шея. Вдруг соседка толкнула девушку в бок, и та на секунду обернулась. Аллейн увидел бархатистую кожу и влажные глаза крестьянки с картин Мурильо. У девушки был великолепно очерченный рот, нижнюю губу она закусила, а над верхней тоненькой ниточкой протянулись усики.

Девушка глянула на статую и вновь резко отвернулась, дернув плечом. Плечом, обтянутым черной тканью с белым рисунком.

Позади девушки стояла группа из нескольких скромно одетых мужчин, видимо подсобных рабочих. Поскольку женщины, стесняясь, жались к стене, жандармы выпустили вперед мужчин. Те неловко протиснулись между женщинами и неуклюжей походкой направились к статуе. Третьим шел коренастый малый в облегающей майке с короткими рукавами, в руке он держал красный берет. Он упорно глядел себе под ноги и едва не наступал на пятки идущему впереди человеку. На его щеке, обращенной к Раулю, красовались две длинные свежие царапины. Когда он проходил мимо статуи, Аллейн взглянул на Рауля. Тот судорожно сглотнул и пробормотал: «Вот тот парень».

Дюпон приподнял одну бровь. Жандарм отделился от толпы и неслышно приблизился к группе рабочих. К статуе гуськом двинулись женщины. Аллейн пристально наблюдал за Раулем. Девушка в черном платье с белым рисунком шла, отвернув лицо. Рауль молчал.

Аллейн придвинулся поближе к Дюпону.

— Не спускайте глаз с этой девицы. Думаю, она наша клиентка.

— Разве? Милано не опознал ее.

— Полагаю, Рики опознает.

Под взглядами притихшей толпы Аллейн вышел на залитое солнцем крыльцо и помахал Трой. Они с Рики вылезли из машины и, держась за руки, направились к фабрике.

— Ну, давай, Рики, — подбодрил его Аллейн, — посмотрим, сможешь ли ты узнать водителя и няню. Если узнаешь, то завтра же поедем в козлиную лавку той старушки в замке.

Он рывком посадил сына на плечи и, ухватив его за лодыжки, стал подниматься по ступеням.

— Ты идешь, мам? — спросил Рики.

— Еще бы! Попробовали бы меня не пустить.

— Оркестр, туш! — воскликнул Аллейн. — Аллейны выходят на парад.

Он услышал, как его сын неуверенно хихикнул. Маленькая ладошка коснулась его щеки.

— Хорошая лошадка, — произнес, храбрясь, Рики и пропел, немного фальшивя: — Сколько миль до Вавилона?

— Сотня и еще десяток, — подхватили Аллейн и Трой, которая взяла мужа под руку.

Они промаршировали по ступенькам и вошли в холл.

Люди, по-прежнему находившиеся в одной половине зала, тихонько переговаривались. Один жандарм стоял рядом с человеком, которого опознал Рауль. Другой приблизился к группе женщин. Аллейн глянул на копну золотых волос, выделявшихся на общем темном фоне, и полную шею. Мсье Галлар не сдвинулся с места. Дюпон сошел с плиты, а Рауль одиноко стоял позади скульптуры, уставясь в пол.

— Ага-а! — воскликнул мсье Дюпон, с дружелюбным видом направляясь к Аллейну, — к нам пожаловал сам Рики.

Он протянул ему руку. Рики, сидевший на плечах отца, нагнулся и смущенно пожал руку комиссара.

— Познакомьтесь, — сказал Аллейн. — Это Рики, а это мсье Дюпон, старший инспектор полиции Роквиля. Мсье Дюпон говорит по-английски.

— Здравствуйте, сэр, — вежливо произнес Рики.

Мсье Дюпон бросил на Трой одобрительный взгляд.

— Итак, у нас появился помощник, — сказал он. — Замечательно. Мистер Аллейн, я предоставляю вам вести дело.

— Рик, взгляни на этих людей, — попросил Аллейн, — и скажи, нет ли среди них шофера и няни, которые привезли тебя сюда.

Трой и Дюпон смотрели на Рики. Рауль, стоя за статуей, продолжал глядеть в пол. Рики обвел толпу ничего не выражающим взглядом, который он обычно приберегал для чужаков. Внезапно его взгляд остановился на коренастым парне в тесной майке. Дюпон и Трой наблюдали за мальчиком.

— Мам? — позвал Рики.

— Да?

Рики что-то прошептал и энергично кивнул.

— Скажи папе.

Рики наклонился и шумно задышал в ухо отцу.

— Хорошо, — сказал Аллейн. — Уверен?

— Угу.

— Сообщи мсье Дюпону.

— Вот тот шофер, мсье, — произнес Рики по-французски.

— Montrez avec le doigt, mon brave, — попросил комиссар.

— Покажи пальцем, Рик, — перевел Аллейн.

Не раз предупрежденный няней-француженкой, что показывать пальцем дурно, Рики порозовел и резко взмахнул рукой, словно выстрелив в коренастого малого. Тот оскалился, обнажив ряд почерневших зубов. Жандарм встал рядом с ним. Толпа зашевелилась и загудела.

— Отлично, — похвалил мсье Дюпон.

— А теперь няню, — попросил Аллейн. — Ты ее видишь?

Наступила долгая пауза. Глядя на группу женщин в задних рядах, Рики произнес:

— Там кто-то стоит ко мне спиной.

— Всем повернуться лицом ко мне! — крикнул комиссар.

Второй жандарм втиснулся в группу женщин, рассекая ее пополам. Движение передалось соседям, и толпа постепенно раздвоилась, образовав проход, по которому твердым шагом двинулся Аллейн с Рики на плечах. Наконец Рики, взирая с высоты, уперся взглядом в девушку в черном платье. Она сцепила руки на затылке, словно защищаясь от удара. Жандарм, взяв ее за плечо, развернул, и теперь девушка судорожным движением попыталась закрыть лицо.

— Привет, Тереза, — сказал Рики.

5

По дороге в Роквиль следовали две машины. В первой сидели мсье Галлар и двое полицейских, во второй, голубом «Ситроене», его владелец и трое полицейских. Служащие фабрики разошлись по домам. Мсье Дюпон был занят осмотром кабинета управляющего. В холле в гордом одиночестве дежурил жандарм. Трой увела повеселевшего и весьма довольного собой Рики в машину Рауля. Аллейн, Рауль и Тереза сидели на резной скамейке в фабричном саду. Тереза плакала.

— Бесчестная девушка, — негодовал Рауль, — как ты могла столь низко пасть? Неслыханное вероломство! Тьфу на тебя!

Он встал, отошел на несколько шагов от скамейки, плюнул и вернулся обратно.

— Твои деяния, — продолжал Рауль, — по гнусности сравнимы лишь с деяниями Ирода, иудейского антихриста, резавшего глотки невинным перворожденным младенцам. Рики невинен и также — мсье поправит меня, если я ошибаюсь, — перворожденный. Более того, он сын человека, нанявшего меня на работу, и, как ты можешь заметить, этому господину не хватает слов, чтобы выразить свое презрение к падшей женщине, с которой по долгу службы ему приходится делить оскверненную ею садовую утварь.

— Пожалей меня, — рыдала Тереза. — Я все объясню.

Рауль нагнулся, придвинув свое красивое, искаженное гневом лицо почти вплотную к лицу Терезы.

— Чудовище в женском обличье, — изрек он. — Мучительница детей. Сосуд мерзких пороков. Сообщница извращенцев.

— Ты оскорбляешь меня, — всхлипнула Тереза, обнаруживая робкое возмущение. — Ты сам врешь как сивый мерин. Пресвятая Дева будет мне свидетельницей.

— Она покраснеет, услышав тебя. Ответь! — воскликнул Рауль, отчаянно жестикулируя перед носом Терезы. — Разве не ты выкрала младенца? Отвечай же!

— Когда нет злого умысла, нет и греха, — выкрикнула Тереза, прибегая к спасительной догме. — Я чиста, как тот ребенок. А может быть, и чище. Мне сказали, что его отец хотел познакомиться со мной поближе.

— Кто сказал?

— Мсье, — ответила Тереза, заливаясь краской.

— Мсье Козел! Мсье Нечисть! Словом, мсье Оберон.

— Это ложь, — проговорила Тереза, несколько неуверенно. Она повернулась к Аллейну, ее прекрасное лицо распухло от слез. — Я взываю к вам, мсье, как к английскому дворянину, который не станет оплевывать доброе имя честной девушки. Я бросаюсь к вашим ногам и умоляю выслушать.

Рауль также повернулся к Аллейну и с неописуемо скорбным видом развел руками.

— Если мсье пожелает, — сказал он, широким жестом предоставляя Аллейну поле битвы.

— Да, — ответил Аллейн.

Он взглянул поочередно на молодых людей, охваченных оперными страстями. Тереза взирала на Рауля с трогательной преданностью, Рауль на Терезу — величественно и с мрачным сочувствием. Аллейн встал и подошел к девушке.

— Послушайте, Тереза, — начал он. Рауль почтительно отошел в сторонку. — Похоже, в последнее время вы вели себя довольно глупо, но, к счастью, вам удалось выпутаться, избежав большей беды.

— Иначе и быть не могло, — не без самодовольства заметила Тереза. — Ведь я нахожусь под покровительством Пресвятой богородицы Пэйиду и ежедневно возношу ей молитвы.

— Которые ты самым отвратительным образом осквернила, — вставил Рауль, обращаясь к траве и деревьям.

— Как бы то ни было, — поспешил вмешаться Аллейн, — пора взять себя в руки и исправить тот вред, который вы причинили. Думаю, вам известно, что ваш хозяин плохой человек. В глубине души вы это знаете, Тереза, не так ли?

Тереза положила руку на свою рубенсовскую грудь.

— В глубине души, мсье, я нахожу его испорченным человеком. В его присутствии, мсье, мне так жутко, что я едва могу дышать.

— Что ж, вы недалеки от истины. Он преступник, которого разыскивает полиция нескольких стран. До вас он уже одурачил немало людей. Вам повезло, Тереза, что вы не оказались в тюрьме. Мсье комиссар непременно арестовал бы вас, если бы я не попросил дать вам шанс искупить свою вину.

Тереза открыла рот, из ее груди вырвался душераздирающий стон.

— Каким ужасным позором ты покрыла себя, — произнес Рауль, очевидно, взяв на себя занудную роль античного хора в трагедии. — И меня! — подчеркнул он.

— Тем не менее, — продолжал Аллейн, — мы решили дать вам шанс. При условии, Тереза, что вы чистосердечно ответите на все мои вопросы.

— Пресвятая Дева будет мне свидетельницей… — начала Тереза.

— У тебя найдутся и другие, менее достойные свидетели, — перебил Рауль. — А именно, похититель детей Жорж Мартель, с которым ты состояла в заговоре и который, видимо, является твоим возлюбленным.

— Ложь!

— Как случилось, — спросил Аллейн, — что вы забрали Рики из гостиницы?

— Я была в Роквиле — пришла на рынок по поручению старшей горничной. В час дня, как у меня заведено, я зашла в ресторан родителей Рауля, который сейчас убивает меня своей жестокостью, — объясняла Тереза, бросая горестные взгляды на жениха. — Там мне передали, что звонили из замка и просили туда перезвонить. Я так и сделала. Мне сказали подождать, потому что сам хозяин хочет переговорить со мной. Сердце заныло у меня в груди, оно всегда ноет, когда я разговариваю с хозяином. Ужасное чувство…

— Расскажи кому-нибудь другому, — бросил Рауль.

— Клянусь, что говорю правду. Хозяин дал мне указания: в гостинице «Королевская» находится маленький мальчик, сын его добрых друзей, мсье и мадам Аллейн. Они с мсье Аллейном задумали вроде как разыграть мадам, подшутить над ней. У мальчика в Англии есть няня, и пока они будут здесь, меня представят мсье как няню, за что я получу надбавку к жалованью.

— Нагромождение мерзостей, — сказал Рауль. — Сколько?

— Хозяин не уточнил. Он просто говорил о повышении. Он велел мне пойти в «Цветочный горшочек» и купить туберозы. А потом продиктовал по буквам послание, которое я должна была написать. Я немного выучилась английскому от слуг английских гостей, так что все поняла. Цветы были от мадемуазель Гарбель, в настоящее время она находится в замке.

— Господи, неужели! — воскликнул Аллейн. — Вы ее видели?

— Я ее часто вижу. Она нередко бывает в замке.

— Как она выглядит?

— Как англичанка. У всех англичанок, разумеется, за исключением вашей жены, мсье, лошадиные зубы и плоская грудь. У мадемуазель Гарбель тоже.

— Продолжайте, Тереза.

— Для того чтобы шутка удалась, я должна была с букетом цветов наведаться в гостиницу, когда мадам уйдет обедать. Мне следовало, никого не расспрашивая, выяснить, в каком номере остановились мадам и мсье, и пройти туда. Если бы меня остановили, я должна была сказать, что я новая няня и направляюсь в номер к ребенку. Мне было велено забрать мальчика и вывести его по служебной лестнице. На улице в машине нас должен был ожидать Жорж Мартель — к которому я, к слову, совершенно равнодушна — с дальнейшими распоряжениями от хозяина.

— И вы сделали, как вам приказали? Очевидно, номер комнаты вы узнали, взглянув на багаж в холле.

— Да, мсье.

— А дальше?

— Жорж отвез нас в дом № 16 по улице Фиалок. Там консьержка заверила меня, что отведет мальчика в квартиру мадемуазель Гарбель, где его ждет отец. А нам с Жоржем велела оставаться в машине на задней улочке. Вскоре консьержка вернулась с мальчиком. Она сказала Жоржу, что дела пошли вкривь и вкось, потому что родители видели ребенка, и что нам приказано немедленно ехать на фабрику. Жорж возразил: «А разве не в Сен-Селесту?» Она ответила: «Нет, немедленно езжайте на фабрику». Мальчик возмущался и, возможно, был напуган, он кричал по-французски и по-английски, что его папы и мамы нет на фабрике, что они в гостинице. Но Жорж обругал его, и мы сразу уехали. Умоляю, мсье, поверьте, тогда я очень пожалела о том, что случилось. Мне стало страшно. Жорж ничего мне не объяснил, только велел держать язык за зубами. Я поняла, что меня впутали в какую-то грязную историю, я несколько раз прочла молитву и попыталась развлечь ребенка, который был рассержен и напуган, и плакал, потому что потерял фигурку, купленную у Мари из замка Серебряной Козы. Я также думала о Рауле, — призналась Тереза.

— Совершенно очевидно, — заметил Рауль, — что пороха тебе не выдумать. — Однако он был явно тронут. — Надо было сразу догадаться, что насчет няни они все врут.

— Вы приехали на фабрику. Что было дальше? — прервал их Аллейн.

— Жорж отвел мальчика внутрь. Затем он вернулся один, и мы поехали в гараж — тот, что позади фабрики. Я попыталась убежать, а когда он схватил меня за руки, расцарапала ему физиономию. Но он врезал мне по уху и сказал, что мсье Оберон накажет меня.

— Когда его выпустят из тюрьмы, — задумчиво произнес Рауль, — я из него паштет сделаю. Как пить дать.

— А потом, Тереза?

— Я снова испугалась, мсье, не Жоржа, но того, что мсье Оберон может сделать со мной. А вскоре раздался гудок, и громкоговоритель призвал всех явиться в главный холл. Тогда Жорж сказал, что нам надо сматываться. Он вышел из гаража, чтобы осмотреться, выглянул из-за угла и тут же вернулся обратно, сообщив, что у ворот жандармы, и лучше нам будет спрятаться. Но один из жандармов зашел в гараж и приказал нам идти в зал. Когда мы пришли, Жорж велел мне не путаться у него под ногами. Тогда я подошла к знакомым девушкам. Тут я услышала объявление мсье комиссара и увидела Рауля, и мне сказали, что он меня тоже видел… О, мсье, представьте, что я испытала! Ибо, что бы кто ни говорил, Рауль царит в моем сердце, и если он меня больше не любит, я умру от горя.

— Ты глупа как пробка, — сказал Рауль, заметно растрогавшись, — но что правда, то правда, я тебя люблю.

— Ах! — безыскусно воскликнула Тереза. — Какое блаженство!

— На этом мы и закончим, — сказал Аллейн. — Надо вернуться в Роквиль и подумать о том, что делать дальше.

Глава 9. Обед в Роквиле

1

На обратном пути Аллейн и Трой ехали, сидя на заднем сиденье автомобиля. Притихший Рики устроился между ними. Тереза, которую подвозили до ближайшей остановки, сидела рядом с Раулем. Она прижималась к нему, празднуя примирение, и то и дело, сворачивая шею, заглядывала ему в лицо. Утомившийся от пережитого и настроенный покапризничать Рики, полагавший к тому же Рауля своей безраздельной собственностью, с отвращением взирал на проявления нежности со стороны Терезы.

— Зачем она это делает? — сердито спросил он. — Глупая какая! Неужели она нравится Раулю?

— Да, — ответила Трой, обнимая сына.

— Спорим, на самом деле она ему не нравится!

— Они помолвлены и скоро поженятся, — сказала Трой.

— Пап, ты ведь женат на маме, да?

— Да.

— Но ведь мама так не делает!

— Верно, — сказал Аллейн, пребывавший в отличном расположении духа, — но я бы не возражал, если бы она так делала.

— У-у, ни за что не поверю, — замотал головой Рики.

Тереза обвила рукой шею Рауля.

— Я обожаю тебя! — промурлыкала она.

— Тьфу! — возмутился Рики и закрыл глаза.

— Тем не менее, — заметил Аллейн, — нам придется немного умерить ее пыл. — Он наклонился вперед. — Рауль, остановитесь, пожалуйста, на минутку. Если Тереза опоздает на автобус, вы сможете отвезти ее обратно из Роквиля.

— Мсье, у меня есть предложение, — сказал Рауль. — Давайте поедем прямиком в Роквиль. Если вы, конечно, не возражаете. Мои родители будут просто счастливы пригласить вас на аперитив или бутылочку хорошего вина и, возможно, несмотря на то, что сейчас еще рановато, на вполне приличный обед. День выдался утомительный. Вы, мсье, ничего не ели с утра, мадам и мсье Рики тоже наверняка будут рады пообедать пораньше. Терезу, очевидно, не ждут в этом вместилище греха, поскольку думают, что она караулит похищенного Рики. В любом случае я не позволю ей вернуться туда.

Тереза издала возглас, в котором протест был смешан с покорностью. Она заправила под фуражку непослушный локон Рауля.

— Рауль приглашает нас на чай, папа? — спросил Рики, по-прежнему не открывая глаз. — Мы можем пойти? Хотя мне все равно, — не преминул добавить он.

— Мы все пойдем, — сказал Аллейн, — включая Терезу. Если, конечно, — он улыбнулся Трой, — дорогая, ты не хочешь отвезти Рики прямо в гостиницу.

Рики открыл глаза.

— Мам, давай поедем с Раулем.

— Ладно, цыпленочек мой.

Итак, приглашение было принято. Аллейн поблагодарил Рауля, и тот, воспользовавшись тем, что они выехали на единственный прямой отрезок дороги, обнял правой рукой Терезу и, по своему обыкновению, запел.

Наступал вечер, пылал яркий южный закат, отбрасывавший багровые отсветы на лица и руки, и ехавшие в машине люди теперь сильно напоминали персонажей с открыток, рекламирующих Средиземноморское побережье. Приветственно просигналив, навстречу проехали две полицейские машины. Аллейн объяснил Трой, что Дюпон приказал обыскать фабрику и послал за подмогой.

— Нельзя упустить такой случай, — добавил Аллейн. — Он наверняка найдет достаточно доказательств, чтобы разворошить эту стеклянную мышеловку с героином, во многом благодаря — будем смотреть правде в глаза — нашему Рики.

— Что я такого сделал, папа?

— Ну, ты не слишком болтай об этом, но, будучи хорошим мальчиком, ты не поднял шума, когда тебя немножко напугали, и к тому же помог нам закрыть фабрику и прекратить шалости нехороших людей.

— Класс! — сказал Рики.

— Неплохо. А теперь затихни на некоторое время, я хочу поговорить с мамой.

Рики задумчиво посмотрел на отца, сполз с сиденья и примостился у его ног. Затем, вероятно, демонстрируя какой-то свой особый прием, он ударил отца кулаком в грудь, а другой рукой ловко обхватил его за ноги. Аллейн поднял Рики на колени.

— Затихни, — строго повторил Аллейн, и Рики с неожиданной покорностью прильнул к отцу и попытался укрыть от солнечных лучей козочку в надежде увидеть, как она будет светиться.

— Теперь перед нами стоит задача обезвредить наших новых знакомых, — сказал Аллейн Трой, — и с этого момента тебя, дорогая, с помпой, но безжалостно отправляют в отставку. Ты зализываешь раны наследника, заседаешь в шикарном ресторане, а когда громкая музыка утомит тебя, идешь с Раулем и наследником рисовать очаровательные пейзажики — вид на залив сквозь побеги бугенвиллей.

— А тебя я смогу запечатлеть на своих пейзажиках?

— Видимо, я буду немного занят. А не переехать ли вам в Сен-Селесту или в Сен-Кристоф? После сегодняшнего тебя, наверное, от Роквиля тошнит…

— Не думаю. Ведь настоящие похитители за решеткой, не так ли? Вряд ли Оберон и компания попытаются продолжить игру, которая с самого начала не задалась.

— Надеюсь, послезавтра, — добавил Аллейн, — их лишат свободы действий, и им останется лишь горестно размышлять о своей грешной жизни и о том, какие наряды им позволят нацепить на себя в тюремной камере.

— Неужели? Победный прорыв?

— Если повезет. Но послушай, Агата, если тебе хотя бы в малейшей степени здесь неуютно, я упакую ваше барахлишко и отправлю… к примеру, домой.

— Не хочу домой, — раздался голос Рики из-под полы пиджака Аллейна. — Пап, кажется, козочка начинает светиться.

— Отлично. Что скажешь, дорогая?

— Я бы предпочла остаться, Рори. Мне хочется с головой окунуться в мою грязную работу, убежав от действительности. Я чересчур близко познакомилась с криминальными элементами. Удивительно, до чего противно себя потом чувствуешь.

Аллейн взглянул на обнявшуюся и забывшую обо всем парочку на переднем сиденье, посадил Рики поудобнее и обнял Трой за плечо.

— Думаю, им не до нас, — пробормотал он.

Когда машина свернула к въезду в Роквиль, Аллейн спросил:

— И в какую же «грязную» работу ты собираешься окунуться с головой?

— Знаешь, я хочу написать портрет Оберона в позе лотоса и таким образом постепенно влиться в дружный коллектив Детей Солнца.

— Размечталась.

— В любом случае стоит остаться. Хотя бы для того, чтобы познакомиться с кузиной Гарбель.

Трой почувствовала, как напряглась рука Аллейна, и, невольно подражая Терезе, она повернула голову, чтобы заглянуть в лицо мужу.

— Рори, — спросила она, — ты поверил россказням Баради об их спектаклях?

— А ты?

— Поначалу да. Очень хотелось верить. Но сейчас я думаю, что он наврал.

— Я тоже так думаю, — сказал Аллейн.

— Приближаемся, — оповестил Рауль, сворачивая на узкую улочку. — Добро пожаловать в «Радушную улитку».

2

Заведение, как и предупреждал Рауль, выглядело весьма просто. Они прошли сквозь портьеру из деревянных бус и оказались в свежепобеленной комнате с чистыми занавесками на окнах и девятью столиками. Вдоль стены тянулась стойка, на ней красовались корзинки со свежими фруктами, хлебом и лангустами, утопавшими в кресс-салате. Полки за стойкой ломились от винных бутылок и сверкавших чистотой бокалов. Открытая дверь вела во внутреннее помещение, являвшееся кухней, откуда раздавался голос, объявлявший прогноз погоды для Франции. Посетителей в ресторане не было, и Рауль, выдвинув три стула и усадив гостей, обнял Терезу за талию и повел ее в кухню.

— Мама! Папа! — прокричал он.

За стеной вспыхнула оживленная беседа.

— Удивительно, — сказал Аллейн, — но я чертовски проголодался. Рауль говорил мне, что его папе особенно удается мясо. Как насчет филе миньон, дорогая?

— Нам позволят заплатить?

— Нет. Что означает, что нам придется прийти сюда еще раз. Но готов поспорить, мы не пожалеем.

Гвалт за стеной стал громче, и в зале появился Рауль в сопровождении величественного итальянского папы и пухленькой французской мамы, оба родителя были церемонно представлены гостям. Все были исключительно вежливы. Рики оказался в центре внимания, а на столе появилась откупоренная бутылка весьма добротного шерри. Мальчику налили гранатового сока, и собравшиеся выпили за всеобщее здоровье. Тереза скромно хихикала, стоя поодаль. Мсье Милано произнес короткую, но исчерпывающую речь о том, какой неоценимый вклад внесли мсье и мадам в спасение Терезы от ужасной участи — той, что хуже смерти, — сохранив таким образом честное имя обеих семей и сделав возможным союз, которого они всей душой желают. Кроме всего прочего, этот союз весьма полезен и с практической точки зрения. Тереза и Рауль слушали, нимало не смущаясь, с умудренным видом знатоков. Затем мсье Милано попросил извинить его и жену, добавив, что они будут счастливы подать обед в столь ранний час, но для этого им необходимо сделать небольшие приготовления, в которых Тереза, несомненно, с радостью примет участие. После чего родители Рауля удалились. Тереза пылко поцеловала жениха и последовала за ними.

— Возьмите стул, Рауль, — сказал Аллейн. — Нам надо многое обсудить.

— Мсье, — сказал Рауль, не двигаясь с места, — до сих пор ничего не было сказано о проступке, допущенном мною сегодня. Я говорю о том, что я не смог, совершенно намеренно, опознать Терезу.

— Учитывая чрезвычайность обстоятельств, я решил замять инцидент.

— Благодарю, мсье. Однако случившееся настроило меня против Терезы, ибо я оказался не способен противостоять влечению к этой девушке, несмотря на ее безрассудное поведение, и пренебрег долгом. Поэтому я говорил с ней немного резко. Впрочем, — добавил Рауль, — добившись, как вы могли заметить, благоприятного результата.

— Я заметил. Садитесь, Рауль.

Молодой человек поклонился и сел. В зале появилась хлопотливая и сияющая мадам Милано. Она положила на столике перед Рики огромную потрепанную книгу с аккуратно подклеенной обложкой.

— Когда мой сын был не больше маленького мсье, — сказала она, — эта книга доставляла ему немало радости.

— Спасибо, мадам, — поблагодарил Рики, косясь на фолиант.

Трой и Аллейн также поблагодарили хозяйку. Она сделала протестующий жест и поспешила на кухню. Рики открыл книгу. Это было сказание о героических и волшебных приключениях, иллюстрированное очаровательными цветными литографиями. Рики погрузился в глубокое молчание, что с ним случалось лишь по особым случаям. Взяв книгу, он пересел за соседний столик.

— Ты идешь, мам? — позвал он, и Трой присоединилась к нему.

Аллейн посмотрел на две темноволосые головки, склонившиеся над книгой, и на несколько секунд позабыл обо всем на свете. Он услышал, как вздохнул Рауль, отчасти одобрительно, отчасти с завистью. Аллейн взглянул на него.

— Вы счастливчик, мсье, — просто сказал Рауль.

— Наверное, — пробормотал Аллейн. — А теперь, Рауль, поговорим о наших планах. Сегодня утром — такое впечатление, что это было неделю назад, — вы выразили согласие участвовать в предприятии, которое может оказаться довольно опасным и заключается в том, чтобы нанести необъявленный визит в замок Серебряной Козы в четверг вечером.

— Я помню, мсье.

— Не передумали?

— Горю желанием, даже большим, чем прежде.

— Хорошо. Тогда слушайте. Ясно, что между обитателями замка и хозяевами фабрики существует тесная связь. Сегодня вечером комиссар проведет официальный обыск на фабрике и обнаружит документальное подтверждение их сотрудничества. А также, возможно, обнаружит некоторое количество героина. Однако пока нет уверенности, что он найдет прямые и достаточно веские улики, чтобы санкционировать арест мсье Оберона и доктора Баради с сообщниками. Посему было бы весьма желательно арестовать их по какому-нибудь другому обвинению и держать взаперти, пока ведется расследование.

— Не сомневаюсь, мсье, что их прегрешения не ограничиваются контрабандой наркотиков.

— Согласен.

— Они на все способны.

— И активно пользуются своими способностями! Полагаю, — заявил Аллейн, — среди них есть даже убийца.

Рауль прищурился. Руки он держал на столе, его пальцы с въевшимися масляными пятнами сжались и снова разжались.

— Мсье высказывается с большой убежденностью, — осторожно произнес Рауль.

— Приходится, — сухо отозвался Аллейн, — если учесть, что я видел преступление.

— Видели?..

— Через окно вагона. — И Аллейн рассказал о ночном происшествии в поезде.

— Невероятно, — прокомментировал Рауль, подводя итог услышанному. — А кто убийца, мсье?

— Трудно сказать. Мне показалось, что я видел мужчину или женщину в белом халате с капюшоном. Правая рука, державшая орудие преступления, была поднята. Лицо было невозможно разглядеть, хотя где-то сбоку горела мощная лампа. Орудием, по всей видимости, был нож.

— Это животное часто появляется в белом халате, — сказал Рауль, более не удостаивавший мистера Оберона иным наименованием.

— Верно.

— А жертвой была женщина, мсье?

— Да. Хотя на ней тоже было просторное одеяние. Я видел лишь очертания ее тела сначала на занавеске, а потом, мельком, на стекле. Мужчина, если это был мужчина, уже нанес удар и отступил, держа нож в поднятой руке. Сцена производила сильное впечатление, — добавил Аллейн скорее для себя, чем для своего слушателя. — Чересчур театральное, словно там и вправду разыгрывали сценку.

— Сценку, мсье?

— Доктор Баради любезно сообщил нам, что прошлым вечером они развлекались именно этим. Кто-то играл роль царицы Савской, закалывающей любимую жену царя Соломона. Сам доктор воплощал образ наложницы.

— Он не только похотливый самец, но также извращенец, осквернитель естества, ошибка природы. Только такой человек мог измыслить столь отвратительную ложь.

Улыбаясь метафизическим инвективам Рауля, Аллейн вдруг удивился непринужденности, установившейся в его отношениях с шофером. Но, будучи скромным человеком, тут же устыдился. Почему, собственно, он не может находить удовольствия в беседе с Раулем, обладавшим ясным рассудком и здравым отношением к действительности? «Мы плохо понимаем других людей, — подумал Аллейн. — Конечно, разумение Рауля ограничено определенными рамками, но когда дело доходит до таких, как Оберон и Баради, Рауль, возможно, благодаря этим рамкам способен судить о них более точно…»

— Царица Савская, — кипятился Рауль, — библейский персонаж. Она была близким другом помазанника Божьего. К богохульству он добавляет убийство, основанное к тому же на досужем вымысле. К несчастью, он левша, — с глубоким разочарованием добавил Рауль.

— Именно! Более того, он сам нам об этом сказал, — подчеркнул Аллейн. — Вспомним, как было дело. Происшествие, действительное или разыгранное, достигло кульминации, когда поезд остановился на подъеме. Женщина, падая, задела механизм, поднимающий занавеску, и та взвилась вверх. И тут мужчина, бывший не обязательно Обероном или Баради, увидел окна — окна поезда.

— Итак, зная, что вы должны были находиться в поезде и не спали, поскольку собирались сойти в Роквиле, этот богохульник лезет вперед со своим враньем.

— Возможно. Мсье Дюпон и я склоняемся к мысли, что так оно и было. Теперь вам наверняка ясно, что, если сегодня ранним утром в той комнате в самом деле произошло убийство, у нас есть веское основание вернуться в замок. Не только для того, чтобы арестовать убийцу, но и затем, чтобы узнать, кого и почему он убил. Не только для того, чтобы арестовать поставщика наркотиков, унесших множество жизней, но и затем, чтобы выявить его сообщников. Но и это еще не все. Нам также необходимо выяснить, что творится за запертыми дверьми по четвергам. Так что для того, чтобы нанести визит в замок, причин у нас более чем достаточно.

— Согласен, мсье.

— Но как проникнуть туда? Я могу явиться совершенно открыто и осведомиться о здоровье мадемуазель Трубоди. В таком случае мне придется сказать, что Рики нашелся…

— К тому времени они уже будут знать об этом от Галлара.

— Не уверен. Мсье Дюпон приказал отключить все городские телефоны на фабрике, а также в замке. Обитатели замка приложат все усилия, дабы их не заподозрили в контакте с фабрикой. Они, разумеется, станут расспрашивать Терезу, которую мы должны проинструктировать. Итак, я рассказываю мистеру Оберону и его гостям историю о поисках Рики и на чем свет стоит ругаю Галлара, гнусного похитителя детей. Затем, навестив мисс Трубоди, делаю вид, что ухожу, но на самом деле тайком остаюсь. Понятия не имею, как мне это удастся. Если бы в замке у меня был помощник… Второй способ: мы с вами, Рауль, тайно проникаем в замок. Но для этого нам опять же нужен помощник, который впустит и спрячет нас.

Рауль склонил голову набок. Он напоминал коллекционера, разглядывающего сокровище сомнительной подлинности.

— Вы имеете в виду Терезу, мсье?

— Да.

— Тереза, — взволнованно продолжал Рауль, — проявила себя сегодня не с лучшей стороны. Она растерялась и потому повела себя глупо. Однако на самом деле она храбрая девушка. Кроме того, она жаждет снова утвердиться в моем сердце. Возможно, я был чересчур снисходителен к ней, но, когда речь идет о чувствах, человек склонен к снисходительности. Как вы знаете, я запретил ей возвращаться в этот храм позора. Но ради правого дела и уповая на покровительство Пресвятой Девы, которым Тереза столь нескромно хвастается, ей вовсе не грешно было бы вернуться.

— Значит, — спросил Аллейн, — вы снимаете запрет?

— Да, мсье. Не без колебаний, ибо Тереза дорога мне, а, что бы вы ни говорили, этот замок — не место для той, кого любишь.

— Судя по кровавым следам на щеке Жоржа Мартеля, Тереза при случае может постоять за себя.

— Верно, — развеселился Рауль. — У нее тяжелая рука.

— Не побеседовать ли нам с ней?

— Я сейчас ее приведу.

Рауль отправился на кухню и вскоре вернулся с Терезой, облаченной в передник и, очевидно, пребывавшей в прекрасном настроении. Аллейн предложил ей присесть, что она и сделала, устроившись на самом краешке стула. Аллейн вкратце поведал ей, чего он от нее хочет. Рауль, сложив руки на груди, задумчиво хмурился, уставясь на скатерть.

— Видите ли, Тереза, — сказал Аллейн, — это плохие, но, к сожалению, очень умные люди. Они думают, что одурачили вас, как прежде одурачили очень много неразумных девушек. Дело вот в чем, готовы ли вы помочь Раулю, мне и французской полиции положить конец всем их безобразиям?

— Конечно, мсье, — весело отвечала Тереза. — Теперь-то я знаю, что мне делать, и с помощью Рауля и святых угодников помогу вам.

— Отлично. Как вы думаете, сумеете ли вы не испугаться и в случае необходимости проявить решительность и находчивость?

Тереза пристально взглянула на Аллейна и ответила утвердительно.

— Прекрасно. А теперь скажите, вы работали вчера вечером?

— Да, мсье. Во время обеда я помогала убирать спальни, а потом помогала на кухне.

— Вчера устраивался прием?

— Прием? Видите ли, мсье, приехала новая гостья, мадемуазель Уэллс, актриса, и после обеда все гости собрались в личных апартаментах мсье Оберона. Я знаю это, потому что слыхала, как дворецкий говорил, что хозяин желает, чтобы его комнаты подготовили для чествования мадемуазель Уэллс. А сегодня утром, — с чопорным видом продолжала Тереза, — Жанна Барр, младшая горничная, сказала, что мадемуазель Локк, английская дама, видно, слишком много выпила, потому что ее дверь была заперта, а к ней приколота записка с просьбой не беспокоить. Она всегда вывешивает такую записку, когда хватит лишку.

— Понятно. Скажите, Тереза, вы заглядывали в комнату, которую отпирают только по четвергам?

— Да, мсье. По утрам в четверг я вытираю там пыль, а по пятницам в мои обязанности входит убирать ее.

— Где она находится?

— Внизу, под лестницей, тремя пролетами ниже вестибюля, прямо под библиотекой, по соседству с комнатами мсье Оберона.

— В ней много окон?

— Ни одного, мсье. Она находится в очень старой части замка.

— А в комнатах мсье Оберона есть окна?

— О да, мсье. В гостиной большое окно, покрытое белой занавеской с изображением солнца. Хозяин терпеть не может яркого света, поэтому она всегда задернута. Однако у хозяина есть большая лампа в форме солнца и много странных украшений, и странное колесо, которым он очень дорожит, а также великолепная кровать, а в гостиной роскошный диван, — перечисляла Тереза, явно увлекшись, — и огромное зеркало, перед которым… — Она осеклась и покраснела.

— Продолжай, — с грозным видом приказал Рауль.

— Перед которым однажды, принеся завтрак, я застала хозяина в костюме Адама.

Аллейн, бросив короткий взгляд на Рауля, поспешил сменить тему.

— Опишите, пожалуйста, комнату, которую вы убираете.

Рауль вытянул руку и поводил указательным пальцем перед носом возлюбленной.

— Следи за своей речью, сокровище мое, — наставительно произнес он. — Ничего не выдумывай. Точность — самое главное.

— Совершенно верно, — искренне согласился Аллейн.

Предупрежденная таким образом, Тереза озабоченно поглядела на свои сложенные руки и с преувеличенно смиренным видом начала рассказ.

— С вашего позволения, мсье, это очень большая комната. Сначала я подумала, что она служит часовней.

— Часовней? — удивился Аллейн.

Рауль возмущенно и недоверчиво хмыкнул.

— Да, мсье. Я подумала, что, наверное, она предназначена для молитвенных собраний мсье Оберона и его друзей. Потому что в ней есть возвышение, а на нем стол, похожий на алтарь и покрытый тканью, богато расшитой и украшенной золотом, серебром и драгоценными камнями. Но хотя на ней изображено святое распятие, там есть и другие рисунки, которых я раньше никогда не видала на алтарных покрывалах.

— Отпечатки дьявольских копыт! — воскликнул Рауль.

— Продолжайте, Тереза, — сказал Аллейн.

— На столе что-то лежит, также покрытое расшитой тканью.

— Что же это может быть?

Округлив глаза, Тереза бросила на Аллейна по-детски хитрый взгляд.

— Мсье, вы не подумаете обо мне дурно, если я скажу, что приподняла ткань и заглянула под нее? Мне ужасно хотелось узнать, что там такое.

— И что же ты увидела?

— Сначала я подумала, что это большая стеклянная дароносица. Только это оказалась не дароносица, мсье, хотя по форме она напоминает солнце. Внутри солнца я разглядела перевернутое распятие и вот такую фигуру.

С неприятным удивлением Аллейн увидел, как Тереза пальцем чертит на скатерти пентаграмму. Рауль свирепо застонал.

— А когда, присмотревшись поближе, я увидела много-много электрических лампочек, то сообразила, что это большой светильник, мсье, а за изображением солнца находится такая большая лампа, каких я никогда прежде не видывала. Я так ничего и не уразумела и снова накрыла эту штуковину тканью.

— Что еще вы видели?

— Больше в комнате ничего нет, мсье. Ни стульев, ни другой мебели, ничего. Стены покрыты черным бархатом, и никаких картин.

— А двери есть, кроме той, что ведет в комнаты мистера Оберона?

— Да, мсье. В стене напротив стола есть дверь. Поначалу я не заметила ее, потому что она тоже, как и стены, покрыта черным бархатом и у нее нет ручки. Но в следующий раз она была открыта, и мне велели убрать в маленькой комнате, что находится за ней.

— И что это за комната?

— На полу там лежит много черных бархатных подушек и одна большая, вроде диванного матраса. Стены тоже покрыты черным бархатом, а на одной из них висит черная бархатная занавеска, вроде ширмы. За ней много белых одежд, похожих на рясы, в каких любит ходить хозяин, и одна черная бархатная ряса. На столе стоит много свечек в черных подсвечниках, которые мне надо было почистить. В этой маленькой комнате есть также дверь, которая открывается в коридор.

— О небо! О земля! — пробормотал по-английски Аллейн, цитируя возмущенного людскими пороками Гамлета.

— Что вы сказали, мсье?

— Нет, нет, ничего. Других дверей в комнате нет?

— Как же, мсье, есть еще одна, очень маленькая, позади стола, на ней нарисованы те же знаки, что и на лампе в виде солнца и на полу.

— На полу есть знаки?

— Да, мсье. Мне ведь приказали вымыть пол, мсье. Это очень красивый пол, с рисунком, сделанным из множества маленьких камешков, и рисунок везде одинаковый. — Она снова начертила пальцем пентаграмму. — И когда я начала мыть, мсье, я поняла, что эта комната вовсе не часовня.

— Почему?

— Потому что пол перед столом был грязный, как скотный двор, — сказала Тереза. — У нас в Пэйиду такой двор. В комнату, видимо, приводили животное.

— Животное! — воскликнул Рауль. — Но какое?

— По помету нетрудно было догадаться, — просто сказала Тереза. — Козла.

3

Аллейн принял окончательное решение: на следующий вечер они с Раулем непременно наведаются в замок Серебряной Козы. Они прибудут туда сразу после шести, когда, по словам Терезы, все расходятся по своим комнатам якобы для самостоятельной медитации, хотя Тереза предполагала, что гости попросту заваливаются вздремнуть после обеда. Обычно в это время в замке никого не встретишь. Мало того, с шести до девяти часов вечера, опять же по словам Терезы, все гости обязаны пребывать в уединении и хранить обет молчания, навязанный им мистером Обероном. По четвергам не обедают, но Тереза догадывалась, что поздно вечером гостям подают ужин, на котором прислуживает лишь слуга-египтянин. Терезе и остальным слугам предписано покидать замок, как только они управятся со своими дневными обязанностями. Если Рауль и Аллейн не попадутся никому на глаза, пробираясь по проходу, они смогут, войдя в железные ворота, проникнуть в замок через дверь, расположенную под каменными ступеньками, которой редко пользуются и которую Тереза для них откроет. В случае если кто-нибудь из слуг увидит Рауля, переполоха не будет — в замке к нему привыкли. Аллейн при этом должен держаться в тени, и тогда его вполне можно будет выдать за родственника из Марселя.

— Достопочтенного родственника, — уточнил Рауль. — По тому, как мсье держится и говорит, ясно видно, что он принадлежит к высшим слоям общества.

Затем Тереза спрячет обоих в своей комнате, куда она заранее, если ей не помешают, принесет белые рясы. Она была уверена, что в кладовке за черной комнатой ряс намного больше, чем может понадобиться гостям мистера Оберона. Во время уборки она запросто стащит парочку и, вынося их из комнаты, сверху прикроет простынями, поскольку в ее обязанности входит менять постельное белье.

— Разве не прав я был, мсье? — заметил Рауль, указывая на свою невесту. — Ну не бойкая ли девица?

Тереза бросила стыдливый взгляд на Аллейна и влюбленный на Рауля.

Согласно плану Аллейна, когда Тереза исполнит все, что от нее требуется, дальнейшие события будут происходить без ее участия. Она покинет замок и либо подождет их в машине Рауля, либо отправится на автобусе домой в Пэйиду. Натянув капюшоны ряс на головы, Аллейн и Рауль смогут передвигаться по дому, не привлекая внимания: Тереза слыхала, что иногда четверговые бдения посещают приятели мистера Оберона, живущие в Роквиле и Сен-Кристофе. А как же быть дальше?

— А дальше, — сказал Аллейн, — будем действовать по обстоятельствам.

Обстоятельства могут принять рискованный оборот. Если направляющегося в замок Аллейна заметят, то он с нагловатой непосредственностью заявит, что пришел проведать мисс Трубоди. Несомненно, невзирая на обет молчания и обязательную медитацию, вызовут Баради, и тогда Аллейну придется приложить немало усилий, чтобы не загубить все предприятие. Раулю в любом случае ничто не помешает навестить Терезу и спрятаться в ее комнате.

— Хорошо, — произнес Аллейн, — пока все более или менее ясно. Теперь послушайте меня, Тереза. Сегодня вечером вы вернетесь в замок, и мистер Оберон непременно станет расспрашивать вас о сегодняшних событиях. Расскажите ему всю правду о том, что случилось, включая процедуру опознания и прочее. Признайтесь, что Рики опознал вас. Затем скажите, что вас отвезли в роквильскую полицию, где вам задали много вопросов, обвиняя в участии в предыдущем похищении и выспрашивая о сообщниках. Скажите, что клятвенно заверили полицию в своей полной непричастности — что Жорж Мартель предложил вам немного денег и попросил привести мальчика, а больше вы ничего не знаете. Это очень важно, Тереза, повторите, пожалуйста.

Тереза, сложив молитвенно руки, повторила.

— Отлично, — похвалил Аллейн. — Разумеется, со мной вы ни о чем не беседовали. Если вас спросят, отвечайте, что вернулись в Роквиль на машине Рауля. Возможно, кто-нибудь видел, как вы уезжали с фабрики вместе с нами. В таком случае скажите, что моя жена и я, разыскав сына, были на седьмом небе от счастья и не обращали на вас никакого внимания, удостоив лишь замечанием, что теперь вами наверняка займется полиция.

— Хорошо, мсье.

— Мужайся, детка, — напутственно произнес Рауль, — лги только по необходимости, но если уж соврешь, то стой на своем до конца. Ангелы простят тебя.

— Верю, что они, а также Пресвятая Дева не оставят меня своим покровительством, — не преминула вставить Тереза.

— Верь, верь.

Тереза поднялась и, словно монастырская воспитанница, сделала неуклюжий книксен. Рауль, извинившись, тоже встал из-за стола.

— Вы, случайно, не слышали прогноз погоды на завтра? — спросил Аллейн, глядя им вслед.

— Слыхал, мсье. Обещают грозы. В атмосфере электрические возмущения.

— Правда? Очень кстати. Спасибо, Рауль.

— Не за что, — вежливо ответил Рауль и увел свою возлюбленную на кухню.

Аллейн подсел к Рики и Трой.

— Много вы поняли из того, что сейчас говорилось? — спросил он.

— На сегодня я сыта французским по горло, — сказала Трой. — Даже не пыталась прислушиваться. А Рики, как видишь, сейчас очень занят.

Рики поднял голову от яркой картинки, на которой был изображен поединок двух рыцарей.

— Спорим, когда они столкнутся, раздастся страшный грохот, — выпалил он. — Ба-бах! Знаешь, если б мы тут пожили подольше, я бы смог прочесть эту книгу. Я уже немножко научился читать, правда, мама?

— Научился. По-английски.

— По-английски само собой. Но, папа, не станешь же ты говорить, что я не умею читать по-французски?

— Кто тебя знает. Ты понял, о чем мы тут сейчас говорили?

— Я особенно не слушал. — Рики понизил голос до вежливого шепота. — А можно узнать, когда принесут обед? Если, конечно, об этом прилично спрашивать.

— Скоро. А теперь помолчи. Я хочу поговорить с мамой.

— Ладно. Пап, а что ты завтра вечером собираешься делать в спальне Терезы?

— Хороший вопрос! — оживилась Трой. — Я тоже бы хотела услышать ответ.

— Переоденусь там для вечеринки.

— А кто устраивает вечеринку? — осведомился Рики.

— Серебряный козел. Надеюсь, он тоже засветится.

Дверь отворилась, и с подносом вошла Тереза.

4

Обед был великолепен. Особенно удалось филе миньон. Покончив с мясом, Аллейн пригласил семейство Милано выпить по рюмочке, и мсье Милано незамедлительно выставил бутылку первосортного коньяка. Все были веселы и предупредительны друг к другу. Вскоре потянулись завсегдатаи заведения. Степенные представители среднего класса, они приветствовали мадам Милано, снимая с вешалки именные салфетки. За угловым столиком началась игра в шашки. Трой от души наслаждалась обстановкой, но, чувствуя себя совершенно разбитой от усталости, объявила, что им, пожалуй, пора. Началось церемонное прощание. Рики, вволю угостившись овощами, мясной подливкой и перемазавшись гранатовым соком, блаженно зевал и с очаровательной кротостью улыбался мадам Милано.

— Миллион благодарностей за отличный ужин, дорогая мадам, — произнес он по-французски, слегка споткнувшись на длинном предложении.

Мадам Милано умилилась, всплеснула руками и воскликнула с материнским восторгом: «Ах, боже мой, чистый херувим!» Затем последовали рукопожатия, обмен любезностями, и Аллейн, Трой и Рики под воображаемые фанфары покинули заведение.

Рауль отвез их в гостиницу, где, к огорчению родителей, Рики снова оказался объектом повышенного внимания, так что даже начал проявлять признаки бахвальства и тщеславия. Встав в воинственную позу перед мсье Малакэном, хозяином гостиницы, он прокричал: «Похитители? Ха! Раз-два и готово!», чем заслужил аплодисменты портье.

— Ну хватит, кончай представление, — сказал Аллейн, сгреб сына в охапку и понес к лифту.

Шедшая следом Трой обронила устало: «Рики, милый, не будь дурачком».

Пытавшийся сопротивляться Рики немедленно затих, как только его внесли в номер. Уже приготовившись ко сну, он вдруг побледнел и заявил, что не станет спать «в этой комнате». Родители озадаченно переглянулись.

— Может, пусть ляжет с нами, а? — засомневалась Трой.

Аллейн вышел вместе с Рики в коридор, запер дверь и продемонстрировал сыну, что снаружи ее невозможно отпереть. Затем мальчика заверили, что дверь между комнатами останется открытой на всю ночь. Но Рики уперся. Под его глазами легли темные тени, он выглядел измученным и несчастным.

— Почему папа не может спать там? — сердито спросил он.

Аллейн задумался на секунду и ответил:

— Могу, конечно, а ты спи с мамой.

— Ну, пожалуйста, — попросил Рики, — пожалуйста.

— Такое обращение мне больше нравится. Послушай, дружище, не одолжишь ли ты мне свою козочку, а то мне здесь одному скучно. Хочу посмотреть, действительно ли она светится.

— Конечно, одолжит, — ответила за сына Трой, стараясь следовать педагогическим принципам и думая про себя, что на месте Рики взбесилась бы.

— Я хочу спать здесь с мамой. И с козочкой тоже, — сказал Рики и добавил: — Пожалуйста.

— Ладно, — согласился Аллейн, — но тогда ты не увидишь, как она светится, потому что мама еще долго не выключит лампу, правда, дорогая?

— Долго, очень долго, — подтвердила Трой, мечтавшая только о том, чтобы поскорее оказаться в темноте и заснуть.

— Пожалуйста, забирай ее себе, но скажи, когда она начнет светиться, — сказал Рики, выудив серебряную козочку из кармашка желтой рубашки.

Аллейн унес ее в соседнюю комнату, поставил на прикроватный столик, закрыл дверь и выключил свет.

Он сидел на кровати, уставясь в темноту и размышляя о событиях этого длинного дня, о Трой и Рики, и вскоре знакомое состояние посетило его. Ему казалось, что он смотрит на себя со стороны, смотрит и не узнает: странный незнакомец с неведомым прошлым и будущим, безжизненная тень, пустая телесная оболочка, на которую он сейчас взирает с изумлением, с каким, наверное, душа после смерти взирает на покинутое ею обиталище. «Оберон наверняка воображает, что сумел все разложить по полочкам. Рауль и Тереза — тоже, на свой лад и манер. А я так и не знаю ответа». Он мог бы отмахнуться от галлюцинации, если, конечно, это была галлюцинация, в чем Аллейн сомневался, но все еще продолжал разглядывать странную фигуру, пока наконец не обнаружил, что смотрит на флюоресцирующее пятнышко, маленькое и трепещущее, похожее на светлячка. Пятнышко разрасталось: статуэтка Рики, оправдывая ожидания, светилась в темноте комнаты. Голос все еще не угомонившегося Рики вернул Аллейна к действительности.

— Папа! — громко звал Рики. — Она светится? Папа!!!

— Да, — откликнулся Аллейн, вставая, — светится. Приходи и увидишь сам. Но закрой за собой дверь, а то все испортишь.

Рики появился не сразу. Аллейн увидел, как на пол легла тонкая полоска света, постепенно расширившаяся, а затем в комнату скользнула крошечная фигурка в пижаме.

— Закрой дверь, — повторил Аллейн, — и подожди немного. Если подойдешь поближе, то сможешь увидеть.

Комната вновь погрузилась в темноту.

— Не молчи, пожалуйста, — испуганно и вежливо произнес Рики. — А то я тебя никак не найду.

Наконец Рики добрался до отца. Он стоял между коленями Аллейна, глядя на светящуюся козочку.

— Она как будто из серебра, — сказал он. — Все правда.

Он приник к отцу, распространяя запах мыла, и обнял Аллейна расслабленной рукой. Аллейн посадил его на колено.

— Я физически и эмоционально притомлен, — важно произнес Рики.

— Это еще что такое?

— Так говорит няня-француженка, когда я очень устаю. — Рики сладко зевнул. — Я еще немного посмотрю на козочку, а потом, наверное… — Его голос оборвался на полуслове.

Аллейн слышал, как Трой тихонько ходит в соседней комнате. Он дождался, пока Рики ровно задышал, и положил его в постель. Дверь отворилась, на пороге, прислушиваясь, стояла Трой. Аллейн направился к ней.

— Готов, — сказал он.

Трой подошла проверить. Дверь между комнатами они оставили открытой.

— Уж не знаю, провел ли я сеанс детской психотерапии или попросту нагло одурачил ребенка, но проблема решена, — сказал Аллейн. — Больше он не будет бояться своей спальни.

— А если он проснется?

— Он не напугается. Увидит свою драгоценную козочку и снова заснет. Как ты?

— Сплю на ходу.

— Физически и эмоционально притомлена?

— Он так сказал?

— Ага. Мне остаться с тобой, пока ты не заснешь?

— Но… А как же ты?

— Я собираюсь на фабрику. Дюпон все еще там, Рауль дал мне напрокат машину.

— Рори, это невозможно. Ты ведь уже должен падать от усталости.

— Мало ли что я должен. Вечер только начался, и самое время отправиться с визитами. Кроме того, мне нужно договориться о завтрашнем дне.

— Ума не приложу, о чем можно сейчас договариваться.

— Конечно, дорогая, ты ведь не полицейский.

Трой попыталась возразить, но сонливость одолела ее, и голос оборвался на полуслове. К тому времени как Аллейн вымылся и переоделся, Трой уже была в постели и крепко спала. Аллейн погасил свет и выскользнул из комнаты.

Серебряная козочка ровно светилась в темноте.

Глава 10. Гром в небесах

1

Аллейн предупредил портье, что, по-видимому, вернется поздно, и распорядился спрашивать, что передать, если ему позвонят. Но попросил не переводить звонок в комнату Трой, дабы ее не беспокоить, если только он сам не позовет ее к телефону. Было девять часов вечера.

Портье распахнул двери, и Аллейн направился к машине Рауля. Рядом стояла другая машина, длинная шикарная спортивная модель с британскими номерами. Водитель высунул голову в окно и негромко произнес: «Привет, сэр».

Это был Робин Херрингтон.

— Привет, — ответил Аллейн.

— Собственно, я возвращался из Дусвиля, ну и дай, думаю, заеду, вдруг встречу вас здесь, — быстро и приглушенно заговорил Херрингтон. — Жаль, что вы уходите. То есть вряд ли у вас найдется пять минут, чтобы побеседовать со мной. Простите, что не выхожу из машины, но в общем я подумал… Я не отниму у вас много времени. Я могу отвезти вас куда надо, если вы торопитесь, чтобы уж…

— Спасибо. У меня есть машина, но я с удовольствием пожертвую пятью минутами, чтобы побеседовать с вами. Могу я сесть рядом?

— Вы ужасно добры, сэр. Да, пожалуйста, садитесь.

Аллейн обогнул спортивный автомобиль и устроился рядом с молодым человеком.

— Пяти минут мне вполне достаточно, — нервно произнес Херрингтон и умолк.

— Как чувствует себя мисс Трубоди? — выждав немного, спросил Аллейн.

Робин шаркнул ногой.

— Не очень хорошо, — сказал он. — По крайней мере, так было, когда я уезжал. А на самом деле — довольно плохо.

Вновь наступила тишина. Херрингтон безмолвно открыл неприметную дверцу, за которой оказался миниатюрный бар с автоматическим освещением, и жестом предложил Аллейну выпить.

— Нет, спасибо, — отказался Аллейн. — Так о чем речь?

— А я выпью, с вашего позволения. Чуть-чуть. — Он чем-то наполнил свою рюмку и залпом выпил. — Речь о Джинни, — начал наконец Херрингтон.

— ??

— Дело в том, что я беспокоюсь за нее… Конечно, это может показаться смешным.

— Не думаю, — вставил Аллейн.

— Понимаете ли, она так ужасно молода… Джинни, я хочу сказать. Ей всего девятнадцать. И, в общем, я думаю, что та компания ей не слишком подходит. — Аллейн молчал, и Робину ничего не оставалось, как продолжить. — Наверное, вам неизвестно о том, как Джинни жила раньше. Ее родители погибли, когда она была ребенком. При бомбардировке Джинни завалило вместе с ними, но ее удалось вытащить. Смерть родителей здорово потрясла ее, и она до сих пор не совсем оправилась. Короче, она стала ничьим ребенком. Ее опекун — немного чокнутый старикан, который больше интересуется мартышками и миниатюрами, чем детьми. Он приходится Джинни двоюродным дедушкой.

— Вы, случайно, не о мистере Пендерби Локке? — догадался Аллейн по необычному сочетанию увлечений.

— Да, о нем. Он в своем роде известная личность, но на Джинни вовсе не обращал внимания.

— То есть… Мисс Тейлор состоит в родственных отношениях с мисс Гризел Локк, которая, кажется, приходится сестрой мистеру Пендерби Локку, не так ли?

— Разве? Не знаю. Да, наверное, так оно и есть, — скороговоркой ответил Робин и снова заговорил о Джинни. — Понимаете, в общем она росла сама по себе. Ее отдали на попечение французской семьи, что, похоже, не сильно ей помогло. Потом она вернулась в Англию, и кто-то ее заметил — она попала в общество всяких знаменитостей, а дальше у нее случился неудачный роман с одним проходимцем… И Джинни вдруг почувствовала, что жизнь не такая веселая штука, какой кажется. Роман бурно завершился, когда она была в Каннах в компании с этим парнем и его приятелями, и Джинни, разочаровавшись, решила, что ее окружает один обман. Со мной такое тоже бывало.

— С солнечной философией она познакомилась в Каннах?

— Да, когда встретила Оберона и Баради. Я тоже там был в то время. Так уж случилось, — произнес Робин изменившимся голосом. — Нас обоих пригласили сюда. Примерно две недели назад.

— Понятно. А потом?

— Конечно, не слишком красиво поливать людей, у которых гостишь, но думаю, что Джинни не стоило сюда приезжать. То есть именно ей, с другими-то все в порядке.

— Вы уверены?

— Ну, не знаю. Почему бы и не побывать здесь разок… но, пожалуй, одного раза хватит. На самом деле здесь довольно забавно, — с несчастным видом сказал Робин. — Я в общем-то не сильно рвусь стать Сыном Солнца. Я просто хотел развлечься. Как-нибудь необычно. Но ты ведь понимаешь, куда тебя занесло.

— Всегда неплохо понимать, куда тебя занесло.

— А вот Джинни не понимает, — сказал Робин.

— Разве?

— Она думает, что понимает, бедняжка, но на самом деле ей все представляется как в тумане, особенно когда… когда дело доходит до этих вечеринок.

— Каких вечеринок?

Робин поставил рюмку на место и с треском захлопнул дверцу бара.

— Вы же их видели, сэр.

— Я видел Баради и полагаю, что он очень хороший хирург. С остальными я едва перекинулся парой слов.

— Да, но… Вы знакомы с Аннабеллой Уэллс, не так ли? Она сама сказала.

— Мы пересекали Атлантику на одном корабле в компании пятисот других пассажиров.

— Ее нельзя не заметить даже среди пяти миллионов, — с чувством произнес Робин. Аллейн взглянул на часы. — Простите, я все время отвлекаюсь.

— Почему бы вам прямо не сказать, что вам от меня нужно?

— Это может показаться странным. Ваша жена, наверное, решит, что я вконец обнаглел.

— Трой? Она-то здесь при чем?

— Я… В общем, я подумал, не пригласит ли она Джинни пообедать завтра вечером?

— Почему именно завтра вечером?

— В замке устраивают вечеринку, — пробормотал Робин. — Я хотел бы, чтобы Джинни на ней не было.

— А она хочет, чтобы ее там не было?

— Черт! — воскликнул Робин. — Хотела бы, если б ее не сбили с толку. Честное слово, очень хотела бы!

— И кто же ее сбивает с толку? — спросил Аллейн.

Робин стукнул кулаком по рулю и еле слышно произнес:

— Он взял ее в оборот. Оберон. Она думает, что он постиг глубину духа, а она нет… ну и прочая чертова ерунда.

— Что ж, — сказал Аллейн, — мы будем рады отобедать с мисс Тейлор, но вам не кажется, что приглашение несколько удивит ее? В конце концов, мы едва знакомы. Она может отказаться…

— Я подумал об этом, — живо отозвался Робин. — Но если бы я повез ее покататься, а потом предложил бы заглянуть к вам… Джинни ужасно понравилась ваша жена. И вы тоже, сэр. Джинни интересуется живописью, и она просто обалдела, когда узнала, что миссис Аллейн — это Агата Трой. Вот я и подумал, что мы могли бы заехать к вам ближе к вечеру, а там я бы «вспомнил», что мне нужно съездить купить кое-что для яхты или что-то еще… А потом позвонил бы и сказал, что у меня сломалась машина.

— Она вернется в замок на такси.

Робин сглотнул.

— Да, я знаю. Но… Может быть, к тому времени миссис Аллейн как-нибудь уговорит ее, откроет ей глаза…

— А почему мисс Локк не поговорит с ней? Она же ее тетка и могла бы… В чем дело?

Робин издал диковатый возглас.

— Только не она, — невнятно пробормотал он. — Я же говорил вам. Им наплевать на Джинни.

Аллейн не отвечал.

— Я понимаю, что прошу у вас слишком много, — в отчаянии произнес Робин.

— Немало, — согласился Аллейн, — особенно если учесть, что вы замалчиваете добрую половину обстоятельств.

— Что вы хотите сказать?

— Вы просите нашего участия в чрезвычайно странном и затруднительном деле. Собственно говоря, вы хотите, чтобы мы похитили мисс Тейлор. С нас на сегодняшний день похищений достаточно, — сказал Аллейн. — Полагаю, вы слышали насчет Рики.

Робин издал странный звук, похожий на стон.

— Да. Я знаю. Мы слышали. Мне ужасно жаль. Наверное, вы страшно переволновались.

— И как же вы об этом узнали? — осведомился Аллейн. Он дорого бы дал, чтобы иметь возможность как следует рассмотреть лицо Робина.

— Ну я… Мы звонили в гостиницу днем.

— А разве вы не провели весь день в Дусвиле?

— Черт!

— Думаю, вы гораздо раньше узнали о похищении Рики, не так ли?

— Послушайте, сэр, я не понимаю, о чем вы.

— Сейчас объясню. Если вы хотите, чтобы мы помогли вам с этой девочкой, Джинни, — а вы, я уверен, хотите, — то вам придется честно и откровенно ответить на те, возможно, не совсем обычные вопросы, которые я вам сейчас задам. Если вы не станете отвечать, мы распрощаемся и забудем о нашем разговоре. Но только не лгите, — мягко добавил Аллейн. — Я сразу пойму, когда вы начнете лгать.

Помолчав немного, Робин сказал:

— Я к вашим услугам.

— Отлично. Что, по-вашему, произойдет на этой вечеринке?

На площадь въехала машина, на мгновение осветив фарами лицо Робина. Оно казалось очень юным и испуганным, как у провинившегося шестиклассника, которого отчитывает учитель. Машина свернула, и собеседники вновь погрузились в темноту.

— У них такой обычай, — сказал Робин. — Вечером по четвергам они устраивают что-то вроде мистерии. Они называют это ритуалами Детей Вечного Солнца, а Оберон там за главного жреца. С каждого посвященного берут клятву не распространяться об этом. Так что я не могу вам рассказать… Но все заканчивается довольно буйно. А завтра Джинни… я слышал, как они говорили, что… Джинни предназначена главная роль.

— А что вы делаете до этого… обряда?

— Ну… Все происходит не так, как обычно. Мы не обедаем. Расходимся по своим комнатам и сидим там до одиннадцати. Нам не полагается разговаривать друг с другом и все такое.

— Совсем не пьете и не едите?

— Ну, напитки-то в комнатах есть… И всякое разное…

— Что вы подразумеваете под «всяким разным»? — Робин молчал. — Вы принимаете наркотики? Травку? Кокаин?

— С чего это вы взяли?

— Да ладно вам. Какой наркотик?

— В основном травку. Когда куришь, страшно есть хочется. Не знаю, обычная ли это марихуана или нет. Оберон не курит. Баради, думаю, тоже.

— Они торговцы?

— Я плохо их знаю.

— Ну уж настолько-то вы их знаете?

— Я могу только догадываться.

— Они предлагали вам вступить в дело?

— Послушайте, — промолвил Робин, — не хочу обижать вас, но скажу… Я ведь и вас плохо знаю, сэр. То есть откуда мне знать, не… — Он повернул голову, пристально разглядывая Аллейна.

— Не сообщу ли я в полицию? — закончил Аллейн.

— Ну… почему бы и нет?

— Так вы говорите, что не знаете меня. Тем не менее, когда заходит речь о спасении этой несчастной девочки из лап ваших приятелей, ваш выбор падает именно на меня. Что-то тут не сходится.

— Вы не понимаете, — возразил Робин. — Не понимаете, как это опасно. Если они узнают, что я рассказал вам!..

— Что же они сделают?

— Ничего! — поспешно воскликнул Робин. — Ничего! Только я ведь пользуюсь их гостеприимством.

— У вас странные представления о гостеприимстве, вам не кажется?

— Странные? Пожалуй.

— Скажите-ка, не случилось ли недавно какое-нибудь событие — я имею в виду последние сутки, — усугубившее ситуацию?

— Кто вы? — внезапно спросил Робин.

— Послушай, парень, не нужно уметь читать мысли на расстоянии, чтобы догадаться, что ты оказался в тупике и тебе необходимо срочно что-то предпринять.

— Да, наверное. Мне очень жаль, сэр, но боюсь, я не могу больше отвечать на ваши вопросы. Только… только, ради бога, сделайте что-нибудь для Джинни!

— Мы заключим с вами сделку. Как я понял, вы хотите увезти эту девушку, не поставив в известность остальную компанию.

— Да, сэр. Да.

— Хорошо. Сможете ли вы убедить ее поехать в Роквиль в шесть часов?

— Не знаю. Я рассчитываю на это. Если его не будет поблизости, то смогу. Она… Мне кажется, она проявляет ко мне симпатию, — робко сказал Робин, — когда он не появляется, чтобы все изгадить.

— Если она не поедет, сможете ли вы уговорить ее прогуляться на стоянку?

— Наверное. Она хочет купить серебряную козу у старушки Мари.

— Тогда, возможно, стоит сказать ей, что мы звонили и просили ее выбрать для Рики какую-нибудь статуэтку. К примеру, рождественскую сценку.

— Хорошая мысль. Ей это понравится.

— Отлично. Держите машину наготове и уговорите Джинни пройтись к стоянке. А потом предложите проехать до гостиницы, чтобы отвезти статуэтку.

— Знаете, сэр, я думаю, мне это удастся.

— Хорошо. Как только она окажется у вас в машине, делайте что хотите, но держите ее подальше от замка. В любом случае привезите ее к нам. Сомневаюсь, что она согласится остаться пообедать. Можете сымитировать поломку на пустынной дороге. Ну не знаю, проявите инициативу. Забейте выхлопную трубу. И вот еще что. Баради — или кто-то другой — говорил мне, что для своих вечеринок вы облачаетесь в некую униформу.

— Точно. Она называется мантией солнца. Мы носим ее дома и… и обязательно вечером по четвергам.

— Не та ли это белая хламида, в которую был одет Оберон сегодня утром?

— Да. Нечто вроде роскошной монашеской рясы с капюшоном.

— Не захватите ли вы с собой парочку?

Робин повернул голову и в изумлении уставился на Аллейна.

— Как хотите…

— В течение дня улучите момент и положите их в машину.

— Я не понимаю…

— Разумеется, не понимаете. Принесите две, если у вас есть две. Вовсе не обязательно тащить одеяние мисс Тейлор.

— Ее одеяние! — воскликнул Робин. — Притащить! Да в этом все и дело! Завтра вечером они заставят Джинни надеть Черную Рясу.

— В таком случае принесите одну белую, одну черную, — спокойно сказал Аллейн.

2

В четверг вечером на Лазурном Берегу, где и так всегда царит театрализованная атмосфера, разразилось поистине потрясающее действо: в оправдание прогноза погоды была срежиссирована гроза.

— Приближается дождь, — послышался хриплый голос с балюстрады замка Серебряной Козы. — Слышите? Гром!

Далеко на юге небеса откликнулись невнятным бурчанием.

Карбэри Гленд взглянул на разодетую фигуру, примостившуюся на балюстраде. Фигура сливалась с пурпурной гирляндой бугенвиллей.

— Когда вы говорите, я вижу перед собой голос, а не человека, — сказал Гленд. — Вы похожи на сказочную птицу, дорогая Сати. Если бы я себя так погано не чувствовал, то непременно написал бы вас.

— Шорох, бормотанье, взрыв и дробь, — продолжала Сати в радостном предвкушении. — А потом дождь. Так оно всегда бывает. — Она вытянула губы и глубоко затянулась длинной сигаретой.

Баради подошел к ней и отнял сигарету.

— Это против правил, — сказал он. — Всему свое время. Вы чересчур возбуждены. — Он выбросил сигарету и вернулся на свое место.

Горизонт осветился белым сполохом, и после паузы послышался отдаленный грохот.

— В «Комеди Франсэз» это получалось гораздо лучше, — заметила Аннабелла Уэллс, презрительно поджав губы.

Баради так низко нагнулся к ней, что его нос и ее ухо образовали некое сюрреалистическое единство. Под носом Баради шевелились усы, словно жившие своей собственной жизнью, под усами пухлые губы кривились в почти беззвучной артикуляции. Выражение лица Аннабеллы Уэллс не изменилось. Она едва заметно кивнула головой. Лицо доктора еще ненадолго задержалось над ее шеей, а затем он вновь откинулся в кресле.

Над почерневшим морем вспыхнула молния и надвое расколола небо.

— Раз, два, три, четыре, — считал хриплый голос под аккомпанемент хлопков в ладоши. Возгласы других гостей покрыл раскат грома.

— Всегда надо считать, — пояснил голос, когда вновь стало тихо.

— Больше всего я ненавижу, — быстро заговорила Джинни Тейлор, — не гром и не молнию, а вот эти промежутки между раскатами. Как сейчас.

— Пойдем в дом, — предложил Робин Херрингтон. — Необязательно торчать здесь.

— Я хочу как бы испытать себя.

— Учитесь быть храброй? — со странной интонацией спросила Аннабелла Уэллс.

— Джинни явит нам отвагу львицы и пылкость феникса, — сказал Баради.

Аннабелла резко поднялась и эффектной походкой двинулась к балюстраде. Баради последовал за ней. Джинни отбросила волосы со лба, взглянула на Робина и тут же отвела глаза. Робин приблизился к ней, Джинни упорно смотрела в сторону. Робин неуверенно топтался на месте. Карбэри Гленд, полуприкрыв глаза, вглядывался в затянутое тучами небо и помутневшее море.

— Зловещее великолепие, — испуганно пробормотал он. — Которое, впрочем, совершенно невозможно написать. Что радует.

Тишина на самом деле не была полной. Ее озвучивали привычные шумы, приобретавшие тем не менее странную значимость. Например, цокот канарейки мистера Оберона, прыгающей в клетке с пола на жердочку и обратно. Стрекот забывшей умолкнуть цикады на склонах, которые мистер Оберон величал своими «экзотическими садами». Смех женщины на служебной половине замка и где-то далеко, за много километров от Дусвиля, жалобный гудок поезда. Но в преддверии грозного взрыва все эти разрозненные звуки скорее сливались с тишиной, нежели нарушали ее.

— Черт возьми, — пробормотал Гленд, косясь на Джинни, — нам все-таки необходимо… В конце концов… — он сглотнул слюну, — …после всего. Трудно дождаться. — Его голос взвился фальцетом. — Я никогда не прикидывался флегматиком! Я художник, черт побери!

— Не надо повышать голос, — сказал Баради. — Вы прямо-таки обожаете сильные выражения. — И он мягко рассмеялся.

Гленд прижал пальцы к губам и уставился на Баради.

— Как вы можете! — прошептал он.

— Ройте землю, Карбэри, дорогой, — произнесла Аннабелла, глядя на море, — раз уж начали. Не сдавайтесь, глядишь, что-нибудь обломится.

— Я на вашей стороне, — объявил голос с балюстрады. — Следовало бы учесть мои заслуги перед компанией.

Стоявшая в отдалении Джинни прошептала: «Это невыносимо».

— Тогда пойдем отсюда, — тихо сказал Робин. — Старушка Мари велела передать, что у нее осталась всего одна серебряная козочка. Почему бы нам не сбегать к ней, пока дождь не начался. В проходе не видно молний. Идем.

Джинни взглянула на Баради. Тот поймал ее взгляд и подошел к ней.

— Что случилось? — спросил он.

— Я подумала, не спуститься ли мне в лавку Мари, — сказала Джинни. — Там не слышно грома.

— Почему бы нет? — сказал Баради. — Хорошая идея.

— Наверное, можно, — неуверенно произнесла Джинни.

Молния в мгновение ока исчертила небо угрожающими письменами. Голос на балюстраде досчитал до двух, и черные тучи сшиблись с чудовищным грохотом. Джинни широко открыла рот и бросилась бежать к башне. Робин поспешил за ней.

За ударом последовали продолжительные гулкие перекаты, а затем зловещая дробь. На фоне грозного шума раздался голос Гленда:

— Что я хочу сказать: можем ли мы им доверять? В конце концов, они для нас практически чужаки, и, должен заметить, мне не нравится поведение парня.

— Не стоит расстраиваться по пустякам, — сказал Баради, не сводивший глаз с Аннабеллы Уэллс. — Робин достаточно замешан, а что до Джинни, предоставим ее заботам Ра. В любом случае она ничего не знает.

— Парень знает. Он может проболтаться этим двоим: Трой и ее чертову умнику-мужу.

— Если мистер Аллейн и Трой появятся здесь, нет нужды созывать всех, чтобы поприветствовать их.

— А вдруг они уже что-нибудь подозревают?

— Я же говорил, горничная Тереза утверждает, что, найдя мальчика, они от счастья забыли обо всем на свете и уехали в гостиницу.

— С ребенком уже вышла промашка, может случиться и другая. А что, если Аллейн опять начнет здесь крутиться и задавать свои идиотские эзотерические вопросы?

— Вопросы были вовсе не так глупы, как вам показалось, дорогой Карбэри. Аллейн умный человек. Во время операции он показал себя с лучшей стороны. Из него вышел был неплохой анестезиолог.

— Вот, вы сами сказали: умный!

— Не впадайте в панику. Да, он умен и любопытен. Поэтому мы и решили отправить его подальше, например в Сен-Селесту, пока не избавимся от нашей старой девы. — Под усами Баради сверкнул белый ряд зубов.

— Не вижу повода для веселья.

— Разве? Вам следует воспитывать в себе вкус к иронии. Аннабелла говорит, — продолжал Баради, глядя на неподвижную фигуру на фоне стального неба, — что мистер Аллейн, насколько ей известно, тот человек, за которого себя выдает: дилетант со склонностью к мистицизму, литературе особого рода и охоте на крупную дичь. Последнее следует понимать в прямом смысле.

Хриплый голос на балюстраде разразился неудержимым хохотом.

— Заткнитесь! — крикнул Гленд. — Заткнитесь, Сати! Уж у вас нет причин для смеха. Чертово фиглярство. Помните, кто вы такая!

— Да, Гризел, дорогая, — вставила Аннабелла Уэллс, — пожалуйста, помните об этом.

Стало совсем темно, молния белым сполохом осветила их лица. На мгновение они увидели друг друга, словно при вспышке лампы. Все были напряжены. Следом немедленно раздался удар грома. Можно было подумать, что на небесах взорвался газовый баллон.

Башенная дверь отворилась, и на пороге возник мистер Оберон в белом одеянии с капюшоном. Он задумчиво смотрел на своих последователей.

— Дорогой Учитель! — воскликнул Баради, поднимаясь, — вы не могли выбрать более подходящего момента. Какая удивительная чуткость. Потрясающе!

В небе снова прогремел залп, и все стихло. Мистер Оберон двинулся вперед, и в то же мгновение как из ведра хлынул дождь, словно и впрямь вызванный явлением хозяина замка.

— Вы промокнете, Сати, — заметил мистер Оберон.

— Что случилось? — спросил Гленд.

Все собрались вокруг мистера Оберона. Дождь производил страшный шум, обстреливая тяжелыми каплями воду, землю, камни и тент над головами присутствующих. Четверо гостей с обеспокоенным видом людей, которым плохо слышно, придвинули головы к Учителю.

— Что случилось? — повторил Гленд, но уже в более почтительной и сдержанной манере.

— Все хорошо. Договорились на завтра, по англиканскому обряду, — сказал Оберон, слегка улыбаясь. — Я разговаривал с… так называемым священником. Мне пришлось навестить его. Телефон по-прежнему не работает. Скучный человек, но всегда рад услужить. Объявления о похоронах, разумеется, не будет.

— А та, другая проблема, разрешение и как там его?

— Я уже объяснял, — раздраженно вмешался Баради, — медицинского заключения, подписанного мною, совершенно достаточно. Ответственный чиновник будет счастлив принять меня завтра, дабы завершить все формальности.

— Бедная старушка Трубоди, — произнесла Аннабелла Уэллс.

— В документе, между прочим, будет стоять другое имя.

— Они захотят увидеть паспорт, — не унимался Гленд.

— Они его увидят. Над ним хорошо поработали.

— Сати, — мягко произнес мистер Оберон, — вы, кажется, курили.

— Дражайший Ра, я сделала только одну маленькую затяжечку.

— Однако существует правило: до вечера ничего.

— Я была расстроена. Так трудно совладать с собой. Пожалуйста, простите меня. Пожалуйста!

Мистер Оберон невозмутимо глядел на нее.

— Вы отправитесь к себе и сделаете упражнение. Упражнение на Имя. Зажжете свечу и, глядя на пламя, не отрывая глаз, повторите тысячу раз: «Я Сати, иначе Гризел Локк!» Затем вы будете пребывать в неподвижности до начала ритуала. Исполняйте.

Сати судорожно коснулась пальцами лба, рта, груди и немедленно вышла.

— Где Джинни? — спросил мистер Оберон.

— Она разнервничалась, — сказал Баради. — Из-за грозы… Спустилась в лавку, где продаются эти вульгарные статуэтки.

— А Робин?

— Он пошел с ней, — громко сказала Аннабелла.

Губы мистера Оберона медленно раздвинулись.

— Ей нужно отдохнуть, — произнес он. — Все должны соблюдать осторожность, дабы случайным словом не смутить ее. Джинни известно, что дама умерла в результате воспаления аппендикса. К сожалению, пришлось ей об этом сказать. Но больше никаких волнений быть не должно. Когда она вернется, пусть идет в свою комнату. Наступает время для медитации. Она должна оставаться у себя до начала ритуала. И тогда на нее снизойдет просветление.

Он направился к башенной двери. Дождь барабанил по тенту, но гости услышали, как мистер Оберон, прежде чем исчезнуть в башне, повторил: «Она должна отдохнуть».

3

Лавка старой Мари находилась в пещере на склоне горы, защищенной, как козырьком, выступавшей стеной замка Серебряной Козы. Таким образом Джинни и Робин могли укрыться от молнии, и даже гром звучал здесь не так пугающе. В стенах пещеры были выдолблены полки, которые были сплошь уставлены статуэтками. Сама Мари сидела за столом под масляной лампой и одышливым голосом расхваливала свой товар.

— У нее полно коз, — заметила Джинни по-английски.

— Хитрющая старая калоша, — сказал Робин. — Наверное, решила, что тебя нужно подстегнуть. Кстати, — добавил он, — мисс Трой, или миссис Аллейн — уж не знаю, как ее называть, — хотела купить изображение местных святых, кажется, рождественскую сценку. Для своего сынишки. Мари не было на месте, когда они вчера уезжали. Я обещал, что привезу им статуэтку сегодня. Какой ужас! Я совсем забыл.

— Робин! Как ты мог! А сейчас она им еще больше нужна после того, как их мальчик потерялся.

— Она спрашивала, не выберешь ли ты что-нибудь подходящее.

— Конечно, выберу, — сказала Джинни и начала оглядывать простенькие статуэтки.

— Взгляните, мадемуазель! — воскликнула старая Мари. — Святой Младенец светится! А звери! Можно подумать, что вымя ослицы вот-вот лопнет от молока. И какой трогательный ягненочек. А цены просто смехотворные! Я не могу запрашивать больше. Лепить святых — богоугодное дело.

Робин купил большую серебряную козу, а Джинни — самую красивую рождественскую сценку.

— Давай отвезем ее прямо сейчас, — предложил Робин. — Гроза почти закончилась, а машина стоит на площадке. Тогда моя совесть будет спокойна. Пожалуйста, Джинни.

Она встревоженно взглянула на него.

— Я не знаю… Наверное… Не знаю.

— Это у нас займет полчаса. Не больше. Идем, — настаивал Робин.

Он взял ее за руку и торопливо повел по проходу. Они выбежали под дождь, ливший стеной. Джинни протестующе вскрикнула, но Робин весело подбадривал ее. Своей тростью он умудрялся выстукивать залихватский ритм.

— Будь осторожен! — крикнула Джинни. — Твоя нога-спотыкушка!

— Нога-побегушка, ты хочешь сказать? Идем.

По их лицам стекали прохладные капли, и они смеялись неизвестно чему.

— На улице лучше, — сказал Робин. — Правда, Джинни?

Машина стояла на площадке, как скала во время наводнения. Робин впихнул девушку на сиденье.

— Ты выглядишь как… как должна выглядеть, — сказал он. — На улице лучше. Скажи, Джинни?

— Не знаю, что на тебя нашло, — сказала она, вытирая руками лицо.

— Я вырвался. Мы оба вырвались. — Он уселся рядом с ней и заглянул под сиденье.

— Что ты делаешь? — истерически спросила Джинни. — Что случилось? Мы сошли с ума. Что ты ищешь?

— Ничего. Пакет для моего портного. Его нет. Ну и наплевать! Вперед!

Он завел мотор. Вода широкими опахалами вырвалась из-под колес и обрушилась на ветровое стекло. Они с ревом одолели крутой спуск, свернули налево и понеслись по каменистой дороге по направлению к Роквилю.

Высоко в горах на дороге, ведущей к фабрике, заняв выгодную позицию, ждали в машине Аллейн и Рауль.

— Через пять минут стемнеет, — сказал Аллейн.

— Я все равно узнаю машину, мсье.

— Я тоже. Дождь стихает.

— Он перестанет прежде, чем станет совсем темно.

— Какой у вас рост, Рауль?

— Метр семьдесят, мсье.

— Около пяти футов восьми дюймов, — пробормотал Аллейн. — Девушка высокая. Сгодится. Где стояла машина?

— На платформе, мсье. Пакет с рясами лежал под водительским сиденьем.

— Пока он держит слово. Где вы положили записку?

— На сиденье водителя, мсье. Он не может ее не заметить.

Но Робин, пребывавший в состоянии странного возбуждения, вел машину, сидя на незамеченной записке, и думал о том, случайно или намеренно Джинни слегка приникла к нему.

— С обратной стороны горы будет просто замечательно, — крикнул он. — Спорим?

— Не может быть.

— Увидишь. Увидишь. Обязательно увидишь.

— Робин, что на тебя нашло?

— Скажу, когда приедем в Роквиль. Ну вот, я же говорил!

Они обогнули гору и оказались в сумеречной тишине. Воздух после дождя был свеж и прозрачен.

— Едут, — сказал Аллейн и направил бинокль на казавшуюся крошечной машину Робина. — Она с ним. Он действует по плану. Пока.

— Что теперь, мсье?

Аллейн наблюдал за удаляющейся машиной. Перед поворотом Робин включил фары. Аллейн опустил бинокль.

— Сейчас в домах начнут зажигать свет, Рауль. Подождем еще немного.

В молчаливом согласии они повернули головы на запад, где над прорезанной туннелем горой, на фоне темного неба вздымались черные башни замка Серебряной Козы.

Вскоре на мысе Святого Жиля стали появляться желтые точки. Окно деревенского дома в долине окрасилось красным светом. Позади мрачной коробкой маячила фабрика, но выше, среди холмов, засиял огнями монастырь Богоматери Пэйиду.

— Что-то в замке не торопятся зажигать свет, — заметил Рауль.

— И неудивительно, — подхватил Аллейн, — если учесть, что господин комиссар позаботился отключить им электричество. Гроза послужит хорошим оправданием. Телефон также отключен. — Он направил бинокль на замок. — Ну вот, так и есть! Они зажигают свечи. Заводите мотор, Рауль. Пора.

4

— Вы волнуетесь без причины, — сказал Баради. — Она покупает себе серебряную козу. Почему бы и нет? Добрый знак.

— Ее нет уже полчаса.

— Значит, пошла прогуляться.

— С ним.

— Опять же, почему бы и нет? Увлечен только он, она равнодушна. Пусть их.

— Я сильно заинтересован и потому нервничаю, — произнес мистер Оберон. — На сей раз это значит для меня больше, чем когда-либо. К тому же обстоятельства сложились весьма необычно. Мистическая связь. Кровавое жертвоприношение, а затем, пока жертва еще в доме, иное, живительное жертвоприношение. Редкий случай.

Баради с любопытством взглянул на него.

— Скажите, что все это, — он очертил в воздухе рукой окружность, — для вас значит? Разумеется, я могу понять, скажем так, непосредственное наслаждение. Очень даже могу. Завидую вашему чутью. Но эзотерическая упаковка… Неужели вы?.. — Он умолк. Лицо мистера Оберона ничего не выражало. Кончиком языка он облизнул губы.

— Где же, по-вашему, как не в моей вере, таится секрет моего чутья? — произнес он. — Я есть то, что я есть, и я возвращаюсь туда, где зарождается рассвет. Я был Царем лесов.

— Ах да, — отозвался Баради, разглядывая свои длинные пальцы. — Захватывающая теория.

— Вы считаете меня позером?

— О нет, напротив. Но, будучи практическим человеком, я беспокоюсь о том, как будет развиваться ситуация. Вы же, по-видимому, вовсе не испытываете волнения, хотя имеете на то все основания. Я говорю о Трубоди.

— Я нахожу ситуацию невероятно стимулирующей.

— Конечно, — сухо отозвался Баради.

— Однако меня тревожит отсутствие девушки. Уже почти темно. Включите свет.

Баради потянулся к выключателю. Раздался щелчок.

— Похоже, света нет, — сказал он и открыл дверь. — Нигде нет. Наверное, что-то с проводкой.

— Как она может гулять в темноте? И к тому же с калекой Робином? Уму непостижимо.

— Что взять с англичан.

— Я тоже англичанин. У меня британский паспорт. Позвоните в бюро ремонта в Роквиле.

— Телефон все еще не работает.

— У нас должен быть свет.

— Возможно, проводка нарушена в доме. Слуги разберутся. Секундочку.

Он поднял трубку внутреннего телефона. Ему ответили.

— Что случилось с электричеством? — спросил Баради.

— Не можем понять, мсье. В доме все в порядке. Это что-то на подстанции. Наверное, гроза повредила провода.

— Сплошные неприятности. А телефон? Можно позвонить в Роквиль?

— Нет, мсье. С центральной станции присылали человека. С телефонами замка все в порядке. Они сейчас разбираются и позвонят, как только наладят линию.

— Со вчерашнего вечера мы сидим без телефона. Вопиющее безобразие! — воскликнул Баради. — Мистер Херрингтон и мисс Тейлор вернулись?

— Я выясню, мсье.

— Выясните и перезвоните в апартаменты мистера Оберона. — Он бросил трубку. — Что-то мне не по себе. Неполадки случились в самый напряженный момент. О том, что случилось на фабрике, мы знаем только от Терезы. Уверен, она говорит правду. Найдя мальчика, они успокоились. Хотя нет ничего хорошего в том, что на фабрику явилась полиция.

— Галлар знает, как с ними обходиться.

— Несомненно. Однако шофера, этого… Мартеля, допросят в полиции.

— Ему можно доверять?

— Он не захочет лишиться нашей поддержки. Мы ему щедро платим. К тому же у него есть отговорка. Ему позвонил незнакомец, представившийся отцом ребенка, и предложил работу. Он согласился, ничего не подозревая, и попросил Терезу помочь. Они ничего не знают. Полиция немедленно заподозрит тех похитителей. Тем не менее зря мы затеяли эту аферу с мальчиком.

— Мы хотели избавиться от родителей.

— Конечно. От отца. При иных обстоятельствах я не стал бы настаивать на удалении матери. Женщины! — чувственно произнес Баради.

— Женщины! — эхом откликнулся мистер Оберон, странно рассмеявшись, и тут же добавил: — Все равно я непозволительно тревожусь. Я не доверяю ему. Да еще неполадки с электричеством! А что, если его не починят к началу ритуала? Как мы будем без света?

— Думаю, можно использовать аккумуляторы. Магомет смыслит в таких делах. Я переговорю с ним.

Баради подошел к окну и дернул за шнур шелковой занавески.

— Совсем темно. — Занавеска с шипящим свистом взвилась вверх, послышался щелчок. — Слишком быстро она поднимается, надо бы отрегулировать устройство, — заметил Баради.

— Прекратите! — громко произнес Оберон. — Вы действуете мне на нервы. Задерните ее. Закрепите. — И пока Баради возился с занавеской, добавил: — Я пошлю кого-нибудь. Я начинаю выходить из себя, а это опасно. Мне нельзя сердиться. Если машины нет, пошлю кого-нибудь вдогонку.

— Настоятельно советую не делать ничего подобного. Это было бы излишне и глупо. Она вернется. Уверен, чутье не изменило вам.

— Вы правы, — сказал Оберон. — Она вернется. Должна.

— А что касается вашего дурного настроения, — заметил Баради, — не стоит давать волю эмоциям. Это опасно.

Глава 11. П. Е. Гарбель

1

Над туннелем Рауль сбавил скорость.

— Где мы оставим машину, мсье?

— На другой стороне дороги, ближе к туннелю, в скале есть уступ. Заедем туда.

На фоне проясняющегося, но все еще грозового неба чернел силуэт замка Серебряной Козы. Подул ветер, разгоняя облака, и на небе проступили яркие звезды.

— Чистая готика, — пробормотал Аллейн, — если не по внешнему виду, то по духу.

Дорога свернула к замку. Рауль перешел на самый медленный ход и выключил фары. Аллейн достал карманный фонарик. Когда под ними замаячил вход в туннель, Аллейн вышел и направил машину в укромное углубление под скалой.

Рауль вытащил из багажника корзину: в послегрозовой свежести резко запахло капустой, чесноком и цветами.

— Вы спрятали рясы под продуктами? — спросил Аллейн.

— Да, мсье. По-моему, отличная идея. Никому не покажется странным, если я появлюсь с такой ношей. Тетка Терезы торгует овощами на рынке.

— Замечательно. Мы с вами будем пахнуть, как две порции исключительно экзотического супа.

— Что вы сказали, мсье?

— Неважно. А теперь, Рауль, дабы удостовериться, что мы с вами поняли друг друга, повторите, пожалуйста, все сначала.

— Хорошо, мсье. Мы вместе идем к служебному входу. Если по пути мы натыкаемся на кого-нибудь, кто вас знает, вы немедленно заявляете, что пришли проведать больную мадемуазель. Я продолжу путь и буду ждать вас у служебного входа. Если мы вместе доберемся туда и мсье узнает кто-нибудь из слуг, задержавшихся в замке, вы скажете, что заждались меня и страшно сердиты и что вам непременно хотелось бы побеседовать с Терезой о похищении Рики. Если же все пройдет гладко и мы оба без приключений доберемся до служебных помещений, то мы сразу же направимся в комнату Терезы. Если вас увидят, но не узнают, Тереза представит вас как моего марсельского родственника, побывавшего в Англии, служившего в банке и сделавшего карьеру, и опять же мы тихонько проберемся в комнату Терезы, прежде чем египетский камердинер или дворецкий на вас наткнутся. В любом случае Тереза должна передать сообщение, якобы услышанное от крестьянина, приехавшего на велосипеде: мол, машина мистера Херрингтона сломалась, но они с мисс Тейлор прибудут вовремя. Наконец, если вы вообще не появитесь у служебного входа, я жду вас в течение часа, а потом отправляюсь на поиски.

— А если произойдет нечто непредвиденное?

Рауль негромко рассмеялся в темноте.

— Тогда придется пошевелить мозгами.

— Хорошо. Тогда начнем?

Они двинулись вверх по крутому подъему к автостоянке замка.

Внизу появился, пыхтя, товарняк, шедший из Дусвиля. Свет от кабины машиниста скользнул по нижним стенам и укреплениям замка. За шелковой занавеской, в окне, за которым Аллейн наблюдал из поезда, тускло горел огонек, совсем слабый по сравнению с тем ярким освещением, которое он видел тогда. Выше по широкому фасаду желто светились окна, мерцая, когда свечи переносили из одного помещения в другое.

Поезд прогудел и с лязгом вошел в туннель.

Было довольно холодно. По площадке гулял горный ветерок, заставив Аллейна поднять воротник плаща и обмотать нижнюю часть лица шарфом. В проходе было темно, хоть выколи глаз, но они посчитали разумным не зажигать фонарик. Аллейн и Рауль, скользя и спотыкаясь, шагали по мокрым неровным ступеням. Мутноватое сияние, исходившее из двери лавки старой Мари, служило им маяком. Когда они проходили мимо лавки, Мари крикнула: «Эй, кто там? Дождь еще идет?»

— Уже звезды видны, — негромко ответил Рауль. — Спокойной ночи.

Они поспешили укрыться в тень и услышали игривое напутствие: «Согрей-ка ее, уж постарайся, а то на улице холодно».

— Она говорит о Терезе, — чопорно заметил Рауль. — Мари бывает иногда удивительно вульгарна.

Аллейн подавил смешок. На ощупь они преодолели поворот, пачкая руки о мокрые стены. Наконец они различили во тьме чугунный орнамент, повеяло теплом. Перед ними была кованая дверь замка Серебряной Козы.

— А теперь как можно быстрее, — прошептал Аллейн.

Каменный пол перед дверью влажно блестел, и подошвы Аллейна заскользили по нему, как по катку. Стараясь сохранять равновесие, он осторожно двинулся вперед. Оказавшись в пятне света, Аллейн услышал позади себя шаркающий звук, ругательство, а затем вдруг почувствовал, как Рауль с размаху налетел на него. Чтобы не упасть, Аллейн вцепился в решетчатую дверь, в то время как Рауль в отчаянной попытке удержаться на ногах ухватился за первое, что попалось ему под руку.

Это был язычок чугунного колокольчика.

Резкий металлический звук разрезал тишину и рассыпался звонким эхом, отражаясь от стен. Три кочана капусты покатились вниз по ступеням. Оторопевший Рауль все еще цеплялся одной рукой за корзину, а другой за язык колокольчика.

— Мсье! Мсье! — пролепетал он.

— Уходите же, — прошипел Аллейн. — Уходите!

Рауль отпустил колокольчик, и звон внезапно оборвался на протяжной ноте, подхваченной шумным эхом. Рауль рванулся вперед и исчез в темноте.

Аллейн повернулся к двери.

— Как, неужели это вы, мистер Аллейн?! — произнес мистер Оберон.

2

Оберон стоял по другую сторону двери спиной к зажженному канделябру, установленному на сундуке возле входа. О том, что это был мистер Оберон, можно было догадаться только по голосу: просторное одеяние скрывало фигуру, под капюшоном почти не было видно лица. Мистер Оберон подошел к двери, и Аллейн увидел, как две руки вцепились в прутья решетки.

— Боюсь, мы устроили страшный переполох, — сказал Аллейн. — Мой шофер поскользнулся и схватился за колокольчик.

— Ваш шофер?

— Он сбежал. Кажется, он знаком с одной из ваших горничных и сказал, что идет к ней по делу.

— Я ожидал кое-кого, — сказал мистер Оберон, словно объясняя свое присутствие у двери. — Вы не видели… — Он умолк, перехватив руками прутья. Его голос звучал прерывисто. — Возможно, вы встретили по пути Джинни? Джинни Тейлор? И Робина Херрингтона? Мы немного беспокоимся о них.

— Нет, я их не видел, — ответил Аллейн. — Я пришел узнать о мисс Трубоди.

— У нас со вчерашнего вечера не работает телефон, — сердито произнес мистер Оберон. — Прошу меня простить. Я немного беспокоюсь.

— Как мисс Трубоди?

— Увы, она умерла, — сказал мистер Оберон.

Они смотрели друг на друга, словно актеры, разыгрывающие сцену в средневековой тюрьме. На лице и груди Аллейна лежала тень от фигурной решетки.

— Могу ли я зайти на минутку? — осведомился Аллейн.

— Ну конечно. Что же это я! Мы все так расстроены. Магомет!

Очевидно, слуга-египтянин ожидал в главном холле. Он отпер дверь и шагнул в сторону. Когда Аллейн вошел, он снова запер ее.

С видом, словно он наконец принял решение, мистер Оберон повел гостя в холл. Магомет сопровождал их сзади с канделябром в руках, который затем поставил на столик в отдалении. В огромном помещении свет от свечей скорее подчеркивал тьму, нежели разгонял ее.

— Мсье, — сказал Магомет по-французски, — могу я обратиться к вам?

— Да? — отозвался Оберон.

— Крестьянин принес сообщение от мистера Херрингтона. У него сломалась машина, и он пересаживается в такси. Они с мисс Тейлор прибудут на церемонию вовремя.

— А-ах! — раздался протяжный вздох. — Кто говорил с ним?

— Горничная Тереза. Она встретила крестьянина по дороге на автобусную остановку, и ей пришлось вернуться, чтобы передать сообщение. Мисс Тейлор также просила передать, чтобы мсье не беспокоился. Она не подведет. Как только вернется, сразу пройдет в свою комнату.

— Все готово?

— Да, мсье.

Мистер Оберон поднял руку, отсылая слугу. Магомет исчез в темноте. Аллейн ждал, когда зазвенят колечки, на которых висела кожаная занавеска, но услышал лишь неровное дыхание мистера Оберона.

— Снова прошу прощения, — сказал Оберон, приближаясь к Аллейну. — Как вы слышали, это были известия о наших молодых друзьях.

— Боюсь, мой французский слишком беден, чтобы понимать что-либо, кроме самых элементарных фраз.

— Правда? У них сломалась машина, но все уладилось.

— Когда умерла мисс Трубоди? — спросил Аллейн.

— Ах да! Мы все скорбим! Вчера днем. Мы пытались дозвониться вам в гостиницу, но нам сообщили, что вы уехали на несколько дней в Сен-Селесту.

— У нас изменились планы, — сказал Аллейн. — Могу я поговорить с доктором Баради?

— С Али? Не уверен… Сейчас узнаю. Магомет!

— Мсье! — произнес голос в темноте.

— Скажи своему хозяину, что пришел с визитом англичанин. Скажи, что ему известно о том, что его соотечественница покинула нас.

— Слушаюсь.

На занавеске звякнули колечки.

— Он узнает, дома ли наш друг.

— Я непременно должен сделать все, что от меня зависит. В некотором смысле мы отвечали за нее.

— Вы замечательный человек, мистер Аллейн, — произнес мистер Оберон, видимо, уже вернувшийся в свое обычное состояние. — Я сразу почувствовал в вас редкую и прекрасную душу. Однако не стоит утруждать себя. Мы сочтем за честь проводить покойную в новую жизнь. Погребение завтра в три. По англиканскому обряду. Но я проведу здесь небольшую прощальную церемонию.

Звякнули колечки. Аллейн увидел, как на него надвигается огромное белое существо.

— Мистер Аллейн? — В зыбком свете свечей возникла фигура Баради, казавшаяся бесформенной в белом одеянии. Лицо под капюшоном чернело сплошным пятном. — Рад, что вы пришли. Мы не знали, как поступить, когда услышали о вашем отъезде в Сен-Селесту.

— К счастью, нам не пришлось ехать так далеко. Рад вам сообщить, что мы вновь обрели Рики.

Оберон и Баради разразились восторженными возгласами. Они ликовали и сочувствовали.

— Возмутительное происшествие. Где же его нашли?

— Представьте себе, на химической фабрике, — ответил Аллейн. — Полиция полагает, что похитители струхнули и подбросили его туда. — Предоставив своим собеседникам достаточно времени для выражения удивления и восторга, Аллейн добавил: — Вернемся к мисс Трубоди…

— Да, конечно, — деловито отозвался Баради. — Мне очень жаль, что так случилось. Но уверяю вас, ни больница, ни армия вышколенных медсестер и хирургов не спасли бы ее. А уж лучшего анестезиолога вообще нельзя было бы сыскать. Но, как вы знаете, перитониты развиваются быстро. Ее состояние постепенно ухудшалось. Сердце, между прочим, также оставляло желать лучшего. Проблемы с клапанами. Она умерла вчера, в 4.28 пополудни, не приходя в сознание. Мы нашли адрес в ее паспорте. Я написал письмо и отошлю его на Бермуды местным властям. Как я понял, у нее не было родственников. Все необходимые формальности соблюдены. В данных обстоятельствах я предпочел бы, чтобы коллега-медик подкрепил мое заключение, но все врачи уехали в Сен-Кристоф.

— Видимо, я должен написать… кому-нибудь.

— Разумеется. Отправим в одном конверте. Чиновники на Бермудах позаботятся о том, чтобы наши письма были переданы адвокату или тому, кто занимается ее делами.

— Думаю… из чувства ответственности… мне следует взглянуть на нее.

Последовала почти незаметная пауза.

— Конечно, — сказал Баради, — если хотите, но должен предупредить, климатические условия и тяжелая болезнь сильно ускорили обычные посмертные изменения.

— Мы сделали, что могли, — сказал мистер Оберон. — Туберозы и орхидеи.

— Как вы внимательны. Так если я вас не очень обеспокою…

Снова наступила короткая пауза.

— Конечно, — отозвался Баради и хлопнул в ладоши. — Нет электричества, — пояснил он. — Такая досада.

Появился слуга со свечой в руке. Баради заговорил с ним по-арабски и взял у него свечу.

— Я пойду с вами, — сказал он. — Мы переместили ее в комнату. Там, в дальней части замка. Помещение весьма подходящее и прохладное.

Сделав все возможное, чтобы отбить у гостя охоту посещения мертвецкой, доктор повел Аллейна по знакомому коридору мимо операционной, а затем по более узкому боковому проходу, который оканчивался ступеньками, ведущими вниз, и дверью. Дверь открывалась в коридор без крыши. После пропитанного благовониями дома ночной воздух поразил своей свежестью. Аллейн решил, что они находятся недалеко от служебного входа, где они условились встретиться с Раулем.

Баради остановился у двери, глубоко упрятанной в толстую стену, и попросил Аллейна подержать свечу. Аллейн вынул фонарик и зажег его. Луч осветил лицо Баради.

— Ага, — сказал он, моргая, — так будет лучше. Спасибо.

Он поставил свечу на землю. Она мерцала и трепетала на сквозняке. Баради сунул руку под рясу и достал внушительную связку ключей: такая могла бы висеть на поясе у средневекового тюремщика. Аллейн перевел луч фонарика на связку, и Баради выбрал большой железный ключ с кованой головкой. Он наклонился, чтобы вставить ключ в замочную скважину. Широкие рукава мешали ему, капюшон упал на лицо, нелепая бесформенная тень легла на ступеньки.

— Не одолжите ли фонарик? — попросил он. — Замок довольно тугой.

Аллейн протянул фонарик. Тень, метнувшись по двери, упала на противоположную стену. После некоторых усилий ключ вошел в скважину и с лязгом повернулся. Баради толкнул дверь; скрежеща петлями, она распахнулась неожиданно легко, и Баради, не рассчитав усилия, слишком резко подался вперед, уронив фонарик стеклом на каменный порог. Раздался звон, и они остались при свете мерцающей свечи.

— Черт побери! — выругался Баради. — Что я наделал!

— Осторожней, не наступите на стекло, — предостерег Аллейн.

— А я в сандалиях. Какая оплошность! Извините.

— Ничего страшного. Не везет нам сегодня. Войдем?

Аллейн поднял свечу и разбитый фонарик. Они вошли, и Баради закрыл тяжелую дверь.

Комната была маленькой, с белеными каменными стенами и занавешенным окном. Над ворохом цветов горела свеча. Гроб стоял посередине на козлах. Смешанный запах смерти и тубероз был невыносим.

— Надеюсь, вы не слишком чувствительны, — сказал Баради. — Мы сделали все, что могли. Мистер Оберон проявил особенную заботу, но… сами понимаете…

Аллейн не сомневался, что понимает. Крышка гроба была сдвинута настолько, чтобы можно было видеть голову его обитательницы, буквально утопавшую в орхидеях. Белая грубоватая вуаль покрывала лицо, но и сквозь нее проступали безжалостные приметы смерти.

— Вставные челюсти меняют внешность, — заметил Баради.

Глядя на рот покойной, Аллейн вспомнил высказывание Терезы о лошадиных зубах английских старых дев. Дантист этой одинокой старой девы, не раздумывая, подписался бы под словами Терезы. Аллейн обратил внимание и на другие приметы: маленькую родинку, морщины и припухлости, жалкие пучки седых волос, сквозь которые просвечивала кожа. Он отшатнулся.

— Я полагал, что должен взглянуть на нее, — произнес он сдавленным высоким голосом, — на тот случай, если возникнет вопрос об идентификации.

— И правильно сделали. С вами все в порядке? Для непривычного человека зрелище не из приятных.

— Я страшно удручен. Пожалуйста, пойдемте отсюда. Боюсь, я… — Его голос оборвался. Он резко повернулся, одновременно вытаскивая из кармана носовой платок. Платок накрыл свечу и загасил пламя.

В смердящей тьме послышалась невнятная ругань Баради.

— Дверь, ради бога, где дверь? Меня тошнит, — лепетал Аллейн.

Он рванулся вперед, врезавшись с размаху в Баради, и тот отлетел в дальний угол комнаты. Подсвечник Аллейн отпихнул ногой в противоположную сторону. Его руки метнулись к гробу. Левая рука нащупала край крышки, скользнула под нее, ощупывая мягкую ткань, тугую перевязь и поверхность под ней. Чуткие быстрые пальцы Аллейна нашли то, что искали.

— Я больше не могу! — задыхаясь стонал он. — Дверь!

— Идиот! — по-французски ругался Баради. — Недотепа, кретин!

Аллейн издавал жалостные звуки. Он безошибочно нашел дверь и, надавив плечом, открыл. В комнате стало немного светлее. Аллейн выбрался наружу и прислонился к каменной стене. Баради вышел следом и запер дверь. Аллейн слышал, как в замке повернулся ключ.

— Не слишком забавное приключение, — сказал Баради. — Я предупреждал.

Зажимая платком рот, Аллейн невнятно пробормотал:

— Простите. Я не предполагал… Скоро у меня все пройдет.

— У вас-то пройдет, — огрызнулся Баради. — А вот когда пройдут мои синяки!

— Простите, не стану вас больше задерживать. Я постою здесь, на свежем воздухе. А потом вернусь к машине. Спасибо. Извините.

К Баради, очевидно, уже вернулась обычная сдержанность.

— Несомненно, так вам и следует поступить, — сказал он. — Рекомендую горячую ванну, стаканчик чего-нибудь покрепче, две таблетки аспирина и постель. Вы уверены, что сумеете добраться до машины и…

— Да-да, мне уже легче.

— Тогда прошу меня извинить. Я уже опаздываю. До свидания, мистер Аллейн.

Аллейн наблюдал поверх платка, как Баради поднялся по ступенькам, открыл боковую дверь и исчез в доме. Аллейн выждал несколько минут, пока глаза привыкли к темноте.

«Мне надо помыться», — подумал он, тщательно вытер платком левую руку и отбросил платок в сторону.

Но он не выбросил из головы воспоминание об очень небольшой вмятине слева на груди, под вышитой розочками, наглухо застегнутой ночной рубашкой.

3

Аллейн был прав: служебный вход оказался поблизости. Каменный коридор нырнул вниз и повернул. Впереди, там, где оканчивались стены, замаячил навес. Аллейну приходилось ногой ощупывать ступеньки, но звездный свет все же немного разогнал кромешную тьму, царившую во владениях замка, слабо поблескивая на мокрых камнях и уступах. Аллейн огляделся. Огромное скопление камня и скал образовывало черную дыру на усыпанном звездами небе. Проход представлял собой нечто вроде моста между частью замка, обращенной к морю, и древней крепостью, выстроенной на горе. Неподалеку мелькнул огонек, и Аллейн спрятался в темную нишу.

В проходе, с фонарем в руке, появился слуга-египтянин, в другой руке он нес что-то еще, похожее на поднос. За ним шагал Баради. Аллейн узнал его, когда слуга повернулся, и свет от фонаря скользнул по смуглому лицу. Доктор снял белую рясу, на шее у него болталось нечто напоминавшее гладкий шнур. Слуга и хозяин вошли в дом. Аллейн с удовлетворением крякнул и продолжил путь.

У приоткрытой двери служебного входа висел фонарь с огрызком свечи внутри, под ним плавало желтое пятно света.

— Мсье? — прошептал голос.

— Рауль?

— Да, мсье. Все хорошо. Идемте.

Рауль выскользнул из-под навеса и схватил Аллейна за запястье. Они вошли под жидкий свет, отбрасываемый фонарем, и Рауль толкнул ногой дверь. Перед ними открылся каменный коридор. Миновав две двери, Рауль свернул направо и тихонько постучал пальцами в третью. Тереза открыла и впустила их.

Тереза обитала в маленькой опрятной комнате, в которой слегка отдавало затхлостью. В углу, на полке, стояла мадонна — произведение старой Мари, на ней аккуратными буквами было выведено: «Богоматерь Пэйиду». Под полкой стояла табуретка. Пыльные бумажные цветы, свечи и фотография Терезы на первом причастии с молитвенно сложенными руками и глазами, возведенными к небу, дополняли интерьер. Рядом висела репродукция с изображением святого, удручающе похожего на мистера Оберона. На кровати были разложены две белые рясы. В дальнем углу стояли таз и кувшин для умывания.

Тереза, взволнованная, но очень довольная собой, предложила Аллейну единственный стул.

— Я могу помыть руки, Тереза? — спросил Аллейн. — Мне нужно немного воды и мыла.

— Сейчас я выберусь и принесу воды, мсье. Это безопасно. Простите, мсье, я совсем забыла, англичане всегда хотят умыться.

Аллейн не стал ее разубеждать. Когда она вышла, он повернулся к Раулю.

— Ну как наши дела?

— Все слуги ушли, мсье, за исключением египтянина, он занят чем-то внизу. Гости в своих комнатах. Вряд ли они покинут их до начала церемонии. — Он взмахнул руками. — Мсье, сильно я испортил дело своей глупостью?

— Ничего страшного, Рауль. Ты всего лишь зазвонил во все колокола, — пошутил Аллейн, но, увидев, как огорчился его помощник, добавил: — Но все не так уж плохо. Даже наоборот. Мы с доктором Баради посетили комнату с телом убитой женщины.

— Неужели, мсье?

— Она лежит среди орхидей в великолепном гробу в помещении напротив главного входа. Гроб, как уже успел выяснить господин комиссар, привезли сегодня утром из похоронного бюро в Роквиле.

— Но, мсье…

— Под левой грудью у нее есть рана, зашитая хирургическим способом.

— Тереза сказала мне, что англичанка умерла.

— А вот и Тереза, — сказал Аллейн и предостерегающе поднял руку.

Умываясь, он расспрашивал Терезу о мисс Трубоди.

— Тереза, в какой комнате умерла англичанка? В той, куда ее положили после операции?

— Нет, мсье. Ее очень скоро оттуда забрали. Египтянин и дворецкий отнесли ее в комнату, расположенную наверху сторожевой башни. Она редко используется. Ее положили там, потому что так было спокойнее.

— Это уж точно, — пробормотал Аллейн. Он вытер руки и стал объяснять дальнейший план действий. — Прошлым вечером мистер Херрингтон рассказал мне немного подробнее о том, как протекает церемония, дополнив рассказ Терезы. В одиннадцать часов звонит колокольчик. Гости выходят из своих комнат в приготовленных для них белых рясах. В безмолвии они идут на церемонию, которая называется Посвящение в Орден Детей Солнца. Сначала они заходят в кладовку, где каждый берет по зажженной свече. Затем собираются в большой комнате и остаются там примерно до полуночи. Ужин подается в гостиной мистера Оберона. Обычно все расходятся не раньше пяти утра.

Жадно слушавшая Тереза шумно втянула носом воздух, словно ребенок, обомлевший от страшной, но очень интересной сказки.

— Я намерен поприсутствовать на обряде. С этой целью предлагаю нам с Раулем подменить мисс Тейлор и мистера Херрингтона, которых на церемонии не будет. Электричество сегодня вечером в замок не дадут, а при свечах у нас есть шанс остаться неузнанными.

Тереза сделала скромный жест, желая привлечь к себе внимание.

— Можно мне сказать, мсье?

— Да, Тереза?

— Египтянин принес металлические ящики из машины мистера Оберона, большой моток электрического провода и паяльник. Он сделал так, чтобы лампа, похожая на солнце, зажглась во время церемонии.

— Правда? Смышленый малый.

— Мсье, — сказал Рауль, косясь на рясы, разложенные на кровати, — вы намерены предложить мне выдать себя за женщину?

Тереза хихикнула и закрыла рот рукой.

— Совершенно верно, — кивнул Аллейн. — Вы примерно того же роста, что и мисс Тейлор. В черной рясе с капюшоном, надвинутым на лицо, вы наверняка будете неотразимы. Нога у вас маленькая, возможно, вам подойдут лодочки мисс Тейлор.

— Ах, боже мой, какая потеха! — всхохотнула Тереза.

— Веди себя прилично, Тереза, не перебивай мсье.

— На тот случай, если вы в них не влезете, я прихватил с собой парочку черных туфелек, которые вам наверняка придутся впору.

— А моя одежда, мсье? — спросил Рауль, выразительным жестом указывая на фуфайку в пятнах, линялые черные штаны и дождевик, наброшенный на плечи.

— Как я понимаю, кроме рясы и туфель, никакой одежды не должно быть.

— Ах, боже мой, ну и дела!

— Тереза! Не мешай!

— Впрочем, ряса широкая. Из соображения приличий, Рауль, можете оставить на себе майку и трусы. В любом случае вы обязательно должны спрятать ноги, по ним можно сразу догадаться, что вы мужчина.

— У него великолепные ноги, — вставила Тереза, — но, конечно, сразу видно, что мужские.

— Итак, — продолжал Аллейн, успевший привыкнуть к особенностям общения с Раулем и Терезой, — первая задача, стоящая перед нами, — пробраться незамеченными в комнаты мисс Тейлор и мистера Херрингтона. Тереза принесла две белые рясы. Мистер Херрингтон снабдил нас одной белой и одной черной. Мисс Тейлор должна была появиться на церемонии в черной. Поэтому вы, Рауль, наденете черную рясу, а я самую длинную из белых. Тереза расскажет нам, где находятся их комнаты. Если египтянин или кто-нибудь из гостей увидит нас по пути туда, будем надеяться, что они не нарушат обет молчания, который должны соблюдать до начала церемонии, и мы пройдем беспрепятственно. Лучше бы, конечно, в пути не пользоваться свечами. Попав в комнаты, мы остаемся там до тех пор, пока не зазвонят в колокольчик. Тереза, как далеко расположены эти комнаты от помещения, где будет проходить церемония? Того, что вы описывали вчера?

— Комната молодой леди совсем рядом, мсье, то есть она находится очень близко от апартаментов мистера Оберона.

— В таком случае, Рауль, когда услышите колокольчик, немедленно идите в кладовку. Возьмите свечу и через внутреннюю дверь войдите в помещение для церемоний. Там будет пять или шесть черных подушек на полу и большой черный диван. Если подушек будет шесть, ваша будет лежать в стороне от других. Если пять, то садитесь на диван. Впрочем, это только догадки, но одно я знаю точно: обет молчания будет соблюдаться вплоть до самого начала церемонии. Если вы сядете не туда, то, будем надеяться, вашу ошибку припишут волнению и кто-нибудь поможет вам ее исправить. Где расположена комната мистера Херрингтона, Тереза?

— На площадке под библиотекой, мсье. Оттуда еще идет лестница вниз, к комнате для церемоний.

— А комнаты других гостей?

— Они находятся выше, мсье, над главным входом и дальше.

— Вы знаете, где комната мисс Гризел Локк?

— Да, мсье.

— Вы видели ее сегодня?

— Уже два дня не видала, мсье, но это нормально. Как я вам уже говорила, дама частенько запирается в своей комнате и вывешивает записку с просьбой ее не беспокоить.

— Понятно. Значит, если я покину комнату мистера Херрингтона с первым ударом колокольчика, то явлюсь на церемонию сразу вслед за Раулем и опережу остальных. Возможно, я даже приду немного раньше. — Он взглянул на часы. — Сейчас половина восьмого. Давайте наденем рясы, а потом Тереза выйдет и попробует выяснить, где сейчас египтянин.

— Его вызвал к себе мсье Баради незадолго до вашего прихода, мсье. Я слышала, как они говорили по внутреннему телефону.

— Хорошо бы доктор подольше не отпускал слугу. Ну а теперь, Рауль, давайте наряжаться!

Одеяния оказались весьма просторными, на поясе они подвязывались шнурами. Капюшоны падали на лицо, и при склоненной голове трудно было определить, кто скрывается под рясой.

— Но с зажженными свечами все будет иначе, — заметил Аллейн. — Нас не должны увидеть со свечами в руках.

Он приобрел для Рауля пару элегантных женских босоножек, черных, на высоких каблуках. Рауль сказал, что, по его мнению, они отлично подойдут. Изображая смиренного мученика, он вымыл свои маленькие, изящные и очень грязные ноги, а затем надел босоножки.

— О-ля-ля! — воскликнул он. — Да чтобы такое носить, нужно быть акробатом.

Ради удовольствия Терезы он прошелся взад и вперед, покачивая бедрами и делая непристойные жесты. Тереза от души веселилась, запихивая кулаки в рот, чтобы громко не расхохотаться.

— Ах, господи, — задыхаясь, повторяла она, — с ума сойти можно!

Аллейн с некоторым отчаянием взирал на них, гадая, с чем он столкнулся: с детской безответственностью или с хваленой латинской жизнерадостностью. Он призвал их к порядку, и молодые люди тут же приняли серьезный и важный вид.

— Тереза, — сказал он, — возьмите свечу и идите вперед. Ступайте прямо по коридору, а потом вниз по лестнице до площадки, что расположена под библиотекой. Если кого-нибудь увидите, громко высморкайтесь.

— У тебя есть носовой платок, сокровище мое?

— Нет.

— Возьми мой, — сказал Рауль, протягивая ей сомнительной чистоты тряпку.

— Если кто-нибудь заговорит с вами и, возможно, спросит, почему вы до сих пор в замке, отвечайте, что опоздали на автобус, потому что передавали сообщение от мисс Тейлор. При необходимости добавьте, что идете в ее комнату, собираясь кое-что доделать, о чем позабыли днем, и что потом отправитесь на последний автобус. Если представится возможность, мы с Раулем спрячемся и переждем, пока путь не освободится. Если же такой возможности не будет, мы поведем себя так, как повели бы себя мистер Херрингтон и мисс Тейлор. Вы, Тереза, проводите Рауля до комнаты мисс Тейлор, откроете ему дверь и зайдете на секунду. Но только на секунду! А потом у меня для вас есть другое задание, — сказал Аллейн, ощущая себя второй раз за сутки жутким занудой вроде Просперо. Но Тереза в услужливости не уступала Ариэлю и лишь с веселой почтительностью взирала на Аллейна. — Вы найдете мистера Оберона и скажете ему, что мисс Тейлор вернулась и просит разрешения провести время до церемонии в уединении и медитации. Это очень важно.

— Ах, мсье, если бы он так не тревожил мою душу!

— Тереза, если ты хоть чуть-чуть ценишь мое уважение… — начал Рауль.

— Да-да, мсье, — торопливо согласилась Тереза, — я решилась! Я сделаю это.

— Отлично. Передав сообщение, вернитесь и доложите мне. На этом ваши обязанности заканчиваются. Садитесь на последний автобус и поезжайте домой. Бог вознаградит вас. Да и я не забуду. Вам все понятно, Тереза?

Тереза повторила указания.

— Хорошо. Теперь вы, Рауль. Возможно, нам больше не представится случая поговорить. Делайте, как я сказал. Вы играете роль испуганной, но покорной чужой воле девушки, соблюдающей обет молчания. Я не могу вам сказать, что произойдет во время церемонии. Мне не удалось убедить мистера Херрингтона рассказать об этом подробнее. Старайтесь подражать действиям других. Если вас опознают, вмешаюсь я. Возможно, вам придется увидеть и услышать такое, что удивит и рассердит вас. Но как бы по-скотски ни вели себя эти люди, держите себя в руках. Вы слыхали об Авгиевых конюшнях?

— Нет, мсье.

— Они смердели, но их вычистили, и это назвали геройским подвигом… Итак, в комнате мисс Тейлор вы найдете черную рясу. Если она ничем не отличается от той, что сейчас на вас, нет смысла переодеваться. Не думаю, что надо влезать в ее туфли, но, если там приготовлена какая-нибудь другая одежда — перчатки, например, — обязательно наденьте. И вот еще что. В комнате мисс Тейлор могут быть сигареты. Не курите их. Если сигареты будут предложены во время церемонии, притворитесь, что курите. Вот так. — Аллейн выпятил губы, словно собираясь засвистеть, сунул сигарету между ними и с шумом втянул воздух. — В них будет наркотик, его вдыхают вместе с дымом. Прикройте большим пальцем конец сигареты, и вы будете в безопасности. Вот и все. От вас очень многое зависит, Рауль. Немало девушек до мисс Тейлор гостило у мистера Оберона. Думаю, он относится к самой худшей категории негодяев. Господин комиссар и я будем вам многим обязаны.

Рауль внимательно слушал, покачиваясь на высоких каблуках и выглядывая из-под черного капюшона.

— Мсье инспектор-аншеф, — сказал он, — в армии многому учишься, в том числе подчиняться командирам. В вас я признал командира и буду служить вам верой и правдой.

Аллейн был сильно смущен и немало растроган ответом Рауля.

— Спасибо, — сказал он. — Значит, мы оба постараемся сделать все, что в наших силах. Но не пора ли приниматься за дело? Тереза, ступайте как можно тише, пока кого-нибудь не встретите, а потом действуйте смело. Вперед!

— Мужайся, любимая. Мужайся и смекай.

Тереза одарила Рауля пылким взглядом, открыла дверь, оглядела коридор и, взяв свечу, вышла. Аллейн, опираясь на трость, последовал за ней. Рауль, постукивая каблуками и мелко семеня, замыкал шествие.

4

В роквильской гостинице Трой рассеянно расставляла фигурки вокруг яслей и размышляла о неудачном исходе ее беседы с Джинни и Робином. В ее ушах звучал отчаянный голос Джинни: «Я не хочу, не хочу, но я должна! Я дала клятву! Случится что-то ужасное, если я не вернусь!»

— На самом деле ты не веришь тому, что говоришь, — возразил Робин.

Тогда Джинни выкрикнула: «Ты тоже поклялся! Поэтому ты не захотел рассказывать. Если мы оба не верим, то почему тогда молчим?» Внезапно с безоглядностью ребенка она обняла Трой.

— Если бы вы могли помочь, — пробормотала она, — но вы не можете. Не можете!

И она выбежала из комнаты, словно напуганное животное. Робин, ковыляя, бросился за ней. У порога он обернулся.

— Все в порядке, — сказал он. — Миссис Аллейн, все в порядке. Она туда не вернется.

В гостиной, где они сидели за бокалами вина, лежала аккуратная стопка иллюстрированных журналов. Трой невольно взялась перелистывать один за другим. Фотографии курортников и гонщиков ралли сменяли друг друга под ее рассеянным взглядом. Платья от Диора и платья от Фат, принц Абу Хан во главе конной королевской процессии, новый балет в Мариинском… И вдруг: «Гости замка Серебряной Козы. Справа налево: хозяин замка мистер Оберон, мадемуазель Имоджин Тейлор, мистер Карбэри Гленд, доктор Баради, мистер Робин Херрингтон и достопочтенная Гризел Локк». Взгляд Трой замер, а потом впился в фотографию. Снимок, сделанный в саду на крыше, был достаточно четким. Трой узнала всех, за исключением Гризел Локк.

С фотографии глядела невысокая, худая женщина. Трой была уверена, что никогда прежде не встречала ее.

Робин вел машину по ухабистой горной дороге. Сидевшая рядом Джинни лихорадочно теребила его:

— Ты уверен, что это кратчайшей путь? Уже без четверти восемь! Робин, ты уверен?

«Бак был полон на три четверти, — подумал Робин. — Долго еще будет расходоваться бензин?»

— У нас уйма времени, — сказал он, — я абсолютно уверен.

На следующем повороте мотор сначала забарахлил, а потом заглох. Робин нажал на тормоза.

Глядя на помертвевшее лицо Джинни, он подумал: «Ну вот, приехали. Сейчас или никогда».

Дюпон, ожидавший на площадке подле замка Серебряной Козы, посмотрел на часы. Было без четверти восемь. Он вздохнул и поежился, поднимая воротник пальто. Ему предстояло долгое бдение.

5

Свеча Терезы плыла впереди, описывая прерывистую и ломаную кривую. Она то исчезала за углом, то опускалась или поднималась, когда Тереза шла по ступеням, то замирала, когда Тереза останавливалась, чтобы прислушаться. Вскоре они оказались на знакомой территории. Впереди, слева, была операционная, напротив — комната, где мисс Трубоди готовили к операции. Ближе, справа на ковре, лежала тонкая полоска света, за ней находилась комната доктора Баради. Казалось, что рука Терезы засветилась, когда девушка прикрыла ею пламя. Впереди, в конце коридора, виднелась кожаная занавеска, подсвечиваемая с другой стороны.

Тереза миновала комнату Баради. Когда мужчины поравнялись с нею, Аллейн предостерегающе поднял руку, подкрался на цыпочках и приложил ухо к двери. За нею, словно заблудшие души, беседовали на родном языке Баради и его слуга.

Аллейн и Рауль пошли дальше. Тереза уже стояла у портьеры. Они увидели, как она подняла ее, за портьерой мелькнул треугольник света. Свеча опустилась к полу, а затем вместе с Терезой и ее тенью исчезла за занавеской.

«Умница, — подумал Аллейн. — Не забыла про кольца».

Он быстро пошел вперед. Ему хватило роста, чтобы дотянуться до колец и, прижав их к перекладине, отогнуть портьеру, чтобы дать Раулю пройти.

Рауль вошел в большой холл, где на столе до сих пор горел канделябр. Аллейн все еще держал портьеру, когда услышал, как Тереза высморкалась.

Он метнулся обратно за портьеру, оставив себе щелку, чтобы подглядывать, и увидел, как Рауль, поколебавшись, двинулся вперед, оставив канделябр позади. Из прихожей появилась фигура в белой рясе, выглядевшая двойником Аллейна. Затем черная и белая рясы сблизились. Из-под белого капюшона торчала рыжая бородка Карбэри Гленда. Аллейн услышал, как тот пробормотал:

— Слава богу, вы вернулись! Он прямо-таки на стенку лез. Что случилось?

Черная фигура, не поднимая головы, слегка пошевелилась из стороны в сторону.

— Ну конечно! — язвительно произнес Гленд. — Строго блюдете правила. Да уж, строгость вам не помешает!

Белая фигура прошла к лестнице в конце холла и исчезла.

Рауль двинулся в прихожую, Аллейн вышел из-за портьеры и последовал за ним. Оказавшись в прихожей, Аллейн направился к резному сундуку, стоявшему у задней стены. Именно туда слуга-египтянин положил ключ от кованой двери. Аллейн нашел ключ и, просунув руку сквозь прутья решетки, отбросил его как можно дальше в наружный проход.

Из прихожей вниз вела лестница. Свечу Терезы теперь почти не было видно, но она отбрасывала движущуюся тень на стену. За ней плыла тень Рауля. Аллейн шел следом, но они двигались быстрее, чем он, и ему приходилось пробираться на ощупь почти впотьмах. Одолев три лестничных пролета, он оказался на площадке. Дверь, которую он заметил в предыдущее посещение, была приоткрыта, за ней находилась спальня, освещенная тусклым пламенем свечи, стоящей перед зеркалом. Видимо, это и была комната Робина Херрингтона. Аллейн вошел. Изнутри на дверной ручке висела табличка с объявлением: «Час медитации. Прошу не беспокоить». Он вывесил объявление снаружи и закрыл дверь.

Ароматы и убранство комнаты свидетельствовали о роскоши так же, как и все остальные помещения замка Серебряной Козы. Аллейн увидел приготовленное облачение — белую рясу, шелковые шорты и рубашку, а также пару белых сандалий — и быстро переоделся. На столе у кровати стояла серебряная коробка, пепельница, изящная зажигалка и казавшееся здесь неуместным большое, накрытое крышкой блюдо. Аллейн заглянул под крышку и обнаружил разнообразные аппетитные закуски и пряности. В ящике лежало три сигареты — длинные, тонкие, соломенного цвета. Взяв одну, он разломил ее пополам, понюхал и положил половинки в свой портсигар. Вторую сигарету он зажег от свечи и подождал, пока она не сгорела, то и дело поднося ее к пламени, после чего пепел собрал в пепельницу.

«Три такие сигаретки, — подумал Аллейн, — и представления Херрингтона о приличиях становятся столь же невразумительны, как абстрактные картинки Карбэри Гленда».

В дверь едва слышно постучали. Она слегка приоткрылась.

— Мсье? — послышался шепот Терезы.

Аллейн впустил ее.

— Мсье, я только пришла сказать, что я выполнила ваше поручение. Я говорила с мистером Обероном. Сегодня он не такой, как всегда. Совершенно мной не интересовался, но все равно был возбужден. Словно пьяный, но, мсье, вином от него не пахло…

— Вы передали ему сообщение?

— Да, мсье. Он жадно слушал, а потом спросил: «Вы ее видели?», и я сочла за благо, поручив себя воле Божьей, ответить «да».

— Правильно, Тереза.

— Затем он спросил, хорошо ли себя чувствует мадемуазель Тейлор, и я сказала, что хорошо. Тогда он спросил, кажется ли она счастливой, и я ответила: «Да, она кажется счастливой и взволнованной», — потому что, мсье, так и должна себя чувствовать девушка накануне свидания. И я повторила, что мадемуазель хотела бы побыть в одиночестве, а он сказал: «Конечно, конечно. Это очень существенно», — словно сам с собой разговаривал. Он так странно смотрел, как будто не видел меня, и я вышла. И хотя, мсье, я была напугана, но уже больше не тревожилась, как раньше, потому что Рауль — мой сердечный друг, и я ему буду верна.

— На вашем месте я бы тоже держался Рауля. Вы хорошая девушка, Тереза, а сейчас поезжайте домой. Завтра мы пойдем выбирать для вас свадебный подарок.

— Ах, мсье! — воскликнула Тереза и, слегка обозначив взглядом неописуемые изумление и восторг, выскользнула за дверь.

Было восемь часов. Аллейн приготовился ждать. Он размышлял о бедной мисс Трубоди, об остальных четверых гостях и о мистере Обероне. Все они пребывали сейчас в одиночестве, каждый в своей комнате, и все, как предполагал Аллейн, испытывали мучительное, почти непереносимое ощущение надвигающегося катаклизма. Он думал о Робине Херрингтоне: последовал ли тот его совету, устроил ли поломку, а также о том, удалось ли Трой развеять чары, опутавшие Джинни.

Он припоминал то, что читал когда-то об этом любопытном проявлении человеческой доверчивости, когда дело касалось магии. По долгу службы ему уже приходилось сталкиваться с эзотерическими сектами, и он был потрясен той неутомимостью, с какой люди преследовали химеру. В течение столетий тысячи и тысячи вполне разумных в иных отношениях людей с охотой заучивали и повторяли нудные бессмысленные тексты, участвовали в унизительных, отвратительных действах, навлекая на себя угрозу самых ужасных репрессий. Век за веком мужчины и женщины голодали, испытывали страх, доводили себя до изнеможения, шли на костер, на дыбу, на плаху, добровольно подвергали себя тому, что они понимали под вечным проклятием, но так и не добились хотя бы малейшего видимого успеха. И век за веком обероны и баради наживались на этой неистощимой доверчивости, чертили пентаграммы, бормотали невразумительные заклятья, устраивали изнурительные церемонии и собирали обильную жатву. В то же время обероны (и никогда баради) кончали тем, что попадались в собственные ловушки. Истерия, которую они вызывали в других, возвращалась к ним рикошетом. В чаду ритуальных курений они тоже начинали жаждать сверхчеловеческих даров.

Интересно, к какой категории принадлежал Оберон. Среди адептов эзотерики попадались разные типы. Бывали и такие деятели, которых, хоть они и основывались на заблуждении, все же нельзя было обвинить в шарлатанстве. И по сей день существуют люди, продолжающие бесплодные поиски талисмана удачи, философского камня, безграничной власти и легкой наживы.

Каждая эпоха накладывала свой отпечаток на магические обряды, они прошли длинную историю: от размаха и торжественности аккадских преданий к величественности греко-египетских папирусов, от благочестивых иудейских мистерий к убожеству, жестокостям и элементарной глупости немецких псевдофаустианских культов. От некромантов Колизея к удивительно наивной сказочности английских верований. Каждое направление имело свои особенности и свою формулу провала. А рядом существовала никогда не прерывавшаяся побочная линия — культ Сатаны, словно незаконнорожденный брат, с его черными мессами, мессами Любви и мессами Смерти.

Если Оберон прочел все книги, собранные в его библиотеке, у него должно было сложиться довольно ясное представление об этих ритуалах. Несомненно, он также не прошел мимо индуизма, вуду и полинезийских мифов. Было из чего выбирать, для того чтобы состряпать церемонию на погибель Джинни Тейлор и ее предшественницам. Аллейн подозревал, что Оберон изрядно развил формы и суть эзотерических учений. Клятва молчания, которую он прочел в комнате Баради, была явно оригинальным произведением. «Если нам предстоит месса Любви, какой ее знали во времена мадам де Монтеспан, — подумал Аллейн, — то бедного Рауля освищут в самом начале представления». И он задумался о том, что он станет делать, когда поднимется переполох.

Аллейн не забывал угощаться деликатесами, разложенными на блюде явно для того, чтобы удовлетворить голод потребителя марихуаны, и курил собственные сигареты. Он перебрал в уме все возможные рискованные моменты и нашел, что их очень много и все они ведут к катастрофе. «Как бы то ни было, — подумал он, — стоит попробовать. А если случится худшее, то и с худшим мы сумеем…»

Кто-то царапался в дверь.

Аллейн затушил сигарету, погасил свечу и уселся на пол спиной к двери, на манер Оберона сложив под рясой ноги. Перед ним находился туалетный столик с большим створчатым зеркалом. Царапанье повторилось, переходя в легчайшее постукивание пальцами. Аллейн сидел, уставившись в темноту, туда, где должно было находиться зеркало. Он услышал тихую возню и шорох, вероятно, обозначающий колыхание таблички с объявлением на дверной ручке. Приоткрылась дверь, и в темноте возникла вертикальная полоска золотого света. Аллейн наблюдал в зеркале, как на пороге появилась фигура в белом одеянии. Под капюшоном мелькнуло длинное лицо с крючковатым носом. Одетая в белую рясу, женщина казалась невероятно высокой, от фантастического облика не осталось и следа, тем не менее Аллейн узнал ее: ту же самую женщину он видел вчера на крыше в ярком шарфе и облегающем трико. Дверь закрылась, Аллейн опустил голову, наблюдая исподлобья за отражением посетительницы, которая подошла к нему так близко, что он чувствовал на затылке ее дыхание.

— Я знаю, это против правил, — прошептала она, — но мне необходимо поговорить с вами.

Аллейн не пошевелился.

— Не знаю, что они со мной сделают, если застукают здесь, но сейчас мне наплевать! — В зеркале Аллейн увидел, как она поставила свечу на стол. — Вы курили? Если так, то, видимо, все бесполезно. Я не курила. — Она тяжело опустилась на стул. — Так вот, — почти с домашней простотой прошептала женщина, — речь пойдет о Джинни. Вы ведь никогда не присутствовали на инициации? Я имею в виду такого сорта? Хотя бы кивните или покачайте головой.

Аллейн покачал головой.

— Я так и думала. Вы должны остановить ее. Вы ей нравитесь, уж поверьте. И если бы не он, она была бы влюблена в вас и вела бы себя как всякая нормальная хорошая девушка. И вам она тоже нравится. Я знаю. Я наблюдала за вами. Вы должны остановить ее. Она очень хорошая девушка, — наставительным шепотом продолжала посетительница, — а вы по-прежнему блестящий молодой человек. Запретите ей!

Аллейн высоко поднял плечи и опустил.

— О нет! — Возражая, женщина повысила голос. — Если б вы только знали, как давно я за вами наблюдаю. Если б только знали, чем я рискую. Ведь если вы донесете на меня, боюсь представить, что они со мной сделают. Могут и убить. Что ж, им не впервой. Или вы верите, что она покончила с собой? Я-то не верю.

Голос умолк. Аллейн ждал.

— В любом случае, — произнес голос довольно громко, — вы должны подать мне знак.

Аллейн поднял руку и поводил пальцем в отрицательном жесте.

— Вы не хотите! То есть вы позволите этому случиться? С Джинни? На глазах у всех? Боже! — Послышался горестный вздох. — Боже, вы разбиваете мне сердце!

Снова наступила пауза. «Сколько времени прошло, а мы все еще никуда не продвинулись, — подумал Аллейн. — Скажет она наконец или нет!»

Голос твердо произнес, словно его обладательница, сжав волю в кулак, решила идти до конца:

— Отлично. Я сама поговорю с ней. Толку, правда, от этого не будет. Вот я смотрю на вас и спрашиваю себя, что вы за человек. Я смотрю…

Она резко умолкла. Передвинутая ею свеча отразилась в зеркале, свет упал на лицо Аллейна. Он сидел ни жив ни мертв.

— Кто вы? — сурово спросила женщина. — Вы не Робин Херрингтон.

Стоя позади Аллейна, она сдернула капюшон с его головы. В зеркале их взгляды встретились.

— А вы не Гризел Локк, — сказал Аллейн. Он встал, повернулся к женщине и протянул руку. — Мисс П. Е. Гарбель, как я понимаю, — учтиво произнес он.

Глава 12. Солнце погасло

1

— Так вы догадались! — воскликнула мисс Гарбель, тряся руку Аллейна, словно заветный талисман. — Как вы догадались? И как вы сюда попали? Что происходит?

— У нас в запасе всего двадцать пять минут до того, как прозвенит колокольчик. Не будем тратить их понапрасну. Я не был уверен. Вчера утром, когда вы заговорили строчками из ваших писем, я кое-что заподозрил.

— Невозможно было дать вам знать, кто я такая. Оберон следил за мной. Все следили. Тогда я сказала про автобус, надеясь, что это привлечет ваше внимание.

— Я не осмелился спросить напрямую. А теперь скажите: Гризел Локк умерла, так?

— Да, вчера на рассвете. Нам сказали, что она перебрала героина. Но я думаю, ее убили.

— Почему?

— Думаю, потому, что она пыталась возражать против участия Джинни в церемонии. Джинни ее племянница. Скорей всего, она пригрозила им разоблачением.

— Кто ее убил?

— Понятия не имею!

— Что именно вам сказали?

— Что если о смерти Гризел станет известно, нас всех ждут неприятности. Тогда все выплывет наружу: торговля героином, связь с фабрикой — вы знаете про фабрику? — все, что тут творится, и нас арестуют, а британских подданных выдадут Англии, осудят и посадят в тюрьму. А то и повесят! И тут позвонили вы насчет мисс Трубоди, натолкнув Баради на мысль о том, как избавиться от тела бедной Гризел Локк. Ее похоронят, сказав вам, что похоронили мисс Трубоди. А потом, когда вас здесь уже не будет и мисс Трубоди выздоровеет, на могиле напишут выдуманное имя. Баради говорил, что если кто и может спасти жизнь мисс Трубоди, так это он. Не знаю, что вам уже известно… Остановите меня, если что-нибудь будет непонятно… И когда вдруг ваша жена упомянула имя Гарбель, можете себе представить, как они обалдели! Я тоже была здесь вчера. Я осуществляю связь между ними и фабрикой, работаю там. Если будет время, я расскажу, как это случилось. Конечно, я догадывалась, кто вы такой, но им сказала, что знать вас не знаю. Сказала, что, наверное, кто-то дал вам мой адрес. Они отнеслись к моим словам ужасно подозрительно. Велели мне взглянуть на вас обоих, выяснить, чем вы занимаетесь и почему спрашиваете обо мне. Тут Баради сказал, что будет лучше, если я представлюсь вам под чужим именем. И мне велели притвориться Гризел Локк, так что, если начнутся расспросы или вмешается полиция, вы и кузина Агги…

— Кто?! — вырвалось у Аллейна.

— Ваша жена, кто же еще. Ее назвали Агатой в честь моей троюродной сестры, в девичестве…

— Да, да. Простите. Все называют ее Трой…

— Правда? Чудно! Я уже привыкла думать о ней как о кузине. Агги… Значит, план заключался в том, что я представляюсь вам как Гризел Локк, а потом докладываю им, узнала ли я вас и что мне вообще удалось выяснить. Они заставили меня надеть одежду Гризел Локк и накраситься на тот случай, если вы слышали о ней или потом будете рассказывать о встрече, чтобы ваши впечатления совпадали с тем, что о ней обычно говорят. Предполагалось, что завтра, после похорон, я снова с вами увижусь и скажу, что уезжаю в Будапешт, и хорошо бы, если б вы видели мой отъезд. И когда поднимется переполох в связи с исчезновением Гризел, вы сможете подтвердить, что она уехала в Венгрию. А я должна была отправиться в Марсель и сидеть там, пока вы не уберетесь отсюда. В то же время будет считаться, что я уехала в отпуск, о чем вас уже осведомили. Сколько минут у нас еще осталось?

— Двадцать одна.

— По крайней мере у меня есть время, чтобы перво-наперво предупредить вас не слишком рассчитывать на меня в своих замыслах…

— Вы хотите сказать, — начал Аллейн, — что выработали привычку…

— Мне пятьдесят. Шестнадцать лет назад я была хорошим химиком-аналитиком… Проклятая бедность! Они предложили мне работу — химические исследования — и потрясающее жалованье. Работать на них я начала в Нью-Йорке, а позже меня перевезли сюда. Сначала я ничего не подозревала, но потом постепенно поняла, что происходит. Однако к тому времени я уже была у них в руках. Меня обработали классическим образом: мужчина, очень привлекательный, и роскошные вечеринки. Я всегда была некрасива, а он был такой опытный, обаятельный, обходительный. Он приучил меня к марихуане — травке, как ее называют, — и с тех пор я не могу это бросить. Они следят за тем, чтобы я не прекращала. Зазывают сюда, доводят до нервного возбуждения, а потом предлагают сигареты. Я им очень полезна, и они не намерены меня отпускать. Покурив, я совершенно глупею, сознавая при этом, что произношу фразы, за которые мне ужасно стыдно. Но когда мне невмоготу и так хочется курить, а он протягивает мне сигарету, то… да вы сами видели. Когда я выдавала себя за Гризел Локк, мое поведение не было сплошным притворством. В присутствии Оберона мы все становимся такими. Он просто гений растления.

— Почему вы стали писать Агате? Должен признаться, до вчерашнего дня мы не понимали ваших замыслов.

— Чего я и боялась. Но я не могла высказаться напрямик. Слежка у них налажена самым отличным образом, и мои письма могли вскрывать. На самом деле, как выяснилось, их не вскрывали, потому что иначе они опознали бы в вас моего адресата. Я написала… — Голос, то тихо звучавший, то переходивший в шепот, замер. Мисс Гарбель сдернула капюшон с головы и подняла к Аллейну свое трагикомическое лицо. — Я начала писать из-за таких девушек, как Джинни. Вы видели меня и видели Аннабеллу Уэллс: жуткое зрелище, не правда ли? Гризел Локк выглядела не лучше. Наркотики превратили нас в старых развалин. Джинни ждет то же самое. И таких, как Джинни, много, я называю их «детьми бомбежки». Никакой моральной стойкости и твердости характера. На их глазах погибли родители, и с тех пор их преследует постоянное чувство неуверенности и ожидания нового несчастья. Бедным и тем, кто занят работой, легче. Но другим, хорошо обеспеченным, вроде Джинни, если они попадают в подобную компанию… У-ух! Из них немедленно делают Дочерей Солнца, и тогда им конец. Слишком стыдно, чтобы оглянуться назад или посмотреть вперед, или по сторонам, только на него. Поэтому, когда я прочла в английских газетах, что моя толковая родственница вышла замуж за вас, я подумала: «Попробую. Мне недостает ни смелости, ни выдержки, чтобы бороться в одиночку, но я попробую намекнуть им». Так я и сделала. Я слегка удивилась, когда кузина Агги ответила мне, обращаясь как к мужчине, но я не стала ее исправлять. Глупо, но ее ошибка вселяла в меня чувство безопасности. Сколько еще?

— Чуть больше семнадцати минут. Послушайте! Херрингтон и Джинни не вернутся сегодня в замок. Мой шофер и я собираемся подменить их. Удастся ли нам выйти сухими из воды? Что происходит на церемонии?

До сих пор мисс Гарбель говорила быстро и охотно, пристально, по-птичьи, глядя на Аллейна. Но вопрос Аллейна словно обжег ее. Она даже, словно защищаясь, подняла руки и отпрянула.

— Я не могу рассказать вам! Я дала клятву молчания.

— Вся эта белиберда про кинжал, огонь и расплавленный свинец?

— Вы не можете об этом знать! Откуда вы знаете? Кто-то нарушил клятву?

— Никто. Я надеялся, что вы нарушите.

— Ни за что!

— Но ведь это глупый вздор в дурном вкусе. К тому же призванный прикрыть подлость!

— Бесполезно. Я говорила вам. Бесполезно.

— Мой помощник ростом с Джинни и будет одет в черную рясу. Есть у него шанс выкрутиться?

— Не до конца. Разумеется нет. — Мисс Гарбель то ли всхлипнула, то ли горестно усмехнулась. — Как только вам пришло это в голову?

— От кого-нибудь потребуют дать клятву… с глазу на глаз?

— Нет… Я не могу вам рассказать… но… от него — нет. Зачем вы это делаете?

— Мы надеемся, что церемония даст нам предлог арестовать Оберона и Баради. И не только это… — Аллейн поколебался. — Мне понятны ваши чувства в отношении этой несчастной девочки, — торопливо продолжал он, — к тому же она англичанка, и я тем более чувствую ответственность за нее. Но в то же время я здесь не для того, чтобы проводить спасательные работы, особенно если они ставят под сомнение успех операции. Более того, если Баради и Оберон заподозрят, что молодые люди сбежали, они заподозрят и предательство. У них все заранее отработано. Они немедленно уничтожат все доказательства своего участия в бизнесе и дадут деру. Если же нам удалось внушить им, что Джинни Тейлор и Робин Херрингтон вернулись, дабы принять мерзкое посвящение, то мы сможем здесь и сейчас узнать достаточно, чтобы выписать ордер на арест. Задержим главарей, допросим мелкую сошку и обыщем замок.

— Я мелкая сошка. Откуда вам знать, что я не предупрежу их?

— Разве не вы только что просили за Джинни?

— Вы сказали, что она в безопасности, — плачущим голосом ответила мисс Гарбель. Она кусала ногти, искоса поглядывая на Аллейна. — Большего мне и не нужно. Вы просите, чтобы я способствовала своей гибели. Я предупреждала вас: от меня мало толку. Во мне не осталось ничего хорошего. Через минуту я закурю, и мне станет на все наплевать…

— Вы отважнее, чем хотите казаться, — возразил Аллейн. — В течение нескольких месяцев вы пытались заманить меня сюда, понимая, что, если я добьюсь успеха, вы потеряете работу и вам придется отвыкать от наркотика. Вчера утром вы рискнули намекнуть мне, кто вы такая, сегодня вечером вы решились, нарушив запрет, прийти в комнату Херрингтона просить за Джинни. Вы человек науки, а значит, обладаете здравым смыслом, любопытством и здоровым скептицизмом. Вы не можете не понимать, что эту глупую клятву молчания вы дали в состоянии наркотического опьянения и что угрозы, которые она содержит, абсолютно вздорны. Вы можете попросту наплевать на нее. Думаю, вы мне поверите, если я скажу: в случае вашей лояльности сегодня по отношению к нам вы можете с уверенностью рассчитывать на нашу защиту в будущем.

— Вы не можете защитить меня от себя самой, — сказала мисс Гарбель.

— Попытаемся. Послушайте! Вы и так уже далеко зашли, почему бы не пойти до конца?

— Я боюсь. Вы представить себе не можете, как мне жутко.

Она сжала руки, похожие на птичьи лапы. Аллейн накрыл их своей рукой.

— Хорошо, — сказал он. — Все в порядке. Вы и так много сделали. Я больше не буду просить вас рассказать о ритуалах. Не ходите на церемонию. Вы можете отказаться?

— Нельзя. Нас должно быть семеро.

— По одному человеку на каждый угол пентаграммы и Оберон с девушкой в черной рясе посередине?

— Они сказали вам? Джинни и Робин? Как они посмели?!

— Считайте, что я сам догадался. Прежде чем мы расстанемся, я хочу попросить об одном обещании, скажем, в память о Гризел Локк. Не курите слишком много марихуаны, чтобы не потерять головы и случайно не выдать нас.

— Я не выдам вас. Это я могу обещать. Но не курить пообещать я не могу и умоляю больше ни в чем на меня не рассчитывать. Но вас я не предам.

— Огромное вам спасибо. Предполагаю, что еще до рассвета я попрошу позволения называть вас Пенелопой.

— Мне будет приятно. Когда мне бывало особенно плохо, — призналась бедная мисс Гарбель, — я утешала себя мыслью о кузене Родди и кузине Агги.

— Правда? — пробормотал Аллейн. От необходимости дальнейших комментариев его избавил заливистый перезвон колокольчика.

Трель привела мисс Гарбель в страшное смятение, Аллейну же она напомнила о стюардах, созывающих на обед пассажиров океанских лайнеров.

— Вот! — с каким-то надрывным торжеством воскликнула мисс Гарбель. — Колокола Храма! А мы здесь, в чужой комнате, и, бог знает, что нас ждет!

— Пойду взгляну, свободен ли путь, — сказал Аллейн.

Он взял трость и открыл дверь. В воздухе стоял густой запах благовоний. На нижней площадке зажгли свечи, в их тусклом мерцании вились струйки и кольца пахучего дыма. Аллейн увидел приближающуюся снизу тень, звук колокольчика становился все громче. Это был слуга-египтянин. По полукруглой стене плыла искаженная тень его тюрбана, следом за которой появился он сам. Аллейн стоял неподвижно, опираясь на палку и спустив капюшон на лицо. Египтянин поднимался наверх, не переставая звонить. Проходя мимо Аллейна, он сделал приветственный жест и продолжил свой путь.

Аллейн вернулся в комнату. Мисс Гарбель стояла, кусая костяшки пальцев.

— Все в порядке, — сказал он. — Вы можете идти. Если вы ощущаете в себе достаточную смелость и склонность к авантюризму, прошу вас, держитесь как можно ближе к Черной Рясе и, если увидите, что мой помощник вот-вот сделает ошибку, попытайтесь остановить его. Правда, он говорит только по-французски. А теперь вам лучше уйти.

Она задумчиво покачала головой. Затем, словно выходя из гостей, она одернула рясу, поправила волосы и даже протянула Аллейну руку.

— До свидания. Жаль, что мне не хватает смелости, — сказала она.

— Вы проявили немало смелости в последнее время. Я вам очень благодарен…

Аллейн смотрел ей вслед. Выждав тридцать секунд, он задул свечу и вышел из комнаты.

2

Прихрамывая, он спустился на три пролета по винтовой башенной лестнице. На нижней площадке рядом с дверью стоял зажженный канделябр. Аллейн еще вчера заметил эту дверь. Теперь она была открыта. В воздухе стоял густой туман от курящихся благовоний, так что каждую свечу венчал дымный нимб. Ноги утопали в пушистом ковре, Аллейн смутно различал дверь в комнату Оберона и повторяющийся узор на ткани, которой были обиты стены уходящего вдаль коридора.

Сквозь открытую дверь он увидел четыре подсвечника с горящими черными свечами. Следовательно, это была кладовая. Аллейн вошел. Черный бархат поглощал свет, а дым, курящийся из кадила, подвешенного к потолку, делал видимость еще более замутненной. Аллейн различил слегка отдернутую занавеску и ряд длинных одеяний за ней. Он не был уверен в том, что находится в комнате один. Старательно хромая, он подошел к свечам и взял одну.

Припоминая рассказ Терезы, он повернул направо и принялся свободной рукой ощупывать стену. Бархат неприятно покалывал ладонь. Аллейн двигался вдоль стены, нажимая на нее, и очень скоро она подалась: он нашел потайную дверцу, ведущую в храм.

Было что-то неестественное в беззвучной податливости дверцы. Возникало ощущение, что обыденные вещи вдруг стали менять свое предназначение: казалось, что не дверца отворилась, а стена поплыла назад, открывая доступ в другую комнату.

Сначала Аллейн увидел лишь две горящие свечи где-то у себя под ногами и немного дальше шесть дымящихся курильниц. Затем он различил фигуру в белой рясе, скрючившуюся рядом с одной свечой, и фигуру в черной рясе рядом с другой. Аллейн ощутил каменные плиты под ногами и, глухо постукивая тростью, двинулся вперед. «У Робина Херрингтона, — подумал он, — трость тоже подбита резиной».

Неся перед собой свечу, он увидел на мозаичном полу гигантскую пентаграмму, выложенную камешками и покрытую веществом, отражавшим свет. Пятиконечная звезда была заключена в двойной круг. У каждой ее вершины был очерчен круг поменьше, в нем находились черная подушка и курильница, наполненная пылающими углями. На одной из таких подушек сидела, сгорбившись, фигура в белой рясе. Аллейн подобрался к ней поближе. Легко узнаваемая рука вынырнула из широкого рукава. Это была мисс Гарбель. Аллейн обернулся к центру пентаграммы. Рауль держал свечу у груди, на его руках были черные перчатки. Он сидел, скрестив ноги, на черном диване, перед ним горела курильница.

— Дама, что сзади и справа от вас, на нашей стороне, — прошептал Аллейн. — Она знает, кто вы такой.

Рауль кивнул головой.

— Не рассчитывайте на меня. Нет, ни за что, — послышался словно с того света умоляющий шепот по-французски, а затем голос лихорадочно добавил: — Не туда! Не посередине. Пока рано. Как я. Туда!

— Быстрее, Рауль. Туда!

Рауль метнулся к лучу пентаграммы, находившемуся рядом с подушкой мисс Гарбель. Он поставил свечу на пол, надвинул на лицо капюшон и сел лицом к стене, повторяя за дамой.

Аллейн направился к кружку, очерченному у вершины луча, находящегося напротив мисс Гарбель. Он уселся перед курильницей, положил трость и тут заметил мелькание света и тени по сторонам пентаграммы. Он скорее почувствовал, чем увидел, что в комнате появился кто-то еще. Фигура в белой рясе прошла так близко от Аллейна, что он узнал духи Аннабеллы Уэллс. Она прошла к лучу справа от Аллейна и села, как и все, лицом к стене. В тот же самый момент слева возникло новое пламя свечи. Через несколько секунд массивная фигура, несомненно Баради, проплыла вокруг пентаграммы и вошла в нее между Аннабеллой и Раулем. Аллейн догадался, что Баради занял позицию в центре. Где-то совсем рядом раздался заливистый перезвон колокольчиков. «Началось», — подумал Аллейн.

Пять свечей и шесть курильниц с достаточной яркостью освещали нелепое сборище. Слегка повернув голову и скосив глаза, Аллейн мог видеть соседние лучи огромной пятиконечной звезды. Возле вершины каждого из них в круге перед курильницей сидела одинокая фигура лицом к стене. За пентаграммой, напротив Аннабеллы и Рауля, возвышался алтарь. Аллейн заметил поблескивание металла под расшитым покрывалом и довольно четко обозначенные очертания большого хрустального солнца.

Звон колокольчика приблизился и замер. Дверь в стене позади алтаря отворилась, впуская слугу-египтянина. Из одежды на нем была лишь набедренная повязка, волосы были уложены в замысловатую квадратную прическу на манер древних египтян. Перед каждым из принимающих посвящение он поставил маленький ящичек. «Опять травка, — подумал Аллейн. Он сидел, опустив голову. — Неловко получится, если он захочет дать нам прикурить».

Но египтянину ничего подобного не пришло в голову. Он двинулся дальше, и Аллейн краешком глаза увидел, как Аннабелла Уэллс потянулась к курильнице, взяла щипцы и угольком зажгла сигарету. Аллейн обнаружил, что из его курильницы тоже торчат щипцы.

Благодаря форме пентаграммы все участники сидели спиной к Баради и боком друг к другу. Если Баради стоял, то он мог лишь обозревать склоненные спины. Если же он сидел на диване, то видел и того меньше. Аллейн потянулся за сигаретой с марихуаной, спрятал ее под рясой и вынул свою собственную. Он зажег ее угольком из курильницы, размышляя, догадался ли Рауль применить такой же трюк.

От каждой из вершин звездных лучей потянулись тоненькие струйки дыма. Египтянин удалился в темный угол за алтарем и вскоре принялся бить в барабан и наигрывать монотонную мелодию на какой-то дудочке. Аллейну происходящее представлялось абсурдным и фальшивым. Он вспомнил комментарий Трой к тому, что они увидели в окне поезда: плохое кино. Также и ритуал, что бы он ни означал, выглядел убого: неоригинальное представление с наглыми заимствованиями из разных магических обрядов. Дудочка журчала, словно в рекламе туристских прелестей Каира, барабан не унимался, и вскоре Аллейн ощутил всплеск возбуждения среди участников церемонии. Египтянин запел, барабан зазвучал громче, ритм стал быстрее. Пение слуги и бой барабана постепенно усиливались, пока не достигли пика, и тут, заставив Аллейна вздрогнуть от неожиданности, раздался протяжный, вибрирующий голос. Голос Баради.

С этого момента ритуал Детей Солнца перестал быть лишь нелепой дешевкой, в нем проступило нечто устрашающее.

Аллейн решил, что Баради произносит древние магические заклинания, вызывающие духов. Ему показалось, что он различает знакомый набор имен: «О, Уалпбага! О, Каммара! О, Камало! О, Карьенму! О, Амага! О, Тот! О, Анубис!» Барабан повелительно грохотал. Собравшиеся отвечали приглушенными диковатыми возгласами. Сидевший слева от Аллейна Карбэри Гленд принялся отбивать ритм ладонью по полу. Другие посвящаемые последовали его примеру, Аллейн подключился к ним. Слуга-египтянин оставил барабан и, обежав вокруг пентаграммы, что-то подбросил в курильницы. Под пронзительные вопли участников церемонии к потолку взметнулись столбы пахучего дыма. Прогремел удар гонга, и внезапно наступила тишина.

Странно было слышать, как Баради, прервав монотонные увещевания на непонятном языке, громко крикнул:

— Дети Вечного Солнца! Обратите свой взор внутрь, обратите, пока не поздно! Молчите, молчите, молчите, символ непобедимого Бога защитит нас! Обратите свой взор внутрь! Обратите не медля!!!

Призыв был воспринят буквально: принимающие посвящение повернулись на подушках и теперь сидели лицом к Баради, находившемуся в центре пентаграммы. По диагонали от Аллейна сидела фигура в черной рясе. Рауль не пошевелился, английские фразы ничего ему не говорили. Аллейн не осмеливался взглянуть на Баради. Он видел лишь его ноги и белую рясу до колен. Остальные участники, овеваемые клубами пряного дыма, замерли в ожидании. Аллейну показалось, что прошла целая вечность, прежде чем фигура в черной рясе поднялась, повернулась и снова села. Баради переступил ногами, его ряса колыхнулась: доктор повернулся лицом к алтарю.

— Здесь, во имя Ра, и Сыновей Ра… — громко и торжественно начал Баради.

Это была клятва, уже знакомая Аллейну. Баради произносил фразу за фразой, а остальные повторяли за ним. Аллейн старался, чтобы его низкий голос звучал как можно тоньше. Рауль, естественно, молчал. В общем хоре легко было различить высокий тембр мисс Гарбель. Аннабелла четко произносила слова хорошо поставленным глубоким голосом. Карбэри Гленд бессвязно истерически бормотал.

— Если хотя бы в малейшей степени я нарушу клятву, — диктовал Баради, слыша в ответ нестройный отклик, — да будут мои уста сожжены огнем, что горит сейчас передо мной. — Он протянул руку над курильницей. Язык пламени взметнулся над ней. — Да будут глаза мои выколоты ножом, что висит сейчас перед ними.

С щекочущей нервы внезапностью пять кинжалов упали с потолка и зависли перед лицами пятерых участников церемонии. Шестой, самый большой кинжал, упал перед Баради. Тот схватил оружие и принялся размахивать им. Остальные кинжалы висели в воздухе, поблескивая в пламени свечей.

Клятва, обязывающая молчать о творимых гнусностях, была дочитана до конца. Пламя уменьшилось, маленькие кинжалы были подняты к потолку, видимо, слугой-египтянином. Посвящаемые вновь повернулись лицом к стене, а Баради приступил к следующей серии заклинаний, на сей раз по-английски.

Далее последовала самая замысловатая часть прелюдии, довольно короткая и абсолютно непристойная. Баради потребовал темноты, и участники погасили свечи. Аллейн не осмелился взглянуть на Рауля, но по одиночному отблеску свечи догадался, что Рауль слегка припоздал с исполнением команды. Затем Баради заговорил о настоятельной необходимости приступить к упражнению под названием «Ласка левой руки совершенства», растолковывая его сущность в терминах, которые отвратили бы любого, кто не занимается профессионально психиатрией или не принадлежит к избранному окружению мистера Оберона. Египтянин вернулся и вновь заиграл на дудочке и барабане, неумолимо повторяя одну и ту же фразу, гипнотически воздействуя на присутствующих. Баради начал произносить подряд имена, греческие, иудейские, египетские: Пан, Элохим, Ра, Анубис, Сет, Адонис, Ра, Силена, Тетраграмматон, Ра. Участники с ревом подхватывали повторяющееся «Ра», их энтузиазм был сравним лишь с организованной горячностью американских бейсбольных болельщиков.

— Существует два священных символа, — завывал Баради. — Символ Солнца — Ра, — принимающие посвящение откликнулись лающим эхом, — и символ Козла — Пан. И между Солнцем и Козлом замыкается круг бесконечных смыслов. Ра!

— Ра!

— Пусть нам явят Божественный символ!

— Мы жаждем!

— Какого символа вы жаждете?

— Символа Козла, он же символ Солнца, он же символ Ра.

— Так пусть же явится Козел, он же Солнце, он же Ра.

— Ра!

Барабанная дробь звучала все быстрее и быстрее. Собравшиеся колотили кулаками по полу и хлопали в ладоши. Баради, по-видимому, подбросил еще благовоний в курильницу, воздух был густо пропитан дурманящими запахами. Аллейн с трудом различал алтарь перед собой. Баради, должно быть, ударил в цимбалы.

Грохот стоял невыносимый. Участники церемонии в бесформенных одеяниях опустились на четвереньки, то и дело взмахивая руками, стуча по полу и жутко крича. Баради разразился потоком заклинаний, видимо, на родном языке, пересыпанных именами Пана, Силены, Фавна. Впавшие в исступление последователи подхватывали знакомые имена, вопя что есть мочи. Аллейн, стоявший на коленях и оравший вместе с остальными, слегка передвинулся, чтобы видеть Рауля на другом конце пентаграммы. В пламени курильниц он едва различал согбенную черную фигуру и руку в черной перчатке, поднимавшуюся и опускавшуюся в такт барабанной дроби.

— Знамение, знамение, пусть явится знамение!

— Оно надвигается.

— Надвигается!

— Оно явлено.

Эффектная барабанная дробь прервалась ударом цимбал, а затем наступила мертвая тишина.

И в этой тишине раздался жалкий, нелепый и тревожный звук: несомненно, козлиное блеянье.

Дым клубился, поднимаясь к потолку, и вдруг, словно алтарь украсили одной из поделок старой Мари, на возвышении возник рогатый, отливающий серебром козел, его шерсть тускло сияла сквозь дымовую завесу. Животное криво раскрыло пасть и надменно заблеяло. Бесцветные глаза тупо смотрели вокруг, козел бил копытом и тряс головой.

«Его ввели через заднюю дверь, — подумал Аллейн. — Они вымазали его флюоресцирующей краской. Он светится».

Баради снова заговорил.

— Приготовьтесь, приготовьтесь, — взывал он. — Символ лишь Тень Сущего. Бог-козел предтеча Бога-человека. Бог-человек есть Жених. Он есть Супруг. Он есть Жизнь. Он есть Солнце. Ра!

Последовала ослепительная вспышка света, в течение нескольких секунд глаза ничего не видели. «Взорвали порох, — подумал Аллейн. — Определенно, египтянину пришлось сегодня потрудиться». Когда глаза привыкли к освещению, козел уже исчез, на его месте ярко сияло хрустальное солнце. «Должно быть, аккумуляторы, — решил Аллейн. — К клеммам припаяли провода. Отлично сработано, Магомет».

— Ра! Ра! Ра! — вопили отовсюду в такт дирижирующего криками Баради.

Дверь слева от алтаря отворилась. В проеме возник голый мужчина.

Он прошел вперед сквозь дымовые завихрения и остановился у пылающего хрустального солнца. Разумеется, это был мистер Оберон.

3

Позднее Аллейн подробно описал завершение ритуала, каким он его увидел, в докладной записке. Но ни записка, ни учебное пособие под названием «Книга Ра», содержавшая текст обряда, так никогда и не были предъявлены широкой общественности. Их сдали в архив Скотленд-Ярда и положили на полку рядом с другими сочинениями столь же сомнительной направленности. Несколько копий передали в Сюрте. На процессе, где документы не были представлены в ряду главных доказательств, судья, с отвращением пролистав их, заявил, что не видит никаких оснований утруждать присяжных подобным чтивом.

В повествовательных целях следует лишь вкратце отметить, что с появлением абсолютно голого Оберона, исполнявшего роль то ли Ра, то ли Гора, то ли обоих вместе взятых, церемония приняла разнузданно фаллический характер. Оберон стоял на возвышении перед пылающим хрустальным солнцем, держа в каждой руке по кинжалу, перед ним, на полу, сгорали благовония. Как утверждал Аллейн позже, Оберону, представшему в таком виде, удалось максимально приблизиться к совершенному образчику порока.

Выход Учителя привел последователей в крайнюю степень исступления. Они произносили немыслимые фразы и совершали неописуемые жесты. Скандальное действо по нарастающей шло к своему апогею. В последний раз пророкотал барабан египтянина, и Баради ударил в цимбалы. В последний раз гвалт утих, и комната погрузилась в тишину.

Оберон сошел с пьедестала и направился к пентаграмме, шлепая босыми ногами по плиточному полу. Его волосы, зачесанные наверх, словно нимб, поднимались над головой. Он вошел в пентаграмму, и посвящаемые, повернувшись к нему лицом, скрючились в отвратительно покорных позах. Оберон встал в центре. Вновь раздался голос Баради:

— Гор, наш спаситель, он же Бальдур, он же Ра. Свет, начало и конец, живительный источник и окончательное умиротворение. Выбери же, Господь, о, выбери среди нас.

Оберон выпрямил руку и указал кинжалом на Рауля.

Баради направился к Раулю, протягивая к нему руки. В мерцающем сиянии хрустального солнца Аллейн видел Рауля, стоявшего на коленях, его тень падала на ноги Оберона. Лицо было скрыто под глубоко надвинутым капюшоном. Аллейн увидел, как из-под рясы появилась рука в черной перчатке. Баради взял ее и, словно в танцевальном па, поднял Рауля на ноги.

Теперь Рауль стоял перед Обероном.

Слуга-египтянин, прятавшийся в тени, гортанно вскрикнул.

Смуглые пальцы, словно Баради тоже был в перчатках, сомкнулись на плечах Рауля. И вдруг резким движением под аккомпанемент барабанной дроби Баради сдернул рясу.

— Зрите! — возвестил он. — Невеста!

В сиянии хрустального солнца, там, где должна быть явлена жертва мистера Оберона, стоял Рауль в трусах, черных босоножках и перчатках Джинни Тейлор.

Невероятное изумление часто действует расслабляюще, и несколько секунд в комнате царила полнейшая тишина. Возможно, Аннабелла Уэллс и Карбэри Гленд под влиянием изрядной дозы марихуаны не сумели сразу и адекватно отреагировать на удивительное явление. Мисс Гарбель, разумеется, была подготовлена. Оберон и Баради пялились то друг на друга, то на нелепое создание, обнаруженное под ритуальным одеянием. Их рты медленно и одновременно раскрывались, словно у пары клоунов, работающих один номер. Рауль бросил гневный взгляд на Оберона и громко, на манер грозного судии, произнес единственное слово: «Анафема!»

В этот момент мисс Гарбель взорвалась истерическим хохотом, но взрыв оказался кратким и единичным: мисс Гарбель зажала себе рот рукой. Съежившись, она стала неуверенно подниматься, не спуская перепуганных глаз с сжавшихся в кулак пальцев Баради.

Баради изменившимся и совершенно неузнаваемым голосом произнес:

— …Кто сделал это?

— Меня предали! — жалко взвизгнул Оберон.

В ответ Рауль повторил: «Анафема!» и перекрестился.

Оберон рывком поднял мисс Гарбель на ноги. Он держал ее правой рукой, в левой зажимая кинжал. Она произнесла скороговоркой, глядя ему в лицо: «Нельзя! Нельзя! Меня есть кому защитить. Вы не посмеете!»

Аллейн незаметно приблизился к ним почти вплотную. Гленд и Аннабелла Уэллс также поднялись на ноги.

— Твоих рук дело? — спросил Оберон, склоняясь к мисс Гарбель.

— Нет! — отрывисто ответила она. — На этот раз нет!

Он оттолкнул ее. Баради повернулся к Раулю.

— Так! — произнес Баради по-французски. — Я узнаю тебя. Где твой хозяин?

— Не лезьте не в свое дело, мсье.

— Мы пропали! — воскликнул по-английски Оберон. Его рука пошла вверх, в ней блеснул кинжал.

— Беги, Рауль! — крикнул Аллейн.

Рауль нагнулся и побежал. Он выбежал из пентаграммы и бросился к двери. Ему наперерез метнулся египтянин, но был с силой отброшен в сторону. Ударившись головой об угол алтаря, он остался лежать неподвижно. Рауль вылетел в открытую дверь, ведущую в комнату Оберона. Оберон поспешил за ним, Аллейн за Обероном. Он настиг владельца замка за большим зеркалом и схватил его за поднятую правую руку.

— На это раз не выйдет, — буркнул Аллейн и дернул его за руку. Кинжал выпал из пальцев Оберона и ударился о зеркало, оставив на нем трещины. В этот же момент Рауль, замахнувшись, ударил Оберона. Тот взвыл от боли, пошатываясь, сделал несколько шагов по комнате и привалился к окну. Штора с треском и скрежетом взмыла вверх, и Оберон со стоном рухнул на пол. Аллейн обернулся: перед ним стоял Баради с ножом в левой руке.

— Вы, — сказал Баради. — Мне следовало догадаться. Это вы!

4

События, переместившись в апартаменты Оберона, развивались как поединок Аллейна и Баради. Аллейн предвидел такой поворот. Припоминая в поте лица приемы рукопашного боя, он тем не менее успел отметить про себя, что Обероном, голым и жалким, уже вполне можно было пренебречь. Краем глаза он видел Карбэри Гленда и Аннабеллу Уэллс, неуверенно топтавшихся на пороге, а также мисс Гарбель, которая, словно полузащитник-ветеран на краю площадки, суетилась в стороне.

Но поле его зрения в основном занимал рассвирепевший смуглолицый Баради. От него несло сандаловым деревом, потом и уверенностью в своем физическом превосходстве. Они боролись, напоминая благодаря белым рясам двух взбесившихся монахов. Со стороны схватка выглядела смешно и жутковато. Однако Аллейн даже испытывал некоторое удовольствие. «Мне не о чем беспокоиться, — думал он. — На этот раз действительно не о чем. Решение арбитра будет однозначно: я сильнее».

И когда Рауль — забавная фигура в одних трусах и длинных перчатках — внезапно налетел на Баради и сбил его с ног, Аллейн почувствовал нечто вроде раздражения. Он взглянул вниз: каблук кокетливой босоножки Рауля прижимал запястье Баради к полу. Аллейн стремительно наклонился и коротким ударом двинул доктору по челюсти, тот обмяк.

Молитвенное колесо, сорванное со стены в драке, валялось на полу. Аллейн поднял его и с размаху швырнул в окно. Раздался треск разбитого стекла, и они услышали, как колесо вместе с градом стеклянных осколков упало на железнодорожное полотно. Из груди Оберона вырвался вопль отчаяния. Аллейн набрал побольше воздуха и что было мочи дунул в полицейский свисток мсье Дюпона. Он пронзительно засвистел, словно детская пищалка. Снаружи послышался такой же звук, его эхо, а затем снова свист.

— Дом окружен, — сказал Аллейн, глядя на Гленда и Оберона. — Я представляю здесь полицию. Любая попытка к насилию или бегству будет немедленно пресечена. Всем оставаться на своих местах.

В комнату вплыли клубы дыма, неся на себе отсвет лампы-солнца. Аллейн связал руки Баради за спиной шнуром от рясы, а Рауль перетянул доктору лодыжки длинной перчаткой. Баради пьяно мотал головой из стороны в сторону, издавая нечленораздельные звуки.

— Я хочу сделать заявление! — взвизгнул Оберон. — Я британский подданный. Могу предъявить паспорт. В Королевском суде я готов выступить свидетелем. У меня есть паспорт.

Стоявшая в дверях Аннабелла Уэллс рассмеялась.

— Заткнитесь, ради бога, — сказал Карбэри Гленд. — Он дело говорит.

Внезапно комната наполнилась светом. Настенные бра, ночник, лампа, свисающая с потолка, — все ожило. В нормальных обстоятельствах такое освещение не произвело бы особого впечатления, но сейчас оно возымело отрезвляющее действие, сорвав покров таинственности и представив окружающую обстановку и участников событий в истинном свете. Гленд, Аннабелла Уэллс и бедная мисс Гарбель выглядели в мешковатых рясах растрепанными и неуклюжими. У Баради из носа к усам стекала струйка крови. В комнату, держась за голову, ввалился слуга-египтянин, на его лице застыло глуповатое выражение зрителя, ошеломленного сильным ударом боксера. Оберон стоял перед треснувшим зеркалом, как он, по-видимому, часто делал прежде, но сейчас при ярком безжалостном освещении хозяин замка выглядел столь тошнотворно, что Аллейн сдернул покрывало с дивана и бросил его Оберону.

— Вы, чудище несусветное, — бросил он, — прикройтесь.

— Я хочу сделать заявление. Я пал жертвой доктора Баради. Я прошу меня защитить.

Баради открыл глаза и вытер кровь с усов.

— Предъявите документы, — часто моргая, обратился он к Аллейну.

— Аллейн, старший инспектор-детектив, уголовный розыск Скотленд-Ярда. Здесь по заданию Сюрте. Мое удостоверение в кармане пальто, а пальто находится в комнате Херрингтона.

Баради, с усилием повернув шею, воззрился на Аннабеллу.

— Вы знали об этом? — грозно спросил он.

— Да, милый.

— Ах вы, маленькая…

— Что это значит в переводе с арабского, милый?

— Через минуту здесь будет комиссар полиции, — сказал Аллейн, — вас арестуют и предъявят официальное обвинение. Не стану утверждать, что горю желанием предупредить вас, но привычка сильнее нас. Все, что вы скажете…

Баради и Аннабелла не обращали на него ни малейшего внимания.

— Почему вы не сказали мне, кто он? — спросил Баради. — Почему?!

— Он просил этого не делать. Что-то в нем есть такое… Впрочем, я не знала, что он придет сегодня. Думала, что он больше вообще не вернется.

— Лжете!

— Как вам будет угодно, сокровище мое.

— …может быть использовано против вас.

— Меня вы ни в чем не можете обвинить, — заявил Карбэри Гленд. — Я художник. Я привык к марихуане, потому и приехал во Францию. Я ни в чем не замешан. Если бы я не курил сегодня, то как следует отдубасил бы вас.

— Чушь, — отозвался Аллейн.

— Я желаю сделать заявление, — сказал Оберон. Завернувшись в пурпурный атлас, он уселся на диване.

— Не переговорить ли нам наедине, мистер Аллейн, — вмешался Баради.

— Всему свое время.

— Гарбель! — возопил Баради.

— Родди, дорогой, я обязана отвечать ему?

— Как хотите, кузина Пенелопа.

— Кузина! — вскрикнул мистер Оберон.

— Кузиной мне приходится его жена. Я говорила вам об этой родственной связи, — напомнила мисс Гарбель. — Я хотела бы подчеркнуть, что если бы не все эти девушки и Джинни…

— Господи, — воскликнул Карбэри Гленд, — где Джинни и Робин?

— Джинни! — подхватил Оберон. — Где Джинни?

— Надеюсь, — сказала мисс Гарбель, — «там, куда вам, недостойным, нет хода», — взглянув на Аллейна, процитировала она Шекспира.

— И очень кстати, — пробормотал Аллейн, кланяясь. Он сел за стол мистера Оберона и подвинул к нему листок бумаги.

— Эта женщина, — обратился Баради к Аллейну, — не в своем уме. Заявляю со всей ответственностью. Как врач, я долго наблюдал ее и уверен, она не способна отличить факт от вымысла. Если ваше абсурдное поведение основано на ее словах…

— Что, как вам известно, вовсе не так.

— Я египетский подданный. Я обладаю привилегиями и предупреждаю, что, если вы меня арестуете, вас ждет международный скандал.

— Мой дорогой старший инспектор, — сказал мсье Дюпон, входя в комнату, — умоляю простить меня, я немножко задержался.

— Напротив, мой дорогой комиссар, вы, как никогда, вовремя.

Они пожали друг другу руки. Дюпон был облачен в великолепную форму, сверкавшую кожей и металлом: перчатки, переплетение ремней, полицейский жезл. В дверях показались три младших офицера.

— А-а, вот они, наши подопечные, — протянул Дюпон, поглаживая усики и оглядывая комнату. — В чем вы их обвиняете?

— На данный момент в преступном сговоре.

— Я британский подданный. В Королевском суде я предлагаю свои услуги в качестве свидетеля и обвиняю доктора Али Баради в убийстве.

Баради повернулся к своему бывшему партнеру и разразился потоком арабских ругательств, хотя и непонятных, но звучавших крайне неприятно.

— Мы выслушаем все заявления в свое время, — сказал Дюпон. — А пока, дамы и господа, вам предлагается в сопровождении офицеров проследовать в комиссариат полиции города Роквилла, где вам предъявят официальное обвинение. — Он кивнул своим людям, и те выступили вперед, звеня наручниками.

Аннабелла Уэллс эффектным жестом подобрала подол и откинула назад волосы.

— Мсье комиссар, — обратилась она по-французски к Дюпону, — вы узнаете меня?

— Несомненно, мадам. Вы актриса Аннабелла Уэллс.

— Мсье, вы цивилизованный человек и не можете не понимать, что я нахожусь в некотором затруднении.

— Не нужно быть цивилизованным человеком, чтобы понять ваши затруднения, мадам. Достаточно быть просто неотесанным полицейским, — усмехнулся Дюпон. — Если мадам соблаговолит несколько дополнить свой туалет — например, костюмом для прогулок, — я буду рад предложить вам услуги нашей служащей. Она ожидает за дверью.

Аннабелла несколько секунд разглядывала комиссара, словно размышляя, а потом обернулась к Аллейну.

— Что вы собираетесь со мной сделать? — спросила она. — Вы все-таки заманили меня в ловушку, да? Какой же я была дурой! Вчера мне надо было догадаться. А я хранила вам верность! И не сказала им, кто вы такой. Господи, какой же я была дурой!

— Возможно, это единственная разумная вещь, которую вы сделали с тех пор, как приехали сюда. Так что не жалейте…

— Мне померещилось или же я все-таки верно уловила: вы намерены дать мне шанс?

— Дайте шанс самой себе!

— А, — произнесла она, качая головой, — то-то все удивятся, да?

Она усмехнулась Аллейну и направилась к двери, где в ожидании стоял Рауль, с детским восторгом взиравший на известную актрису. Босоножки он сбросил, в трусах и с медальоном с изображением святого Кристофа он выглядел как юный языческий бог.

— Экий красавец! — сказала Аннабелла. — Не правда ли?

— Мадам? — недоуменно переспросил Рауль.

— Вы просто красавец! — повторила по-французски Аннабелла.

— Мадам!

Она спросила, сколько ему лет и много ли он видел фильмов с ее участием. Рауль ответил, что видел все фильмы.

— Значит, вы обожаете кино?

— Мадам, — сказал Рауль, — я обожаю… вас!

— Когда меня выпустят из тюряги, непременно пришлю вам свою фотографию, — пообещала актриса.

Сквозь остатки косметики проступили былое величие и красота. Аннабелла эффектно покидала место действия.

— Ах, мсье, — сокрушенно произнес Рауль. — Какая трагедия! И все-таки искусство превыше всего, а она прежде всего актриса.

Его слова были оставлены без комментариев. Было слышно, как в коридоре Аннабелла вступила в беседу со служащей полиции.

— Мой дорогой Дюпон, — пробормотал Аллейн, — возможно ли в отношении этой женщины не предпринимать меру пресечения в виде ареста? Уверен, от нее будет больше пользы в качестве свидетеля. Разумеется, держите ее под наблюдением, но… по крайней мере, пока…

— Ну, конечно, мой дорогой Аллейн, — отозвался мсье Дюпон и, переходя на интимные интонации, как истинный француз, добавил: — Я все понимаю, отлично понимаю.

Аллейн сомневался, правильно ли его понял Дюпон, но счел за благо не уточнять.

— Нам нужно многое прояснить, — сказал он. — Не лучше ли сначала удалить арестованных?

Полицейские занялись четырьмя мужчинами. Оберона, все еще завернутого в покрывало, уложили на кровать. Его спутанные волосы прядями свисали на лицо. Над шелковистой, расчесанной надвое бородой алел полуоткрытый рот. Пустым отрешенным взглядом он взирал на Аллейна.

Люди Дюпона подняли Баради с пола и одернули на нем рясу. Ноги у него теперь были развязаны, но на руки надели наручники. Он тоже наблюдал за Аллейном, но мрачно, пристально и задумчиво.

Карбэри Гленд стоял рядом, кусая ногти. Слуга-египтянин глупо улыбался всякому, кто останавливал на нем взгляд. Мисс Гарбель с деловитым видом сидела за столом, напоминая секретаршу, забывшую переодеться после вечернего карнавала.

Дюпон обратился к мужчинам:

— Вас отведут в комиссариат полиции Роквилла. Позже мсье старший инспектор и я проведем допрос. Все ваши вопросы будут рассмотрены. А теперь следуйте за жандармами.

— Рясу, — произнес Оберон. — Я требую рясу.

— Послушайте, Аллейн, — сказал Гленд, — что будет со мной? Говорю вам, от меня нет никакого вреда. Ради бога, велите принести мою одежду.

— Ваша одежда будет послана следом за вами, — сказал Аллейн, — а вы получите то, что заслужили, не больше и не меньше. Из соображения приличий, мой дорогой Дюпон, мистера Оберона, видимо, стоит как-нибудь принарядить.

Дюпон переговорил с одним из своих людей. Тот открыл шкаф и достал белую рясу.

— Пожалуй, — деликатно напомнила о себе мисс Гарбель, — мне пора удалиться. Если, конечно… Я не знаю… — Она перевела вопросительный взгляд с Аллейна на Дюпона.

— Дюпон, это мисс Гарбель, о которой я вам рассказывал.

— Правда? А не достопочтенная Гризел Локк, как я полагал?

— Мисс Локк убита. Ей вонзили нож в сердце вчера на рассвете, в пять часов тридцать восемь минут. Гроб с ее телом находится в комнате с другой стороны центрального прохода. Доктор Баради был столь любезен, что показал мне его.

Баради сжал скованные кандалами руки и яростно ударил ими по коленям. Сталь оцарапала кожу, но доктор, казалось, ничего не почувствовал.

— Убита! — громко простонал Гленд. — Боже, а нам сказали, что она перебрала дури.

— А где же в таком случае… извините, мадемуазель, если я выражусь несколько грубовато… где же третья английская старая дева, мой дорогой старший инспектор? Пресловутая мисс Трубоди?

— От всей души надеюсь, что она поправляется после операции в башенной комнате по другую сторону от центрального прохода.

Баради неуклюже поднялся. Он стоял лицом к большому зеркалу и что-то бормотал. В этот момент послышался тонкий гудок локомотива, а за ним надсадный скрежет поезда. Аллейн поднял руку, и все замерли, глядя в разбитое окно. Аллейн встал рядом с Баради и устремил взгляд в зеркало, расположенное под углом к окну. Баради попытался пошевелиться, но Аллейн положил руку ему на плечо, и тот замер, словно завороженный. В большом зеркале оба увидели отражение движущегося локомотива и вагонов: некоторые из них были освещены, другие погружены во тьму. Поезд остановился, не справившись с подъемом. Освещенное окно последнего вагона оказалось прямо напротив их окна. Они увидели двух мужчин, игравших в карты. Мужчины подняли головы. На их лицах появилось удивленное выражение.

— Смотрите, Баради, — сказал Аллейн. — Смотрите в зеркало. Угол падения всегда равен углу отражения, не так ли? Мы видим их отражение, они видят наше. Они видят вас в белой рясе, видят ваши наручники. Смотрите, Баради!

Аллейн взял со стола нож для разрезания бумаги. Он поднял его левой рукой, словно собираясь ударить Баради.

Мужчины в поезде разволновались. Их отражения в зеркале возбужденно переговаривались и жестикулировали. Затем они внезапно исчезли, и в зеркале осталось лишь отражение стены, разбитого окна и ночного неба.

— Вчера утром, в пять часов тридцать восемь минут, я был там, в поезде, — продолжал Аллейн. — Я видел Гризел Локк, упавшую на занавеску, и, когда штора взметнулась вверх, я разглядел смуглого мужчину с ножом в правой руке. За его плечом виднелось молитвенное колесо, но теперь я знаю, что видел не самого мужчину, но его отражение в зеркале, и знаю, что он стоял там, где вы сейчас стоите, и что этот мужчина левша. Значит, это были вы, Баради.

— Право, мой дорогой Дюпон, — сказал Аллейн немного позже, когда полицейские увели четверых мужчин, а две дамы отправились переодеться, — больше об этом деле сказать нечего. Когда я побывал в этой комнате вчера утром, я понял, что произошло. К полу привинчено огромное зеркало под углом сорок пять градусов к окну. Всякому, кто заглядывает снаружи, оно полностью загораживает правую часть комнаты. Однако я видел человека, без сомнения находившегося в правой части комнаты. Следовательно, я видел отражение в зеркале человека, стоявшего в левой части помещения. Мало того, я видел молитвенное колесо за правым плечом этого человека. Если вы сядете в вагон поезда и посмотрите на это окно, вы увидите молитвенное колесо или скорее, поскольку я выкинул колесо в окно, его след на выцветших обоях как раз слева от зеркала. Значит, убийца должен был быть левшой, а другого левши, кроме Баради, здесь нет. Меня озадачило то обстоятельство, что лицо мужчины было очень плохо освещено, хотя направление света, казалось бы, позволяло разглядеть его получше. Это, разумеется, потому, что у Баради смуглая кожа.

— Все предельно ясно, — отозвался Дюпон, — хотя не будем выносить преждевременный вердикт. Мотивом преступления был, разумеется, страх.

— Страх разоблачения. Мисс Гарбель полагает, что Гризел Локк пришла в ужас, когда в замке появилась ее племянница. Совершенно очевидно, что Джинни Тейлор была уготована главная роль в отвратительном обряде, придуманном Обероном. Позавчера было объявлено, что через два дня Джинни наденет черную рясу. По-видимому, Гризел Локк, будучи наркоманкой и склонная к крайностям, узнав о замыслах Оберона, пришла в бешенство. Какие чувства двигали ею? Раскаяние? Тревога? Стыд?

— Или ревность? — добавил Дюпон. — В конце концов, она лишалась сана хозяйки дома, разве не так?

— Возможно, ею двигали все перечисленные чувства разом. После бессонной ночи или — кто знает? — долгих часов бесплодных увещеваний она пригрозила разоблачить преступный бизнес Оберона, если тот не откажется от Джинни Тейлор. Оберон, не сумев ее разубедить, вызвал Баради. Она стала угрожать им обоим. Ситуация накалилась. Возможно, — или это уж чересчур смелое предположение? — она услышала шум поезда и собиралась крикнуть в окно о безобразиях, творимых нашей парочкой. В Баради вскипела южная кровь, и он схватился за нож, возможно, за один из тех обрядовых ножей, которыми пугают участников церемоний. Гризел Локк упала на занавеску, та резко взлетела вверх. А там, снаружи, стоял поезд, одно из купе в котором было освещено, и на фоне окна стояла фигура человека. Моя фигура.

Дюпон всплеснул руками.

— Веселенькая ситуация, в самом деле!

— Но он осознал опасность лишь после того, как дело было сделано. Поезд вошел в туннель, а Баради с Обероном остались с телом Гризел Локк на руках. А через час позвонил я по поводу мисс Трубоди… Кстати, предлагаю навестить нашу больную. Вот идет мисс Гарбель, думаю, она проводит нас к ней.

Совершенно неузнаваемая в скромном жакете и юбке, без следа косметики, появилась мисс Пенелопа Гарбель. Трудно было поверить, что та же самая женщина час назад простиралась на полу у ног Оберона, а вчерашним утром щеголяла в облегающем трико и шарфе в саду на крыше. Дюпон с изумлением взирал на нее. Ее трясло, и она была явно расстроена. Однако она по-прежнему высказывалась с той обескураживающей прямотой, к которой Аллейн уже начал привыкать.

— Вот вы и пришли в себя, — сказал он.

— Увы, да! Или увы, нет, все равно. Хорошо, что больше не надо притворяться бедной Гризел, но, как вы могли заметить, в некоторые моменты игра в распущенность давалась мне чересчур легко. Иногда я думаю, что у марихуаны есть одно особое свойство — приводить свои жертвы к общему знаменателю. Когда мы «торчим», как говаривала бедная Гризел, мы все становимся похожи на нее. После всего этого переполоха мне страшно хочется затянуться, потому меня и трясет.

— Если хотите, мы отвезем вас домой, на улицу Фиалок.

— Я бы с удовольствием, но, видимо, мне нужно приглядеть за больной. Мы с Магометом и одной из горничных ухаживали за ней по очереди. Следуя указаниям врача, разумеется. Не хотите ли взглянуть на нее?

— Очень хотим. Боюсь, что будет нелегко объяснить все это мисс Трубоди. Конечно, сиделку они так и не пригласили?

— Нет, нет! Это слишком опасно. Но уверяю вас, за бедняжкой ухаживали надлежащим образом.

— Еще бы. Они не желали иметь на руках два трупа. Господин комиссар вызвал врача и сиделку. Они прибудут ночным поездом из Сен-Кристофа. Так мы идем к ней?

Мисс Гарбель повела их вверх по лестнице.

— Мы нашли ключ, мой дорогой Аллейн, — весело сказал Дюпон, указывая через окно на кованую дверь. — Отличный ход!

Они миновали сад на крыше, а потом через лабиринт комнат вышли на мостообразный выступ, нависавший над главным проходом. Когда они оказались на середине моста, их внимание привлекли голоса внизу и топот сапог по брусчатке.

Они заглянули вниз: их глазам предстала сцена, будто срежиссированная для кинофильма. Очертания стен замка были едва различимы в сиянии луны. На дорожке лежало пятно света, отбрасываемого лампой, висевшей над открытой дверью. Освещаемая тусклым светом, из двери выдвигалась странная процессия. Сверху фигуры казались приземистыми: слуга-египтянин, Баради и Оберон в белых рясах, Карбэри Гленд с непокрытой головой и в шортах и шесть жандармов в униформе. Их головы и плечи то попадали в пятно света, то пропадали во тьме, образуя забавное мельтешение.

— Скатертью дорожка! — крикнул Дюпон, глядя вниз.

Его голос эхом пронесся по каменному проходу. Голова в белом капюшоне откинулась назад. Лицо, оказавшееся в луче света, было таким темным, что нельзя было различить черт. Аллейн и Баради посмотрели друг на друга. Мотнув головой, Баради плюнул во тьму.

— Прекратить! — прокричал один из жандармов и развернул Баради, и только теперь стало заметно, что доктора и полицейского связывает цепь.

— Мистер Оберон будет в восторге от такой картинности. Он любит подобные зрелища, — произнес Аллейн.

Процессия двигалась по проходу, глухо стуча каблуками. В двери появился Рауль. Скручивая сигарету, он смотрел вслед удаляющейся веренице.

Мисс Гарбель издала сдавленный горестный возглас, но тут же взяла себя в руки и деловито осведомилась: «Так мы идем?»

Они вошли в помещение.

— Вот эта комната, — сказала мисс Гарбель и постучала. Дверь открыла женщина, которую Аллейн уже видел у постели мисс Трубоди.

— Это друзья мадемуазель, — пояснила мисс Гарбель. — Она не спит?

— Нет, но господин доктор запретил кому-либо… — Она осеклась, заметив форму Дюпона.

— Господин доктор передумал, — сказала мисс Гарбель.

Женщина отодвинулась в сторонку, и они вошли в комнату. Дюпон остался у двери. Аллейн приблизился к кровати. На подушке он увидел знакомое простоватое лицо, по-детски гладкое и безволосое. Мисс Трубоди смотрела на него, улыбаясь, на сей раз она вставила челюсти. Они и впрямь сильно меняли выражение лица.

— Неужели мистер Аллейн! — слабым голоском проговорила она. — Как я рада!

— Вы поправляетесь на глазах, — сказал Аллейн. — Не буду утомлять вас, но, если вам что-нибудь нужно, скажите.

— Ничего. Не беспокойтесь. Мне намного лучше. Доктор… такой милый.

— Завтра к вам придет другой врач и новая сиделка.

— Но… А что… доктор Баради?..

— Ему пришлось уехать, — сказал Аллейн, — по срочному делу.

— О, — мисс Трубоди прикрыла глаза.

Аллейн и Дюпон вышли. Мисс Гарбель проводила их до двери.

— Если я вам больше не нужна, — сказала она, — то я останусь и сменю сиделку. Со мной все в порядке. До утра как-нибудь продержусь.

— Продержитесь всю жизнь, — с искренней теплотой подхватил Аллейн.

— Это уже другая история, — сказала она, качая головой.

Мисс Гарбель показала им, по какой лестнице спуститься вниз, и долго смотрела вслед, улыбаясь и приветливо кивая.

— Нам нужно нанести еще один визит, — напомнил Аллейн.

— К третьей английской старой деве, — подхватил Дюпон, откровенно смакуя полюбившееся ему выражение.

Но когда они оказались в беленой комнате и резкий свет от лампы без абажура упал на жуткие останки Гризел Локк, Дюпон задумчиво произнес:

— Можно сказать, что все трое, каждая на свой лад, послужили правому делу.

— А одна, — сухо добавил Аллейн, — так даже умерла за него.

5

В четверть третьего гроб с телом Гризел Локк внесли в похоронный фургон, чей лакированный кузов победно сверкал в лунном свете. Два часа спустя Аллейн и Дюпон вышли из замка Серебряной Козы. Оставив двух жандармов охранять помещение, они вместе с Раулем спустились к открытой площадке. Она была залита лунным сиянием. Средиземное море поблескивало далеко внизу, а холмы на фоне звездного неба казались сказочной страной. С краю площадки стоял шикарный автомобиль Робина Херрингтона.

— Так вот где наши птенчики свили уютное гнездышко, — сказал Аллейн.

— Ах! — умилительно вздохнул мсье Дюпон. — Эта ночь просто создана для любви.

— И тем не менее, надеюсь, вы не осудите меня…

— Ну конечно!

Аллейн, предупредительно насвистывая, подошел к машине. Робин сидел на водительском сиденье. Джинни устроилась рядом, положив голову на плечо молодого человека. Заметив Аллейна, они не выказали ни малейшего удивления.

— Доброе утро, — произнес Аллейн. — У вас все-таки случилась неприятность в дороге.

— Что вы, сэр, — хитро ответил Робин. — Какая неприятность? Это просто удача.

— Рад слышать. Замок сильно опустел. Вот моя визитная карточка. Жандарм у входа пропустит вас. Не собрать ли вам пожитки и не вернуться ли в Роквилл? Думаю, для вас найдутся комнаты в гостинице «Королевская».

Он подождал ответа, но ему было ясно, что, хотя они улыбались и радостно кивали, смысл его краткой речи до них не дошел.

— Джинни выходит за меня замуж, — сказал Робин.

— Надеюсь, вы оба будете очень счастливы.

— Мы думаем поселиться поначалу в одном из доминионов.

— В доминионах народ в целом терпимее и приветливее.

— Поблагодарите, пожалуйста, миссис Аллейн, — вступила в разговор Джинни. — Она нас подтолкнула.

— Обязательно. Она будет счастлива услышать эту новость. — Аллейн смотрел на них, а они блаженно улыбались в ответ. — С вами будет все в порядке. Займитесь делом и забудьте, что вам снились дурные сны. Думаю, это поможет.

Они улыбались и кивали.

— Мне придется попросить вас зайти ко мне попозже утром. В префектуре в одиннадцать, устроит?

— Спасибо, — безмятежно отвечали они, а Джинни добавила: — Вы не представляете, как мы счастливы и как все неожиданно получилось. Только подумайте, я ведь взбесилась, когда машина сломалась. Но если бы не эта поломка, мы никогда бы не поговорили друг с другом.

— Удивительное совпадение, — согласился Аллейн, глядя на Робина. И видя, что они не в состоянии спуститься с небес на землю, попрощался: — До свидания, и удачи вам обоим.

По дороге в Роквилл Дюпон и Аллейн обсуждали возможное развитие событий.

— Оберон совсем расклеился, — сказал Аллейн. — Он попытается откупиться в обмен на информацию.

— Галлар тоже готов раскрыть тайны мадридского двора. Но благодаря необычайно умелому расследованию, проведенному вами, мы сможем обойтись без помощи подобных субъектов, и, уверен, Оберона осудят вместе с Баради.

— Из них двоих Оберон наиболее отвратителен, — задумчиво произнес Аллейн. — Любопытно было бы подсчитать, сколько смертей можно зачислить на счет этой парочки. Не знаю, как вы, Дюпон, но такие типы идут первыми в моем списке преступников. Если бы они не убили бедную Гризел Локк, то все равно их можно назвать серийными убийцами.

— Несомненно, — согласился Дюпон, подавив зевок. — Полагаю, мы допросим художника, актрису Уэллс, молодых людей и отпустим с миром. На свободе от них будет больше пользы.

Рауль, на которого явно произвели впечатление лунный свет и блаженный вид Джинни и Робина, запел за рулем: «Эта ночь создана для любви».

— Рауль, — окликнул своего помощника Аллейн, — отлично сработано, не так ли?

— Неплохо, неплохо. Мы еще увидим тебя в наших рядах, дружок. — Дюпон нагнулся вперед и легонько похлопал Рауля по плечу.

— Нет, мсье комиссар, это не для меня. Я хочу зажить с Терезой собственным домом, завести хозяйство. Но если мсье инспектор-аншеф снова объявится в наших краях, то — как знать?

Они проехали по спящему городку до маленькой площади Сарацинов и высадили Аллейна у гостиницы.

Трой крепко спала, Рики, свернувшись клубочком, сопел рядом. На столике у кровати светилась серебряная козочка. Балконная дверь была настежь распахнута, и Аллейн на минуту вышел на воздух. На востоке звезды начали бледнеть, а где-то в холмах над Роквиллом прокукарекал первый петух.

Снести ему голову!

Глава 1. Зимнее солнцестояние

1

В этой части Англии зимнее солнцестояние обычно сопровождалось состязанием между снегопадом и морозом, в котором оба побеждали поочередно. Покрытые инеем деревья вздрагивали под порывами северного ветра. Как правило, к четырем часам дня в Южном Мардиане все уже сидели по домам и грелись у огня.

Именно в это время у подножия крутого холма при въезде в деревню показался небольшой, похожий на жука автомобильчик; то прижимаясь к обочине, то вдруг чуть не вставая на дыбы, взбирался он по заледеневшей дороге. За рулем сидела женщина; выбившиеся из-под шарфа на голове седые пряди явно мешали ей смотреть на дорогу, и тем сильнее она вглядывалась в расчерченный на ветровом стекле полукруг. Ее руки в шерстяных варежках с такой силой вцепились в руль, что казалось, она с трудом удерживает его, а не крутит, опасаясь, как бы он не начал крутиться сам по себе. Поверх домотканого пальто дама была укутана многочисленными, непомерной длины шарфами, чем напоминала чудовищной величины кокон. В то время как ноги ее яростно топтали педали сцепления и тормоза, она нашептывала себе под нос ободряющие слова, а временами пыталась безмятежно улыбаться.

С божьей помощью машина все же доехала до Южного Мардиана и рывком остановилась у высоченных кованых ворот. Запором им служила грубая бечевка, многократно продетая прямо сквозь узор изящной решетки. Сквозь вензеля и завитушки женщине удалось разглядеть примерно в миле на холме остов норманнского замка, торжественно пронзающий серое зимнее небо; из-за его развалин выглядывал чудовищный викторианский особняк.

Путешественница сверилась с картой. Сомнений быть не могло — перед ней был замок Мардиан. Потребовалось некоторое время, чтобы распутать затвердевшую на морозе веревку. А затем — определенные усилия, чтобы сдвинуть с места подпиравший ворота сугроб и открыть створки для проезда машины. Справившись с непростой задачей, она завела автомобиль внутрь, а затем снова вышла из машины — запереть за собой ворота.

— А к Роштеству утарил вдруг мороз! — процитировала она с легким тевтонским акцентом — в минуты особого волнения с ней это случалось. — Однако не видно никаких следов, — продолжала она говорить сама с собой, — какого-нибудь зайца или совы, благодарение богу… — С некоторых пор в кругу ее друзей выражение «благодарение богу» сделалось чем-то вроде соленого словца.

Неожиданно из-за придорожных кустов послышался пронзительный гогот, и оттуда с важным видом вывалилась стая гусей, которые, сердито крича, двинулись прямо на гостью. Та поспешила влезть обратно в машину, захлопнула дверь прямо перед их хищно раскрытыми клювами и надавила на газ. Проезжая по пустырю, она заметила краем глаза двух быков, которые с мрачным и подозрительным видом следили за машиной. Лицо женщины побледнело, но оставалось спокойным — она даже принялась напевать себе под нос песенку «Веселая карусель» из своего нового альбома «Потешки».

Когда путешественница подъехала поближе к строениям, то увидела, что для стен особняка явно использовали камень с развалин замка. «Это уже что-то», — подумала она. Преодолев последний ледяной склон, она миновала полуразрушенную норманнскую арку и очутилась во дворе. Только тогда бедолага смогла перевести дыхание.

Двор представлял собой полукруг, образованный крепостной стеной и новым домом. Тут и там громоздились кучи булыжника и буйно кустилась засохшая сорная трава. А в самой середине, на двух низких каменных колоннах, покоилась припорошенная снегом прямоугольная плита.

— Эврика! — воскликнула гостья.

На радостях она даже выпростала из-под толщи шарфов красный шелковый амулет и стала перебирать его, видимо таким образом надеясь приманить удачу. Затем поднялась по ступенькам крыльца и стала перед парадной дверью.

Дверь эта, как с удовлетворением заметила дама, явно перекочевала сюда с руин старого замка. Вместо звонка на стене имелся колокольчик — такой увесистый, что казалось, он не может быть настоящим и служит лишь деталью железного барельефа, изображающего двух эльфов. Однако стоило до него дотронуться, как раздался звон, способный разбудить и мертвеца. Агрессивные гуси, все это время преследовавшие странную посетительницу и наконец нагнавшие ее, еще больше воодушевились и, издав воинственный клич, бросились в атаку.

Встав спиной к двери, женщина попробовала усмирить их властным взглядом. Но не тут-то было — гуси продолжали оглушительно гоготать, а самые отважные пытались — правда, безрезультатно — взобраться по ступенькам. За шумом перепуганная дама не услышала, как позади нее скрипнула дверь.

— Вот несчастье-то какое! — раздался голос у нее за спиной. — Скорее проходите — я закрою дверь. А ну кыш, проклятые!

Вслед за этим гостью быстренько втащили в дом. Спасительницей ее оказалась рыжая худощавая особа, которая теперь смотрела на нее удивленными влажными глазами.

— Вы… — начала она. — Наверное, вы… Ну да, конечно, такая погода…

— Леди Алиса Мардиан?

— А… это моя двоюродная бабушка. Ей уже девяносто четыре, и мне кажется…

Жестом, полным достоинства, гостья распахнула пальто, а затем достала из внутреннего кармана небольшую карточку.

— Я понимаю, все это неожиданно, — затараторила она. — Наверное, следовало прежде написать вам… Но если честно, мне так не терпелось, меня так мучило любопытство — даже не любопытство, а какой-то прямо охотничий азарт, — что я не могла удержаться и приехала. Просто не в силах была такое откладывать ни на день и даже ни на час! — Она замялась. Подбородок ее подрагивал. — Вы взгляните, — сказала она.

Рыжеволосая особа послушно взяла у нее карточку.

— Миссис Анна Бюнц, — прочитала она, — Общество друзей британского фольклора, гильдия древних обычаев «Конек», Варвикшир, Бэппл-на-Баккоме, ферма Мориско. Боже мой! — охнула рыжая и, помолчав, добавила: — Как бы там ни было, заходите.

Она провела визитерку через холл, где оказалось не намного теплее, чем на улице, в почти такую же холодную гостиную.

Здесь было на что посмотреть. На стенах красовались огромные — от потолка до пола — средневековые портреты, беспорядочно расставленные столы и столики были погребены под горами старых фотографий и не менее древних безделушек, выглядывали одна у другой из-за плеча многочисленные статуи. В величественном камине стыдливо вился язычок пламени.

— Да вы садитесь, — неуверенно сказала рыжеволосая женщина, — миссис… э-э… Булке.

— Благодарю, но моя фамилия — Бюнц. Бюнц — через «ю»… Бю-юнц… — протянула гостья, старательно вытягивая губы трубочкой, как учитель фонетики. — Впрочем, если «ю» для вас слишком трудно, сгодится Бамс или Бумс. Главное, не надо ничего съедобного — никаких там «бу-лок-с»! — Она искренне рассмеялась собственной шутке, словно разговаривала со старой знакомой. — Как вы понимаете, это немецкая фамилия, — продолжала посетительница, хотя объяснений никто не требовал. — Я переехала сюда вместе с моим дражайшим — теперь уже покойным — супругом еще до войны. За это время, смею надеяться, мы уже основательно пропитались соками старой Англии. Однако, — голос миссис Бюнц дрогнул, как будто она собиралась сообщить какую-то пикантную новость, — однако вернемся к нашим баранам. Миссис… э-э…

— Мисс Мардиан, — пробормотала обладательница медной копны волос, краснея как рак.

— О, как это звучит!

— Если вы не против…

— Ну конечно, мисс Мардиан. Не забавы же ради я преодолела триста миль. Так вот, я приехала сюда специально, чтобы встретиться с вашей двоюродной бабушкой.

— Боже мой! Но она сейчас отдыхает. Боюсь, что…

— Вам, разумеется, знакома фамилия Реккейдж?

— Ну да, был такой лорд Реккейдж — кажется, он немного тронулся умом.

— Наверное, это был какой-нибудь другой Реккейдж…

— Этот уже умер. Он жил в Варвикшире, неподалеку от Бэппла.

— Гм… Значит, тот самый. Только вот что касается его психического здоровья, боюсь, что вас неправильно информировали. На самом деле он был величайшим благодетелем. Это он основал гильдию древних обычаев.

— Вот-вот. И завещал все свои деньги какому-то дурацкому обществу.

— Оно называется «Конек». Сдается мне, мисс Мардиан, что наши вкусы здорово расходятся. Тем не менее, — миссис Бюнц гордо вынула из складок свой тевтонский подбородок, — я не собираюсь отступать. Слишком многое поставлено на карту. Слишком многое.

— Боюсь, — рассеянно заметила мисс Мардиан, — что не смогу даже предложить вам чаю. Взорвался паровой котел.

— Ничего страшного. Лучше скажите мне, мисс Мардиан, чем интересуется леди Алиса? Разумеется, я понимаю, в таком преклонном возрасте…

— Тетушка Акки? О, она обожает посещать распродажи. Почти вся мебель, которую вы видите в доме, куплена ею на аукционах. В свое время огромное количество семейных реликвий Мардианов погибло при пожаре. И вот теперь из руин старого замка она построила этот дом и обставляет его вещами, купленными на распродажах. Она просто обожает это занятие.

— О! Значит, у нее настоящий нюх на антиквариат, mein Gott![21] — взволнованно воскликнула миссис Бюнц, дав волю тевтонскому акценту.

— Тсс! — прошипела вдруг мисс Мардиан, предостерегающе подняв палец. — Тетя Акки идет…

Она робко встала. Миссис Бюнц издала нетерпеливый вздох, затем степенно расправила пальто и тоже поднялась с места.

Дверь гостиной открылась, и на пороге показалась леди Алиса Мардиан.

Пожалуй, самый простой способ описать госпожу Алису — это сказать, что она похожа на жену ветхозаветного Ноя — ту самую, из ковчега.

— Что тут за шум? — недовольно проворчала она, приближаясь к ним нетвердой старческой походкой. — О! Не знала, Дульси, что у тебя есть подруги.

— А у меня их и нет, — неопределенно взмахнула рукой мисс Мардиан. — Познакомьтесь, тетя, — это миссис… миссис…

— Бюнц, — гостья поклонилась. — Миссис Анна Бюнц. Леди Алиса, просто не могу вам описать, как меня переполняют чувства…

— Что вы сказали? А-а-а, здрассьте, здрассь-те… — проскрипела леди Алиса. Ее плохо пригнанная вставная челюсть клацала в конце каждого слова, и по той же причине шипящие и свистящие звуки получались у нее особенно выразительно. — Незнакомых не принимаю, — добавила она. — Слишком стара. Дульси вам, наверное, уже сказала.

— Кажется, это что-то насчет лорда Реккейджа, тетя.

— Бог мой! Луни Реккейдж! Как же, помню… Охотился-охотился со своим «Куорном»[22] и доохотился до того, что спятил на старости лет. Вы с ним чем-то похожи, Дульси. Вам так не кажется? — обратилась она к миссис Бюнц, впервые удостоив ее взглядом.

Миссис Бюнц поспешно разразилась речью.

— Перед тем как он умер, — скороговоркой начала она, — я имею в виду лорда Реккейджа — он, как вице-президент Общества друзей британского фольклора, поручил мне изучить кое-какие бумаги.

— Ты позвонила насчет котлов, Дульси?

— Линия отключена, тетя Акки.

— А-а, как это я опять забыла…

— Но позвольте, — вскричала миссис Бюнц, — позвольте мне сообщить вам одну новость. Доставьте мне такое удовольствие.

— Вы ведь не пешком сюда пришли?

— Да, у меня небольшой автомобиль.

— Авто? О, это очень современно. Послушайте, если вас не затруднит, передайте Андерсену из Рощи, что у нас взорвался котел. Премного обяжете. Моя племянница вас проводит. Попросите заранее извинить меня.

С этими словами старуха повернулась и поковыляла к выходу.

— Нет, нет, не уходите! Умоляю вас! — воскликнула миссис Бюнц, заламывая руки. — Леди Алиса! Подождите! Я добиралась сюда два дня. Послушайте меня одну минуту… Только одну минуту… Хотите, на колени встану…

— Сколько ни просите, — буркнула леди Алиса, — все понапрасну. Все равно у меня нечего подать. Идем, Дульси.

— О нет, только не это! Я ни о чем вас не прошу. Только разве что умоляю уделить минуточку внимания. Хочу сказать вам пару слов… — От волнения акцент гостьи усилился.

— Дульси, я ухожу.

— Да-да, тетушка Акки.

— Меня привели к вам…

— Что за бесцеремонные люди…

— Неужели вам это ничего не говорит — зимнее солнцестояние? Или — Мардианский моррис[23], — или — танец Пятерых Сыновей? Или… — Она запнулась, заметив, как переменились вдруг их лица.

Верхняя челюсть госпожи Алисы громко ударилась о нижнюю, и в воцарившейся после этого тишине со двора послышался очередной взрыв недовольства гусиной стаи. Затем раздался мужской голос, и громко хлопнула дверь.

— Уж не знаю, — процедила сквозь зубы леди Алиса, — кто вы такая и откуда. Но вы очень обяжете, если немедленно уберетесь прочь. — Она повернулась к своей внучатой племяннице. — А тебе, — сказала она, — язык бы надо отрезать. Пусти. Я на тебя сердита.

С этими словами старуха быстро проковыляла в холл.

— Добрый вечер, тетя Акки. Добрый вечер, Дульси, — проговорил голос. — А я-то думаю…

— И на тебя я сердита тоже. Ухож-жу к себе наверх. Видеть никого не ж-желаю. И попрош-шу меня не беспокоить. И ещ-ще: потрудитесь выпроводить эту женщ-щину.

— Хорошо, тетя Акки.

— И смотри веди себя хорош-шо, Ральф.

— Да, тетя Акки.

— И ещ-ще: подай мне в комнату виски с содовой, Дульси.

— Хорошо, тетя Акки.

— Ч-чертовы зубы!

Миссис Бюнц услышала звук удаляющихся шагов. Оставшись одна в этой ужасной комнате, она с отчаянием и досадой махнула рукой. И тут в дверях появился атлетически сложенный молодой человек.

— Простите, — поклонился он. — Добрый вечер. Боюсь, дела идут неважно… Сдается мне, тетушка Акки сегодня не в духе.

— Увы!

— Меня зовут Ральф Стейне. Я ее племянник. Тетушка немного капризна. Впрочем, думаю, для ее девяноста четырех лет это простительно.

— Увы и увы!

— Я приношу извинения. Можно ли чем-нибудь вам помочь? — осведомился молодой человек. — Правда, должен вам признаться, я и сам сейчас на мели, если не сказать больше.

— Так вы ее племянник?

— Правнучатый. Я сын местного пастора. Дульси — моя тетя.

— Бедный юноша, — посочувствовала миссис Бюнц, впрочем, довольно рассеянно: мысли ее витали где-то далеко. — А ведь вы и в самом деле можете мне помочь, — сказала она. — Да-да, можете. Слушайте же. Постараюсь быть краткой. Я прибыла сюда из местечка Бэппл-на-Баккоме — это в Варвикшире. Возможно, виной тому погода, но поездка заняла у меня два дня. Не подумайте, что я вам жалуюсь. Впрочем, я отвлеклась. Так вот, мистер Стейне, я изучаю народные танцы — как английские, так и европейские. Мои краткие монографии о хороводах вокруг майского дерева и символическом чайнике отмечены наградами. Я не только изучаю танцы, но умею также их представлять. До сих пор такие могу коленца выкидывать, благодарение богу!

— Как-как вы сказали?

— Я сказала — благодарение богу. Это одно из экспрессивных выражений шестнадцатого века. Мы в нашем тесном кружке решили воскресить его. Так — забавы ради… — пояснила миссис Бюнц.

— Боюсь, что я…

— Не беспокойтесь: все это говорилось лишь для того, чтобы убедить вас, что ваша покорная слуга имеет право выступить своего рода экспертом. Дело в том, что мой статус, мистер Стейне, достаточно высок, чтобы покойный лорд Реккейдж…

— Вы имеете в виду Луни Реккейджа?

— …решился оставить на мое попечение три сундука ценных — я бы сказала ценнейших — фамильных бумаг. Именно один из этих документов — я наткнулась на него позавчера — и привел меня к замку Мардиан. Я привезла его с собой. Можете посмотреть.

Ральф Стейне заметно смутился.

— Да-да… гм… послушайте, миссис…

— Бюнц.

— Да-да, миссис Бюнц. Мне страшно жаль, но если вы решили пойти по такому пути, как я вас понял, то — опять же, мне несказанно жаль — у вас ничего не выйдет.

Неожиданно миссис Бюнц величественным жестом указала на окно.

— Скажите мне, юноша, — сказала она. — Скажите, вон там во дворе — как раз где сейчас гуляют гуси — прямоугольная, присыпанная снежком, насколько я понимаю, — это надгробная плита Мардианов?

— Совершенно верно, — подтвердил Ральф. — Это она.

— Так вот, документ, о котором я упоминала, связан как раз с этой плитой. И еще с танцем Пятерых Сыновей.

— В самом деле?

— Там говорится о том, мистер Стейне, что еще неизвестно ни одному специалисту и исследователю, ни одному исполнителю народных танцев — да вообще никому — о том, что так называемый Мардианский моррис — один из редчайших по красоте английских ритуальных танцевальных обрядов — в течение многих лет исполнялся на надгробной плите Мардианов во время зимнего солнцестояния. Так было еще пятнадцать лет назад.

— Надо же, — поднял брови Ральф.

— Но это еще не все, — свистящим шепотом продолжила миссис Бюнц, приблизив к нему лицо. — Мне кажется, нет никаких причин, чтобы он не дожил до нынешнего года, нынешнего солнцестояния, мистер Стейне, — того, что случится на этой неделе. А теперь ответьте мне — так это или нет?

— Сказать по-честному, было бы лучше, если бы вы забыли обо всем этом.

— Но вы ведь не отрицаете?

Он поколебался немного, а потом начал говорить, тщательно взвешивая каждое слово.

— Допустим, — сказал он. — Разумеется, я не стану отрицать, что раз в году в Мардиане исполняется короткий, простенький и совершенно, на мой взгляд, не представляющий интереса танцевальный обряд. Это так. Мы стараемся поддерживать этот обычай.

— Как говорится — святое дело.

— Ну да. Но при этом — поймите меня правильно — мы стараемся оградить его от посторонних глаз и ушей. Можете себе представить, что тут начнется, если вся эта братия «деятелей» от искусства, — при этих словах Ральф залился краской, — опять же, я не хочу никого обидеть — узнает об этом и хлынет в Мардиан? Мало того что сюда соберутся все ваши соратники. Они же нагонят еще и какие-нибудь экскурсионные автобусы. С них станется… Вся наша семья страшно переживает по этому поводу — и сам старик Лицедей.

Миссис Бюнц прижала к губам затянутые в перчатки руки.

— Я правильно поняла? Вы сказали — старик Лицедей?

— Лицедей? А, простите. Это что-то вроде прозвища. На самом деле его зовут Вильям Андерсен. Местный кузнец. Удивительный старик. — При этих словах Ральф почему-то снова покраснел. — Вот уже много веков они живут в Кузнецовой Роще — я имею в виду Андерсенов, — уточнил он. — Наверное, столько же, сколько наша семья в Мардиане, если уж на то пошло. Сам он готов лопнуть от гордости по этому поводу.

— Старик Лицедей? Старик Лицедей… — пробормотала миссис Бюнц. — Так он, значит, кузнец? И возможно, что кто-то из его предков сделал того самого конька?

Ральф замялся.

— Ну… — протянул он и замолк.

— Ага! Так, значит, конек существует!

— Послушайте, миссис Бумс, я… Вы на самом деле окажете мне огромную услугу, если не станете никому об этом рассказывать и… и тем более писать. И ради всего святого не приводите сюда людей! Не скрою, что я не в чести ни у моей тетушки, ни у старика Вильяма и на самом деле… ой! Кажется, идет тетя Дульси. Послушайте, могу я попросить вас…

— Не утруждайте себя. Я весьма осторожна и благоразумна, — заявила миссис Бюнц, глядя на него с хитрым прищуром. — Лучше скажите мне — наверняка где-нибудь поблизости есть гостиница? Заметьте, я говорю «гостиница», а не «клоповник» и не «ночлежка». — Миссис Бюнц натянула свое домотканое пальто. — Поверьте, я вовсе не из тех, кого вы назвали «деятелями» от искусства.

— В миле отсюда есть гостиница. По дороге на Йоуфорд. Называется «Лесной смотритель».

— Ага! Значит, «Лесной смотритель». Отлично.

— Но вы же не собираетесь останавливаться там? — невольно вырвалось у Ральфа.

— Однако согласитесь: не могу же я прямо сейчас отправиться в Бэппл-на-Баккоме? Это в трехстах милях отсюда. Я должна по крайней мере поесть и передохнуть.

Запинаясь, Ральф пробормотал:

— Наверное, я бе… беру на себя большую смелость, но… не могли бы вы быть так любезны и… и… если вы правда туда собираетесь… передать от меня письмо для одного из постояльцев? Я… меня… машина сломалась… вот, хожу пешком.

— Давайте сюда.

— Вы ужасно добры!

— Могу и подвезти вас.

— Громадное спасибо, но лучше просто передайте письмо. У меня оно с собой. Я как раз собирался отправить его по почте. — Все еще красный как рак, он достал из нагрудного кармана конверт и протянул даме, которая спрятала его у себя с самым деловым видом.

— А за это, — безапелляционно произнесла немка, — вы скажете мне еще одну вещь. Какова ваша роль в танце Пятерых Сыновей? Ведь вы тоже участник. Меня не проведешь.

— Я изображаю там Бетти, — тихо проговорил он.

— Ага-а! Символ плодородия, или, выражаясь языком современным… — Она похлопала по карману, куда положила письмо. — Пиковый интерес? А?

Ральф едва не умер от смущения.

— Тетя Дульси идет, — сказал он еле слышно. — Если вы не против, то лучше всего было бы, если бы вы…

— Если бы я быстренько смылась. Все понятно. Что ж, спасибо вам, мистер Стейне. До свидания.

Ральф проводил ее до двери, отогнал гусей, посоветовал не обращать внимания на быков, так как один из них вообще мирный, а другой тоже буянит лишь изредка, и долго следил взглядом за машиной, вздымавшей за собой целые тучи снега. По возвращении в дом он столкнулся с мисс Мардиан.

— Поднимись наверх, — недовольно проворчала она. — Чем ты тут занимался все это время? Тетушка уже из себя вышла.

2

Миссис Бюнц удалось миновать ворота без дальнейших претензий со стороны домашнего скота, и она благополучно въехала в деревню. Впрочем, деревня — это громко сказано. Все поселение состояло из двух рядов жалких домишек, маленькой лавки, церквушки неопределенной архитектуры и викторианского пастората — не иначе, родного дома Ральфа Стейне. Даже в нарядном зимнем уборе деревушку трудно было назвать живописной. «Пожалуй, чтобы привлечь сюда “братию”, о которой говорил Ральф, пришлось бы основательно попотеть», — не без удовольствия подумала миссис Бюнц, пуристка по убеждению.

На выезде из деревни она наткнулась на дорожный столб, обозначавший границу Восточного Мардиана и указывающий дорогу на Йоуфорд.

А где же кузница? Вот ведь незадача! Жажда исследования так и мучила путешественницу — обрывки сведений, которые удалось выудить из Ральфа, только раззадорили ее любопытство. Она сделала остановку и огляделась вокруг. Никаких признаков кузницы. Надо вспомнить — может, кузница попадалась ей по дороге сюда? Она искала ее с такой страстью и пылом, как будто была не ученым, а беглой невестой, у которой там назначена встреча с любимым. Но кузница, как назло, никак не находилась… Кругом был только сумрак да снежная пустыня. Какая-то рощица, указатель, холмы и поля… Что ж, придется ехать в гостиницу. Дама уже совсем было собралась уезжать, как вдруг заметила между деревьями тоненькую струйку дыма и сразу же вслед за этим — коренастого мужчину с собакой, который выходил из лесных зарослей.

Она выпрямилась и громко крикнула, выпуская изо рта доброе облако пара:

— Здравствуйте! Будьте так любезны, подскажите мне, где тут у вас Мощи?

Мужчина удивленно уставился на нее, а затем переспросил:

— Чего-о?

Собака села на землю и заскулила.

Миссис Бюнц вдруг поняла, как она устала. «На редкость бестолковый день! — подумала она. — Теперь еще не хватало повздорить с этим аборигеном». Она повторила вопрос:

— Где, — сказала она, стараясь отчетливо произносить каждое слово, — на-хо-дят-ся Мо-щи?

— Чьи такие мощи?

— Кузнецовы…

— Так вы про мистера Вильяма Андерсена спрашиваете? Так он, слава ж тебе господи, еще жив. Какие такие мощи? Это папаша мой.

Несмотря на усталость, фольклористка все же отметила про себя, какой замечательный у него местный диалект. Стараясь говорить громче, она сказала:

— Вы меня неправильно поняли. Я только хотела узнать, где кузница. То есть Кузнецовы… Кузнецова…

— А-а, Роща? Это ж аккурат моего папаши кузница.

— Вот-вот! Так где она?

— Вообще-то папаша с женщинами не очень…

— Это вон там — где дым?

— Ага.

— Спасибо.

Дама тронулась с места, и ей показалось, что кузнецов отпрыск продолжает бормотать что-то насчет того, что его папаша с женщинами не очень…

«Это смотря с какими женщинами», — подумала про себя миссис Бюнц.

Дорога обогнула рощицу, и там, в другом ее конце, дама обнаружила пейзаж, словно сошедший со старинной гравюры под названием «Деревенская кузница в сумерках». Вовсю работали кузнечные мехи. Огонь из горна отбрасывал на стены зловещие красные отблески. Неподалеку, в тени, ждала лошадь. За горном, в затемненном углу, стоял склоненный человек с фонарем — видимо, кузнец — и делал свою таинственную и возвышенную работу.

При виде этой картины гармоничного единения Кузнеца с Природой миссис Бюнц захотелось петь и рыдать от счастья. Вот то, ради чего она живет и трудится. Вот она — настоящая первозданная жизнь. Да, миссис Бюнц беззаветно и преданно любила английский фольклор…

Однако оказалось, что кузнец — вовсе не тот человек, на которого она сперва подумала. Старик появился некоторое время спустя вместе со своим помощником. В щипцах он сжимал раскаленный докрасна полумесяц подковы, который затем положил на наковальню. Взлетел тяжелый молот, посыпались искры, и зазвенел вечный колокол, соединяющий огонь и металл…

Миссис Бюнц заметила, что помощник кузнеца отличается таким же полнокровием, что и парень, которого она встретила у дороги, а кроме того, похож на него лицом — по всей видимости, это был его брат. Однако при всем этом сам кузнец — прародитель этих здоровяков — на вид оказался сухим и тщедушным старцем. Это открытие почему-то тронуло женщину до глубины души. Охваченная теплым чувством, она вышла из машины и направилась к кузнице. Тот, кого она поначалу приняла за кузнеца, раздувал пламя. Заметив ее, человек поспешно накрыл какой-то громоздкий предмет большим куском мешковины.

Помощник кузнеца увидел ее, но ничего не сказал. Сам же кузнец, вероятно, не обратил на незваную гостью никакого внимания. Его узловатые, словно ветки старого дерева, руки продолжали выверенными движениями расправляться с подковой. Пот ручьями стекал по его лицу, седые волосы облепили лоб белым венцом. После шести ударов помощник принял у отца молот и взялся за дело сам. Благородство и красота его движений поразили миссис Бюнц в самое сердце.

Она подождала. Между тем подкову приложили к копыту, и кузнец склонился над ней в самой классической кузнецовской позе. Мужчина в углу за горном стоял неподвижно.

— Отец, вас ждут, — сказал помощник.

Кузнец бросил на нее взгляд и покачал головой.

— Слушаю, мэм? — спросил за него сын.

— Я прибыла к вам с поручением, — бодро сообщила миссис Бюнц. — От госпожи Алисы Мардиан. У них в замке взорвался паровой котел.

Все молчали. Наконец сын вымолвил:

— Благодарю вас, мэм.

Он подошел к ней, но с таким решительным видом, будто собирался немедленно выдворить ее из кузницы. Человек словно пытался загородить своим телом что-то, чего она не должна была видеть.

Фольклористка попыталась ослепить его обворожительной улыбкой.

— Можно мне зайти? — спросила она. — У вас такая прелестная кузница.

— Просто скопище старого хлама. Ничего интересного.

— А вот и не скажите! — живо воскликнула она. — Старый хлам — это как раз то, что меня интересует. Более того, это моя профессия. Все вы, — она обвела рукой присутствующих, включая старого кузнеца и безмолвную фигуру в углу, — будете очень удивлены, если узнаете, сколько я всего знаю о шмидтах… э-э… о кузнецах.

— Угу, мэм…

— Вот, например, — продолжала миссис Бюнц еще более игривым тоном, — я могла бы вам все рассказать об этих пружинах, что развешаны тут по стенам. И разумеется, о подкове, что висит над дверью. Даже в том, что вы подписываетесь Андерс-ен, а не Андерс-он, я могу усмотреть особые причины. Таких загадок вокруг не счесть, скажу я вам, и я, поверьте, умею их разгадывать. Вон там, например… — она встала на цыпочки и стала шаловливо заглядывать то за одно плечо молодого кузнеца, то за другое, — там столько интересных вещей…

— Да ничего там нет такого.

Это сказал старый кузнец. Неизвестно, откуда в его тщедушном теле обнаружился низкий рокочущий голос. Сын повернулся к отцу, и в этот момент миссис Бюнц с заливистым смехом проскользнула мимо него в кузницу.

— Ага! — воскликнула она радостно. — А это, похоже, сам мистер Андерсен-старший! С вашего позволения, сам старик Лицедей! Теперь уж я точно знаю, что вы лукавили. Не следует так скромничать — у вас действительно великолепная… э-э… кузница. И лошадь такая краса! Наверное, охотничья?

— Не подходите. Может так лягнуть, что дух вон. А ну, не балуй! — прикрикнул он на кобылу, когда она дернула ногой, которую он держал, как ребенка, на коленях. — Отойдите лучше. Вона как она расходилась. И вообще, не женское это дело. Шли бы лучше…

— А я так много слышала, — вкрадчиво сказала миссис Бюнц, — об удивительном гостеприимстве, которым славится эта часть Англии. So![24] Увы! Похоже, меня обманули. Я проделала больше двухсот миль, чтобы…

— Давай-ка раздувай, Крис. Да слышь ты, раздувай! Чего уши развесил? Раздувай, сынок.

Мужчина, что стоял в углу, подошел к мехам. Ярко вспыхнувший огонь осветил кузницу. Сверкнула по стенам металлическая утварь, детали конской упряжи и множество медалей, полученных, видимо, на праздничных бегах. Отступая, мужчина случайно задел мешковину, которой до этого накрыл какой-то предмет, и она упала. Миссис Бюнц воскликнула что-то на своем немецком. Одновременно с ней кузнец крепко выругался. В отблесках пламени их взорам открылось странное железное существо — получудовище-полуптица, — которое улыбалось сардонической и почти что живой улыбкой. Раскрашено существо было настолько ярко, что казалось, оно светится само по себе.

Миссис Бюнц издала восторженный вопль.

— Конек! — вскричала она, хлопая в ладоши как сумасшедшая. — Тот самый Конек! Я его нашла! Счастье-то какое! Gott Sie danke![25]

Второй помощник снова накрыл диковину тряпкой. Все трое имели довольно мрачный вид.

— Да уж, нечего сказать, обращеньице, — пробормотала миссис Бюнц и, выдавив из себя жалкий смешок, направилась к машине.

Глава 2. Камилла

1

В своем номере на втором этаже гостиницы «Лесной смотритель» Камилла Кэмпион приготовилась к голосовым упражнениям — приняла удобную позу, слегка втянула диафрагму и уперлась пальцами в ребра. Затем она сделала глубокий вдох и выразительным голосом произнесла:

— Моррис для девятерых — шашки в круг… — Она повторила это несколько раз, стараясь копировать учителя ораторского искусства, которым искренне восхищалась. — Держите дыхание, детка, главное — держите дыхание.

Взглянув на себя в зеркало старинного туалетного столика, девушка вдруг расхохоталась. До того напыщенный у нее был вид, кроме того, зеркало безбожно искажало ее отражение, и вообще… Она просто была счастлива и готова любить весь мир! Хорошо, когда тебе восемнадцать, ты — студентка Театрального института в Западном Лондоне и действительно влюблена — пусть не во весь мир, а только в одного человека. И так здорово, что она приехала сюда, в Мардиан, и сама остановилась в гостинице, словно бывалая путешественница. «Наконец-то я свободна как птичка», — подумала Камилла и еще несколько раз повторила фразу про Танец Девятерых, только с разными интонациями. Сначала так: «Моррис для девятерых — шашки в круг…» А затем по-другому, с некоторым оттенком удивления: «Моррис для девятерых — шашки в круг?» После этого она снова разразилась смехом и решила прервать занятия, чтобы побаловать себя сигареткой. Между делом она извлекла из недр своей сумки помятое письмо. В который раз она его перечитывала?

Дорогая племянница!

Папа просил передать что получил твое письмо и насколько он понял тебя ждут в Мардиане. Остановиться можешь в гостинице «Лесной смотритель». Кто старое помянет тому глаз вон, я так щитаю и все мы будем рады тебя видеть. Он по-прежнему ужасно переживает по поводу того что твоя мать вышла за К. К. поэтому лучше не напоминай ему об этом хотя по большому щету ее Создателю и нам тварям земным все равно — говорить о ее смерти вслух или нет.

Твой люб. дядя

Даниэль Андерсен.

Камилла вздохнула, убрала письмо и посмотрела в окно на дорогу, что вела в Кузнецову Рощу.

— Ну вот, не напрасно я приехала, — сказала она.

Несмотря на холод, окно в ее комнате было распахнуто. Внизу она заметила человека, который шел через дорогу к гостинице, освещая путь фонарем. За ним бежала собака. Он поднял голову на голос, и в свете фонаря девушка узнала его лицо.

— Здравствуйте, дядя Эрнест! — крикнула Камилла. — Это же вы, дядя Эрнест, не так ли? Вы знаете, кто я? Вам сказали, что я приеду?

— А?

— Я — Камилла. Приехала сюда на неделю.

— Дочка Бесси — Камилла?

— Точно. Так вы меня помните?

Он вглядывался в ее лицо и, кажется, постепенно узнавал.

— Надо бы рассказать, что ты приехала. А Лицедей-то знает, ждет тебя?

— Знает. Я приехала всего час назад. Завтра сама с ним повидаюсь.

— Вообще-то он с женщинами не очень…

— Ну, на меня это не распространяется. Все-таки я ему внучка! И потом, он сам попросил меня приехать.

— Не может того быть!

— Ну да — попросил… Почти что сам. Ладно, я, пожалуй, пойду. Увидимся позже.

Снова пошел снег. Закрывая окно, она заметила маленький, похожий на жука автомобиль, который, пронизывая фарами снежную пелену, въехал во двор.

Из машины неуклюже вылезла упитанная дама в сиреневом домотканом пальто. Голова ее была повязана шерстяным шарфом, а руки спрятаны в пестрые варежки.

— Боже, какая колоритная фигура! — задохнулась от восторга Камилла и скорее побежала вниз.

Закрытый бар был предназначен только для постояльцев гостиницы и располагался в самой старой части здания. По соседству имелась пивная — туда мог зайти любой. Оба заведения находились по разные стороны от общей стойки, и их посетители могли видеть друг друга. Проникнуть из одного в другое можно было, лишь пройдя через откидную дверцу стойки.

Внутреннее убранство бара отличалось скромностью и аскетизмом: никаких медных кастрюль напоказ, никаких декоративных сотейников с подогревом или эстампов, изображающих сцены из охотничьей жизни. Исключением служила лишь картина на стене, заботливо спрятанная в темном углу за дверью, — точнее, не картина, а блеклая черно-белая фотография. На ней была запечатлена группа торжественного вида мужчин, усы которых топорщились наподобие тюленьих. Лица их были черными, как у мавров, а в поднятых руках они держали короткие мечи, которые, скрещиваясь, образовывали причудливую решетку. В эту решетку человек, одетый в шутовской наряд, зачем-то просунул голову. На заднем плане были видны еще три фигуры — железный Конек, мужчина в пышной нижней юбке и еще кто-то со скрипкой.

Прислуживала в баре дочь владельца гостиницы Трикси Плоуман — румяная и полногрудая красотка с горделивой осанкой. Когда Камилла вошла, в баре никого не было, но, заглянув через стойку в пивную, она увидела там своего дядю, Эрнеста Андерсена. Он тоже заметил девушку, усмехнулся и стал переминаться с ноги на ногу.

Камилла перегнулась через стойку и крикнула:

— Может, вы зайдете сюда, дядя Эрни?

В ответ он пробормотал что-то насчет того, что ему неплохо и в пивной. Из-под стола раздался вой его собаки.

— Ну надо же! — воскликнула Трикси. — Столько лет не видел свою племянницу — и так относиться!

— Да ладно, — не стала обижаться Камилла. — Хуже было бы, если б он вообще забыл, что у него есть племянница.

Тогда — пусть не во всеуслышание — Эрни заметил, что слишком уж она стала заумная, мол, им всем не чета.

— Да нет же! — обиженно вскричала Камилла. — Ничего подобного! Господи!

— Да ладно тебе, — сказала Трикси, всем своим видом показывая, что не стоит обижаться на дураков. Эрни улыбнулся и при этом как-то странно повел бровями. — Хотя, чего уж греха таить, — призналась Трикси, — мы и впрямь давненько тебя не видели. — После чего добавила со всей деревенской прямотой: — Аж с тех пор, как твою бедную мамочку привезли сюда на вечный покой.

— Пять лет прошло, — кивнула Камилла.

— Точно.

— Эх! — громко встрял в разговор Эрни. — Ничего бы не сказал, если б сидела она дома, не высовывалась… Вышла бы за кого-нибудь из своих… Так нет же, наша Бесси была для этого слишком важная персона… А в итоге-то что — кончила свою жизнь как последняя тварь.

— Ну, это еще как посмотреть, — фыркнула Трикси. — Я лично так не считаю. Ох, до чего ж от псины твоей воняет! — добавила она.

— Плевать, — мрачно отозвался он.

— Почему это как тварь? — возмутилась Камилла. — Они с отцом жили счастливо, он очень ее любил. До сих пор не может поверить, что она умерла. — Камилла подняла глаза на Трикси. — Они правда любили друг друга. И поженились по любви.

— Конечно, так все и было, ей необыкновенно повезло, — мягко сказала Трикси и, выразительно посмотрев на Эрни, поставила прямо перед его носом полпинты пива.

— А потом убил ее — да? — пробурчал Эрни, глядя куда-то вниз, словно обращался к своим ботинкам. — Вместе со своими вонючими деньгами и своей, видите ли, любовью — в могилку ее, да? Каково?

— Нет. Нет, нет! Как вы можете!

— Ну-ну, не бери в голову. — Трикси кивком указала Камилле на дальний столик закрытого бара. — Странный он. Не стоит из-за него расстраиваться.

— Мне написали, что дедушка велит мне приехать. Что все будут со мной дружелюбны…

— Конечно, так и будет. Это только Эрни такой. Что тебе принести, подружка?

— Сидр, если можно. И себе тоже возьми, Трикси.

На лестнице послышались какой-то шум и возня, и вслед за этим в бар вошла миссис Бюнц. Сняв пальто и размотав один из своих шарфов, женщина осталась в платье из котсуолдской шерсти и деревянных бусах.

— Добрый вечер, — поздоровалась она приветливо. — И какой вечер! Опять метет!

— Добрый вечер, мэм, — приветствовала гостью Трикси, а Камилла, разумеется, тут же узнала в миссис Бюнц необыкновенную «колоритную фигуру», которую увидела из окна, и радостно отозвалась:

— Главное, чтобы с головой не замело!

Миссис Бюнц подплыла к стойке бара, и Трикси поинтересовалась:

— Будете что-нибудь?

— Благодарю, — кивнула миссис Бюнц. — Пожалуй, мне бы не помешало пропустить кружечку. Если не ошибаюсь, я приехала в медовый край?

Трикси переглянулась с Камиллой и обнажила зубы в самой что ни на есть приветливой улыбке:

— Но мы не наливаем меду в баре, мэм. Хотя в окрестностях и впрямь есть любители меда.

Посетительница небрежным жестом облокотилась на стойку.

— Старик Лицедей, например… — проворковала она.

Тевтонка уже привыкла, что после ее высказываний люди открывают рот и не знают, что сказать. Переводя взгляд с одного удивленного лица на другое, она лучезарно улыбалась, и при этом щеки ее становились похожи на розовые новогодние шары. Вообще она сильно напоминала иллюстрацию к сказке братьев Гримм.

— Вы хотите сказать — мистер Вильям Андерсен? — подняла брови Трикси.

Миссис Бюнц озорно кивнула. Камилла начала что-то говорить, но осеклась. По соседству в пивной раздалось громкое покашливание Эрни.

— Может, желаете что-то другое, мэм? — спросила Трикси.

— Разумеется, желаю. Дайте мне зидру, — решительно постановила немка, желая вписаться в местный колорит.

Камилла не сдержалась и прыснула от смеха. Чтобы хоть как-то сгладить свое неприличное поведение, она поспешно сказала:

— Вильям Андерсен — это мой дедушка. Вы его знаете?

Миссис Бюнц уже устала постоянно улыбаться, но тем не менее не прекращала этого занятия и только с горечью думала про себя, что никогда, никогда ей не постичь всех тайн английских сословий!

— Да, — радостно кивнула она, — я уже имела удовольствие познакомиться с ним. Сегодня. По дороге сюда. Этот старик воистину прекрасен, — убежденно добавила фольклористка.

— Прекрасен?

— Да!.. Душой, — уточнила она, неопределенно покрутив в воздухе руками. — А какая живость, я бы сказала — стремительность!

— Да-да… — с сомнением в голосе протянула Камилла. — Да, конечно.

Миссис Бюнц отхлебнула свой сидр, после чего извлекла из сумки какой-то конверт и положила на стойку.

— Меня попросили это передать, — сказала она, — одному из постояльцев гостиницы. Может, вы сможете мне помочь?

Трикси взглянула на письмо.

— Это тебе, подружка, — окликнула она Камиллу.

Камилла взяла конверт. При этом ее щеки зарделись как маков цвет, а сама она с удивлением взглянула на миссис Бюнц.

— Спасибо, — пискнула она. — Только я совсем… то есть я хотела сказать… разве вы…

— Это чистой воды случайность, — беззаботно прощебетала миссис Бюнц. — Просто я была рада помочь — вот и все.

Камилла пробормотала в ответ что-то очень вежливое и, извинившись, устроилась в укромном уголке у камина, чтобы прочитать письмо.

Дорогая и очаровательная Камилла, — говорилось в письме. — Не сердись на меня за то, что я приехал на этой неделе домой. Ты говорила, чтобы я не ездил следом за тобой, но, поверь, я не мог поступить иначе — ведь близится Мардианский моррис и Рождество. В гостиницу к тебе я не поеду, не буду даже звонить. Но, пожалуйста, в воскресенье приходи в церковь. Ты будешь стоять и петь, и у тебя изо рта будут вылетать облачка пара. А я устроюсь где-нибудь неподалеку и тоже стану пыхтеть как паровоз. Так мы сможем хоть что-нибудь делать вместе. И ты обязательно почувствуешь, как сильно я тебя люблю.

Ральф

Прочитав письмо не меньше шести раз подряд, Камилла положила его в карман брюк. Она бы с удовольствием засунула его под свой толстый свитер, но побоялась, что оно может выскользнуть.

Глаза ее так и горели. Она уговаривала себя, что на самом деле ей следует быть печальной — разве не она решила, что с Ральфом все кончено? Однако письмо странным образом излечивало ее от тоски, и сердце чуть не выпрыгивало из груди от радости.

Миссис Бюнц тоже пристроилась со своим сидром у камина, но чуть поодаль. Ее задумчивый, как показалось Камилле, взгляд был устремлен в огонь. Тут дверь пивной открылась, и помещение разом заполнили мужские голоса — неторопливые и глуховатые, какие услышишь только в деревне. Трикси поспешила к стойке, чтобы обслужить посетителей, на помощь к ней вышел сам Том Плоуман — хозяин гостиницы. «Надо же, — думала Камилла, — я уже забыла эти голоса. А может, никогда и не помнила. Откуда я только родом?» Она услышала возглас Трикси:

— И она тоже — да вон она…

Наступила тишина, было слышно только покашливание. Камилла почувствовала, что миссис Бюнц следит за ней взглядом. Поднявшись, девушка направилась к стойке. Заглянув через пухлое плечо Трикси за прилавок, она увидела в пивной своих пятерых дядей — Дэна, Энди, Нэта, Криса и Эрни — и еще дедушку Вильяма. Было очень странно смотреть на них со стороны, как будто они какие-то рыбы в аквариуме, и, чтобы разрушить это впечатление, она громко крикнула:

— Здравствуйте! Дедушка, здравствуйте!

В улыбке своего дяди Дэна она невольно узнала черты матери. Проступали они и в лицах близнецов Энди и Нэта, в том, как они подносили к носу костяшки пальцев, словно наслаждались их запахом. В шапке темно-рыжих волос Криса тоже угадывалась мать Камиллы. Даже этот странный дядя Эрни напоминал ее манерой взглядывать из-под сдвинутых бровей. Очевидно, сходство передалось всем им от бабушки, которую сама Камилла никогда не видела. Старик Вильям был совсем другой. На фоне своих сыновей он казался чуть ли не карликом и выглядел не слишком привлекательным, а кроме того, излишне напористым. На его лице словно застыла маска упрямого недовольства.

Лицедей отделился от толпы своих могучих отпрысков и сквозь полки, заставленные бутылками, попытался разглядеть внучку.

— Что — приехала? — сверкнул он на нее глазами.

— Конечно. Можно мне пройти туда, Трикси?

Трикси подняла откидную дверцу и пропустила Камиллу в пивную. Дяди ее слегка расступились. Камилла подала деду руку.

— Спасибо за весточку, — сказала она. — Все собиралась приехать, только не знала, захотите ли вы меня видеть.

— А мы думали, ты слишком важная особа, чтобы знаться с материной родней.

Камилла старалась говорить как можно тише, чтобы сидящая у камина миссис Бюнц не могла ее расслышать.

И все равно ее речь звучала так, словно она упражнялась в дикции — девушка ничего не могла с этим поделать.

— Но я в такой же степени Андерсен, как и Кэмпион, дедушка. Вся «важность» как раз исходит с вашей стороны, а вовсе не от меня и не от моего отца. Мы-то всегда хотели дружить с вами…

— Ну что тут скажешь — яблочко от яблони… Такая же настырная и заумная, как мать, — прищурился старик. — Это я тебе говорю.

— Я ведь очень сильно на нее похожа, правда? И папа говорит, что с каждым годом все больше. — Она повернулась к своим многочисленным дядям и продолжила тщательно подготовленную речь, которая, на ее взгляд, звучала чудовищно. — Мы встречались с вами только один раз — верно? На похоронах мамы. Я даже не успела толком всех вас запомнить… — Бедняжка сделала паузу в надежде, что ее выручат. Но младшие Андерсены только переминались с ноги на ногу и шумно прокашливались. Тогда она набрала побольше воздуха и продолжила: — Может, я попробую угадать? («Вот здесь слишком сильная модуляция голоса», — подумала она.) Вы — старший, дядя Дэн, не так ли? Вы вдовец, и у вас есть сын. Затем идут близнецы Энди и Нэт — вы оба женаты, но про ваши семьи я ничего не знаю. Затем шла моя мама. А потом вы, дядя Крис, — вас она больше всех любила. Не знаю, правда, женаты вы или нет. — Рыжий Крис бросил быстрый взгляд на Трикси, и лицо его вспыхнуло ярче волос на голове, после чего он отрицательно покачал головой. — А с дядей Эрни мы уже виделись, — закончила Камилла совсем уже упавшим голосом.

Больше сказать было, собственно, и нечего. Однако те, кажется, вовсе не собирались спасать положение и молча стояли перед ней, пряча под незамысловатой одеждой и обувью свои здоровые натруженные тела, — а ведь они сами создали это положение, по крайней мере дед.

— А мы и не думали, что ты так складно перескажешь наши имена, — пророкотал Дэн и снова ей улыбнулся.

— А! — Камилла поспешно схватилась за полученную возможность. — Так это очень просто. Мама давно научила меня, как легче их запомнить. Ведь они соответствуют буквам одного слова[26]. Она сказала, что дедушка, вернее всего, назвал вас так в честь среды Скрещенных Мечей и танца Пятерых Сыновей. Это так, дедушка?

Сидящая у камина в баре миссис Бюнц взволнованно замерла, не донеся до рта сидр.

Глаза старика Вильяма свирепо сверкнули.

— Девицам то не положено знать, — припечатал он. — Это мужские дела.

— Понимаю. Мама говорила. Но ведь посмотреть-то можно? А в эту среду на двадцать второе правда ведь будут Скрещенные Мечи?

— Да уж не без этого.

— Я там буду Разгонщиком толпы, — громко сообщил Эрни. — Все слышали?

— Чего шумишь зазря? А то мы не знаем, кто будет Разгонщиком, — цыкнул на него отец. — Все прямо дрожат от страха.

— А летчик-командир будет Щелкуном, — сказал Эрни, не желая оставлять начатую тему. — летчик-командир — Коньком, значит. Это мой командир, я у него служил — Саймон Бегг. Мы, правда, зовем его Сим-Дик… Так вот, он будет Коньком…

— Будет… Будет… — хором соглашались братья.

Тут собака Эрни вылезла из-за двери и, призывно глядя на хозяина, заскулила.

— Сколько же можно терпеть здесь эту вонючую тварь! — поморщилась Трикси.

— Да больная она, — покачал головой Том Плоуман. — Прости, Эрн, но твоя собака и впрямь больна.

— Ладно, — махнул рукой Энди. — Отправь собаку домой, Эрн.

Вмешался отец и приказал собаке убираться вон, добавив, что иначе он вышибет из нее дух. Сыновья — разумеется, за исключением Эрни — шумно поддержали его. Что же касается самого Эрни, то при этих словах лицо его исказилось и, подхватив на руки собаку, он устремился к выходу. В дверях, однако, остановился и обвел всех уничтожающим взглядом:

— Пусть только кто-нибудь попробует тронуть мою собаку — он может считать себя трупом.

В зале повисла тишина. Эрни хлопнул дверью и вместе с собакой скрылся в темноте.

Братья нерешительно топтались на месте и смущенно прокашливались. Наконец старик сказал:

— Ну что тут скажешь — паршивый сосунок. Ума-то еще не нажил, а туда же…

Трикси поспешила заверить, что на самом деле она без ума от животных, но всему же есть предел.

Вскоре Эрни вернулся — уже один — и, глянув из-под насупленных бровей на отца, принялся ныть как ребенок:

— Нельзя уже не иметь себе ничего для забавы… Это не делай, то нельзя… Собаку не держи… Роль Шута вы тоже мне не даете. Уж у меня бы точно получилось — из меня бы такой Шут гороховый вышел… — Он ткнул рукой в сторону отца. — Это все ты… Вот доктор — ученый, он правильно все сказал про тебя, что ты в этом не разбираешься. Почему ты не послушаешь его и не дашь мне сыграть? Ну почему-у…

Нытье на старика ничуть не подействовало, он только еще больше разозлился:

— Будь доволен и тем, что тебе позволят разгонять толпу. И вообще попридержи язык и не суйся не в свое дело. Да, пока не забыл… — Он повернулся к Трикси. — К нам тут в Кузнецову Рощу заходила одна иноземка. Все крутила своим носом, старая квашня. Не знаешь ли, что за птица?

Камилла дернула его за рукав и молча указала в сторону бара, где, скрытая от всех, у камина сидела миссис Бюнц. Трикси растерянно открыла рот. Четверо старших братьев принялись отчаянно прочищать глотки.

— Так она здесь? — вскричал старик Вильям. — Сидит выжидает?

— Она на несколько дней, — прошептала Трикси.

— Говори потише, Лицедей, — предупредил ее отец.

— Как хочу, так и говорю! Не нужны нам тут всякие швабры…

— Ну не надо, папа, не надо… — загалдели сыновья.

Но Лицедея было уже не остановить — так он распалился. Взглянув сквозь стеллажи с бутылками на миссис Бюнц, Камилла увидела, что та тихонько, на цыпочках семенит к выходу. При этом вид у нее был такой, будто к ней все сказанное совершенно не относится.

— Дедушка! — возмущенно воскликнула Камилла. — Она же слышала вас! Ну как вы могли! Вы же оскорбили ее чувства — а ведь она не англичанка…

— Помолчи.

— С какой это стати я должна молчать?

К всеобщему удивлению, при этих словах Эрни разразился визгливым смехом.

— Ну чисто мать! Она, заноза! — выкрикнул он, ткнув Камиллу пальцем в ребра. — Нет, вы только послушайте!

Старик Вильям гневно сверкнул глазами на внучку.

— У-ух, дурная кровь! — мрачно прогудел он.

Однако Камилла ничуть не смутилась.

— Ну хватит! — дерзко продолжала она. — Вы сами не умеете себя вести — прямо как переигравший резонер или злодей! Не обижайтесь, дедушка, но это просто залепуха!

— Что это еще за странные словечки?

— Если хотите знать — театральный жаргон.

— Ах, театральный! — прогремел он. — Может, ты еще скажешь мне, что ты позоришь наш род, занимаясь этой ерундой?! Это же чертова лавочка — весь ваш театр!

— При всем моем уважении, дедушка, вы несете полную чушь.

— И это моя внучка! — вскричал он так, словно выступал на сцене. — Какая-то актрисулька! О боже! Хотя чего ж было еще ждать, когда ее выносила в чреве сама блудница в пурпуре!

Нэт и Энди, как и полагается близнецам, хором воскликнули:

— О господи!

Хозяин гостиницы не выдержал:

— Эй вы, потише, честной народ!

— Не понимаю, что вы хотели этим сказать, — с жаром возразила Камилла. — Если вы имеете в виду вероисповедание моего отца, так вам прекрасно известно, что я его не разделяю. Они с мамой решили все еще до того, как я родилась. Не я должна была быть католичкой, а мой брат, если бы он успел родиться. Я той же веры, что и вы все…

— А чем это лучше? — продолжал неистовствовать Вильям. — Небось наплевала на истинную веру, а сама хороводишься с проклятыми католиками!

Он подошел к ней вплотную. Лицо старика было перекошено от злости.

— У-у-у! — Не зная, что еще сказать, он просто вытянул вперед губы и заревел ей в лицо.

На это, к своему собственному удивлению, Камилла выпалила:

— Да нет же, честно! Господи, дедушка, вы прямо как ребенок! — и… поцеловала его.

— Ну и ну! Браво! — воскликнула Трикси, хлопая в ладоши.

Том Плоуман прислушался:

— Никак еще кто идет…

Входная дверь распахнулась, и на пороге появился высокий мужчина в драповом пальто.

— Добрый вечер, мистер Бегг, — приветливо кивнула Трикси.

— Ну-с, как поживает наш Триксик? — поинтересовался летчик-командир Саймон Бегг.

2

Впоследствии, когда Камилла узнала его поближе, она поняла, что в этой первой фразе — весь Саймон Бегг. Благодаря своеобразному свойству памяти он знал наизусть имена всех официанток и барменов и всегда был не прочь этим козырнуть. Будучи человеком весьма крепкого сложения, он к тому же имел недурную наружность. Все было при нем: большие синие глаза, густые волосы, пшеничные усы. Носил он галстук военного образца и грубый, защитного цвета шарф. Во время войны — как после стало известно мисс Кэмпион — он летал на бомбардировщике и даже был награжден.

Старшие Андерсены, которые еще не пришли в себя после поцелуя Камиллы, нестройно поздоровались с Беггом, один только Эрни просиял и крепко пихнул его в знак приветствия. В ответ Бегг не менее основательно хлопнул его по плечу.

— Как сам? — спросил он. — Небось зубришь своего Разгонщика?

«Да-а… — подумала Камилла. — Что-то он не фонтан, этот летчик-командир…» Бросив на нее взгляд, который она назвала про себя «опытным», он заказал выпивку.

— По какому случаю гуляем? — спросил он.

— Да вот, праздник, — отозвалась Трикси. — К Лицедею внучка приехала — пять лет не была.

— Да ну! — воскликнул он. — Лицедей! Не жмись — познакомь.

Поломавшись для порядку, Вильям согласился. Было очевидно, что Бегг уже успел узнать о приезде Камиллы, а удивление просто разыграл. Беседа, которую он завел с девушкой, призвана была подчеркнуть, что он и Камилла, без сомнения, принадлежат к одному кругу. К примеру, слышала ли мисс Кэмпион про одно замечательное местечко под названием Хипс, что находится неподалеку от Пастушьего рынка? Такое, скажу вам, крутое местечко… Камилла, которой, несмотря на все свои ухищрения, он казался чуть ли не стариком, с досадой подумала, что он еще к тому же и сентиментален. Разговор у них явно не клеился, и Камилла решила, что ей пора уходить: в конце концов, пивная не такое уж подходящее для нее место. Однако не успела она сделать и шага, как полку в пивной снова прибыло: на этот раз появился симпатичный пожилой джентльмен в старомодном коверкотовом пальто. Вид у него был важный и знающий.

По залу разом прокатилось:

— Вечер добрый, доктор…

Вновь прибывший тут же подошел к Камилле:

— Боже ж ты мой, кого я вижу! Сразу узнал, сразу узнал… Меня зовут Генри Оттерли, детка. Я еще вашу маму помогал на свет производить. Когда видел ее последний раз, она была вылитая вы — какая вы сейчас. Рад, очень рад встретиться.

Они пожали друг другу руки. Камилла вспомнила, как пять лет назад ее мать сказала после очередного посещения врача — какого-то видного специалиста:

— Все равно ему никогда не переплюнуть доктора Оттерли из Мардиана…

Когда она умерла и они с отцом привезли ее в Мардиан хоронить, доктор Оттерли был с ними очень любезен…

От этих воспоминаний на ее лице появилась благодарная улыбка, и доктор чуть сильнее и дольше сжал ее руку.

— Счастливчик же ты, Лицедей, — сказал доктор Оттерли. — Вон внучка на праздники приехала. С внучкой небось и зима летом покажется. Эх, ко мне бы сейчас кто приехал… Вы останетесь на Рождество, мисс Камилла?

— На зимнее солнцестояние точно останусь, — сказала она. — Хочу посмотреть Скрещенные Мечи.

— А! Так вы все знаете!

— Мама мне рассказывала.

— Поди ж ты! Не думал, что в наше время люди находят время для ритуальных танцев. Сейчас же все такие тонкие, уж такие утонченные… Розы-мимозы… Па-де-де… Или нет?

— Конечно нет! Было бы несправедливо так говорить, — возразила Камилла. — А у меня вообще случай особый — я же учусь в театральном институте.

— Неужели? — Доктор Оттерли бросил взгляд в сторону Андерсенов, но те были увлечены беседой с Саймоном Беггом. — И что же говорит на это Лицедей? — подмигнул он Камилле.

— Рвет и мечет.

— Хм! Как же вы поступите? Пойдете ему наперекор?

— Если честно, я и не думала, что еще остались люди, которые так относятся к театру. Он набросился на меня как леопард, — пожаловалась девушка. — Просто ужастики!

— Как вы сказали — ужастики? — переспросил доктор Оттерли. — Интересное выражение! Это у вас что, теперь такой жаргон? А вы-то что ему ответили?

— Конечно, я могла бы невзначай заметить ему, — хмыкнула Камилла, — что сам-то он играет главную роль в каком-то языческом ритуале — по всей видимости, напичканном всякими неприличностями… Но не стала.

— И правильно сделали, — сухо сказал доктор Оттерли. — На вашем месте я бы тоже не стал. На самом деле он и впрямь поступает глупо — хотя бы потому, что в его возрасте это просто вредно, и я ему об этом уже говорил. Мало ему того, что работает на износ… Посадит себе мотор. А ему хоть кол на голове теши. Ну да бог с ним, расскажите мне лучше о ваших планах. Какие бы роли вам хотелось сыграть? А?

— Ну конечно Шекспира. Это верх мечтаний.

— Интересно, интересно. Надеюсь, не саму грозную леди Макбет. А вот, скажем, Виола бы подошла — или Корделия?

— Корделия? — с сомнением отозвалась Камилла, которой и в голову не приходило думать о Корделии.

Некоторое время доктор Оттерли смотрел на нее, явно любуясь, а затем придвинулся с заговорщицким видом.

— Хотите, я вам что-то скажу? По крайней мере, меня это крайне забавляет. Мне кажется, я сделал замечательное открытие — воистину замечательное! Ни за что не догадаетесь о ком… О короле Лире. А, каково! — с безумным весельем Белого Рыцаря воскликнул старик. — Что вы на это скажете?

— Открытие?

— Да-да — о короле Лире. И сделал его я, должен вам заметить, когда играл все эти долгие годы — без малого тридцать лет — на скрипке для сопровождения танца Пятерых Сыновей.

— Серьезно?

— Серьезнее некуда. Хотите знать, что это за открытие?

— Конечно хочу.

— Так вот, вкратце история такова: наш танец Пятерых Сыновей — это не что иное, как одна из вариаций на старую тему — тему братства. Король Лесов, Лесной смотритель, Шут, Старик-отец, гонимый собственным младшим сыном… Та же самая тема — разумеется, более красиво и глубоко — выведена в «Короле Лире». Вы хорошо знаете пьесу? — строго спросил доктор.

— Думаю, достаточно хорошо.

— Прекрасно. Воскресите ее в памяти после просмотра танца Пятерых Сыновей, и если я окажусь прав, то вам придется с уважением отнестись к участию вашего деда в этом действе. Ведь тогда выходит, что среда Скрещенных Мечей — это обряд, представляющий оригинальную версию «Короля Лира». Так-то, детка.

Доктор Оттерли улыбнулся, похлопал Камиллу по руке, а затем повернулся к присутствующим:

— Если вы хотите попробовать свои силы, то надо делать это сейчас. Лично у меня в распоряжении есть только полчаса. Мэри Йеовилл рожает.

— А где мистер Ральф? — спросил Дэн.

— Он позвонил и сказал, что запоздает. Ничего страшного. Бетти может заменить кто угодно. Моя скрипка в машине.

— Ну что ж, пойдемте, парни, — рокотнул старик Вильям. — Пора на конюшню. — Он повернулся и уже было подхватил связку мешков, как вдруг вспомнил о внучке. — Если сильно не загордишься, — сверкнул он на нее глазами, — приходи завтра в Кузнецову Рощу, потолкуем.

— С удовольствием. Спасибо, дедушка. Удачной вам репетиции.

— А это еще что за заморское словцо? Надо будет выучить…

— Ничего интересного. А можно мне посмотреть?

— А вот это нельзя. Говорю тебе — мужские это дела, нечего там женщинам делать.

— Ужасно, — ухмыльнулся Бегг, — не правда ли, мисс Кэмпион? Думаю, ради такого случая надо бы сделать исключение… А?

— Нет! Не надо! — не согласилась Камилла. — Я пошутила. Все хорошо, дедушка. Простите. Не хотела вам мешать.

— И не вздумай знаться с этой старой квашней!

— Конечно, конечно, обещаю. Доброй всем ночи.

— Доброй ночи… Корделия, — поклонился доктор Оттерли.

Когда дверь за ними закрылась, Камилла пожелала Плоуманам доброй ночи и поднялась к себе в комнату. Том Плоуман вышел вслед за ней и отправился на кухню.

Трикси, оставшись одна, решила прибраться в гостиной бара. Под столом она обнаружила пустой конверт, который Камилла, в спешке распечатывая письмо, уронила на пол.

Поднимая, она невольно прочитала надпись. Какое-то время девушка молча смотрела на него. При этом она высунула кончик языка, как будто про себя подумала: «Ну и дела…» Хихикнув, Трикси скомкала конверт и бросила его в огонь. Услышав, как в пивной хлопнула входная дверь, она вернулась за стойку и увидела Ральфа Стейне, который смотрел на нее с самым несчастным видом.

— Трикси…

— Если я верно поняла, — перебила его девушка, — ты опять порядком втрескался.

— Послушай, Трикси…

— Лучше уходи, — сказала она.

— Ну ладно. Извини.

Он повернулся к выходу, но был остановлен ее насмешливым голосом:

— Что ж, если у вас все получится, она хоть выйдет за порядочного…

3

В заброшенной конюшне за гостиницей скрипка доктора Оттерли выводила старую как мир английскую мелодию. На первый взгляд простая и незатейливая, она так завораживала чередой повторов и бодрым ритмом, что, слушая ее, невольно хотелось пуститься в пляс.

Сейчас под нее танцевали пятеро. И не просто прыгали как кому вздумается, а вели определенную игру. Для одного танца они прицепили к мускулистым ногам колокольчики и сопровождали музыку звоном, стараясь, чтобы их шаги и прыжки попадали в такт. Для другого они взяли в руки мечи и встали с ними в кольцо, чтобы, как подобает сыновьям кузнеца, соединиться между собой сталью. Затем братья подставляли друг другу мечи и перескакивали через них. При этом они так старательно топали, что с пола поднимались клубы пыли. Лица их выражали сосредоточенное внимание: Дэн, Энди, Нэт, Крис и Эрни.

Вокруг них двигался в танце сам Лицедей, Вильям Андерсен. На голове вместо шапки у него была кроличья шкурка — целиком, с мордочкой и ушами. В руке он держал традиционный шутовской жезл. В его танце не было живости, как в пляске сыновей, но чувствовалась какая-то самоотрешенность. Кроме того, танцуя, он делал какие-то странные, не похожие на театральные жесты — значение их было понятно лишь ему самому. Временами он начинал ругаться на молодых Андерсенов, а иногда даже останавливал ради этого музыку.

Независимо от Лицедея вокруг танцующих братьев топтался железный Конек Щелкун, внутри которого сидел летчик-командир Бегг. Щелкуна сделали в Кузнецовой Роще, но сколько именно столетий назад, никто не знал. Его железная голова, больше похожая на птичью, была раскрашена наподобие маски злого колдуна. Тело выглядело как большой барабан, поставленный боком и накрытый сверху холстиной. Сзади торчал редкий хвост из настоящего конского волоса. Щелкун зловеще щелкал железными челюстями и исполнял свой собственный замысловатый танец.

Вошел Ральф Стейне и принялся отряхивать шляпу и пальто от снега. Постояв немного, он направился в угол конюшни и вскоре показался одетый в длинную пышную юбку, похожую на невероятно широкий кринолин.

В этом полумужском-полуженском обличье он тоже присоединился к танцующим и, придав лицу самое грозное выражение, начал скакать и расхаживать вокруг пятерых братьев, которые скрестили свои мечи так, что один зацепился за другой, и образовали нечто вроде решетки — считалось, что это зеркало. Дэн и Энди стали махать руками, зазывая туда Лицедея. Тот подошел, постоял, посмотрел, а затем поднял его и «разбил» о землю. Последовал новый круг танца, и Сыновья опять сделали из мечей решетку. С помощью жалких и неуклюжих жестов Лицедей показал, что он взывает к милосердию своих Сыновей. Потом сделал вид, что пишет завещание, и стал обращаться поочередно к каждому Сыну, обещая им то и другое. Они вроде бы успокоились. Танец начался в третий раз, и в третий раз появилась злосчастная решетка. Теперь лицо старика Вильяма изображало полную безысходность. Он подставил голову под их мечи. Мечи звякнули и расцепились, и на пол полетела шапка из шкурки кролика. За нею последовал и старик.

Доктор Оттерли опустил скрипку.

— Простите, — сказал он, — но мне надо идти. Да и с тебя уже на сегодня хватит, Лицедей. Будь моя воля, я бы вообще запретил тебе играть. Да ты посмотри на себя, старый дурень, — ты же дышишь все равно как раздуваешь мехи. Совершенно незачем так себя мучить. У тебя же почти нетанцевальная роль. Слушай меня: я сейчас ухожу, а ты смотри больше не танцуй. Сядь вон и играй для других, если хочешь. Вот тебе скрипка. И никаких плясок. Понял? Доброй ночи, парни.

Он втиснулся в пальто и вышел. Было слышно, как отъехал его автомобиль.

Эрни пробовал свои силы в разгоне толпы. Делая огромные прыжки, он от души размахивал мечом, сокрушая невидимых противников, и при этом гудел и жужжал, как мальчишка, который решил поиграть в летчика. Конек тоже не стоял на месте, однако танец его выглядел теперь несколько странно. В конце концов оказалось, что Саймон Бегг просто застрял в своем обмундировании и не может выбраться.

— Уф-ф… Слава богу! Чтоб я еще раз влез в эти чертовы доспехи… — проворчал он. — На плечи давит, а уж вонь стоит такая — прямо спасу нет!

— С Бетти то же самое, — подтвердил Ральф. — Похоже, они знатно потели — наши пращуры. Ничего не попишешь: как говорится, toujours l’art[27].

— Может, простирнем их, а, Лицедей? — спросил Бегг.

— Конька стирать нельзя, — отрезал Лицедей, — а вот что нужно тебе будет сделать, так это начистить железо и кожу, да еще не забыть разогреть кадку со смолой и окунуть туда подол. Уж будь уверен — смола тебе все начисто отобьет.

— Это уж точно, — позавидовал Ральф. — Повезло тебе, Бегг. Мне вот улыбнулось меньше — не могу же я превратить свою Бетти в Смолли или Гудронни…

— Как же это я забыл про горячую смолу… — хлопнул себя по лбу Бегг. — До того странный обычай! Представляешь, каково — отлавливать самых хорошеньких девушек, а потом обмазывать их горячей смолой, а? Пожалуй, в таком виде эти Смолли далеко не убегут…

— Говорят, Пэдстоу, когда был Коньком, — вспомнил Крис, — прямо валил их на землю и обливал, ровно свечки…

— Будем мы еще смотреть на всяких там дикарей и язычников, — вмешался в разговор старик. — Не для нас такие дела, вот что я скажу. Смотри у меня, Симми-Дик, и не помышляй.

— Неподражаемо, — развел руками Ральф, — а что все это такое, если не обычай язычников?

— И никаких не язычников. Обычай хороший и достойный, если хорошо и достойно его исполнять, а мы так и будем.

— А вообще-то, — хмыкнул Саймон Бегг, — я бы не отказался взять с собой под этот вонючий навес какую-нибудь красотку — вроде той модницы, с которой меня сегодня познакомили…

Эрни громко заржал и тут же получил от отца подзатыльник.

— Цыть! Девица — твоя племянница, а ты каков? Тебе, наоборот, заступаться за нее должно.

— Вот-вот, — проворчал Ральф.

Бегг с любопытством взглянул на него.

— Простите, дядя, — извинился он. — Не хотел обидеть. Так просто, подумалось. Что ж, готов сменить тему: когда, например, вы надумаете отдать нам кузницу?

— Никогда. Кажется, уже не раз вам говорено. Ни за что.

— До чего же упрям, собака! — буркнул Бегг, как бы ни к кому не обращаясь.

Дэн, Крис и близнецы исподлобья взглянули на отца.

— Мы-то сами с нашим удовольствием, — сказал Дэн, — ты знаешь, Симми-Дик, но отец и слушать не хочет.

— Послушай, отец, — проникновенно начал Крис, — ведь она все равно останется в семье. Просто мы знаем, что скоро здесь проложат шоссе. Это же золотое дно — автосервис на перекрестке. Компания останется нашей. Я знаю, как обделать все бумаги. И кузница тоже у нас будет. Поначалу Симми-Дик станет вести свои автомобильные дела сам — на своей стороне. Эрни поможет ему. Это же верное дело, слышишь? — Он повернулся к Ральфу: — Ну правда же? Правда?

Прежде чем Ральф успел ответить, Эрни отвлекся от своих упражнений и выпалил:

— Я разрешаю тебе, командир! Давай!

Лицедей уже открыл рот, чтобы обрушить на младшенького поток брани, как вступился Дэн:

— Слушайте, мы, кажется, пришли сюда, чтобы готовиться? Хватит уже — пора начинать. Еще раз последнюю сцену. Зачинай, отец!

Братья вышли на середину. Лицедей, сердито бормоча себе под нос, взял скрипку и заиграл вступление.

Вскоре все увлеклись, и разговор был забыт. Старательно топая ногами, танцоры опять вздымали к потолку клубы пыли.

А за окошком, замотанная в шарфы и занесенная снегом, сидела миссис Бюнц и, с упоением вслушиваясь в музыку, записывала последовательность движений.

Глава 3. Приготовления

1

Состязание между морозом и снегом всю следующую неделю продолжалось. Обе части Мардиана упоминались в прессе как островки самой холодной погоды в Англии.

Сидя наверху в своей комнате, леди Алиса раздраженно давала приказания жалким остаткам прислуги замка Мардиан: кухарке, горничной, уборщице и старому мужлану-садовнику, у которого имелся сын. За исключением этого юнца, все в доме были весьма преклонного возраста. Пора было начинать приготовления к ночи двадцать второго декабря. Для этого следовало: сварить из сидра пунш, испечь особые праздничные пироги, разгрести снег во дворе, поставить столбы, на которых будут укреплены факелы, а кроме того, сложить большой костер. С самым внимательным видом выслушав свою госпожу, слуги принялись делать все по-своему, словно и не слышали наставлений хозяйки.

Мисс Мардиан только вздыхала — кажется, она считала всю эту суету лишь скучной и нудной обязанностью и тем не менее, как и все в поместье, терпеливо мирилась с ней. В конце концов, с этим обычаем — танцем Пятерых Сыновей, или, как его еще называли, средой Скрещенных Мечей, — было ненамного больше возни, чем с праздником Урожая.

Миссис Бюнц и Камилла Кэмпион все еще жили в гостинице «Лесной смотритель». Иногда Камилла дружелюбно беседовала с немкой в гостиной, да и Трикси была с гостьей вполне любезна. Хозяин гостиницы — по всему, человек покладистый — был рад уже тому, что она у него остановилась, и не требовал больших денег.

Обнаружилось, что автомобиль миссис Бюнц неисправен, а тянуть его на буксире к автостоянке Саймона Бегга, что располагалась в миле от Восточного Мардиана, в Йоуфорде, невозможно из-за непроходимых дорог. По слухам, дела у Саймона шли не слишком хорошо, и в последнее время он вынашивал планы перенести свою станцию в Кузнецову Рощу. Лицедей, однако, даже слышать об этом не хотел.

В конюшне каждый вечер продолжались репетиции. В гостиничных номерах было отлично слышно, как там топают ногами, звенят колокольчиками и зудят на скрипке. Любопытство заставило миссис Бюнц пускаться на хитрости. Сначала она рассеянно бродила по гостиной, потягивала у камина сидр, делала пометки в своем увесистом дневнике. При этом топот ног и пиликанье скрипки так соблазняли ее, что у бедняги чуть не кружилась голова. Так она выдерживала минут десять, после чего начинала демонстративно зевать, извинялась и, изображая, что падает от усталости, поднималась к себе в комнату. Лестницу на задней стене дома она обнаружила уже давно и спустя несколько минут, никем не замеченная, благополучно спускалась по ней на задний двор.

В одном из отсеков конюшни владелец гостиницы держал склад. К нему вела выложенная кирпичом дорожка — в зимнее время замерзшая и ужасно скользкая.

Смотровое окошко, которое нашла для себя миссис Бюнц, было наполовину скрыто нависающей соломенной крышей. Ей удалось немного очистить стекло от пыли. И там, дрожа от волнения и холода, она простаивала целые вечера, делая закоченевшими пальцами пометки в своем дневнике.

К сожалению, удовольствие, которое исследовательница при этом получала, было неполным. Во-первых, от ее дыхания стекло то и дело запотевало, а во-вторых, через него было видно только помещение склада да еще проем двери, соединяющей его с конюшней. Именно через этот проем ей приходилось смотреть на танцующих, что было чертовски неудобно. Танцоры то появлялись в нем, то исчезали, а то кто-нибудь из сопровождавших танец — Лицедей, доктор Оттерли или Конек — вставал в дверях и загораживал собой остальных. Прямо хоть ложись и умирай от досады!

Постепенно ей удалось установить, что это не один танец, а несколько. Сначала исполнялся традиционный моррис, для которого они прикрепляли к ногам колокольчики, а уж затем следовал танец с мечами, местами переходящий в мимический спектакль. Один момент этого спектакля ей было всегда отлично видно: когда Лицедей в роли Шута — или Старика — засовывал голову в решетку скрещенных мечей. В этот момент все — Пятеро Сыновей, Бетти и Конек — собирались вокруг него тесным кружком, и он что-то им говорил. Похоже, это был какой-то отрывок из старинного присловья, чудом сохранившийся и пронесенный сквозь века. Миссис Бюнц видела, как шевелятся его губы — каждый раз он произносил одну и ту же фразу. Казалось, она все бы отдала, лишь бы услышать, что он говорит.

Она отлично изучила пьесу. После шутливого отрубания Лицедею головы участники вновь принимались танцевать, и на этот раз солировали Бетти и Конек. Иногда Конек так расходился, что заскакивал в помещение склада, и его железные, похожие на клюв челюсти клацали чуть ли не перед самым носом миссис Бюнц. Иногда то же самое проделывал Бетти, вздымая своими юбками тучи пыли. Но всегда после этого опять вступали Сыновья, и в определенный момент вставал и «воскресал» Лицедей. На этом, по всей видимости, действие спектакля заканчивалось.

После репетиции мужчины обычно возвращались в гостиницу. Как-то раз миссис Бюнц решила отказаться от своего подглядывания, а наоборот, как бы случайно «засидеться» в баре. Она надеялась, что возбужденные спектаклем актеры начнут живо его обсуждать. Но уловка не удалась. Сначала они и в самом деле громко и не таясь разговаривали, но из их нестройного хора ей удалось разобрать лишь отдельные слова — вот тут-то фольклористка поняла, что такое настоящий диалект. А затем танцоры и вовсе примолкли — видимо, Трикси сделала им знак, что она здесь. После чего девушка, как всегда, с самым приветливым видом подошла к ней и спросила, не хочет ли мадам чего-нибудь еще, но взгляд у нее при этом был такой, что миссис Бюнц невольно почувствовала острое желание подняться к себе наверх.

Но вот в один прекрасный день, как показалось ей самой, она поймала за хвост удачу.

В тот вечер, примерно в полшестого, миссис Бюнц спустилась в бар, чтобы посидеть у камина и закончить небольшую статейку для американского издательства — под названием «Гермафродитизм в европейском фольклоре», — и обнаружила там Саймона Бегга, который задумчиво склонился над записной книжкой и вечерней газетой, раскрытой на результатах бегов.

Незадачливая путешественница уже пыталась вести с ним переговоры насчет починки ее автомобиля. Разумеется, в душе она рассчитывала на большее, а именно вытянуть из него информацию о персонаже, который он изображал. Приветствуя его, она не удержалась от чисто тевтонского радушия.

— So![28] — радостно воскликнула немка. — Что-то вы сегодня рано, командир.

Он изобразил нечто вроде поклона, поерзал и покосился на Трикси. Миссис Бюнц заказала сидр.

— На улице все метет и метет… — мило, по-домашнему сказала она.

— Да уж, — согласился механик, после чего решительно заговорил о деле: — Что-то мы никак не возьмемся за вашу машину, миссис… э-э… Бюнц. Но пока мы ее не перегоним…

— Да это, собственно, не к спеху. Все равно не рискну ехать обратно, пока не установится погода. Знаете ли, моя «букашка» не любит снега.

— Вообще-то, если честно, вам не помешало бы заиметь побольше кубов…

— Простите?

Бегг повторил на более понятном языке. Оказывается, он просто предлагал ей поменять автомобиль на более мощный. У него как раз есть такой — он собирался продать его одной бабуле, которая едва умеет крутить руль.

Миссис Бюнц вполне могла позволить себе приобрести новую машину. Но самое важное для нее сейчас было соотнести эту покупку с возможностью расширить свои познания в области ритуальных танцев. Разумеется, она не стала разочаровывать Бегга, который весьма оживился, как только разговор зашел о купле-продаже.

— В самом деле, — мечтательно протянула миссис Бюнц, — если бы у меня была машина с более мощным мотором, я бы чувствовала себя гораздо увереннее. Наверное, я бы смогла спокойно и без напряжения преодолеть скользкий подъем на подъездах к замку Мардиан…

— Ну уж это с полпинка, — уверил ее Саймон Бегг.

— Простите?

— Да, говорю, об этом даже смешно упоминать. Разве ж это подъем?

— Я хотела сказать, в среду вечером подъехать к замку Мардиан. Если, конечно, будет открыт доступ для зрителей.

— Да хоть вся деревня может приходить. — Бегг несколько смутился. — Дом открыт для всех.

— К несчастью, к моему огромному разочарованию, я не поладила с Лицедеем. И, увы, с госпожой Алисой тоже…

— Ну и не переживайте, — пробормотал он и поспешно добавил: — Ничего там такого не будет — сплошное баловство.

— Баловство? Пусть баловство. Но кроме того, — с жаром продолжала миссис Бюнц, — кроме того, это бесценная жемчужина фольклора, редкий, чудом доживший до наших дней обряд… Я еще никогда не встречала, чтобы в танце участвовало пять мечей вместо обычных шести. Это же уникальный случай!

— Скажите пожалуйста! — вежливо отозвался Саймон. — Так что, миссис Бюнц, как насчет автомобиля?

Каждый из них гнул свою линию. При этом немка делала невероятные усилия, чтобы разобрать жаргон механика.

— Прежде мне бы хотелось, — с живым интересом сказала она, — чтобы вы описали мне это авто.

— Завтра я пригоню его сюда и вы все посмотрите сами.

Они обменялись многозначительными взглядами.

— А скажите мне, — решилась наконец миссис Бюнц, — вы, как я полагаю, в этом танце исполняете роль Конька?

— Угадали. Вот это партия, скажу я вам… Работка не из легких…

— Вы, наверное, изучали фольклор?

— Я? Да господь с вами.

— И вы играете?! — выразительно изумилась она.

— Только в этом танце. Лицедей и леди Алиса ведь не отстанут. Да и обидно, если все это у них заглохнет.

— Еще как обидно! Это была бы просто трагедия, скажу я вам! Грех! Я ведь, мистер Бегг, большой знаток и почитатель этого дела. Мне бы столько хотелось у вас спросить… — При этих словах голос миссис Бюнц, несмотря на все ее потуги казаться спокойной, дрогнул от волнения. В глазах ее появился почти безумный блеск, она наклонилась к собеседнику и, стараясь говорить как можно более небрежно, прощебетала: — Скажите мне, вот в момент жертвоприношения, когда Шут умоляет Сыновей пожалеть его… Произносятся какие-то слова, не так ли?

— Ого! — Саймон бросил на нее пристальный взгляд. — А вы и впрямь большой знаток этого дела.

Миссис Бюнц принялась, захлебываясь, объяснять, что все европейские мимические обряды имеют общие корни и что в этом месте танца было бы естественно услышать короткую речь.

— Вообще-то у нас не принято болтать лишнее, — пробормотал он. — И потом, там такая дребедень — ничего стоящего. Детский лепет. Очень вам это нужно?

— Уверяю вас, вы можете не сомневаться в моей осторожности. Так есть там слова или нет?

— Да Лицедей гонит какую-то лажу, а остальные — молчком…

Бедная женщина, в голове которой не прекращалась отчаянная борьба с обрушившимся на нее потоком жаргонных словечек, в мольбе протянула к Беггу свои пухлые ручки.

— Милый, любезный мой продавец машин, — пропела она, не преминув напомнить ему о своих покупательских возможностях, — не будете ли вы столь благородны и щедры, чтобы сообщить мне, что именно он «гонит»?

— Честное слово, миссис Бюнц, я не знаю, — сказал он с искренним сожалением. — Честное слово! Он всегда говорит одно и то же. Бормочет что-то, бормочет — ничего не понять. Думаю, и его парни навряд ли знают. Может, что иностранное или в этом роде.

Лицо миссис Бюнц вполне могло бы сейчас украсить обложку журнала под названием «Крушение надежд».

— Если это иностранный язык, я бы могла перевести… Я владею шестью европейскими языками. Gott in Himmel[29], мистер Бегг, ну что же это может быть?!

Внимание собеседника вдруг привлекло лежавшее перед ним на столе расписание заездов на предстоящих бегах. Лицо его загорелось, и он ткнул в газету пальцем.

— Взгляните! — воскликнул он. — Вот так номер! Нет, вы только посмотрите!

— Не вижу без очков…

— В четверг в час тридцать состоится забег, — вслух зачитал Бегг, — «Тевтонский Танцор на Субсидии Большой Тевтоподмены!» Ну дают!

— Не понимаю…

— Ну, лошадь, — объяснил Саймон, — беговая лошадь. Просто такое совпадение. Или, может, знак?

— Знак? — переспросила она, уловив знакомое слово.

— Да, и кажется, для меня совсем неплохой. Ведь вы из тевтонцев, миссис Бюнц?

— Да, — терпеливо кивнула она. — Тевтонка.

— А мы с вами как раз говорили о танцорах, так? И еще я предложил вам поменять ваш автомобиль на другой. А если вы согласитесь, то я буду в некотором роде субсидирован — ведь так? Это же колоссально!

Миссис Бюнц порылась в карманах и извлекла очки.

— Ага, я поняла. Вы собираетесь поставить на эту лошадь?

— В точку попали!

— «Тевтонский Танцор на Субсидии Большой Тевтоподмены!» — медленно прочитала она, круглое лицо ее вытянулось. — Вы правы, мистер Бегг, все это более чем странно. Очень возможно, что ваше предположение не лишено смысла и это действительно какой-то знак.

2

Посетив церковь в последнее воскресенье перед средой Скрещенных Мечей, Камилла отправилась к деду в Кузнецову Рощу. Пробираясь по сугробам, она сначала подбадривала себя песней, пока не охрипла, а потом весело насвистывала — до тех пор, пока от мороза у нее не потрескались губы. Всю неделю, не пропустив ни одного дня, она усердно трудилась над ролью, которую ей предстояло сыграть в показательном спектакле в конце следующего семестра. В церкви, как и рассчитывала, девушка встретила Ральфа. Они улыбнулись друг другу, и после этого органист — он же деревенский почтальон — показался Камилле потомком Орфея и Святой Цецилии: до того чистые, прямо-таки небесные звуки он ухитрялся извлекать из своих дудок. Ральф сдержал обещание и не подходил к ней слишком близко, но из церкви она уходила в спешке, так как боялась, что если он успеет выйти до нее, то обязательно дождется и перехватит. Этого никак нельзя было допустить — ведь она еще так и не разобралась в своих намерениях.

Выглянуло солнце. По пути ей попались пара снегирей, стайка воробьев и сорока. Где-то в глубине леса раздался выстрел. Над рощей мисс Кэмпион заметила струйку дыма, по которой можно было отыскать кузницу даже по воскресеньям.

Дед и двое неженатых дядей, наверное, как раз вернулись из йоуфордской церкви.

В одном месте от основной дороги отделялась узкая тропинка, по которой можно было срезать путь через лес. Камилла решила ею воспользоваться, но не успела пройти и нескольких шагов, как услышала где-то совсем рядом глухие рыдания. И тем было ужаснее их слышать, что плакал не ребенок, а взрослый человек, мужчина.

Он даже не пытался сдерживаться — стоны и всхлипывания так и вырывались из его горла. Камилла почти сразу догадалась, кто это был, и, поколебавшись немного, пошла на звук. Обогнув небольшой ельник, она увидела своего дядю — Эрнеста Андерсена. Он плакал над трупом дворняги.

Собака лежала перед ним, накрытая холстиной, и только с одной стороны торчал ее облезлый безжизненный хвост.

Эрни сидел на корточках, и его большие руки безвольно свисали между колен. По грязному лицу были размазаны слезы. Заметив Камиллу, он, как ребенок, завыл еще громче.

— Боже мой, Эрни! — воскликнула Камилла. — Что с твоей бедной псиной!

Он бросился что-то сбивчиво ей рассказывать, но говорил на таком невообразимом диалекте, что разобрать было почти невозможно — приходилось только догадываться, о чем идет речь. Он злился на своего отца. Кажется, всю неделю отец только и знал, что твердил ему о его собаке — мол, она больная и ее нужно пристрелить. Эрни даже слушать его не хотел и целыми днями болтался по морозу вместе с несчастной животиной, чтобы не оставлять ее одну. Но сегодня утром собака каким-то образом ускользнула от него и побежала к кузнице. Там-то ее нашел Лицедей и тут же пристрелил. Эрни услышал выстрел. Камилла живо представила, как он бросился на звук, с диким воем продираясь через кусты. Навстречу ему вышел отец с ружьем и велел снести тушку в лес и схоронить. После этих слов рассказ Эрни стал совсем бессвязным. Камилла могла лишь догадываться о том, что произошло потом. Очевидно, Крис встал на сторону отца, сказав, что собака действительно была совсем уже плоха и на самом деле Лицедей только избавил ее от лишних мучений. Эрни, вне себя от горя и злости, унес тело своей любимицы в лес.

— Вот ей-богу, — теперь уже более связно говорил Эрни, вытирая рукавами лицо, — ей-богу, я поквитаюсь с ним за это. Злыдень он, убивец, гад ползучий, а не человек вовсе. Так и давит меня, ровно муху, на каждом шагу — убивец проклятый. Грешен, да еще и гордится этим. Будет ему кара, доктор не зря говорит…

— Господи, да что ты такое несешь? — вскричала Камилла.

— Из меня и Лицедей лучше, чем из него. Уж куда лучше. Ноги у меня резвее, да и вывожу покрасивше него. А доктор говорит, он все равно не жилец. Сам себя изведет — помоги ему господи.

— Эрни! Успокойся! Ты сам не знаешь, что говоришь. Ну зачем тебе эта роль? Шута ведь должен играть старик. А ты — Сын.

Эрни вытянул руку. Покрасневшими от мороза пальцами он осторожно приподнял собачий хвост.

— А если я хочу, — он прищурился на Камиллу, — если я хочу умереть, а потом опять воскреснуть?

«Ну это уже просто лажа!» — подумала Камилла, а вслух сказала:

— Это же просто спектакль. Старинный танцевальный обряд. Вроде того как мы украшаем дом омеловыми ветками или едим сливовый пудинг… Ничего другого, Эрни. Взаправду ведь никто не умирает.

Эрни сдернул с трупа собаки мешок. Камилла с визгом отшатнулась и бросилась прочь.

— А это, по-твоему, что? — выкрикнул Эрни. — Или она тоже — не взаправду?

— Похорони ее! — сорвалась на визг Камилла. — Похорони скорей и постарайся забыть. Какой ужас!

Девушка почувствовала, что больше не может здесь оставаться.

— Прости, Эрни. Я ничем не могу тебе помочь. — Она повернулась и пошла по тропинке к кузнице, с огромным трудом сдерживаясь, чтобы не припуститься бегом. Ее подташнивало.

Тропинка шла через поляну, где Камиллу поджидал какой-то человек. «Романтический образ», — невольно подумала девушка — такой он был бледный и решительный.

— Ральф! — Ее глаза засветились упреком. — Ну как ты мог! Ты же обещал мне… А ну-ка уходи.

— Не уйду. Не могу я больше, Камилла. Я видел, как ты свернула в рощу, и специально прошел по другой дороге, чтобы тебя встретить. Извини, Камилла… Я просто не смог удержаться, а потом подумал, что это вообще какая-то дурь. Более того, мне нужно кое-что тебе сказать… — Лицо его переменилось. — Эй! Милая моя, что с тобой? Вроде я не похож на разбойника. Почему у тебя такой испуганный вид?

У Камиллы вырвался нервный смешок.

— Наверное, это скучно слушать, но только что в лесу я видела такую мерзость, что меня чуть не стошнило.

Ральф взял ее руки в свои, и девушка с облегчением положила голову к нему на грудь.

— И что же ты такое видела, моя бедная малышка?

— Там был Эрни с мертвой собакой, и он говорил о смерти…

Она подняла на него беспомощный взгляд и заплакала. Ральф невольно вскрикнул и еще крепче прижал ее к себе.

Из кузницы вышел человек в черном костюме и тут же застыл на месте с удивленным и недовольным видом. Это был Лицедей.

3

За день до среды Скрещенных Мечей леди наказала своему престарелому садовнику взять косу и срезать на месте представления торчащий из снега сухостой — там были целые заросли чертополоха и шиповника. Садовник — мужественного вида шотландец, обладавший поистине железной волей и весьма угрюмым нравом, — ответил ей, что от немилосердного обращения коса затупилась.

— Миледи, — именно так он к ней всегда обращался, — ничего, чай, не получится. Стану я, что ли, руки марать да свой живот класть за эту вашу затею?

— Но ты же можешь наточить косу.

— И как вы только можете такое говорить… Я — да наточить?

— Тогда отнеси ее Вильяму Андерсену.

— За что мне еще такое наказание? Видал я этих безбожных тварей — язычники проклятые, скачут ровно обезьяны…

— Если ты это про среду Скрещенных Мечей, Макглашан, то хватит уже, наслушалась. Немедленно отнеси косу в кузницу. И если сам Вильям занят, то пусть хоть кто-нибудь из его сыновей этим займется.

— Чтоб им — мою косу? Да ни в жизнь. Только самому кузнецу. Они же только все спортят. Эх! Все они там во грехе погрязли — вместе со стариком…

— А что, у вас на Севере не было танцев с мечами?

— Что я, грешник, что ли, — смотреть на бесовские пляски? Не видал я.

— Ладно. Макглашан, отнеси косу и иди убирать двор.

Кончилось тем, что косу понесла Дульси. Вернувшись из кузницы, она сообщила, что Лицедея уже день как нет дома. Косу она оставила Эрни, строго предупредив его, что точить ее должен только отец.

— Вы только подумайте, тетя Акки, за двадцать лет это в первый раз, чтобы перед самой средой Скрещенных Мечей Вильям уехал в Биддлфаст. Попросил Дэна подвезти его на автобусную станцию. В деревне все только и говорят об этом. Решили, что он поехал к Стейне насчет завещания. Может быть, Ральф что-то знает.

— Счастливчик — у него еще есть что завещать. Вот мне, как ты знаешь, Дульси, и оставить-то нечего…

— Знаю, тетушка Акки. А поговаривают, что Вильям-то и вправду богат. Только он такой скупец, что все прячет. Подумать только!

— Не ожидала от тебя такого, Дульси, — чтобы слушать всякие сплетни…

— И еще, тетя Акки: эта немка так и живет в гостинице. Все вынюхивает у каждого встречного про Пятерых Сыновей.

— Она и сюда небось заявится, чтобы посмотреть. А потом еще учредит какую-нибудь дурацкую гильдию… Бывают ведь такие бабы — к пятидесяти годам уже выживают из ума. Корчит из себя идиотку.

— И Лицедей так думает — мне Крис сказал.

— Старик, как всегда, прав. Вильям Андерсен — парень не промах.

— А можно ее как-нибудь выпроводить, если она придет?

На это леди Алиса лишь злобно щелкнула вставными челюстями.

— А эта юная особа тоже все еще там? — спросила она.

— Вы про внучку Вильяма Андерсена?

— Черт возьми, а про кого же еще?

— Ну да, она там. Все говорят, она такая хорошенькая… и вся такая… в общем…

— Так прямо и скажи — девица больше похожа на леди, чем на простолюдинку.

— Говорят, даже не просто похожа, тетя Акки.

— А ты, дура, так и поверила?

— Говорят, она на самом деле леди.

— Фу ты ну ты, какие мы нежные и утонченные. Что, девица больше похожа на Кэмпионов, чем на Андерсенов?

— Да нет, она вылитая мать, но Нед Кэмпион воспитал ее как леди. Престижная школа и все такое… Говорят, она с отличием училась в Париже.

— О, лягушатники, те научат… Как она сошлась с нашими кузнецами?

— Вроде бы она их не чурается. Говорят, старый Вильям хоть и делает суровый вид, а сам без ума от внучки. И ее из кузницы калачом не выманишь. Наверное, происхождение дает себя знать…

— Боже, какая же ты снобка, Дульси. Это же только делает ей честь. Единственное, чего бы мне не хотелось, это чтобы в этом был замешан Ральф.

— А почему вы думаете, что…

Леди Алиса смерила племянницу презрительным взглядом.

— Это Сэм мне сказал — его отец.

— Священник?

— Да, он священник, Дульси. Но кроме того, он еще и твой зять. Или ты уже совсем потеряла память? Так вот, Ральфа видели с этой девицей в Сандауне. Все прыгал вокруг нее. Мне это совсем не нравится.

— А вы говорили с Ральфом, тетя Акки?

— Да уж говорила. И об этом и кое о чем еще, — удовлетворенно хмыкнула леди Алиса, — о чем, как он думал, я не знаю. Ведь он у нас Мардиан, господин Ральф, если его мать действительно вышла замуж за пастора. Развратник!

Взгляд Дульси сделался масляным.

— Боже правый! — воскликнула она. — Так Ральф — развратник?

— Гм, иди-ка ты лучше садись за свои кружева, — проскрипела леди Алиса и презрительно добавила: — Старая дева…

Дульси, впрочем, ничуть на нее не обиделась. Вместо этого она бросила взгляд на часы — одни из многих, что украшали стены тетиной комнаты.

— Вот уже завтра среда Скрещенных Мечей… — мечтательно сказала она. — Пройдет каких-то двадцать четыре часа — и Пятеро Сыновей будут исполнять свой танец… Подумать только!

4

Закончилась последняя репетиция, и танцоры переглянулись, удовлетворенно отдуваясь. Доктор Оттерли сел на перевернутый ящик, отложил скрипку и принялся набивать свою трубку.

— Неплохо, — прогудел старик Вильям. — Хотя могло бы быть и лучше. — Он повернулся к младшему сыну. — Вот, к примеру, Эрни, — ткнул он пальцем. — Ты у нас, конечно, Разгонщик, но кто тебе сказал, что ты тут главнее всех? Мог бы и поскромнее. Махаешь руками, ровно граблями… Носишься как угорелый. А ну, покажи свой меч.

— И не подумаю! — фальцетом крикнул Эрни. — Это мой меч.

— Никак ты опять его наточил? Ну-ка дай сюда. Наточил?

— На то ж он и меч?

Братья принялись всячески увещевать младшего. Мол, что это за безобразие, мол, дело Разгонщика толпы — расчищать место для танцев, а не лезть в каждую дырку… А Ральф и доктор Оттерли плеснули масла в огонь, заявив, что в других графствах Разгонщику вообще не полагается меч и вместо этого он орудует метлой. Что уж тут говорить про Эрни, который мало того что машет напропалую своим мечом, так ко всему прочему наточил его как бритву. Это же просто опасно для окружающих!

Разгорелся шумный спор. Миссис Бюнц в своем укромном местечке за окном вся сжалась, словно зверь перед прыжком. Наверняка они спорят о ритуале очищения! А ей, как назло, почти ничего не слышно. Господи, до чего же ей сейчас хотелось войти, обнаружить себя, присоединиться к их спору!

Эрни лишь угрюмо молчал и поглядывал из-под бровей на отца. Временами он бросал преданные взгляды на Саймона Бегга, который, казалось, совершенно не интересовался происходящим. В конце концов Эрни пришлось подчиниться и отдать меч, и опять последовали новые взрывы негодования. Миссис Бюнц из своего убежища увидела, что на конце стального лезвия имеется отверстие, в которое продета и завязана узлом красная лента.

— А что, как кто-то из нас невзначай размахнется да схватится по ошибке за лезвие? — кипятился старший Андерсен. — Так ведь и пальцев лишиться недолго. Скажи, доктор?

— Да не кто-то это будет, а я! — пробасил Крис. — Я же иду рядом с Эрни. Стало быть, мне быть без пальцев…

— Не говоря уж обо мне, — добавил отец.

— Погоди-ка, погоди, — прервал их доктор Оттерли. — Дай мне взглянуть поближе. — Осмотрев меч, он задумчиво поглядел на его владельца. — И зачем ты так сильно его наточил?

Эрни ничего не ответил, а только протянул руку, чтобы взять меч обратно. Поколебавшись, доктор Оттерли отдал клинок. Эрни поспешно схватил оружие, спрятал его за спину и отступил, бросая на отца огненные взгляды. При этом он ворчал и матерился себе под нос.

— А ну-ка ты, чурбан неотесанный, — процедил сквозь зубы старик Вильям, — быстро отдай мне игрушку. Я жду. Сперва мы затупим ее, а уж потом будешь с ней цацкаться. Понял?

— Не отдам.

— А вот и отдашь!

— Отвяжись.

— Ну уймись же, Эрни. Отдай ему меч — что тебе, трудно?

— Сперва скажи ему, чтоб отстал.

— Хорош, хорош, будет вам! — зашумели братья.

— Лучше оставь его сейчас, Лицедей, — посоветовал доктор Оттерли.

— Еще не хватало — оставь! Кто здесь главный? И не собираюсь я его оставлять — ишь чего удумал, паршивец!

Он двинулся на непокорного сына. Миссис Бюнц затаила дыхание, пытаясь понять, относится ли эта сцена к языческому фольклору или нет. Сейчас ей было видно только Лицедея и его младшего сына — остальные Андерсены ушли из «кадра». На заднем плане, с трудом различимые, мелькали лица доктора Оттерли, Ральфа и Саймона Бегга. Она услышала, как Саймон крикнул:

— Не дурите!

Ральф попытался удержать Лицедея. Но было поздно. Резким движением тот метнулся к сыну. На несколько секунд дверной проем загородила мощная фигура Дэна Андерсена. Потом была какая-то неразбериха — мелькали только руки, головы. Затем она услышала чей-то визгливый голос. Как потом оказалось, он принадлежал Эрни Андерсену:

— Что, руки теперь в крови? Руки в крови, да? Только не говори, что это из-за меня! Убивец — он завсегда в крови. Не спрячешь свои руки — по локоть они в крови у тебя!

После этого в дверном проеме показался сам старик Андерсен.

Голова его свесилась на грудь, плечи тяжело вздымались — казалось, он едва дышал. Правую руку он держал перед собой. На ней темнела глубокая рана, из которой струилась кровь. Миссис Бюнц видела, как она капает на пол.

Проворнее обычного она покинула свой пост и вернулась в гостиницу.

5

В ту ночь Камилла плохо спала. В обрывках снов ей являлись дохлые собаки, которые зловеще вставали между ней и Ральфом или устраивали дикие пляски с колокольчиками на тощих ногах. Еще она видела Пятерых Сыновей, сошедших с фотографии, той, что висела за дверью в баре, и таинственно улыбавшуюся миссис Бюнц. А потом к ней подошел гермафродит, накрыл ее своей широченной юбкой и куда-то потащил. На передний план грозно выступил Щелкун — железный Конек. Вытянув свою птичью голову, он клацнул железными зубами прямо возле носа Камиллы. В конце концов он так приблизился к ней, что ее сон не выдержал и лопнул. Когда она проснулась, сердце ее колотилось, как молот по наковальне.

На часах мардианской церкви пробило полночь. По занавеске пробежало круглое пятнышко света — видимо, кто-то шел по двору с фонариком. Послышался скрип снега под ногами и еще шорох, как будто по снегу что-то волокли. Камилла, которая теперь уже совсем проснулась, изо всех сил напрягла слух. Ну и времечко же они выбрали! Опять скрип, хлюпанье носом, шорох по снегу — и снова фонарик обшарил занавеску. Тут уж, несмотря на холод, она вскочила с кровати и, подбежав к окну, отдернула занавеску.

Из горла у нее вырвался хриплый вскрик, как бывает у людей во сне. Впрочем, то, что она увидела, было и в самом деле похоже на сон, причем тот самый, от которого она минуту назад проснулась: под окном, освещенный фонарем, стоял Щелкун — железный Конек…

Глава 4. Скрещенные мечи

1

С самого утра в среду Скрещенных Мечей с неба безудержно валил снег. К полудню, однако, снегопад прекратился и даже выглянуло бледное зимнее солнце.

Очень странная история вышла с косой. Никто толком и не понял, что произошло. Садовник Макглашан послал своего сына в кузницу, чтобы тот забрал косу. Вернувшись, парень передал от Эрни Андерсена, что Лицедей работу еще не выполнил, но с косой будет все в порядке, кроме того, они с братьями сами расчистят площадку для танца. Садовник же, несмотря на то что до того всячески отказывался от противной его душе работы, теперь вдруг разобиделся и удалился в свой старенький вонючий домишко на краю деревни, где, по своей привычке, надулся на весь мир.

Утром Нэт с Крисом прибыли в замок Мардиан, расчистить снег. Макглашан из вредности запер в сарае садовый инвентарь, но с разрешения госпожи Алисы, которая лично спустилась во двор, чтобы проследить за работой, замок был быстро взломан и все необходимое извлечено. Вскоре в своем полуразвалившемся грузовике прибыл Саймон Бегг, который привез остальных братьев, а кроме того, кучу хвороста для костра. Костер сложили с внешней стороны зубчатой стены так, чтобы его было немного видно через полуразрушенную арку. Кроме того, огонь должен был освещать селянам дорогу обратно.

Факелы, изготовленные в кузнице по старинному рецепту из дегтя, камеди и бечевок, установили по кругу вокруг площадки, где должен был исполняться танец. После этого Андерсенов и Саймона Бегга пригласили пройти в комнату для прислуги, где леди Алиса, разумеется не без помощи Дульси и старух-служанок, угостила их знаменитым праздничным пуншем.

К сожалению, не нашлось ни одной достаточно утонченной души, которая бы смогла понять и оценить попытки Саймона Бегга отмежеваться от братьев Андерсенов и прослыть перед хозяевами светским человеком. Все потуги оказались тщетны. Леди Алиса, которая сама была чистейших кровей дворянкой, не привыкла задумываться о классовой принадлежности окружающих ее людей — сословия для нее были определены и незыблемы, как континенты и расы. В ее сознании они существовали как некая данность. Следовательно, делать вид, что ты принадлежишь к одному сословию, тогда как на самом деле относишься к другому, не имело никакого смысла — это было равносильно тому, если бы китаец стал прикидываться каким-нибудь зулусом. При всем своем замечательном уме леди Алиса была совершенно бесчувственна и не способна думать об отвлеченных материях. Впрочем, ей стукнуло уже девяносто четыре, и она вообще старалась поменьше думать. Единственное, что она твердо знала и помнила, — это что дед, а затем отец Саймона Бегга последние пятьдесят лет снабжали ее бакалейными товарами. О Саймоне она слышала только, что он пошел служить в армию, откуда возвратился, чтобы служить в отцовском магазине. Неудивительно, что она разговаривала с ним в покровительственном тоне, не замечая, как больно это его ранит. Знаком внимания с ее стороны стал лишь упрек в его адрес за то, что он назвал ее «госпожой Алисой» вместо «мадам».

С Дульси, которая знала, что он держит автостоянку и доблестно отслужил в воздушных силах, он заговорил на совершенно непонятном ей языке. В ответ она рассеянно заметила, что, насколько ей известно, Саймон предпочел бензин бакалейным товарам… О, наверное, это было нелегко — выиграть британскую войну… Она хотела сказать что-то еще, но ее смутил Эрни, который стоял рядом с летчиком и хихикал над каждым его словом.

Саймон многозначительно улыбнулся Дульси и дернул Эрни за рукав.

— Что-то мы слегка переутомились, мисс Мардиан, — сказал он, покосившись на Эрни, — уж так выложились, пока готовились вчера к представлению…

Эрни снова засмеялся, а Дульси сказала:

— Неужели?

Похоже, она не поняла, на кого намекал Саймон, говоря «мы».

Бегг слегка наклонился и заговорил тише:

— Бедняга наш Эрни! А ведь раньше он был моим денщиком — да-да, мисс Мардиан. Правда, старина Капрал? Слушай, пойди-ка подсоби этим красоткам, Эрни. — Он указал на служанок.

Эрни, гордый оттого, что его любимый герой обратил на него внимание, с отмашкой отдал честь и удалился.

— Честное слово, я тронут, — пытался убедить ее Саймон. — Он ходит за мной прямо как собака — одному богу известно почему. Конечно, все, что в моих силах, я для него делаю…

Дульси еще более рассеянно пробормотала:

— Неужели? — и поспешно отошла.

Дэн подозвал братьев, поблагодарил госпожу Алису, и они собрались идти.

— Эй, — крикнула старуха, — подождите-ка. Если я правильно поняла, вы собираетесь скосить эти джунгли?

— Так точно, мэм, собираемся, — подтвердил Дэн. — Эрни как раз хотел прийти сюда после обеда с вашей косой.

— То-то же. Как там отец?

— Не так чтобы очень, мэм. Но думает, что к вечеру поправится.

— А если он не сможет — как тогда?

— Я могу за Шута, — с ходу выпалил Эрни. — Сыграю еще лучше, чем он. У меня точно получится. Я знаете, как хочу…

Братья, по своей привычке, принялись урезонивать его. В конце концов им удалось вытеснить младшенького из комнаты во двор. Саймон весьма картинно раскланялся с госпожой Алисой и горячо ее поблагодарил. Однако его ждало очередное разочарование.

— Не стоит благодарности, Бегг, — буркнула дама. — Надеюсь, торговля идет хорошо? Передавайте привет вашему отцу.

Собрав все свое самообладание, механик бросил тактичный взгляд на Дульси, и та вмешалась в разговор:

— Старший мистер Бегг умер, тетя Акки. Магазином занимается кто-то другой.

Леди Алиса только и вымолвила:

— Да? Как же это я запамятовала… — после чего коротко кивнула Саймону и заковыляла прочь.

Их с Дульси ждал ленч. В окно они видели, как окруженный сердито гогочущими гусями грузовик Саймона отъезжает со двора.

Снег наконец был расчищен. Посередине, в ожидании танца Пятерых Сыновей, возвышался Мардианский дольмен[30]. Заросли шиповника и чертополоха так и не скосили. Эрни не выполнил обещание и не явился к трем часам с косой. Уже начинало смеркаться. В полпятого Дульси, разгоряченная последними приготовлениями, выглянула в окно и воскликнула:

— Тетя Акки! Тетя Акки! Они что-то забыли там, на камне!

Но леди Алиса как раз задремала и только пробормотала в ответ нечто невразумительное.

Тогда Дульси, поразмыслив, накинула старое пальто и выбежала во двор. В небольшой нише памятника, которая в бытность служила, по-видимому, местом для жертвоприношений, она обнаружила обезглавленного гуся.

2

К восьми часам во дворе особняка собралась почти вся деревня. Обычно леди Алиса приглашала на среду Скрещенных Мечей своих соседей из близлежащих графств, но в этом году из-за снежных заносов на дорогах они предпочли остаться дома. Они даже не могли позвонить ей по телефону и извиниться — линия была неисправна. Между собой они согласились, что, конечно же, леди Алиса «все поймет». Старуха не только поняла — она была даже этому рада.

Без всякого преувеличения к вечеру во дворе собралась вся деревня — не меньше полусотни человек. По сложившейся традиции доктор Оттерли, так же как и Ральф со своим отцом, обедали в замке. Почтенный преподобный отец Сэмюэл Стейне приходился госпоже Алисе неродным внучатым племянником. Двадцать восемь лет назад он имел смелость влюбиться в старшую сестру Дульси Мардиан, поселился в замке и в конце концов женился на ней. Это был очень деликатный и немногословный человек, который ни на букву не отступал от проповедей — леди Алиса глубоко презирала его за то, что он не ездил на охоту.

После обеда, в котором скудная закуска компенсировалась отменными винами, Ральф извинился и вышел. Ему надо было подготовиться к выступлению. Остальные расселись в гостиной, пили кофе и потягивали ароматный бренди. Без четверти девять явилась престарелая горничная и сообщила, что танцоры почти готовы.

— Думаю, мы прекрасно все увидим через окно, — сказал доктор Оттерли хозяйке дома. — Сегодня чертовски холодно. А отсюда и так все видно. Позвольте?

Он отодвинул портьеру.

Это было равносильно тому, если бы они сидели в театре и он открыл занавес перед какой-нибудь блестящей пьесой. Восемь факелов и костер ярко полыхали в темноте, отбрасывая на снег золотистые отблески. Слева и справа стояли зрители, и от их фигур по зубчатым стенам плясали тени. Посреди двора возвышался Мардианский дольмен, который так искрился инеем, будто его покрасили какой-то волшебной краской.

— Этот юнец, — проклацала челюстью леди Алиса, — так и не скосил чертополох.

— И я догадываюсь почему, — покивал доктор Оттерли. — Взгляните — как вам? По-моему, прекрасный вид из окна. Может, лучше остаться в доме?

— Спасибо. Я уж как-нибудь выйду.

— Но это неразумно.

— Ваше дело — на скрипке играть.

— Слушаюсь. Ох уж мне эта молодежь — до чего ж вы все упрямцы!

Старуха хихикнула. Дульси укутывалась поверх пальто в бесчисленные шали.

— Старик Вильям все еще плох, — продолжал доктор Оттерли. — Я уверен, что с его сердцем ему никак нельзя выходить на улицу, а уж тем более исполнять Шута. Я даже стал нарочно отказываться играть — все ради этого старого пня. Я-то думал, это его остановит, но он, кажется, готов отплясывать даже со скрипкой в руках. Пожалуй, я все-таки сыграю сам. Вот, возьмите программки. Мне они, видит бог, не нужны.

Вошла горничная с подносом, на котором лежало свернутое письмо.

— Это для доктора Оттерли, мадам, — поклонилась она.

— Черт возьми, кого еще там угораздило заболеть? — проворчал доктор и развернул листок.

Это оказался один из старых счетов, которые Лицедей обычно присылал своим клиентам. Крупными неровными буквами на нем было выведено:

Не смагу придется дать Эрни. В. А.

— Ну вот! — воскликнул доктор Оттерли. — Вот он и сдох.

— Лицедей! — вскричал преподобный отец.

— Да-с, Лицедей. Надо срочно что-то предпринять. Простите, леди Алиса. Сейчас мы все уладим. Не волнуйтесь. Чудесный был обед. До свидания.

— О боже! — воздел глаза преподобный отец. — Что же они будут делать?

— Сын Энди Андерсена заменит одного из Сыновей, — сказала Дульси. — Так у них, кажется, было предусмотрено.

— А этот идиот Эрни, — проскрежетала леди Алиса, — похоже, действительно будет за Шута. Тоска!

— Ах, бедный Эрни! Какое горе для них всех! — прощебетал преподобный отец.

— Я тебе говорила, Сэм, — он убил одного из гусей?

— Я не знал, что это сделал он, тетя Акки.

— А кто же еще? У кого бы другого хватило на это ума? Ладно, потом с ними разберусь. Надо идти, — постановила старая дама. — Одевай меня.

Дульси принялась напяливать на старуху столь же древнее пальто и укутывать ее шерстяными шарфами и шалями. Затем она натянула ей на ноги отороченные мехом ботинки, на руки — рукавицы, а на голову — старенькую шерстяную шапку с помпоном. После этого Дульси и преподобный отец закончили одеваться сами, и троица вывалилась на крыльцо.

На крыльце рядком стояли стулья, и против каждого из них горела растопленная жаровня. Когда зрители расселись, горничная укрыла им ноги пледами, а сама удалилась в дом, чтобы посмотреть представление из окна. Умный человек не станет лишний раз торчать на морозе.

От их дыхания кверху поднимались ровные столбики пара. Толпа деревенских была едва различима за морозной дымкой. Ветер доносил дым от большого костра, и его приятный запах смешивался с горячим духом разогретой смолы.

Мардианский дольмен темнел на фоне белого снега. Окруженная факелами сцена для танца выглядела как настоящие театральные подмостки.

Леди Алиса, с трудом приподняв закутанную руку, выкрикнула:

— Всем добрый вечер!

В ответ по двору покатилось нестройное:

— Добрый вечер… Добрый вечер, мэм…

Артисты должны были появиться из арки, что находилась как раз за Мардианской плитой. Уже сейчас можно было разглядеть там их беспокойно движущиеся тени.

Троица просмотрела свои программки. Там было напечатано:

ЗИМНЕЕ СОЛНЦЕСТОЯНИЕ

Мардианский моррис Пятерых Сыновей

Исполнители:

ШУТ Вильям Андерсен

БЕТТИ Ральф Стейне

ЩЕЛКУН Саймон Бегг

СЫНОВЬЯ Даниэль, Эндрю, Натаниэль, Кристофер и Эрнест Андерсены, последний — РАЗГОНЩИК ТОЛПЫ.

Мардианский моррис, или, точнее, моррис Скрещенных Мечей, ежегодно проходит в первую среду после зимнего солнцестояния. Этот древний языческий обычай дошел до наших дней и объединяет в себе черты многих обрядовых танцев и мимических пьес.

Порядок действия:

1. Общий выход Пятерых Сыновей

2. Моррис

3. Выход Бетти и Щелкуна

4. Импровизация Щелкуна

5. Выход Шута

6. Первый танец с мечами

а) разбитое зеркало

б) оглашение завещания

в) смерть

7. Импровизация Бетти

8. Соло — Д. Андерсен

9. Второй танец с мечами

10. Воскрешение Шута

Дульси отложила программку и огляделась.

— Ну, кажется, все сегодня здесь, — сказала она. — Смотрите, тетя Акки, — вон там Трикси из «Лесного смотрителя» с отцом, а с ними внучка старика Вильяма.

— Камилла? — спросил преподобный отец. — Чудесная девушка. Нам она очень нравится.

— Особенно хороши брюки, — проворчала леди Алиса.

— Но это, вероятно, лыжные брюки, тетя Акки. Для такого мороза вполне подходяще.

— А эта женщина там? Немка?

— Миссис Бюнц? — вежливо осведомился преподобный отец. — Я лично ее не вижу. Но вообще-то… Она так рвалась сюда, что я думаю!..

— Если бы я могла ее не пустить, Сэм, я бы сделала это не задумываясь. Это не женщина, а настоящая чума!

— Уж это точно…

— Кто это там едет? — перебила пастора Дульси.

Они услышали, как на гору с натужным ревом въезжает машина и при этом еще истошно гудит. Судя по звуку, она остановилась за воротами двора.

— Интересно! — сказала немного погодя Дульси. — Приехали, а заходить не хотят. Подумать только!

Ее размышления были прерваны неожиданным ропотом в толпе зрителей. И вот под гулкие аплодисменты из арки появился доктор Оттерли со скрипкой в руке.

Неожиданно из-за стены послышались возбужденные мужские голоса. Доктор остановился как вкопанный, а затем вернулся обратно в арку.

— Поспешил, что ли? — раздался чей-то голос.

По толпе прокатился смешок, в то время как за стеной продолжали разоряться — теперь уже кричал один. Часы над старой конюшней мелодично пробили девять. Доктор Оттерли вышел снова и на этот раз, предварительно царапнув смычком по струнам, заиграл.

Музыка, сопровождающая танец Пятерых Сыновей, веками передавалась из поколения в поколение, и каждый новый скрипач прибавлял к ней какой-нибудь свой ход или мелодический рисунок, однако основной мотив сохранялся. До сих пор никому не удавалось записать его и включить в какой-либо сборник, как, впрочем, и сам танец. Деревенским это бы и в голову не пришло, а сами танцоры на протяжении всей истории хранили тайну. Это была очень красивая музыка и весьма подходящая к действию. После нескольких вступительных аккордов появился Разгонщик толпы.

Он был наряжен мавром, а в руках держал меч. Поверх белых брюк танцор надел нечто вроде шотландской юбки. На ногах у него позванивали колокольчики, а на голове красовалась шапка — такая же черная, как и лицо. Разгонщик принялся прыгать, вышагивать, крутиться и все время «разгонял толпу» — махал в воздухе мечом — так, что стоял свист. Впрочем, махал он не просто так: под его ловкими ударами то в одну, то в другую сторону падали сухие кусты шиповника и чертополоха. Прыгая по кругу, он звенел колокольчиками и сверкал своим острым мечом. Это был настоящий слуга чистоты, предтеча…

— Так вот почему Эрни не скосил чертополох, — проворчала леди Алиса.

— Господи, — заныла Дульси, — что же там у них такое? Ну же… — Она изо всех сил вглядывалась в лицо «мавра». — И все-таки это не Эрни. Он же должен быть Шутом. Кто же это, Сэм? Тот парнишка?

— В таком обличье и не узнаешь. — пожал плечами преподобный отец. — Но судя по его прыти, это Эрни.

— А вот и остальные Сыновья.

Вышли еще четверо танцоров, одетых точно так же, как Разгонщик толпы. Положив свои мечи у ног доктора Оттерли, они начали отплясывать Мардианский моррис — в морозном воздухе поднялся топот и звон. Они танцевали без задора, но со странной сосредоточенностью, которая придавала танцу особую неповторимость.

Когда они закончили, зрители разразились гулкими аплодисментами. Затем все пятеро сняли колокольчики. Разгонщик толпы продел сквозь дырку на кончике своего меча алую ленту. Братья тоже взяли свои мечи, уже украшенные такими же лентами, и подняли их вверх.

Так они замерли — похожие на скульптурную группу в стиле рококо. Скрипач сменил мотив. Теперь из арки появился Конек Щелкун и Бетти. Они двигались рядом. Бетти являл собой традиционную для английских моррисов мужеженщину — такую же чернолицую, как и остальные. Верхняя часть у него была мужская, а нижняя — совершенно женская. Его огромная, похожая на шатер юбка начиналась от самых подмышек и подметала подолом землю. Голову его украшала шляпа — нечто среднее между цилиндром и дамским током. На правой руке — мужская перчатка, а на левой — женская, и то же самое с обувью.

— Надо же, — покачал головой преподобный отец. — И как это Ральфу удалось сотворить с собой такое!

— А вот и Щелкун…

— Можешь не сообщать нам, кто это, Дульси, — раздраженно сказала леди Алиса. — Мы и без тебя видим.

— Я всегда его так любила… — безмятежно сказала Дульси.

Железная голова, больше напоминающая птичью, нежели лошадиную, громко клацала челюстями. Свисающая с туловища холстина оставляла на земле следы растопленной смолы. Похожий на крысиный, хвост задорно торчал.

Щелкун бросился на зрителей. Девушки притворно завизжали и ухватились друг за друга. Некоторые парни крепко держали своих невест и специально подставляли их Коньку, чтобы тот вымазал их смолой. Другие девушки сами делали вид, что зазевались, и позволяли себя намазать. После этого они шумно возмущались и недоумевали. Таким образом молодежь разыгрывала старинную пантомиму «ухаживание».

— Нет, вы только посмотрите, тетя Акки! Он погнался за этой Кэмпион, и она по-настоящему от него убегает! — воскликнула Дульси.

Камилла и вправду без всякого кокетства убегала от Щелкуна. Клацанье отвратительного клюва за спиной и запах горячей смолы подгоняли ее. Кажется, вчерашний сон повторился наяву. Она металась то в одну сторону, то в другую, и везде толпа смыкалась перед ней и вставала стеной. Конек подпрыгнул, и под холстиной она увидела ноги в брюках и черные от смолы руки. Ей совершенно не хотелось пачкать свою одежду. Поэтому она снова сорвалась и побежала, а Щелкун припустил следом. Вокруг еще сильнее зашумели.

Камилла искала пути к отступлению. Но рядом были только перекошенные от смеха лица, в которых плясали отблески факелов.

— Нет! — кричала Камилла. — Нет!

Чудовище нагоняло ее. Из последних сил девушка пробежала через двор и угодила прямо в объятия Ральфа Стейне, одетого в свой невообразимый наряд.

— Все хорошо, малышка, — сказал Ральф. — Я с тобой.

Задыхаясь и чуть не плача, Камилла прижалась к его груди.

— Так-с, понятно, — протянула Дульси, наблюдая эту сцену.

— Не знаю, что уж тебе понятно, — мне лично ничего! — отрезала ее тетка. — А тебе, Сэм?

— Вроде бы тоже ничего… — замялся преподобный отец.

— А вот и Шут, — ничуть не смутившись, объявила Дульси.

3

Шут появился из темноты и, слегка подпрыгивая на ходу, двинулся вокруг двора. Завидев его, Щелкун прекратил свои «ухаживания» и скрылся в одной из арок. Только тогда Бетти решился отпустить Камиллу.

— Тетя Акки! Вы только посмотрите! Эта немка…

— Помолчи же, Дульси. Дай мне посмотреть выход Шута.

Шут, он же Отец, теперь, пританцовывая, передвигался по двору. На нем были перехваченные снизу широкие панталоны и свободная рубашка. На голову он надел особую шапку, сделанную из шкурки кролика в виде головы с торчащими ушами. Кроме того, лицо его закрывала грубо раскрашенная, ветхая от старости маска, которая мешком надевалась на голову и завязывалась под подбородком. Дырки для глаз были трагически обведены зеленым. В руках он держал шутовской жезл.

Скрипка молчала. Шут совершал свой обход в полной тишине. Кружась то в одну, то в другую сторону, он наконец дошел до надгробия и три раза ударил по камню своим жезлом. Как показалось Камилле, все его движения были совершенно непродуманны и бесчувственны. И все же в них была своя прелесть. Как только Шут закончил свой обход, на середину двора вышли Пятеро Сыновей. Со стороны центрального входа появился и Щелкун. Шут стоял возле надгробия и ждал.

И вот, снова попробовав звучание своей скрипки, доктор Оттерли грянул мелодию второго танца — Танца с мечами.

Это было великолепное зрелище: искристый снег в сиянии факелов и на его фоне люди с черными лицами и руками, бьющие ногами в землю, словно в огромный барабан. Вот они встали в стальное кольцо, взявшись за красные ленточки на мечах друг друга. Вот они сцепили мечи в решетку и подняли их так, чтобы старик мог посмотреться в них как в зеркало. Щелкун подошел поближе. Затем Шут своим невыразительным жестом разбил «зеркало».

— У Эрни совсем неплохо получается, — заметил преподобный отец.

Круг танца повторился дважды. Сначала Шут писал завещание и зачитывал его Сыновьям. Потом, в следующем круге, на первый план вышли Щелкун и Бетти, ставшие по обе стороны от Шута. Сам он теперь был скрыт за Мардианской плитой. Сыновья, напротив, стояли перед ней. Затем Шут перегнулся через плиту и засунул голову в узел скрещенных мечей. Сзади к нему подошел Конек и неподвижно застыл, в мигающем свете похожий на зловещего языческого идола. Музыка оборвалась. Зрители тоже примолкли. Было слышно, как за стеной потрескивает костер.

И вот Сыновья со скрежетом разомкнули мечи. На камень полетела фальшивая кроличья «голова». Какая-то девица в толпе вскрикнула. Шут сполз по плите вниз и скрылся за ней.

— И в самом деле, — поежилась Дульси. — Прямо мурашки по спине, правда же, тетя Акки?

После этой сцены следовал небольшой антракт. Бетти взял нечто вроде ковша и с ним стал обходить толпу, предлагая кидать в него монеты.

— На что пойдут деньги? — поинтересовалась леди Алиса.

— В этом году на ремонт колокольни, — ответил преподобный отец так буднично, как будто это было естественно для Церкви — поощрять подобные языческие пережитки.

Ральф, воодушевленный неожиданным столкновением с Камиллой, закончил сбор и принялся веселить публику. Одного он хватал за подбородок, другого пытался вытащить танцевать, третьего грозился поймать своим пышным кринолином. Он был прирожденным комиком — все прямо покатывались от хохота, глядя на его выходки. Затем, демонстративно приложив палец к губам, он подкрался к Разгонщику и неожиданно выхватил у него из рук меч. Конек, который стоял за дольменом, пронзительно завизжал и побежал прочь. Разгонщик тем временем погнался за Бетти. В свете факелов они носились среди развалин, тут и там мелькали их нелепые наряды. Ральф изображал женский визг, хитрил, делал ложные выпады и наконец спрятался за контрфорсом у центрального выхода. Разгонщик не заметил его и пробежал мимо в темноту.

Тут вперед вышел один из Сыновей и принялся танцевать сольный танец. Движения его были точны и красивы.

— А это, похоже, Дэн, — определила Дульси Мардиан.

— Прекрасный танцор, — отметил преподобный отец.

Неожиданно за зубчатой стеной с треском полыхнул костер — к небу взметнулись яркие языки пламени.

— Наверное, бросили в огонь скипидару, — проклацала леди Алиса. — Или еще чего.

— Озоруют, — отозвался пастор.

Ральф, который вышел через центральный вход, теперь появился из арки, что возле дома, — вероятно, он пробежал за стеной. Почти тотчас же Разгонщик толпы, который теперь снова держал свой меч, вернулся через центральный вход и присоединился к братьям. Сольные выступления на этом закончились, и Сыновья принялись танцевать последний танец. Щелкун и Бетти кружились на заднем плане, то приближаясь к дольмену, то удаляясь от него.

— Вот здесь, — объявила Дульси, — Шут должен подниматься из мертвых. Не так ли, Сэм?

— Гм… да. Так. Очень странно, — спокойно произнес преподобный отец.

— Что-то мне не по себе.

— Да-а… — протянул он.

Пятеро Сыновей, напоследок громко топнув об землю, закончили танец. Стоя спиной к зрителям, они указывали мечами на надгробие Мардианов. Зрители взорвались аплодисментами.

— А теперь он поднимется из-за плиты, да, тетя Акки?

Однако из-за надгробной плиты никто не поднимался.

Наступила тягостная тишина. Некоторое время танцоры еще стояли с поднятыми мечами, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, но затем растерянно опустили оружие. Скрипка, всхлипнув, замолкла.

— Тетя Акки! Тетя Акки! Там что-то случилось.

— Ради бога, Дульси, закрой рот.

— Но тетушка Акки!

— Тише, Сэм.

Один из Сыновей — тот, что исполнял сольный танец, — отделился от остальных. Подойдя к Мардианскому дольмену, он обогнул его и встал позади. Некоторое время он молча смотрел себе под ноги. Затем рывком вскинул голову. Братья бросились к нему. Их черные лица блестели при свете факелов. Заглянув за памятник, они помолчали, а затем устремили взоры на доктора Оттерли.

Во дворе повисла такая тишина, что каждый шаг доктора был отчетливо слышен.

Сыновья расступились перед ним. Подойдя, он присел и на некоторое время скрылся за камнем. Наконец прозвучал его голос — бесплотный, как эхо:

— Расходитесь по домам! Все до одного. По домам!

Пятеро Сыновей растерянно мялись на снегу. Развеселая парочка — Конек и Бетти — стояла не шелохнувшись.

Выйдя из-за плиты, доктор Оттерли двинулся к дому. Леди Алиса молча восседала на своем троне. Если бы не бледное лицо и дрожащие руки, можно было бы подумать, что актер решил выйти на поклон к королевской ложе. Уже поднявшись на крыльцо, он громко объявил:

— Всем немедленно разойтись. Произошел несчастный случай.

Толпа заволновалась.

— А что случилось? — встрепенулась старуха. — Что еще за несчастный случай? Где Лицедей?

— Мисс Мардиан, не могли бы вы увести вашу тетю в дом? Я скоро подойду, как только смогу.

— Попробую, если она пойдет, — проблеяла та.

— Пожалуйста, леди Алиса.

— Я хочу знать, что случилось.

— Вы непременно узнаете.

— Кто там?

— Лицедей. Вильям Андерсен.

— Но он ведь не танцевал… — с глупым упрямством возразила Дульси. — Он же болен.

— Он что — мертв?

— Да.

— Подождите-ка.

Леди Алиса вытянула вперед руку, и Дульси тут же помогла ей подняться. Старая дама обратилась к гостям.

— Извините, — сказала она, — за то, что мы вынуждены просить вас уйти. Но, как вы сами видите, что-то случилось. Будем признательны, если вы немедленно разойдетесь. Быстро и без шума. Благодарю. Тебя, Сэм, это тоже касается.

Она повернулась и, ни слова больше не говоря, скрылась за дверью, а за ней и Дульси.

— Какой тяжелый удар! — покачал головой пастор. — Каково теперь его сыновьям. Наверное, надо подойти к ним, поддержать. Ах, бедняга — вероятно, сердце не выдержало.

— Вы так думаете? — просипел доктор Оттерли.

Пастор поднял на него глаза.

— Знаете, у вас ужасно больной вид… — сказал он и вдруг спохватился: — А-а… что вы, собственно, хотите сказать? Ради всего святого, Оттерли, что случилось?

Доктор открыл рот, но так и не смог ничего из себя выдавить.

Так они и стояли, растерянно глядя друг на друга. Зрители потихоньку расходились, а Сыновья не двигались с места. Все как будто чего-то ждали.

И дождались.

На Мардианский дольмен вспрыгнул Разгонщик толпы. В отблесках огня он был похож на призрак. Широко открыв рот, он заголосил:

— Камень взял его кровь! Камень взял голову! Подняли меч — и голова с плеч! Камень взял его кровь!

Он неистово размахивал мечом, а потом сделал выпад вперед, указывая на кого-то из зрителей, и прокричал:

— Вот она! Держите ее! Она знает. Это все она наделала. Сюда ее!

Оставшаяся толпа расступилась и открыла ко всеобщему обозрению одинокую фигуру, укутанную в бесчисленное множество доморощенных нарядов.

Это была миссис Бюнц.

Глава 5. Последствия

I

— Вам не кажется, господа, — вопросил старший инспектор Аллейн, — что наши улики тают прямо на глазах? Посмотрите-ка, что делается.

Он протер запотевшее окно вагона. Сержанты Бэйли и Томпсон, которые уже достали из багажной сетки нехитрую поклажу и надели шляпы, теперь вернулись на свои места и рассеянно выглянули в окно, как люди, для которых все пейзажи одинаковы. Мистер Фокс приподнял брови и тоже бросил взгляд на капель за окном.

— Тает, как свадебный торт, — поддакнул он. — Не знаю, правда, тают они или нет.

— Воображение заманивает вас в аналогические ловушки, Фокс. Хотя какая-то аналогия и вправду есть. Когда приступаешь к работе — я имею в виду нашу работу, — все выглядит очень красиво, но весьма туманно. Очертания, так сказать, расплываются. Вроде вон того замка вдалеке. А если еще и под слоем снега…

Мистер Фокс вежливо сдержал зевок.

— Значит, будем ждать оттепели.

— Думаю, Братец Лис, мы сами ее устроим. А вот и наша станция.

Они высадились на платформу, вдоль которой громоздились кучи мокрого серого снега. Поезд приостановили здесь специально для следователя из Ярда, и состав сразу же тронулся. Когда за поворотом скрылся последний вагон, повисла тишина, нарушаемая лишь тихими звуками капели.

Навстречу им шел мужчина в подпоясанном ремнем макинтоше, фетровой шляпе и резиновых сапогах.

— Наверное, это старший, — предположил Фокс.

— Доброе утро, господа, — поздоровался незнакомец, здоровяк с трагическим и одновременно смешным лицом, которое, как он ни пытался надеть на него маску суровости, оставалось лишь торжественно глупым. Обладатель мелодичного имени — Ео Кэри — голос имел поистине громовой.

После церемонных рукопожатий с вновь прибывшими Кэри спустился с платформы. Внизу ждал автомобиль с цепями на колесах.

— Никак не обойтись без них на въезде в Мардиан, — пояснил Кэри, когда они погрузились в салон. — Кругом все тает, понимаете, а там такой подъем…

— Должно быть, вам крупно подфартило с этим дельцем, — посочувствовал Фокс.

— И не говорите — это просто какой-то кошмар. Ужас! Нет, это для птиц вашего полета, джентльмены. Нам такое не по зубам. Пожалуй, в наших краях это самое громкое преступление с тех пор, как сожгли Бетси Андерсен, посчитав ее ведьмой…

— Что вы говорите! — изумился Аллейн.

— Не пугайтесь — это было триста лет назад. Хотя и сейчас ясно, что бедняжка этого не заслужила.

— Вы сказали — Андерсен?

— Да, сударь. Эти Андерсены уже давненько там обосновались — в Кузнецовой Роще.

— Насколько я понял, — хладнокровно заметил Фокс, — старик, которому отрубили голову, был тоже из Андерсенов.

— Ваша правда. Его звали Вильям Андерсен.

— Надеюсь, — сказал Аллейн, — в ближайшее время мы сможем выслушать всю историю от начала до конца, Кэри. Куда мы направляемся?

— К Восточному Мардиану, сударь. Главный констебль подумал, что вы захотите расположиться как можно ближе к месту преступления. Для вас заказаны номера в «Лесном смотрителе» — две комнаты на четверых. Дело в том, что там уже живет пара постояльцев. И поскольку они могут оказаться свидетелями, мы решили, что не надо торопиться их выселять.

— Разумно. А где находится ваш участок?

— В Йоуфорде. Пара миль отсюда. Это наш главный прислал за вами машину — велел, как говорится, кланяться. Лично я располагаю только мотоциклом. Он еще просил передать, что хотел приехать сам, но вот загрипповал. Но мы тоже рады вам помочь. Чем только сможем.

— Вижу, у вас все тут схвачено, — с уважительным одобрением заметил Аллейн и указал на очертания дома вдалеке, который они заметили еще в поезде. — Что это там?

— Замок Мардиан, мистер Аллейн. Место преступления.

— Какие-то руины…

— Местами — да. Жилой дом отсюда не видно — он за стеной. Если хотите, сударь, я начну излагать свой рапорт прямо сейчас — или сначала устроимся в гостинице? В принципе, это займет не больше пяти минут. К тому же тогда я смогу воспользоваться своими заметками.

Аллейн согласился, что так оно будет лучше — цепи на колесах жутко гремели, да и шоферу не следовало мешать. Проехав еще немного по тряской дороге, они свернули и сразу же увидели низенькую и неказистую деревеньку — это был Южный Мардиан. При ближайшем рассмотрении оказалось, что, не считая церкви и пастората, в ней всего одно каменное здание — небольшой магазин. «У Беггов есть все» — гласила хвастливая надпись над входом; впрочем, голубые буквы уже выцвели на солнце. Наконец грохочущий автомобиль въехал в ворота замка Мардиан. Там их встретил полицейский на мотоцикле.

— Охраняем, — пояснил он, — от всяких там туристов. — Он обвел рукой пустынный пейзаж.

Когда они проезжали мимо небольшой рощицы на окраине деревни, Кэри сказал:

— Вот этот лесок и участок земли за ним и есть Кузнецова Роща, где жил покойный. Кстати, его собственность.

— Понятно.

— Но мы сейчас свернем направо, чтобы попасть в деревушку Восточный Мардиан. Там ваша гостиница.

Гостиница оказалась не такой уж плохой — во всяком случае, вывеска с нарисованной зеленой листвой пришлась Аллейну по вкусу.

— Наверное, дом старый, — сказал он. — Хотя отделан вполне подходяще.

— Да уж. Некая леди приложила к этому руку — из постояльцев. Она и сейчас живет там — миссис Бюнц.

— А-а, миссис Булке — очевидно, жена булочника? — предположил Аллейн.

— Нет, сударь. Она иностранка. Вам следует присмотреться к ней повнимательней.

— Скажите пожалуйста! — покачал головой старший инспектор.

Аллейн и Фокс в сопровождении громогласного полицейского зашли в гостиницу, а Бэйли и Томпсона оставили разбираться с багажом. В качестве рабочего кабинета Кэри приготовил для них небольшую комнатку за баром.

— Раньше здесь жила хозяйка, — пояснил он, — но сейчас комната не используется.

— Вы уверены?

— Да, миссис уже пять лет как умерла.

— Что ж, годится.

В баре суетилась Трикси. Она развела в камине жаркий огонь и теперь расставляла на столе еду: яичницу с беконом, бутерброды с сыром и банку маринованного лука.

— До обеда еще часа полтора, — сказала она, — да вы небось устали с дороги, шутка ли — ехать всю ночь. Покушаете?

Они заказали три пинты, которые с приходом Бэйли и Томпсона разрослись до пяти. Затем немного перекусили и наконец устроились, чтобы послушать рапорт Кэри.

Краткость его была достойна восхищения.

Как выяснилось, Кэри лично присутствовал на танце Пятерых Сыновей. Он пришел в замок пешком из Йоуфорда — скорее по привычке, чем от большого желания, а еще более вероятно, как рассудил Аллейн, ради редкой возможности отведать праздничного пунша госпожи Алисы.

Разумеется, до него уже дошли слухи, что старик Андерсен нездоров, поэтому он думал, что роль Шута достанется Эрни. Когда же он услышал заявление доктора Оттерли, то решил, что Лицедей все-таки исполнял Шута и после сцены «обезглавливания» — ее мистер Кэри описал со всеми подробностями — у него не выдержало сердце.

Однако когда Разгонщик толпы (теперь уже всем было ясно, что это Эрни) произнес свою жуткую речь с Мардианского дольмена, полицейский поспешил подойти к доктору Оттерли и пастору. В то время братья уже стащили Эрни с постамента. Внезапно с ним случился припадок, а когда доктору Оттерли удалось снять приступ, Эрни отказался с кем-либо объясняться.

Переговорив с доктором, Кэри приказал всем оставшимся покинуть место происшествия, а сам зашел за плиту и посмотрел, что там было.

Здесь Кэри сделал паузу и с видимым усилием взял себя в руки. Лишь покончив со своей пинтой, он смог продолжить рапорт.

— Я видел многое, — объявил он. — Все-таки пять лет службы — это вам не фунт изюму. Я и подумать не мог, что меня можно чем-то потрясти. Но то, что я увидел, — истинный бог — пробрало меня аж до самых печенок. Может, еще потому, что он был ряженый… Рубаха у него клоунская задралась на самую голову, то есть нет… В общем, на голове у него была такая маска — вроде мешка, — и она так и осталась. Смотрю, знаете ли, прямо кукла какая-то с оторванной головой. Тело — такое скрюченное — лежит в одной стороне, а голова с этой ужасной маской — в другой. И маска так зловеще, знаете, улыбается — прямо ужас! В конце концов пастор ее снял — маску, я имею в виду, — говорит, неприлично это. А под ней, значит, лицо — Лицедей. Тогда преподобный собрал все части вместе и прочитал молитву. Что, простите, сэр?

— Ничего, ничего. Продолжайте.

— А потом Эрни Андерсен опять стал говорить про эту леди — немку, мол, это все она. Я тогда вышел из-за камня, смотрю — и правда, стоит там эта немка. Вроде бы ничего не понимает, спрашивает у меня, что случилось. «Что там такое? Что произошло? Он что — болен?» — говорит. Я что хочу сказать, сэр, этот парень — Эрни Андерсен — у него, как бы сказать, некоторые неприятности с головой. Я бы сказал — немного тронутый он, что ли. Не совсем дурак, но и нормальным не назовешь. С вывертами он. Так вот, вид у него был какой-то странный — вроде испуганный, а с другой стороны — будто вполне доволен собой. И почему он стал вдруг на эту немку наговаривать, будто это она, — не понимаю… Как бы могла пожилая женщина — она уж, как пить дать, шестой десяток разменяла, — как бы она могла выйти из толпы, одним ударом отрубить человеку голову, а потом незаметно для других вернуться обратно? На всякий случай я допросил ее. Она так разволновалась…

— Немудрено.

— Разумеется, говорила, что ничего об этом не знает. Вроде того, что она запоздала на представление. Купила у Симми-Дика в Йоуфорде новый автомобиль и сначала все никак не могла его завести. Наверное, мотор замерз. А из гостиницы все вышли заранее — Трикси и мальчишка-половой отправились помогать прислуге госпожи Мардиан. Ну, потом миссис Бюнц все же завела машину и только заехала за угол, как увидела старика Лицедея.

— Старика Лицедея?

— Так звали у нас в округе Вильяма Андерсена. Значит, он стоял посреди дороги, грозил кому-то кулаком и грязно ругался. Миссис Бюнц остановилась и предложила его подвезти. Он согласился, но неохотно, потому что он эту миссис Бюнц терпеть не мог — это уж все знали.

— Почему?

— Да она все выспрашивала у него про среду Скрещенных Мечей. А старик этого пуще огня боялся — чтобы про их обычай прознали.

— Пуританин, что ли, был?

— Можно сказать, так. По дороге в замок молчал как рыба, а когда подъехали, сразу выскочил из машины и побежал к танцорам — они как раз собирались начинать. А она, говорит, сразу прошла во двор и встала среди зрителей. Так, похоже, оно и было. Я ведь сам видел ее там во время представления!

— А вы спросили ее, почему, по ее мнению, Эрни Андерсен сказал, что это сделала она?

— Ну да. Она говорит, что не иначе он тронулся умом от горя — так и все другие подумали.

— А почему Лицедей так поздно вышел к замку?

— Как так — почему? Он же был нездоров. Сердце у него ни к черту, весь день в постели провалялся. Если хотите знать, доктор Оттерли — он у них на скрипке играл, — так тот вообще запрещал старику танцевать. А парни — это я их зову парнями, а вообще-то Даниэлю уже под шестьдесят, — так вот, парни говорят, что отец весь день не вставал и велел его не беспокоить. Уговорились, что Эрни подъедет на их фургоне и заберет отца, чтобы на спектакле тот не был уставшим.

— Опять этот Эрни, — проворчал Аллейн.

— Что поделать, сэр. И вот, Эрни вернулся без него, а вместо этого привез записку, которую нашел в дверях, — Лицедей всегда оставлял им записки. Ну и там говорилось, что, мол, сыграть не смогу, пусть справляется Эрни. Записку отправили доктору Оттерли — он как раз обедал у госпожи Алисы Мардиан.

— Записка у вас?

— К счастью, доктор положил ее в карман — теперь она у меня.

— Прекрасно.

Кэри достал пожелтевший от старости бланк с нацарапанной карандашом строчкой:

Не смагу придется дать Эрни. В. А.

— Почерк его, — сказал он. — Это точно.

— А возможно предположить, что он почувствовал себя лучше и все-таки решил играть и поэтому подъехал по пути с этой леди?

— Сыновья так и думают. Да он им сам сказал, когда приехал.

— Неужели!

— Вообще-то рассуждать было особенно некогда. Ведь Эрни уже нарядился в Шута, и ему пришлось срочно переодеваться для роли Разгонщика толпы, а сын Даниэля, который занял его место, попросту оказался в дураках. Ему оставалось только присоединиться к зрителям. Кстати, он все подтверждает. Мол, все так и было, когда неожиданно приехал старик.

— То есть совершенно точно, что во время представления Шута исполнял старик?

— А как же иначе, мистер Аллейн? Разумеется. Они же все там были — Пятеро Сыновей, Скрипач, Бетти, Конек и Шут. Сыновья были как сыновья. Я велел им при мне вытереть лица. Бетти исполнял внучатый племянник госпожи Алисы — молодой мистер Стейне. Он работает в Биддлфасте адвокатом, а сейчас живет у своего отца — местного пастора. Конек, или, как они его называют, Щелкун — это Симми-Дик Бегг — у него еще автостоянка в Йоуфорде. Эти все тоже при мне сняли все свои причиндалы. Значит, Шута мог играть только Лицедей, причем все время. Больше некому. Восемь человек готовы поклясться, что видели, как он одевался в костюм и выходил вместе со всеми.

— И оставался все время на виду, до тех пор пока…

Мистер Кэри основательно приложился к пивной кружке, после чего поставил ее, вытер рот и хлопнул по столу.

— Вот именно! — громыхнул он. — До тех пор, пока во время своего танца, или — как ее там — пьесы, они не обнаружили, что отрубили старику голову. Брр! — Мистер Кэри поежился. — До сих пор перед глазами стоит. Эта глупая рожа — маска — торчит из скрещенных мечей, а потом — дзынь! — и мечи в стороны. Падает кроличья голова, а потом и сам Лицедей — за камень. Это же уму непостижимо! На виду больше чем полусотни зрителей…

— Вы хотите сказать… Да нет… — пробормотал Аллейн, — такого не может быть.

— Я как раз собирался спросить вас, — вмешался Фокс. — Ведь вы не хотите сказать, что они могли отрубить ему голову в тот момент, когда…

— Как бы они смогли! — взорвался Кэри, как будто именно Фокс и Аллейн настаивали на такой возможности. — Ну подумайте сами, мистер Фокс. Это же просто смешно. Конечно же не могли. Вопрос в другом: когда они это сделали? Если это вообще они.

— А вы думали на Андерсенов-младших? — спросил Аллейн.

— Да нет, вряд ли это они. Скорее нет. Доктор говорит — да это и любому ясно, кто хоть что-нибудь смыслит, — что удар был один, оружие тоже одно и делал все один человек.

— А какие были мечи? Я, конечно, осмотрю их, но все-таки?

— Прямые. Около двух футов длиной. С деревянными ручками, а на концах клинков — дырки, и в них продеты красные тесемки…

— Острые?

— Тупые — все, кроме одного.

— Чьего же? — поинтересовался Фокс.

— Могу поклясться, что это был меч Эрни, — заявил Аллейн.

— И вы, черт побери, правы, сударь. Именно Эрни — его меч был острее бритвы, даже несмотря на то, что он скосил им столько чертополоха.

— Значит, неминуемо встает вопрос: а не скосил ли также и голову своего отца?

— И мы отвечаем: нет, черт его возьми! Не мог! А почему? А потому, что после того, как старик свалился за камень, Эрни вместе с Бетти затеял веселую игру — роль Бетти, как я уже говорил, исполнял мистер Ральф Стейне. Сначала он собирал пожертвования, а потом выхватил у Эрни меч и стал убегать от него. Так они и носились по двору — то выбегали через одну арку наружу, то опять через другую вбегали. И все это время у Эрни не было меча, только потом мистер Ральф вернул его. А после этого выступал Дэн Андерсен. Он у них всегда танцует. И это точно был он — других таких кривых ног во всей деревне не сыщешь. А потом Сыновья все вместе танцевали еще один танец, и вслед за этим старик должен был подниматься из-за камня, но не поднялся.

— А что все это время делал Конек?

— Скакал по двору и приставал к девушкам. То выбегал со двора, то вбегал обратно.

— А это ходячее недоразумение? — допытывался Фокс. — Ни рыба ни мясо, гибрид в юбке? Сынок пастора… Он же завладел острым мечом?

— Да, мистер Фокс. Да еще носился с ним сюда — только что на голове не ходил.

— А подходил близко к камню? — спросил Аллейн.

— Гм… Да, подходил. Когда Эрни за ним гонялся. Точно, подходил. Но только это не он — быть того не может, чтоб он… — взволнованно помотал головой Кэри и добавил: — Каким-то образом он передал меч обратно Эрни, потому что потом тот уже был опять с мечом. Кстати, на мече никаких следов, кроме пятен от сухостоя, который Эрни косил. Это говорит о том, что лезвие не вытирали!

— Очень тонко подмечено, — согласился старший инспектор.

Мистер Кэри заметно просиял.

— А мистер Ральф — то есть Бетти — стоял совсем близко, когда старик падал, и говорит, тот просто сполз вниз. Там на земле небольшая впадина — вы увидите, — и она всегда в тени. Они прыгали там вдвоем — Симми-Дик и Ральф — во время последнего танца, и оба говорят, что видели, как он там лежал. Симми-Дик, конечно, не мог четко видеть, потому что сидел в своем лошадином панцире. Говорит, видел, как белела его одежда. Мистер Ральф тоже вроде видел, но, говорит, не обратил внимания.

— На что — на голову?

— Не, ее-то им было не видно. Во всяком случае, они не задумывались над этим, пока не выяснилось, что старик никак не может воскреснуть. А потом Дэн пошел туда и подозвал остальных братьев. Вы будете смеяться, но знаете, что он говорит? Будто сначала он подумал, что все это какая-то шутка — кто-то подбросил туда куклу и оторвал ей голову. Как бы не так! — Глаза Кэри сверкнули небесной голубизной. — Все оказалось гораздо хуже…

В комнате повисло молчание. Было слышно, как в камине потрескивает огонь, где-то в другом конце зала включили, а затем выключили радиоприемник.

— Что ж, — сказал наконец Аллейн. — Вот такая, значит, история. Должен заметить, Кэри, изложено очень добросовестно. А теперь пойдемте осмотрим место.

2

Лучше уж мороз, чем такая сырая промозглая мерзость, которую лишь по недоразумению можно назвать оттепелью, подумал Аллейн.

Сугробы во дворе замка Мардиан на глазах превращались в грязные ручьи, Мардианский дольмен напоминал теперь поставленные друг на друга куски неочищенного сахара. В зубцах каменных стен завывал северный ветер, а среди выгоревших факелов в макинтоше с поднятым воротником стоял продрогший насквозь полицейский. Кэри представил его:

— Сержант Обби.

Окинув взглядом полукружье крепостной стены, Аллейн вгляделся в фасад викторианского особняка и обнаружил, что за ними наблюдают. В окне первого этажа старший инспектор заметил старомодную чопорную особу весьма преклонных лет. Из-за ее плеча выглядывала другая — несколько помоложе и с рыжеватыми волосами.

— Кто это? — спросил он.

— Госпожа, — сказал Кэри. — И мисс Мардиан.

— Полагаю, придется их побеспокоить.

— Похоже, она сегодня не в духе, — пробурчал Кэри.

— Ничего страшного.

— А мисс Мардиан… как бы это сказать… ну не совсем хорошо соображает, что ли.

— Вроде Эрни?

— Да нет, сударь. Не совсем. Скорее всего, — осторожно заметил он, — это результат кровосмешений, которые долгое время были приняты в роду Мардианов. А вот о госпоже этого не скажешь, хотя ей уже девяносто четыре. Тот еще подарок!

— И все-таки я попытаюсь — может, пронесет? Идемте.

И он прошел мимо самого окна, в нескольких дюймах от ядовитого взгляда старухи. Когда он поднимался на крыльцо, Дульси выглянула в приоткрытую дверь.

— Мисс Мардиан? — поклонился Аллейн. — Могу ли я поговорить с госпожой Алисой Мардиан?

— Боже мой! — запричитала Дульси. — Уж я не знаю, можно ли. Что-то я смотрю на вас и никак не пойму, кто вы такой. В последние дни здесь появлялось столько народу, что всех не упомнишь. В какой-нибудь другой день тетя Акки с радостью бы приняла вас — она обожает гостей. Но сегодня… Она так расстроена, что сказала, не будет говорить ни с кем, кроме полицейских.

— Я как раз полицейский.

— В самом деле? Ну надо же, — всплеснула руками мисс Мардиан. — А вы, случайно, не из тех, кто интересуется Мардианским моррисом и всем таким прочим?

— Случайно нет. Вот моя карточка.

— Боже! Хорошо, я сейчас позову тетю Акки.

Поскольку она забыла прикрыть за собой дверь, Аллейн невольно подслушал их разговор.

— Там человек, который говорит, что он полицейский. Вот его карточка, тетя Акки. С виду такой нормальный.

— Нормальный! Что это за выражение? Сколько раз я тебе говорила…

— Простите, тетя Акки.

— Вечно ты как скажешь… Пусть войдет.

Когда Аллейн зашел, леди Алиса пристально изучала его карточку.

— Утро доброе, — проскрежетала она. — Садитесь.

Аллейн сел.

— Хорошенькие дела, — продолжала старуха. — Каково, а?

— Ужасно.

— Так кто вы, позвольте узнать? Сыщик?

Он бы нисколько не удивился, если бы она предположила, что он один из парней с Боу-стрит[31].

— Да, — сказал он, — сыщик — переодетый полицейский из Скотленд-Ярда.

— Старший инспектор? — прищурившись, прочла она на карточке.

— Именно.

— Ха! Надеюсь, вы не собираетесь тянуть кота за хвост? Хоп — и птичка в клетке!

— Будем надеяться.

— Что вас привело ко мне?

— Во-первых, я хочу извиниться за нашу назойливость, во-вторых, высказать надежду, что вы отнесетесь к нам терпимо, и в-третьих, задать вам ровно шесть вопросов.

Она смерила его тяжелым взглядом поверх очков.

— Ну что ж, выкладывайте, — буркнула она наконец.

— В тот вечер во время представления вы сидели на крыльце?

— Разумеется.

— Конкретно на какой ступеньке?

— На самой верхней. А что?

— Значит, на верхней. Следовательно, вам все было прекрасно видно. Как вы думаете, леди Алиса, мог ли Вильям Андерсен, после того как его понарошку «убили», уйти со двора незамеченным?

— Нет.

— Даже под прикрытием последнего танца Сыновей?

— Все равно нет.

— Даже проползти не мог?

— Даже проползти.

— А когда он лежал там, не мог кто-нибудь ударить его так, чтобы вы ничего не заметили?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— А могли, например, принести его тело и подложить туда, не привлекая вашего внимания?

— Нет.

— Вы уверены?

— Уверена.

Он посмотрел на Дульси, которая бесцельно мялась у двери.

— Вы сидели вместе с леди Алисой, мисс Мардиан. Вы с ней согласны?

— Ну, да… — несколько неуверенно протянула Дульси, а затем неожиданно бодро добавила: — Да, да, разумеется.

— Кто-нибудь еще был с вами?

— Сэм, — поспешно сказала Дульси.

— Как всегда, ты очень доходчиво объяснила, Дульси! — вмешалась леди Алиса. — Она имеет в виду пастора, Сэма Стейне — моего внучатого племянника. Ух, тряпка, а не мужик…

— Хорошо. Премного вам благодарен. Постараемся поменьше вас беспокоить. Вы были очень любезны.

Аллейн встал и отвесил легкий поклон. Старая дама протянула руку.

— Надеюсь, вы найдете его. — Она сжала его ладонь.

Дульси, немало удивленная, пошла провожать гостя до двери.

В холле он заметил три стула, которые выглядели не так, как остальные: к ним булавками были прикреплены коврики. Аллейн спросил у Дульси, не на этих ли стульях сидели во время представления, и, узнав, что на этих, попросил разрешения вынести один из них на крыльцо.

Он установил стул на верхней ступеньке, уселся на него и стал оглядывать двор. Старший инспектор не сомневался, что леди Алиса наблюдает за ним из окна гостиной.

Итак, ему было видно верхнюю часть дольмена и небольшой кусок земли между подпирающими плиту широкими столбами. На горизонтальной плите он заметил перевернутый ящик, еще три лежали за ней. Расстояние от дольмена до находящейся позади него арки в крепостной стене — той самой, что служила для входа и выхода артистов, — составляло около двадцати пяти футов. Две другие арки соединяли стену с домом. Каждая из них располагалась примерно в двадцати футах от дольмена.

В воздухе еще чувствовался едкий привкус дыма, и через центральную арку Аллейн разглядел остатки большого костра — мокрые от дождя, но еще не остывшие.

Фокс, который вместе с Кэри, Томпсоном и Бэйли осматривал дольмен, обернулся и посмотрел на своего шефа.

— Кто раньше приходит, — важно заметил он, — тот и занимает места в партере…

Аллейн усмехнулся и отнес стул обратно в холл. На глаза ему попался намокший и смятый листок бумаги. Аллейн подобрал его — это оказалась программка. С интересом изучив, он сунул ее карман, после чего спустился во двор.

— А что, Кэри, ночью шел дождь?

— Лил как из ведра. И начался, как назло, почти сразу. Я прикрыл плиту и место вокруг ящиками — а что еще я мог сделать?

— Хотя в любом случае вряд ли там остались следы — вы говорите, эти ваши плясуны топтались по всему двору, как стадо слонов? Надежды мало, но стоит взглянуть. Попробуем, Обби?

Сержант убрал с дольмена перевернутый ящик, и Аллейн принялся изучать шероховатую поверхность.

— Видны следы, где стоял Эрни, — отметил он. — Резиновые подошвы. Вероятно, были покрыты инеем. Эге! А это что, Кэри? — Длинным пальцем он указал на темное пятнышко. — Видите? Что это, Кэри?

Прежде чем Кэри успел ответить, они услышали громкий стук по стеклу. Повернувшись, они увидели, что Дульси, видимо по требованию тети, открывает окно. Затем леди Алиса, не вставая со своего кресла, громко объявила:

— Если хотите знать, что это — то это кровь! — Она снова откинулась на спинку.

— Откуда вы знаете? — крикнул Аллейн. Он уже давно решил для себя, что госпоже Алисе следует отвечать в ее же манере. — Чья это кровь?

— Гусиная. Одного из моих гусей. Вчера ему отрубили голову и бросили на плите.

— О господи!

— Господи не господи, а я догадываюсь, кто это сделал.

— Эрни? — сорвалось с языка у Аллейна.

— Откуда вы знаете?

— Догадался. А где тушка этого гуся, леди Алиса?

— На кухне, в супе.

— Черт возьми!

— А что?

— Ничего страшного.

— Дульси, закрой окно.

Прежде чем Дульси справилась с этим, они услышали, как леди Алиса велела племяннице:

— Пригласи этого парня отобедать с нами. Кажется, у него есть голова на плечах.

— Какой успех, сэр! — заметил Фокс.

— Тысяча чертей! — поддакнул Кэри.

— Вы что, знали про этого несчастного гуся?

— Впервые слышу. Наверное, это один из тех, что пасутся вон там на горе.

— Рядом с быками? — угрюмо спросил Фокс.

— Вот-вот. Да разве ж это гуси, мистер Фокс? — пожаловался сержант. — Это же львы какие-то, а не гуси… Змеюки подлые, а не гуси… Все утро от них отбивался — хотел даже придушить одного.

— Интересно, — задумался Аллейн, — действительно ли гуся обезглавил Эрни? Вот что, Томпсон, сделайте снимок всего дольмена целиком, а затем фрагмент верхней плиты.

Сержант Томпсон достал фотоаппарат, а старший инспектор обошел дольмен и встал позади.

— А что это за черные пятна кругом? — спросил он. — Смола?

— Так точно, сударь, — отозвался Обби. — Это от накидки Конька.

Кэри пояснил, в чем дело.

— Бог ты мой! — проворчал Аллейн и стал осматривать площадку за дольменом.

Здесь землю прикрывали ящики побольше. Аллейн с Фоксом осторожно подняли их, и взгляду открылась неглубокая впадина с остатками гравия, которым раньше, видимо, был посыпан весь двор. Края ее были пологими, а длина составляла шесть футов. В дальнем от дольмена конце они увидели темное липкое пятно диаметром примерно в четыре дюйма. Еще одно пятно, побольше, темнело в футе от первого, чуть ближе к дольмену.

— Вы прекрасно знали, Кэри, — тихо сказал Аллейн — так, чтобы не слышал сержант, — что его нельзя трогать ни в коем случае.

Кэри покраснел как рак.

— Да, я знал, как и все мы, что тело сдвигать нельзя. Но они сами его сдвинули — мы с ребятами и глазом моргнуть не успели. Пришел пастор и говорит — это неприлично, это неприлично… И сам, своими руками — еще мистер Ральф ему помогал — снял маску и все аккуратно сложил. А мы с Обби в это время усмиряли толпу.

— Так вы там тоже были, сержант?

— Ну-у… да, сэр. Все время.

— Вот, и когда мы увидели — как бы это сказать? — нанесенный ущерб, да к тому же еще начался дождь, мы перенесли останки в фургон. Симми-Дик и молодой мистер помогли нам. А потом мы отвезли все в кузницу. Сейчас останки в сарае, пристроенном к дому, сэр, заперты и опечатаны. У сарая дежурит констебль и…

— Хорошо, хорошо, — остановил его Аллейн. — Я все понял. А теперь скажите, Кэри, вы действительно своими глазами видели, как лежали останки до того, как пастор сложил их вместе?

— Конечно видел — до сих пор все перед глазами стоит.

— Прекрасно. И как же?

Кэри почесал в затылке и, прищурившись, оглядел дно впадины.

— Мне так думается, — сказал он, — ровно в тех местах, где отпечатки. Там пятно крови от головы, а тут — от туловища.

Фокс склонился над пятнами с линейкой.

— Между ними двадцать три дюйма.

— Как лежало тело? — спросил Аллейн и добавил: — Только точно!

— Он вроде как скрючился, сударь. На левом боку. Калачиком. Колени — к подбородку.

— А голова?

— Брр! — поморщился Кэри. — Голова была наоборот…

— Вы хотите сказать — к туловищу была повернута не шея, а темя?

— Вот-вот, сэр. И на ней завязан этот дурацкий мешок с маской…

— Я вот подумал, — робко встрял сержант Обби. — А может статься, они стронули его сами, ну, после?

— Во время танца?

— Ну да, сударь. Может ведь такое статься.

— А что, во время последнего танца, уже после сцены отрубания головы, Сыновья заходили за плиту?

Последовало молчание. Старший офицер и сержант тупо смотрели друг на друга.

— Да вроде как нет — правда же, сержант? — развел руками Кэри.

— Я тоже такого не припомню.

— А остальные двое — так называемая Бетти и Конек?

— Эти везде лазили, — громовым басом отвечал Кэри.

— Так… Если они заходили сюда, — пробубнил себе под нос Аллейн, — то обязательно бы его заметили… Какого цвета была одежда старика?

— Ну, такая… светлая. Да они и не отказываются, мистер Аллейн. Говорят — видели.

— Угу… — подтвердил Фокс.

— Ну ладно, Томпсон, заканчивайте с этим. Накройте все как было. Когда он закончит, возьмем пробы пятен, Фокс. А пока посмотрим, что там за стеной.

Кэри провел его под арку.

— Здесь они дожидались начала представления, — пояснил он.

Место было довольно открытое — что-то вроде поля, плавно переходящего в склон холма, на гребне которого виднелась всклокоченная рощица. Внизу снег уже почти растаял, а ближе к вершине лежал плотными сугробами. Сразу за аркой чернели следы от костра, причем от кострища тянулась выгоревшая полоска длиной около пятнадцати футов.

— А это что? — Аллейн указал тростью на сильно опаленный бочонок, которым заканчивалась полоска. — Похоже на кадку со смолой…

— Так и есть, сэр. Это для Конька.

— И она попала в огонь.

— Может статься, ее перевернули мистер Ральф с Эрни, когда резвились. Они как раз тут пробегали. Помню еще, пламя так ярко вспыхнуло и затрещало…

— А может, ее бросили туда специально, для развле-чения?

— Или чтобы погреться? Поддержать костер? Может, просто шалил кто…

— Эрни, например, — ровным голосом сказал Аллейн, и Кэри согласно закивал. — А это? — продолжал старший инспектор. — Посмотрите, Кэри.

Неподалеку от костра, в чудом уцелевшем кустарнике они увидели почерневшую от огня деревянную рукоятку, а затем такое же черное стальное лезвие.

— Это коса, — сказал Аллейн.

3

— Вот это и есть Кузнецова Роща, — объявил Кэри. — Кузница стоит здесь уже почти четыреста лет и на людской памяти всегда принадлежала Андерсенам.

— Не очень прибыльное дело в наши-то дни, — заметил Фокс.

— Это точно. Хотя старик не брезговал и сапожным делом — обслуживал весь Мардиан и окрестности в придачу. У Криса еще и диплом механика — возился понемногу с автомобилями. Крупная нефтяная компания предлагала им свое содействие, если они согласятся оборудовать здесь станцию обслуживания машин. Симми-Дик все рвался ее возглавить. Парни были вроде бы не против, но Лицедей не соглашался ни за какие деньги. Здесь ведь собираются прокладывать шоссе.

— Они все здесь работают? — спросил Аллейн. — Очевидно, нет?

— Нет, конечно же. Дэн, старший, и близнецы — Энди и Нэт — занимаются своим делом. У них фермы. В кузнице помогают только Крис и Эрни. А вот и машина доктора Оттерли. Я попросил его приехать сюда и парням сказал, чтобы были на месте. А мистер Ральф и Симми-Дик в два будут ждать в гостинице. Если вы не против.

Аллейн был не против. Доктор Оттерли уже поджидал их возле гостиницы. Свою твидовую шляпу он надвинул почти до самого носа, а руки спрятал глубоко в карманы пальто. Не дожидаясь, пока его представят, он сам подошел к окошку полицейской машины.

— Доброе утро, — поздоровался он. — Рад, что вы благополучно добрались. Доброе утро, Кэри. Думаю, вы тоже рады.

— Чертовски приятно познакомиться, — отозвался Аллейн. — Не часто случается, что офицеры полиции и медики выступают почти что главными свидетелями в таком преступлении.

— Вот это вы хорошо подметили — «почти что» главными, — сказал доктор Оттерли и добавил: — Полагаю, вы хотите взглянуть на тело.

— Если можно.

— Мне пойти с вами?

— Думаю, да. А вы как считаете, Кэри?

Они зашли в кузницу. Света там не было, огонь, как видно, сегодня тоже не разжигали, воняло железом и конским потом. Кэри вывел их через заднюю дверь во двор. Их глазам предстал покосившийся домишко и пристроенный к нему сарай с навесом.

— Он жил в этой лачуге? — спросил Аллейн.

— Нет, только Крис и Эрн. Сам он спал в каморке при кузнице. Они только обедали тут вместе.

— Братья сейчас дома, — объявил доктор Оттерли. — Ждут вас.

— Прекрасно, — отозвался Аллейн. — Долго мы себя ждать не заставим. Что ж, открывайте сарай, Кэри.

С видимым удовольствием полицейский взломал печать, которую сам же поставил на двойные двери сарая, и раздвинул их настолько, чтобы можно было пройти внутрь.

В темноте, среди всякого хлама, было расчищено немного места и сооружен импровизированный настил из ящиков и старой двери, покрытый сверху холстиной.

Лицедей лежал под белой простыней. Когда доктор Оттерли откинул ее, все невольно отпрянули — настолько нелепо среди всех этих привычных атрибутов смерти смотрелся грязный клоунский наряд. Белый воротник с оборками был помят и испачкан кровью — кто-то поднял его повыше, видимо, чтобы скрыть шею. На лбу, на носу, на скулах и подбородке чернели пятна.

— Это от жженой пробки, — пояснил доктор Оттерли. — Маска была испачкана изнутри — Эрни надевал ее прямо на черный грим, когда думал, что будет играть Шута.

Лицо покойника казалось совершенно непричастным ко всем этим безобразиям. Глаза были закрыты, рот широко открыт. Старческие, все рубцах и морщинах, руки плотно сцеплены на груди. На одежде тут и там темнели пятна крови, а на стене, прямо над ним, на деревянных крючках были развешаны костюмы остальных артистов. Щелкун, раскрытая пасть которого словно передразнивала гримасу покойника. Огромный кринолин Бетти. Рубахи и связки колокольчиков Пятерых Сыновей. Над кринолином за тесемки была прицеплена печальная маска Лицедея. Аллейн заметил кровавые пятна не только в том месте, где она завязывалась на шее, но и в области темени. По его мнению, это было примечательно. Рядом на большом гвозде висела шапка, сделанная из кроличьей шкурки.

Кэри, который предпочел остаться у двери, пояснил:

— Все их костюмы мы тоже решили запереть здесь, сэр. А мечи вон в том мешке, на лавке.

— Прекрасно, — кивнул Аллейн. — Можно приступать, Фокс.

Фокс, стараясь не делать своими огромными лапищами слишком резких движений, осторожно стянул воротник с шеи мертвеца.

— Одним ударом, — послышался голос доктора Оттерли.

— Причем справа налево по диагонали, вам так не кажется? — добавил Аллейн.

— Пожалуй… — удивленно протянул доктор Оттерли. — Похоже, вы, парни, свое дело знаете.

— Должен вам сказать, что такое везение случается не часто. По всему, удар пришелся между воротником и затянутыми тесемками маски. А как вам кажется — он стоял в это время или лежал?

— Спросите об этом министра внутренних дел — может, он знает. Но если бедняга стоял, то, по-моему, ударил его человек немногим выше его ростом.

— Допустим. Был ли такой среди исполнителей?

— Нет. Все они под шесть футов.

— Угу… Что ж, давайте посмотрим на этот секач, Братец Лис.

Фокс подошел к лавке.

— Секач завернут отдельно, — заметил Кэри. — Эрни все никак не хотел с ним расставаться.

Фокс поднял меч Эрни за красную тесемку, продетую сквозь кончик.

— Видны следы от стеблей, — сказал он. — А острый, как скальпель!

— Пусть Бэйли возьмет с него пробы, хотя лично я не верю, что из этого выйдет что-нибудь путное. А вы как думаете, доктор Оттерли? Мог ли он быть орудием убийства?

— Прежде я должен получше изучить рану. Это может зависеть от… Хотя нет. Пока ничего сказать нельзя.

Аллейн повернулся и еще раз осмотрел развешанную на стене одежду.

— Все закапано смолой. Юбки Бетти, штаны Сыновей, а также, я полагаю, чулочки и туфельки всех деревенских красоток — не говоря уже о пальтишках.

— Таков культ, — пожал плечами доктор.

— Обряд изобилия и плодородия?

— Именно.

— Смотри папашу Фрейзера[32] и прочих, — пробормотал Аллейн, после чего повернулся к кроличьей шкурке. — Кролик забит и освежеван совсем недавно. Зачем-то оставлена голова. Да еще с тесемками. Для чего это?

— Он надевал ее на голову.

— Фи, как неаппетитно. Зачем?

— Чтобы усилить впечатление от обезглавливания. Когда он засовывал голову между мечами, то незаметно отвязывал тесемки, и в решающий момент кроличья голова отделялась от его тела. По-моему, в Греносайдском танце с мечами делают точно так же. Выглядит устрашающе.

— Не сомневаюсь. Только боюсь, что на фоне дальнейших событий этот трюк несколько теряется, — сухо сказал Аллейн.

— Разумеется! — поспешил согласиться доктор Оттерли. — Никто и не спорит. Просто дикость какая-то…

Аллейн смерил его взглядом и обратился к доспехам Конька.

— Увесистый наряд, ничего не скажешь. И как он только ходил в нем?

— Голова лошади закреплена на палке. А его собственная голова находилась как бы в шее Конька, под холстиной. Кстати, все это было изготовлено в этой кузнице.

— В позапрошлом веке?

— Или еще раньше. Видите — голова переходит в цилиндрический каркас, обтянутый холстиной, а в нем есть специальное окошко. Кроме того, челюсть у нее подвижная. При свете факелов это смотрится просто великолепно…

— Охотно вам верю, — рассеянно заметил Аллейн. Закончив осматривать доспехи Щелкуна, он перешел к кринолину Бетти. — Как он только передвигался в нем? Настоящая гора тряпья.

— Юбки тоже закреплены на каркасе — в виде корзины из ивовых прутьев. Раньше с этой Бетти такое устраивали! Тот, кто исполнял роль, ловил какого-нибудь мальца и загонял к себе под кринолин, а потом прыгал вместе с ним. А иной раз хватал какую-нибудь девицу. То-то было смеху!

— Грубые деревенские забавы, — вздохнул Аллейн.

— Здесь тоже брызги смолы. Но немного.

— Думаю, Ральф старался держаться подальше от Щелкуна.

— А Лицедей? — Аллейн снова подошел к настилу и снял простыню полностью. — Так. Небольшое пятнышко спереди на рубахе и… — Он запнулся. — Почему-то у него все руки в смоле. Он что — держал кадку?

— Возможно, до этого. Хотя нет. Он же пришел позже. Это важная деталь?

— Может быть, — задумчиво произнес Аллейн. — Очень может быть. А может, и нет. Кстати, вы заметили на правой руке свежий порез?

— Я видел, как он его заполучил. — Доктор Оттерли бросил взгляд на секач, который Фокс все еще держал за ленту, и быстро отвернулся.

— С помощью этой штуки, не так ли? — догадался Аллейн.

— Именно.

— Ну и как это произошло?

— Да ничего особенного. Просто он ругался, что его так сильно наточили. И… э-э… в общем, он пытался отнять меч у…

— Можете не говорить, я знаю у кого, — сказал Аллейн. — У Эрни.

4

В баре для постояльцев было пусто и темно, ставни закрыты. Камилла прошла к камину и села у огня. С прошлого вечера она все никак не могла согреться. У нее словно отняли ее собственное тепло.

Когда вместе с хозяином гостиницы и Трикси девушка вернулась из замка Мардиан, те обнаружили, что ее бьет сильный озноб. Трикси напоила ее обжигающим пуншем и велела еще выпить две таблетки аспирина, после чего уложила в постель с грелками.

Однако стоило Камилле задремать, как во сне ей снова явился Щелкун. На этот раз он был барабаном из оркестра. Вместо палочек по нему лупили мечами, извлекая при этом звуки скрипки. Потом он гнался за ней, и она все никак не могла от него убежать. Железные челюсти ужасающе щелкали прямо у нее за спиной, в шею било его горячее дыхание. Она старалась изо всех сил, но ноги ее были словно ватные. Потом перед ней появился Ральф и обнял ее со словами: «Все хорошо… Я тебя спасу…» Она было обрадовалась, но тут поняла, что Ральф не дает ей повернуть голову. «Только не надо смотреть на Эрни, — замогильным голосом проговорил он. — Это не слишком приятное зрелище…» Но тут Эрни вскочил на дольмен и изо всех сил закричал: «Камень взял его кровь!» После этого разом зазвонили все колокольчики из танца, сливаясь в звонок будильника, и Камилла проснулась.

Проснувшись, она вспомнила, как Ральф на самом деле подошел к ним с Трикси и велел девушкам немедленно садиться в машину. Это было уже после того, как с Эрни случился обморок, а леди Алиса обратилась к зрителям с речью. Хозяин гостиницы Плоуман подошел к самому дольмену, но доктор Оттерли и офицер полиции Кэри приказали ему ехать домой. По дороге в гостиницу он рассказал девушкам, что видел там. Он был страшно взволнован и гордился тем, что ему удалось заглянуть за плиту. Ночью Камилле приснилось также, что он заставил ее сделать то же самое.

Теперь она сидела у камина и пыталась привести в порядок мысли. Это ее дед погиб вчера — погиб страшно и нелепо, — и это с ее дядей случился вчера припадок. Да и она сама, можно сказать, замешана во всем этом. У нее было такое чувство, что ее привезли на необитаемый остров и бросили там одну. Впервые после случившегося к глазам ее подступили слезы.

Тут дверь распахнулась, и Камилла невольно прикрыла рот рукой.

— Ральф! — вскрикнула она.

Стремительно подойдя к ней, он пододвинул стул, сел напротив и взял ее руки в свои.

— Ты ведь сейчас нуждаешься во мне, Камилла, — сказал он. — Правда же?

Глава 6. Кузнецова Роща

1

У Ральфа были большие ладони — как морские раковины. Когда он накрыл ими руки Камиллы, те забились в них, словно птички в клетках.

Камилла взглянула на его худое лицо, черные глаза, черные волосы и слегка оттопыренные уши, которые, конечно, тут же покраснели. «До чего же я все-таки люблю его», — подумала девушка, а вслух произнесла:

— О, привет. А мне показалось, что мы уговорились больше не встречаться. Это было в то воскресенье.

— Что было, то было, — отпарировал он.

— Ты же обещал своему отцу.

— Я сказал ему, что я человек свободный. К тому же обстоятельства требуют…

— Ральф, — упрекнула Камилла молодого человека, — не очень-то красиво использовать убийство для своей выгоды.

— Как ты можешь такое говорить!

— Ну ладно тебе. Я же не говорю, что не рада тебя видеть. И вообще…

— Послушай, — перебил он, — я хочу кое-что у тебя спросить. Это очень важно. Скажи мне, Камилла, две вещи. Первое. Скажи, ты ужасно расстроилась из-за вчерашней ночи? Конечно, я понимаю… Но ведь не настолько же ты расстроилась, чтобы больше и слушать ни о чем не хотела? В общем… Боже, Камилла, я прямо не знаю, как сказать… Мне так хочется поцеловать тебя… Дело в том, что… я тебя ужасно люблю…

— Да? Но… не надо сейчас об этом. А насчет твоего вопроса… если честно, я даже не знаю, как мне воспринимать смерть дедушки. Это же глубоко личное… Десять дней назад я еще толком его не знала. Но со дня своего приезда мы так много встречались и общались, что даже — ты не поверишь — сумели друг с другом поладить.

— Да, конечно… — слегка дрогнувшим голосом отозвался Ральф. — Тебе это удалось… — добавил он с таким видом, будто сожалел об этом.

Камилла сосредоточенно нахмурилась и, сама того не замечая, переплела свои пальцы с пальцами Ральфа.

— Конечно, — сказала она, — я понимаю. Для тебя он просто неотесанный деревенщина. Местный лицедей. Забавный старикан. Что еще про него сказать? Что он не в ладах с водой и мылом… Одна моя половина примерно так к нему и относится — та, которая Кэмпион. Прямо скажем, не фонтан старичок. Но другая половина узнает в нем свою мать.

— Ну конечно, — вздохнул он. — Я понимаю.

— Понимаешь? Да разве ты сможешь это понять, милый мой Ральф! Ты же целиком из одного мира: наполовину Мардиан, наполовину Стейне. А я помесь.

— Да ты настоящая снобка — только наоборот, — попытался пошутить он, но девушка не обратила на его слова никакого внимания.

— Но вот что до душевных переживаний, подлинной скорби, — продолжала она, — так этого нет. Вернее, есть, но не совсем то. Понимаешь, я не чувствую, что моя душа сопереживает. Как будто я до конца не верю во все, что произошло. Слишком уж похоже на кошмарный сон. Какой-нибудь там Вебстер[33] или Марло[34], только еще ужаснее. Прямо подумать страшно.

— Так ты знаешь, что случилось?.. То есть ты все знаешь?

Она кивнула в сторону хозяина гостиницы.

— Он сам видел. Он нам и рассказал — мне и Трикси. — Камилла почувствовала, как напряглись его руки — будто он хотел убрать их, но потом передумал. — Все-все рассказал! Это просто чудовищно… Омерзительно, гадко… И весь этот его наряд… Как это все ужасно…

— Разве он мог знать заранее…

— Откуда ты знаешь — может, и мог.

— Доктор говорит, что нет.

— Какая ужасная смерть! И ведь это — страшно сказать — преступление.

— Да, — сказал Ральф, — а что же еще.

Камилла с тревогой заглянула ему в глаза.

— Сыновья! — воскликнула она. — Нет, они не могли. Ни один из них. Ведь правда же, не могли? — Ральф ничего не ответил, и она со слезами продолжала: — Я знаю, знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что это Эрни, да? Ты сразу вспомнил, что я рассказывала тебе тогда — про его собаку? И что ты мне говорил про его меч. Вспомнил, скажи, вспомнил?

— Ну вспомнил, ну и что… — признал Ральф. — Успокойся, Камилла, дорогая. Подожди. Ну, допустим даже, он это сделал. Конечно, это ужасно, но для Эрни это означает только несколько лет в психиатрической лечебнице для уголовников. Жизнь там, разумеется, не сахар, но ведь могло быть и хуже. Не обижайся, дорогая, только совершенно очевидно, что у него, скажем так, не все дома.

— Боюсь, что это и в самом деле так, — согласилась Камилла, разом побледнев. — Но сотворить такое!

— Послушай, — сказал молодой человек, — можно я задам тебе второй вопрос? Пожалуйста, ответь мне…

— Я уже догадываюсь…

— Ну хорошо. Только подожди. Вот я тебе сказал, что люблю тебя. Ты сказала, что не уверена в своих чувствах, хочешь побыть одна и все обдумать. Ладно. Я отнесся к твоему решению уважительно и честно не встречался с тобой — если не считать воскресенья, — ну, ты помнишь.

— Да, конечно, мы же договорились, не так ли?

— Но ты же вроде бы еще тогда все поняла. Эх, я-то думал, что все складывается по-моему… А ты опять за свое. Какая-то допотопная чушь! Видите ли, из-за того что ты — как ты выражаешься — помесь, мы не можем пожениться. А может быть, ты за этим сюда и приехала — чтобы повидаться с материной родней и окончательно утвердиться в своей дурацкой идее?

— Ну да, — кивнула Камилла. — Так оно и есть.

— Черт возьми, да любишь ты меня или нет?!

— Да! Люблю! — нисколько не задумываясь ответила Камилла. — Так что лучше помолчи.

— Нет, я умру! Камилла, да ты просто… гений! Боже, как я счастлив, что ты меня любишь! Нет, я сойду с ума! Я этого не вынесу… — Ральф даже слегка побледнел от переполнившего его восторга.

— Однако вернемся к нашему разговору, — охладила его девушка. — Что скажет твоя прабабка? Что станет думать твой отец? Посмотри мне в глаза, Ральф, и скажи — не кажется ли тебе, что они будут против?

— Если я посмотрю тебе в глаза, Камилла, мне придется тебя поцеловать.

— Э-э, нетушки! Погоди… Вот представь, что все так и случилось. Что напишут тогда в газетах? Об этом ты подумал? Ну скажи, какая я, к черту, невеста для молодого, подающего надежды адвоката? Вообрази, какие будут заголовки: «История повторяется!», «Ее мать сбежала из кузницы и вышла за баронета!», «Внучка убитого кузнеца выходит за сынка пастора!», «К чему ведет участие в обряде плодородия»… Или еще, к примеру: «Племянница…» Но… но что ты делаешь?

Ральф встал и с решительным видом принялся застегивать свой макинтош.

— Собираюсь пойти и отправить телеграмму тетушке «Таймс»: «Объявлена помолвка…»

— Нет уж, ты этого не сделаешь! — Они обменялись пылающими взглядами. — Господи! — воскликнула Камилла и принялась колотить его кулаками в грудь. — Ну что же ты у меня такой… Что мне только с тобой делать! И почему, почему я такая счастливая?.. — Она замотала головой и бросилась ему в объятия.

В этот момент в зал вошел Аллейн и, увидев их, поспешно извинился и вышел.

Однако ни Ральф, ни Камилла не заметили его появления, равно как и ухода.

2

Оставив рутинные обязанности на Бэйли и Томпсона, Аллейн и Фокс в сопровождении Кэри и доктора Оттерли отправились в дом, чтобы поговорить с сыновьями Лицедея.

Все пятеро сгрудились в небольшой темной комнате, служившей им одновременно гостиной и кухней. Интерьер ее составляли железная кухонная плита да обеденный стол, покрытый плюшевой скатертью. Вокруг этого стола и сидели сыновья Андерсена — Даниэль, Эндрю, Натаниэль, Кристофер и Эрнест.

Доктор Оттерли постучался и вошел, за ним последовали остальные. Дэн встал в знак приветствия, другие лишь слегка приподнялись и скрипнули стульями. Кэри представил их.

Аллейн был поражен, насколько все Андерсены похожи между собой. Даже близнецы ненамного больше походили друг на друга, чем на остальных братьев. Все были здоровые, кровь с молоком, светловолосые и голубоглазые. Под нехитрой деревенской одеждой угадывались мощные мускулы. Сейчас у Дэна глаза были красными от слез, а руки слегка дрожали. На лице Энди словно застыло выражение удивления. Нэт схватился за голову, Крис казался сердитым. Что касается Эрни, то он держался несколько в стороне от братьев. На губах его играла глуповатая улыбка, лицо временами принимало странное выражение — как будто он имел перед всеми какие-то скрытые преимущества.

Аллейну и Фоксу предложили стулья за столом. Кэри и доктор Оттерли устроились на обтянутом холстиной диванчике у стены, несколько в стороне от остального общества.

— Простите, что я вынужден побеспокоить вас, когда у вас и без того немало дел, — начал Аллейн. — но, полагаю, в ваших же интересах, чтобы обстоятельства гибели вашего отца прояснились как можно скорее.

Братья негромко прокашлялись, и старший, Дэн, согласно покивал головой:

— И не говорите, сударь. Мы бы очень хотели, чтобы все раскрылось. Мы тут с братьями уже все головы сломали, думая, как же такое могло случиться…

— Нет, как ты ни крути, — подхватил Энди, — прямо колдовство какое-то получается.

В комнате стоял застарелый запах табака. Аллейн выложил на стол свой кисет и сигареты.

— По этому поводу надо закурить, — сказал он. — Угощайтесь.

Поломавшись для порядку, они согласились. Все принялись набивать трубки, и только Эрни предпочел свернуть папиросу. Он так усердно трудился над ней, что гримасы на его лице сменяли одна другую. Пока все занимались своими трубками, Аллейн приступил к делу.

— Прежде чем мы сможем предложить вам какую-то помощь, — предупредил он, — мы должны до последней детали выяснить, что же произошло вчера. Инспектор Кэри уже беседовал с вами и блестяще изложил мне суть дела. Мне хотелось бы остановиться лишь на некоторых моментах, которые вы уже обсуждали с мистером Кэри, и попытаться узнать о них поподробнее. Итак, вернемся к вчерашнему вечеру. Примерно за полчаса до начала танца Пятерых Сыновей. Идет? — Они лишь осторожно подняли глаза от раскуриваемых трубок. — Насколько я представляю, тогда было что-то около половины девятого. Исполнители уже собрались в замке Мардиан, за исключением двоих — мистера Вильяма Андерсена и его младшего сына Эрнеста Андерсена. Так?

Ответом ему было молчание. Затем Дэн, который, похоже, был самый словоохотливый из братьев, подтвердил:

— Ну, так.

— Итак, мистер Вильям Андерсен — позвольте мне для ясности называть его так, как все тут, я наслышан, привыкли его называть — Лицедей? Лицедей — это ведь означает актер?

— Я полагаю, — отозвался с дивана доктор Оттерли, — дословно это означает, что он делает себе лицо — или прячет свое лицо под маской…

— Ах да! Конечно же! Итак, Лицедей в полдевятого был еще здесь, в кузнице. И мистер Эрнест тоже находился здесь или должен был вскоре появиться, так как предполагалось, что именно он подвезет отца к замку. Если я говорю что-то не так, поправьте меня. — Снова тишина. — Прекрасно. Лицедей отдыхал в комнате, куда можно попасть непосредственно из кузницы. Когда он зашел туда, как вам кажется?

— На это вам я могу ответить, — вызвался доктор Оттерли. — Днем я заходил проведать, как он там, и он чувствовал себя неважно. Я сказал ему, что если он хочет вообще куда-либо идти сегодня, то должен весь день лежать. И обещал, что зайду попозже и еще раз взгляну на него. Но, к сожалению, меня срочно вызвали к больному, и я задержался. Кроме того, я был приглашен на обед в замок, и было неприлично опаздывать. Я поговорил с братьями Андерсен, и мы решили, что я осмотрю старика, когда он приедет…

— Хорошо, — перебил его Аллейн. — Благодарю вас. Допустим, все это так. Значит, он провел в своей комнате весь день. Кто-нибудь из вас заходил и видел его там?

— Что до нас, так мы не видели! — пробурчал Крис. — Он не переваривал, чтоб к нему заходили, если он там. Вечно гонял нас оттуда.

— Значит, вы направились в замок, даже не взглянув на него?

— Почему же, — возразил Дэн. — Я постучал к нему и сказал: «Мы уходим, до скорого», и папа крикнул мне через дверь: «К половине пришлите Эрни. Я буду у себя». Ну вот мы и поехали, а Эрни в половину, как он и хотел, за ним вернулся.

— Хорошо. — Аллейн повернулся к Эрни, который откинулся на стуле и, заложив руки за голову, попыхивал папиросой. Его нарочито безмятежный вид способен был лишь вызвать подозрения. — А теперь, может быть, вы расскажете, что произошло, когда вы вернулись за отцом?

— Э-э-э… — проблеял Эрни, не поднимая глаз. — Да не буду я ничего рассказывать. Не было ничего.

— Но-но-но… Давай не балуй… — забубнили братья.

— Он был все еще в своей комнате?

— Да небось был, — загоготал Эрни.

— Ты говорил с ним?

— Я? Не-а.

— А что ты делал?

— Эрни увидел записку… — пояснил Нэт.

— Погодите. — Аллейн сделал предупреждающий жест. — Думаю, он сам нам скажет. Так что ты делал, Эрни? Что там произошло? Вот ты пришел в кузницу — и что дальше?

— Так он не отзывался! — вскричал Эрни, все так же не поднимая глаз и не меняя позы. — Не отзывался и не выходил. Старый хорек!

— А ну отвечай, что тебя спрашивают, ты, болван! — сорвался Крис. — Хватит нести всякую чушь! — Братья наперебой принялись уверять Аллейна, что Эрни совсем не то хотел сказать.

Аллейн снова поднял руку, призывая к молчанию.

— Скажи мне, Эрни, что там произошло? Ты пришел в кузницу — и что ты увидел?

— А? — Он повернул голову и бросил на Аллейна быстрый взгляд. — Так Нэт же вам говорит — увидел записку на двери.

Аллейн достал из кармана пальто пожелтевший бланк, на котором была нацарапана записка — Бэйли зажал ее между двух стекол.

— Будь добр, взгляни — это она?

Эрни взял ее в руки и тут же громогласно расхохотался. Фокс поспешно забрал листок.

— Что ты сделал потом?

— Я? То, что там прописано. Ведь «Эрн» — это я? Его вещи для танца висели прямо там: маска, рубаха, кроличья шапка. Ну я и нацепил их быстренько.

— А ты уже был одет для Разгоншика?

— Ну и что? Я одел все прямо сверху. Тихо-тихо… А то вдруг бы он услышал и передумал. И пулей — на улицу. Влез в фургон — и по газам. Ж-ж-ж! Вжж-жи-и! — Эрни совершенно по-детски изобразил, как он едет. — Я ведь все верно сделал? Я же теперь был Шут. И скорее поехал показывать танец. Вж-ж-ж! Вж-ж-ж!..

Дэн зарылся лицом в ладони.

— Стыд-то какой! — выдохнул он.

Аллейн расспросил Андерсенов, что было, когда приехал Эрни. Братья сказали, что прочитали записку и отправили ее доктору Оттерли. Ее отнес младший сын Дэна, Билл, которого потом нарядили как дублера. Доктор Оттерли вышел во двор. Парню дали последние указания. Когда пробило девять, доктор пошел со своей скрипкой на сцену. Но именно в эту минуту все они услышали, как, натужно пыхтя, подъезжает автомобиль миссис Бюнц. Пока они ждали, когда грянет музыкальное вступление, машина добралась до стены, и на заднем сиденье они увидели размахивающего руками Лицедея. Заслышав у себя за спиной звуки ссоры, доктор Оттерли решил не начинать, а пошел посмотреть, что случилось.

Оказалось, что после обеда старик крепко заснул и, проспав до вечера, проснулся бодрый и здоровый как бык.

Первое, что он услышал, это рев мотора — сыночек уехал без него. Вне себя от гнева он вынужден был скрепя сердце согласиться, чтобы его главный недруг, миссис Бюнц, подвезла его к замку.

— Когда он подошел, его прямо трясло, — свидетельствовал доктор Оттерли. — Он даже говорить не мог. Схватил Эрни и начал стаскивать с него костюм Шута.

— Ну а ты что? — обратился Аллейн к Эрни. — Тебя это обрадовало?

Эрни, к явному замешательству остальных, так и вспыхнул от неприятных воспоминаний. Насколько понял Аллейн, он тогда попытался спорить с отцом, но братья быстро его укротили.

— Эрни стал отказываться играть Разгонщика, — сказал Дэн, и все его горячо поддержали. — Эрни объявил, что или он будет танцевать за Шута, или не будет танцевать вообще. В конце концов Саймону Беггу удалось убедить его.

— Я согласился только из-за летчика-командира — на всех остальных мне плевать. Он попросил меня — и я согласился. Вышел и стал сам «разгонять».

С этого места Аллейн больше не прерывал их своими замечаниями. Ни один из Сыновей, как выяснилось, во время представления не заходил за дольмен — туда, где лежал отец. Все пятеро были убеждены, что Лицедей никаким образом не мог ни уйти со двора, ни вернуться туда — живой или мертвый. Также все пребывали в твердом убеждении, что страшное убийство не могло произойти за время с момента разыгранного падения до того, как было обнаружено обезглавленное тело. Не могло, громко твердили они и при этом помогали себе кулаками, стуча ими по столу. Нет, нет и нет — этого не могло быть!

— Предлагаю исходить из того, — с трудом перекричал их мистер Фокс, — что никто из нас не верит в сказки. — Он обвел присутствующих теплым взглядом.

— А если даже верит, то сейчас это не актуально, — добавил старший инспектор.

— А вот папа!.. — вскричал Эрни.

— Что — папа? — Аллейн старался сохранять спокойствие.

— Он верил в сказки.

Фокс тяжело вздохнул и сделал запись в своих заметках.

— Может быть, — продолжал Аллейн, — он верил и в жертвоприношения? — Пять лицедейских сыновей заерзали на своих стульях и ничего не ответили. — Такое случалось в старину. Может, я ошибаюсь, но раньше, давно, не полагалось ли приносить к этим плитам какую-нибудь жертву — ну там птицу или что-нибудь еще? Разумеется, в определенное время года?

После весьма продолжительного молчания доктор Оттерли нерешительно проговорил:

— Да, наверняка такое было.

— Сдается мне, что весь этот моррис — как танец с мечами, так и мимическая пьеска, простите, если попутал термины, — не что иное, как тот самый сохранившийся с древности обряд.

— Конечно, конечно! — с воодушевлением подхватил доктор Оттерли, как человек, наконец-то оседлавший любимого конька. — Именно — бесценный обряд!

— Вы так думаете? То есть ритуальная смерть Шута — это древний обряд принесения жертвы с последующим обещанным воскрешением?

— Именно так.

— И когда-то кровь жертвы действительно проливалась? Могло такое быть?

Ответа на вопрос не последовало.

— Кто, например, забил гуся леди Алисы и положил тушку на дольмен? — Аллейн вгляделся сквозь густой дым в их покрасневшие лица. — Эрни, это твоя работа?

Губы Эрни медленно расплелись в придурковатой ухмылке — сейчас он мог бы исполнять роль Шута без всякой маски.

— Ну я же Разгонщик. Вжик — и нету вашего гуся! — объявил он.

3

Больше Эрни не стал распространяться по этому вопросу, да и на все последующие давал такие нелепые ответы, что Аллейн был вынужден прислушаться к его братьям, которые, напротив, охотно пускались в объяснения.

По их словам, все вчерашнее утро они были заняты подготовкой факелов и костра. И несносные гуси госпожи Алисы то и дело путались у них под ногами. Один гусак особенно допекал их — постоянно лез под ноги, шипел и гоготал. Почему-то он более всех приставал к Эрни, несмотря на предупреждающие тычки и взмахи мечом. После обеда Эрни снова отправился в замок — уже один, — чтобы расчистить двор от сухостоя и кустов. Вооружен он был косой садовника, которую сам же предварительно наточил. Тут-то гусак и предпринял последнюю, самую ожесточенную атаку. В результате доведенный до бешенства Эрни замахнулся на него косой. Когда вечером братья прибыли на место, то увидели на дольмене тушку гуся и получили нагоняй от мисс Мардиан. В конце концов им удалось выудить из Эрни правду. Благодушие, с которым он слушал теперь рассказ о своих похождениях, могло бы вывести из себя кого угодно.

— Ты подтверждаешь, что все так и было? — строго взглянул на него Аллейн.

Эрни сцепил руки на затылке и принялся раскачиваться из стороны в сторону и хихикать.

— Так, так, — пропел он. — Здорово я их разогнал.

— А почему ты оставил дохлую птицу лежать на дольмене?

Эрни принял самодовольный вид:

— А вам, чужакам, этого все равно не понять. Оставил — и оставил. Значит, так надо.

— Чтобы камень взял его кровь?

Он опустил голову и исподлобья покосился на старшего инспектора.

— А если и так. Только все равно ее не хватило.

— Он что — хотел еще? — спросил Аллейн.

— Да, хотел. И получил.

Эрни расцепил руки и положил перед собой на стол. Пальцы его так сильно вцепились в край, что стол начал трястись.

— Это он все виноват, — невнятно пробормотал младший Андерсен, — и никто больше. Кровь всегда требует крови. Я ведь говорил ему. Вы же не знаете, что он натворил в воскресенье? Собаку мою убил — убил, когда я не видел. Вот оно ему и аукнулось в среду. Убивец он был — за то и заплатил жизнью своей.

Крис протянул руку через стол и накрыл ладонь брата.

— Замолчи, — мягко посоветовал он.

Вмешался Дэн:

— Так ты его не заткнешь. Лучше подумай о себе, Эрни. Ты ведь не слишком блещешь умом, парень — весь как на ладони. Но тут уж не твоя вина — такой уродился. Так не позорь же семью, ей-богу, помолчи, не показывай свою дурь…

Братья одобрительно загалдели.

Аллейн прислушался, пытаясь выудить что-нибудь ценное в этом гаме, но Андерсены лишь с возрастающим воодушевлением повторяли одно и то же.

Неожиданно Эрни ткнул пальцем в Кристофера.

— Ты же сам не можешь говорить, Крис! — проорал он. — Ну-ка расскажи, что случилось вчера, а? Что ты сам обещал с ним сделать, если он перейдет тебе… ну же, говори… Что?

Тут уж поднялся совсем невообразимый шум. Крис и трое остальных братьев принялись хором орать и стучать кулаками по столу.

Аллейн встал. Этого неожиданного движения было достаточно, чтобы воцарилась тишина.

— Простите, господа, — сказал он, — но в таком духе мы с вами продолжать не можем. Неровен час, вы весь свой стол разнесете. Давайте так: за этим ли столом или где еще — только по одному. И еще. Тело вашего отца заберут в ближайший морг — патологоанатом из министерства внутренних дел произведет вскрытие. Как только тело можно будет предать земле, мы вам сообщим. Разумеется, по делу будет возбуждено следствие, которому вас попросят содействовать. Если вы решитесь на это, то вас официально вызовут повесткой — по одному или всех вместе. — Он сделал паузу и обвел взглядом всех по очереди. — Я, со своей стороны, обещаю применить самые передовые методы расследования. Но прежде я хочу предупредить всех вас, что тайный сговор — то есть когда кто-то действует сообща с целью запутать следствие и скрыть улики — считается очень серьезным преступлением. Возможно, я ошибаюсь, но мне показалось, что вы задумали нечто подобное. Советую вам немедленно отказаться от этой идеи. Прямо сейчас. Пока еще не поздно.

Он подождал немного, но они молчали.

— Ну хорошо, — вздохнул Аллейн. — Давайте закончим то, что начали. — Он повернулся к Эрни. — Итак, вчера ночью, после того как было обнаружено тело вашего отца, ты, как мне сказали, забрался на тот самый камень, на который до этого бросил дохлого гусака. Стоя там, ты, как опять же мне сказали, разыскал в толпе эту даму — немку — и указал на нее мечом, а при этом кричал: «Спросите у нее. Это ее рук дело». Что — было такое?

Губы Эрни тронула ухмылка, но он ничего не ответил.

— Так было или нет? — продолжал настаивать Аллейн.

— С Эрни тогда случился припадок, — вступился за брата Энди. — А после припадков он ни черта не помнит.

— Пусть он сам ответит. Говорил ты такое, Эрни, или нет?

— Может, говорил. А может, и не говорил. Если они говорят — наверное, значит, говорил.

— Так ты думаешь, что немка убила вашего отца?

— Да не она это, черт ее возьми! — вспылил Крис. — Как бы она смогла?!

— Я спросил Эрни, действительно ли он думает на нее.

— Да не-е… — протянул Эрни и опять захихикал.

— Что ж, очень хорошо, — нахмурился Аллейн и решил как следует их огорошить. — А теперь в присутствии всех сыновей убитого отца, всех твоих братьев, я обращаюсь к тебе, Эрнест Андерсен, — это ты отрубил отцу голову?

Эрни посмотрел на Аллейна, сморгнул и открыл рот. Но что он собирался сказать — или прохохотать, — они так и не узнали. Дверной проем загородила чья-то тень.

— На твоем месте я бы поменьше болтал, Капрал…

Это был голос Саймона Бегга.

4

Он тут же вышел на свет. Глаза его блестели — он был явно доволен произведенным эффектом.

— Простите, если помешал, — ухмыльнулся Саймон. — Заехал вот по пути в гостиницу — там меня собрались допытывать фараоны. А вы, похоже, и есть фараоны. Да?

— Боюсь, что так, — сказал Аллейн. — А вы, как я понимаю, Саймон Бегг?

— Это мой летчик-командир, — тут же встрял Эрни. — Мы служили с ним в одном экипаже.

— Так-так, мой мальчик. — Саймон обошел вокруг стола и положил Эрни руку на плечо. — Что-то ты, я погляжу, много болтаешь, — добродушно заметил он. — Лучше задрай свой люк, Капрал, — глядишь, меньше будет хлопот. — Он слегка взъерошил Эрни волосы и с сияющей улыбкой повернулся к Аллейну. — Капрал у нас совсем как большой ребенок — с крышей у него некоторые неприятности… Кстати, чем могу быть полезен?

— Думаю, вам лучше отправиться прямо сейчас в гостиницу, — предложил Аллейн. — Когда мы прибудем туда, то с удовольствием побеседуем с вами, как и уговаривались. Или, может, вас подвезти?

— Спасибо, доскриплю как-нибудь сам.

— Тогда, думаю, мы нагоним вас в пути.

Бегг, насвистывая, направился к выходу.

— Не ждите меня, — махнул он рукой. — Я сам прибуду.

— Нет уж, — сухо проговорил Аллейн, — не стоит. Вы, если вам угодно, поедете прямо в гостиницу.

— Это приказ или угроза, мистер… не знаю как вас по званию?

— Угрожать нам запрещено. А какое у меня звание — вас не касается. Отправляйтесь.

Саймон вскинул брови и хохотнув: «Ну и дела!» — вышел. Было слышно, как он завел мотор. Аллейн бегло окинул взглядом сидящих за столом Андерсенов.

— Вот что, мужики, — сурово отчеканил он, — советую вам, пока не поздно, пересмотреть свою позицию. Похоже, вы всё как следует между собой обсудили. А теперь потрудитесь еще и обдумать хорошенько. И если у кого-то возникнут какие-нибудь соображения по нашему делу, всегда буду рад их выслушать. — Старший инспектор направился к выходу, а следом за ним — Фокс и Кэри. — Кстати, мы также выясним все вопросы относительно завещания вашего отца, если таковое имеется.

Дэн с самым растерянным и жалким видом почесал в затылке и уставился на Аллейна. У Энди вырвалось:

— Уж как мы любили старика. Были ведь не разлей вода — куда отец, туда и сыновья…

— Дружная семейка?

— Была, — уточнил Нэт.

— Почему — была? — возразил Крис. — И сейчас есть.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Аллейн.

— Что касается завещания, — с величайшим простодушием продолжал Дэн, — то уж чего мы не знаем, того не знаем. Оставил ли он завещание или не оставил — бог его знает…

— А вы еще нигде не искали? — спросил Кэри.

Энди повернулся к нему.

— О чем вы говорите! Отец ведь умер не своей смертью, мистер Кэри. Теперь он лежит в сарае, но не так, как желал бы лежать старик — спокойно и по-людски. Лежит, ровно жертва какая и чуть не в голос вопиет… вопиет о… — Он оглянулся на остальных братьев, замялся и в конце концов совсем умолк.

— О справедливости? — продолжил Аллейн. — Вы это хотели сказать?

— Теперь он выше нашей земной справедливости, — заметил Нэт. — Он теперь один на один с Создателем — наверное, ему хорошо там.

— А я вот слышал, — многозначительно произнес Кэри, — что во вторник он ездил в Биддлфаст и встречался там с адвокатом Стейне.

— Да, он туда ездил, только мы никто не знаем зачем, — отозвался Крис.

— Ну ладно, — подытожил Аллейн. — Нам пора. Прошу меня извинить, но мне придется оставить здесь кого-нибудь из наших людей. Кто бы это ни был, он постарается не слишком вас беспокоить. К сожалению, мы вынуждены ворошить ваше прошлое. Я прекрасно понимаю, — продолжал он, обращаясь непосредственно к Энди, — как вы переживаете смерть отца. Представляю, какой это для вас удар. Но тем не менее в интересах следствия все-таки поищите там, где считаете нужным: может, он оставил какие-нибудь бумаги, письменные указания… Могу прислать вам эксперта или просто оставлю здесь полицейского, на случай если вы что-то обнаружите. Нам это ничего не стоит.

Они выслушали все без видимого интереса.

— Наверняка найдутся какие-нибудь деньжата, — предположил Дэн. — Наш старик любил припрятывать всякую мелочь. Мы еще называли его «старой вороной»… — Он порывисто вздохнул.

— Жаль, что все так случилось, — посочувствовал Аллейн.

Дэн сидел ближе всех к нему. «Да он и сам уже не молод», — подумал Аллейн про Дэна и слегка тронул его за плечо.

— Простите нас, — повторил он и посмотрел на Фокса и Кэри. — Ну что, трогаемся?

— Я вам еще понадоблюсь? — спросил доктор Оттерли.

— Буквально на пару слов.

Они прошли в кузницу. Аллейн остановился и огляделся вокруг.

— Надо же, какое чудное местечко для обыска! Можно сказать, пыль веков. А вот на этой двери, Фокс, по словам Эрни, была приколота записка. А за ней та самая каморка.

Он спустился по небольшому коридорчику, по краям которого стояли две лавки, заваленные какой-то рухлядью, и открыл дверь. За ней оказалась крохотная комнатенка с кое-как прибранной кроватью — по всему, ею недавно пользовались. Вся комната была завалена ящиками, стопками старых газет и прочим хламом. Небольшой стол, видимо, служил рабочим — на нем громоздились учетные книги, папки и стопки старых бланков, на которых значилось: «В. Андерсен, кузнец. Кузнецова Роща, Южный Мардиан». Рядом на стопке промокательной бумаги лежал простой карандаш.

— Твердый грифель, — заметил Аллейн, обращаясь к стоявшему в дверях Фоксу. — Записка тоже написана твердым. Так, теперь посмотрим, не здесь ли лежала бумага. — Он поднес стопу промокашек к свету и достал из кармана линзу. — Угу, — промычал он. — Так и есть. Следы слабые, но кое-как различить можно. Это как раз наша записка, любезные мои. Пожалуй, Бэйли и Томпсону прибавится работы. Эге!

Он поднял с пола листок бумаги. На нем химическим карандашом было выведено:

Среда. Уильяму Андерсену. Будь добр, срочно наточи мою косу и, чтобы не утруждаться, передай назад с посыльным. Премного благодарен и обязан — Дж. Н. Макглашан.

P. S. Только сделай работу сам!

— Кэри! — окликнул полицейского Аллейн, и тот тут же выглянул из-за спины Фокса. — Кто такой Макглашан? Вот, взгляните на это. Здесь про ту самую косу?

— Другой быть не может, — согласился Кэри. — А Макглашан — это у них садовник.

— Написано вчера. А кто был посыльным?

— Его сын — больше некому.

— А ведь они сказали, что косу затачивал Эрни? И сам вечером отнес ее в замок? И обезглавил ею гуся?

— Точно так, сударь. Их слова.

— Значит, его сын — если он был посыльным — пришел обратно ни с чем?

— Должно быть, так.

— А потом эта злосчастная коса попадает в костер… Интересно… — Аллейн потер нос. — Чертовски интересно…

— Вы так думаете? — бесстрастно отозвался Фокс.

— Да, любезный приятель, именно так. Бегите обратно в сарай и скажите Бэйли и Томпсону, чтобы как только освободятся, шли сюда! — Фокс неторопливо вышел, и Аллейн закрыл за ним дверь. — Эту комнату надо тоже опечатать, Кэри. И непременно выясните насчет истории с косой. Узнайте, кто послал парня. И еще, Кэри. Хочу оставить вас тут за старшего. Вы не против?

Старший инспектор, несколько обескураженный таким обращением, сказал, что он не против.

— Ну хорошо. Пойдемте.

Он вышел наружу, где их ждал в машине доктор Оттерли.

Кэри прошелся туда-сюда, после чего спросил:

— А что, мне опечатать помещение прямо сейчас, сэр? Или когда?

— Пусть ребята закончат со снимками в сарае, Фокс оставит им распоряжения. Постарайтесь не относиться предвзято к Андерсену-младшему. Кстати, сколько лет Дэну? Вы сказали, вроде бы шестьдесят?

— Что-то около того.

— А Эрни?

— Он у них последыш, поэтому, наверное, и уродился такой несмышленый.

— Кстати, он совсем неплохо соображает, — отметил Аллейн. — По-своему, конечно. Думаю, его ум зависит от того, откуда дует ветер. От северо-западного он тупеет, а вчера, насколько я знаю, ветер был южный.

— Ночью ветер сменился… — Кэри озадаченно посмотрел на Аллейна. — Послушайте, сэр, — прошептал он. — Очень уж хочу спросить вас. Вы, как я понял, думаете, что Эрни на нашей стороне?

— Этого я вам, дражайший, сказать не могу, потому как не знаю. Мне только показалось, что братья не дают ему говорить. И этот Бегг, кстати, тоже. Так бы и оторвал ему башку, честное слово. Чтобы больно много не ухмылялся. Ах, простите! Вырвалось. Но думаю, мне все же удастся вытянуть из Эрни ответ.

— Могло статься, — предположил Кэри, — погорячился со стариком и как-нибудь неосторожно махнул своим мечом. Или просто упражнялся в разгоне толпы и не заметил за плитой отца… Вот ведь черт знает что такое!

— Да уж, — мрачно пробурчал Аллейн, — получается, что единственный раз, когда Эрни мог протанцевать за плиту, был тогда, когда Стейне-младший уже стащил у него меч. А кроме того, вспомните, в каком виде вы обнаружили этот меч, Кэри. Разве у кого-нибудь было бы время очистить его от крови и потом еще покрыть темными следами от кустов? Куда делась кровь, дорогой мой? Кстати, о крови — кажется, нас ждет доктор. Оставляю вам Бэйли и Томпсона, пока вы не найдете им замену — Обби или того констебля, что мы видели у ворот замка. Если надо, могу прислать кого-нибудь еще в подмогу. Машину тоже оставлю вам — нас подвезет доктор Оттерли. Договорились?

— Договорились, сэр. Потом мне приехать?

— Да-да. А вот и Братец Лис. Пойдемте, старина. Оттерли, вы нас подбросите?

Кэри вернулся в кузницу, а Аллейн с Фоксом влезли в машину доктора.

— Послушайте, старший инспектор, — замялся доктор. — Прежде чем мы тронемся, я хочу вас кое о чем спросить.

— Могу поклясться, я догадываюсь, что вас интересует. Вы хотите знать, включены ли вы в список подозреваемых, не так ли?

— Именно так, — сдержанно сказал Оттерли. — Думаю, любой бы на моем месте хотел это знать, а?

— Разумеется. Что ж, если вы сможете объяснить мне, каким образом возможно играть без перерыва на скрипке на глазах у старшего офицера полиции, констебля, родовой английской дворянки, пастора и еще пятидесяти свидетелей и при этом умудриться снести старику голову, то я готов внести вас в список претендентов.

— Благодарю вас, — облегченно вздохнул доктор Оттерли.

— А с другой стороны, вы были непосредственным очевидцем происшедшего. Вам было хорошо видно всех танцоров?

— Глаз с них не спускал. Хорошему скрипачу так положено.

— Великолепно. Подождите, не заводите мотор. Скажите мне еще вот что. Можете вы поклясться, что роль Шута исполнял именно Лицедей?

Доктор Оттерли поднял на него недоумевающий взгляд.

— Бог ты мой, конечно он — а кто же еще? Я-то думал, вы знаете. Я уже вышел, чтобы играть зачин, как вдруг услышал какой-то галдеж. Ну, тогда я вернулся и увидел, как старый Андерсен срывает с Эрни свой костюм. Я осмотрел его — не то чтобы произвел медицинский осмотр, он не дал мне — и сказал ему, что если он будет играть сам, то в любой момент может свалиться. Но Лицедей, как надел костюм, сразу успокоился — нацепил маску и велел мне выходить. Эрни пошел следом за мной и принялся разгонять толпу. Другие — я видел — ждали своего выхода. Старик появился последним, как и положено, но я его видел — он стоял за воротами и смотрел на других. Это был точно Вильям — он снял на время маску и надел только перед самым выходом.

— То есть никто не мог незаметно его заменить?

— Совершенно исключено! — поспешил заверить доктор.

— И за все время представления — когда Лицедея не было на сцене — он ни разу не мог поменяться с кем-нибудь одеждой?

— Боже праведный! Конечно не мог!

— Хорошо. Значит, сначала он танцевал, а потом лежал за плитой. А вы только играли и наблюдали, играли и наблюдали. Стейне и Эрни затеяли потасовку, потом Ральф вырвал у Эрни меч. Бегг, то есть Конек, в это время удалился. На протяжении всего действа эти трое по очереди ныряли в дальнюю арку. Известно ли вам, когда в точности и на сколько каждый из них исчезал из поля зрения?

— Вот этого сказать не могу. И сомневаюсь, что они вам скажут. Бегг выскакивал со двора после своего первого выхода, когда он приставал к девушкам — вы, наверное, знаете. У него такие тяжеленные доспехи, что в любой перерыв он норовит сдвинуть их с плеч и чуть-чуть отдохнуть. Он пробыл там весь первый танец с мечами, а потом вышел перед тем, как они стали скрещивать мечи. А следующий перерыв был у него после так называемой «смерти». А Ральф Стейне крутился тут и там. То выходил, то входил. И Эрни точно так же.

— Хорошо. И в какой-то момент Стейне вернул Эрни меч. Затем Дэн танцевал один. Потом Сыновья танцевали вместе — и наступила развязка. Верно?

— До сих пор было верно, — кивнул Оттерли.

— А потом глядишь — и стало неверно… — неожиданно бросил Фокс.

— А можете ли вы поклясться, — продолжал Аллейн, — что Эрни или Ральф ни разу не забегали за плиту и не успели бы сделать тот роковой взмах мечом?

— Да я вам точно говорю — ни один из этих двоих. Ни один.

— Правда? А почему?

— Потому что, дражайший, — как я уже говорил вам, — я не спускал с них глаз. Я знал, что старик лежит там. И думал, что это могло быть опасно.

— А есть ли еще какая-нибудь причина такой категоричности?

— Есть, и, по-моему, она очевидна.

— Да, — кивнул Аллейн, — понимаю, о чем вы. Если бы кто-нибудь убил Вильяма Андерсена таким образом, то неминуемо перепачкался бы в крови?

— Именно так.

— И все же, доктор, можно найти объяснение и такому несоответствию.

— Да. — Доктор Оттерли повернулся на своем сиденье и уставился на собеседника. — Вы правы, я тоже думал об этом. Тем не менее готов поклясться, что никто из них не делал этого.

— Как бы там ни было, то, что вы говорите, в общем, очень похоже на правду.

— Поэтому нам ничего не остается, — заметил Фокс, — как только поверить в сказки…

Глава 7. «Лесной смотритель»

1

По дороге Аллейн спросил доктора Оттерли, не мог бы он определить Лицедея в какой-нибудь подходящий морг.

— Куртис из министерства внутренних дел подготовит заключение о смерти, — сказал Аллейн, — но сейчас он за двести с лишним миль отсюда и, по последним данным, расследует какое-то запутанное дело. Словом, я не знаю, когда и каким образом он сюда доберется.

— В Биддлфасте есть все, что нужно. Это в двадцати милях отсюда. В Йоуфорде имеется небольшая больничка, мы можем отправить его туда хоть сейчас — ну, разумеется, не сию минуту.

— Так займитесь этим, прошу вас. Дела наши пока идут неважно. Можем ли мы нанять катафалк или машину «Скорой помощи»?

— Скорее последнее. Я займусь этим.

— И вот еще о чем я вас попрошу, — добавил Аллейн, — с вашего разрешения. Сейчас я собираюсь побеседовать с Саймоном Беггом, затем со Стейне-младшим, этой леди из Германии и внучкой Лицедея, которая, насколько я знаю, тоже остановилась в этой гостинице. Вы не могли бы поприсутствовать при этих беседах? Возможно, вы заметите в их ответах какое-нибудь несоответствие. Так как, доктор, вы согласны?

Доктор Оттерли посмотрел на капель за окошком и принялся что-то насвистывать.

— Даже и не знаю, — сказал он наконец.

— Не знаете? А скажите, если это преднамеренное убийство, вы бы хотели, чтобы убийцу арестовали?

— Ну разумеется. — Он достал курительные принадлежности и приоткрыл дверцу, чтобы выбить трубку о крыло машины. Когда он выпрямился, лицо его было красным. — Скажу вам больше — я резко не одобряю все эти «правила Макнотена»[35], а посему не собираюсь добровольно применять их к человеку, умственные способности которого находятся под вопросом.

— То есть вы считаете, что Эрни Андерсен — это как раз такой случай.

— Да, считаю. У него эпилепсия. Petit mal[36]. Приступы случаются редко, но вчера как раз был один из них. После того как он увидел, что случилось с отцом. Не подумайте, что я уклоняюсь от ответа, но с мыслью о том, что Эрни может быть повешен за убийство своего отца, я и пальцем не пошевелю для его ареста.

— И что же вы предлагаете?

— Думаю подбить пару друзей-медиков, чтобы они состряпали парню свидетельство, и тогда смогу его вызволить.

Аллейн искоса взглянул на собеседника:

— А почему бы вам, медикам, не объединиться и не выступить единым фронтом против этих самых «правил Макнотена»? А? Впрочем, мы отвлеклись от темы. Возможно, если я скажу вам, что, собственно, больше всего меня интересует, вы сами захотите остаться и поприсутствовать. Предупреждаю, может так статься, что я ищу то, чего и вовсе нет. Моя теория — какое бы красивое название вы ни пытались ей дать — зиждется на слабых и незначительных уликах, которые вернее даже назвать догадками. А чего стоят догадки, вы сами знаете. Итак…

Доктор Оттерли набил трубку, зажег ее и, откинувшись, принялся слушать. Когда Аллейн закончил, он задумчиво пожевал губами:

— Любопытно, черт возьми, любопытно… — После чего добавил: — Ну ладно, хорошо. Посижу.

— Прекрасно. Ну что — приступим?

В половине третьего они были в гостинице. Саймон и Ральф сели перекусить в баре. Миссис Бюнц и Камилла расположились за столиком неподалеку от камина. Перед ними тоже стояла еда, на которую Камилла, похоже, не могла смотреть спокойно. Аллейн и Фокс зашли в отведенную им комнату и обнаружили, что на столе их дожидается буженина с овощами. Доктор Оттерли, сделав пару звонков насчет машины «Скорой помощи» и уговорив напарника заменить его на вечернем приеме, присоединился к полицейским.

За обедом Аллейн попросил доктора поделиться своими познаниями об истории танца Пятерых Сыновей:

— Боюсь, что у меня, как, вероятно, и у большинства людей, которые ничего не смыслят в фольклоре, этот танец ассоциируется с краснощекими, немилосердно зашнурованными дамочками и бородатыми мужичками, наряженными как выпускники Итона в актовый день. Но это с позиции обывателя.

— Вот именно, — согласно кивнул доктор Оттерли. — Не стоит путать спортивный интерес с зовом предков. Если вам действительно захочется узнать об этом побольше, поговорите с немкой. Впрочем, даже если вы не зададите ей вопросов, она все равно вам расскажет.

— И все же не могли бы вы вкратце, в нескольких словах, поведать мне об этом танце — конкретно об одном?

— Разумеется. С удовольствием оседлаю своего конька. Слышите? Нечто очень знакомое, не так ли? А сколько других выражений уходят корнями в фольклор! Оседлать своего конька! Ломать шапку! Шут его знает! Выкидывать коленца! Мартовский кот! Название этой гостиницы — «Лесной смотритель» — тоже примечательно. Это персонаж вроде Шута, или Робин Гуда, или Джека-лесовика.

— Вообще что-то мне напоминает вся эта история, рассказанная в танце… Может быть, «Короля священной рощи» Фрейзера?

— Ну конечно. И еще пьесу Дионисия о титанах, умертвивших старика-отца.

— То есть богатство и плодородие по схеме: обряд — жертва — смерть — воскрешение…

— Что-то вроде этого. Древнейшее проявление жажды жизни и веры в искупление через жертву и воскрешение. Только здесь такая мешанина из символов, что и сюрреалисту в страшном сне не приснится.

— Майские деревья, детки из зернышек…

— Вот-вот. И в фольклоре все это постоянно видоизменяется, преобразуется. Происходят перекрестные ссылки, образы перекрывают друг друга, персонажи меняются ролями… Поэтому в разных частях Англии до нас дошли совершенно разные обрывки древних традиционных форм. Здесь это скрещенные мечи, там — кроличья шапка, еще где-то — вымазанные сажей лица. В Абботс-Бромли это рога, в Кенте — конек, а в Йоркшире — вообще баран. Но всегда и везде, какие бы ни были средства, главная идея остается неизменной: смерть и воскрешение Шута, который также может называться Отцом, Прародителем, Целителем, Козлом отпущения или… Королем.

— Случайно не Лиром?

— Друг мой! — Доктор Оттерли схватил Аллейна за руку. — Как вы догадались? Нет, друг мой, вы просто меня поражаете! Впрочем, не буду вас утомлять. Если хотите, потом мы вернемся к этому разговору уже более обстоятельно. Ведь сейчас, как я понимаю, у нас просто нет на это времени. Нам следует подробнее остановиться на танце Пятерых Сыновей.

— Вы нисколько меня не утомляете. Но насчет последнего вы правы, — улыбнулся Аллейн. — Итак, получается, что этот ритуальный танец необычайно богат по сравнению с другими, не так ли? Ведь в нем представлено наибольшее число сохранившихся элементов?

— Вот именно, друг мой! Самый богатейший из тех, что бытуют в Англии. И к счастью для нас, он стоит несколько в стороне от остальных. Я имею в виду, что и сам ритуальный танец, и пьеса (в том виде, в каком она до нас дошла) восходят к временам датского завоевания, хотя датчане были за тридевять земель отсюда.

— Фамилия Андерсен родом из тех же краев, не так ли?

— Ага! Снова вы догадались! Мне кажется, это датская семья, которая по каким-то причинам переехала в эти места и привезла с собой ритуал Зимнего солнцестояния. Думаю, от кузнецов как раз можно ожидать чего-то подобного.

— И первоначально, вероятно, жертва была настоящая.

— Какая-то была, это несомненно.

— Человеческая?

— Возможно, — ответил доктор Оттерли.

— А этот узел, решетка из мечей — не должно ли их быть шесть вместо пяти?

— Да нет, кажется, так везде. Это символ единения Пятерых Сыновей.

— Каким образом они скрещивают их?

— Во время танца. У них есть два способа. Либо это крест с наложенной на него буквой А, либо монограмма из X и Н.

— И меч Эрни был при этом острым как бритва?

— Да, хотя это запрещено.

— А может быть, — предположил Аллейн, — он думал, что старик воскреснет и оживет?

Доктор Оттерли опустил нож и вилку.

— После всего этого? — Он издал нервный смешок. — Впрочем, я бы не удивился.

— А как они относились к этому танцу? Все они? Зачем они продолжали исполнять его из года в год?

Доктор Оттерли задумался.

— Скажите хотя бы, — вмешался Фокс, — почему это делали вы?

— Я? Боюсь, что для меня это просто одно из чудачеств. У меня свои представления… А вообще, я люблю играть на скрипке. Мой отец, дед и прадед тоже были врачами в Йоуфорде и тоже играли на скрипке, сопровождая Мардианские моррисы. Предки мои были йоменами[37], затем арендовали под поля землю. В семье всегда имелся хоть один скрипач. На самом деле не такой уж я и чудак. Лицедей в этом смысле был более «сдвинутый», чем я. И этому есть разумное объяснение. Он просто унаследовал эту страсть. Она у него в крови, как страсть к охоте в крови у госпожи Алисы Мардиан и страсть к врачеванию у меня.

— А как вы считаете, кто-нибудь из остальных Андерсенов придавал значение ритуальной стороне всего этого? Могли они, например, верить, что от этих танцев получается какая-нибудь реальная польза?

— Ага! — поднял брови Оттерли. — То есть вы спрашиваете у меня, насколько они суеверны! — Он взялся своими холеными пальчиками за краешек тарелки и осторожно отодвинул ее. — А разве каждый из нас, — спросил он, — в глубине души не суеверен?

— Боюсь, что вы правы, — согласился Аллейн. — Хотя часто мы не хотим признавать своего суеверия. Лелеем, холим его, а не признаем — совсем как шекспировские папаши своих пасынков.

— Вот-вот. Это мне знакомо — у меня тоже есть, так сказать, свой маленький Эдмунд[38]. Конечно, как ученый я презираю всякие предрассудки, но как деревенский житель не могу не признать их частью своей жизни. Наверное, особенно странно это звучит из уст врача.

— Могли бы вы сказать, что это у вас за «Эдмунд»?

— Если вам угодно. Например, я убежден, что видеть чью-то кровь — это всегда к несчастью. Сразу должен оговориться, что это не касается непосредственно моей профессии, я говорю сейчас о случайностях. Скажем, кто-то порезал в моем присутствии палец или у меня самого носом пошла кровь. Сколько я с собой ни борюсь, все равно на ум приходит: ну вот, жди беды. Наверняка это как-то связано с детскими впечатлениями. Разумеется, я не даю воли подобным мыслям. Стараюсь в это не верить. Но тем не менее это всегда повторяется… — Он осекся. — Как странно…

— Вы вспомнили, что на последней репетиции Лицедей порезал руку о меч Эрни?

— Да.

— Кажется, на этот раз предчувствия вас не обманули, — заметил Аллейн. — Ну а как обстоит с суеверием у Андерсенов? Когда дело касается танца Пятерых Сыновей?

— Вы знаете, ничего определенного. Разве что какое-то смутное чувство, что, если они не будут танцевать, может случиться несчастье. Особенно это ощущалось у Лицедея — в танце он словно обретал спокойствие и умиротворенность.

— А Эрни?

Доктор сделал недовольную мину.

— Ну что можно ожидать от чокнутого? — коротко заметил он.

— Например, обезглавленного гуся на дольмене, так?

— Если вы об этом, то я убежден, — сказал Оттерли, — что он убил этого гуся случайно, а уже потом придумал положить его на камень.

— Как он все твердил — камень взял кровь?

— Если вам угодно. Леди Алиса была вне себя от гнева. Обычно она добра к Эрни, но на этот раз…

— Вероятно, этот гусь, — вкрадчиво предположил Фокс, — несет золотые яйца?

— Кажется, вы сегодня не с той ноги встали, — спокойным тоном заметил Аллейн, а затем, помолчав, добавил: — Да-а, история неприятная, нечего сказать. И все-таки давайте продолжим.

— Вы не против, — вежливо осведомился доктор, — если я задам вам один вопрос? Можно ли считать вас типичными офицерами отдела уголовного розыска?

— Меня — да, — отвечал Аллейн. — А вот Фокса — не знаю…

Фокс собрал со стола тарелки, аккуратно сложил их на поднос и вынес его. Из коридора послышался его голос: «Благодарю вас, мисс, все было очень вкусно».

— А скажите, доктор, — обратился к нему Аллейн, — правда ли, что внучке Лицедея на вид лет восемнадцать, у нее коротко стриженные рыжеватые волосы и длинные пальцы? И одета она в черные лыжные брюки и красный свитер?

— Насчет пальцев я вам, пожалуй, не поручусь, а вот все остальное описано верно. Прелестное дитя, скажу я вам. Собирается стать актрисой.

— А Стейне-младший ростом где-то футов в шесть — темноволосый, долговязый… Одет в новенький твидовый пиджак с искрой и коричневые вельветовые брюки?

— Все верно. У него еще шрам на щеке.

— Лица я не видел, — чуть заметно улыбнулся Аллейн. — Ни его, ни ее.

— Как это? — не понял доктор Оттерли. — Не видели?

— А как ее зовут?

— Камилла Кэмпион.

— Что ж, очень мило, — рассеянно пробормотал Аллейн. — Чудесное имя…

— Вы так думаете?

— Ее мать была дочерью Лицедея, ведь так?

— Так.

— Я припоминаю одного типа, — протянул Аллейн. — Его звали Камилло Кэмпион — видный итальянский примитивист. Баронет. Сэр Камилло.

— Это ее отец. Двадцать лет назад он проезжал здесь на машине, и она сломалась, не выдержав крутого подъема на подъездах к замку леди Алисы. Он тогда заехал в Кузнецову Рощу, увидел там Бесс Андерсен — она была настоящей красоткой, — втюрился в нее по уши и сразу же женился.

— Вот это скорость! — прокомментировал Фокс, появляясь из коридора.

— Ей пришлось бежать с ним. Лицедей и слышать о нем не хотел. Это был такой рьяный сноб и протестант… А Кэмпионы еще, ко всему прочему, оказались католиками.

— Знакомая история — кажется, я что-то об этом слышал, — припомнил Аллейн. — Он остановился тогда в замке Мардиан?

— Да. Леди Алиса рвала и метала — она-то рассчитывала выдать за художника Дульси. Кажется, у них даже была неофициальная помолвка. Она так и не простила его, а Лицедей не простил Бесс. Пять лет назад она умерла. Кэмпион и Камилла привезли ее сюда, чтобы похоронить в родной земле. Лицедей и словом с ними не перемолвился. Братья, я полагаю, тоже не решились. Камилле тогда было тринадцать, и, поскольку она была вылитая мать в этом возрасте, старику было как нож в сердце видеть ее.

— Так он не обращал на нее внимания?

— Именно что не обращал. Потом пять лет мы ее не видели, и вот в один прекрасный день она снова заявилась сюда — решила подружиться с материной родней. И знаете, ей вполне удалось завоевать его симпатию. Милое, милое дитя, скажу я вам.

— Пригласите ее, — попросил Аллейн.

2

Когда Камилла и миссис Бюнц закончили свой ленч, к которому девушка почти не притронулась — как, впрочем, и немка, несмотря на свой обычно волчий аппетит, — они уселись перед камином и напряженно молчали. Камилла остро ощущала присутствие Саймона Бегга и Ральфа Стейне, которые завтракали за стойкой в общем баре. Камилла весьма неохотно рассталась с Ральфом, когда в бар пришла миссис Бюнц. И теперь румянец на ее щеках вряд ли объяснялся новым приступом переживаний по поводу ужасной смерти дедушки. Разумеется, время от времени Камилла мысленно упрекала себя в бессердечии, но очередная волна воспоминаний о поцелуях Ральфа смывала все ее угрызения без следа.

В самом разгаре размышлений она вдруг заметила, что миссис Бюнц сегодня какая-то притихшая — ей даже показалось, что дама странным образом уменьшилась в размерах. Кроме того, Камилла была вынуждена заметить, что на миссис Бюнц напала страшная простуда, которая выражалась в неприятных для слуха катаральных хрипах. Помимо этих шумов, миссис Бюнц то и дело издавала тяжкие вздохи и ежилась, как будто под одеждой у нее ползали муравьи.

В бар, обойдя стойку, вошла Трикси. Появилась она не просто так, а принесла сообщение от Аллейна о том, что миссис Бюнц и мисс Кэмпион весьма обяжут полицию, если не станут ничем занимать свое послеобеденное время.

— Он так и сказал, — уточнила Трикси. — Очень порядочный господин для полицейского — голос такой бархатный, красивый…

Это, впрочем, мало кого обнадежило. Неожиданно миссис Бюнц выпалила:

— Не очень-то приятно узнавать о предстоящей встрече с полицией. Не люблю я этих полицейских. Мы с дражайшим супругом выступали против нацистов. Да, лучше уж с ними не сталкиваться…

Камилла, преданно заглядывая миссис Бюнц в глаза, постаралась успокоить женщину:

— Не волнуйтесь так, миссис Бюнц. Они приехали, чтобы позаботиться о нас. Ведь полиция для этого и существует. Не беспокойтесь…

— А! — нервно отмахнулась миссис Бюнц. — Вы просто ребенок. Ни о ком эта ваша полиция не заботится. Только и знает, что арестовывать людей. У них ни к кому нет сочувствия. Да что там говорить! — Она вновь махнула рукой и снова огласила бар кашлем.

На этой печальной ноте разговор прервался, потому что в бар вошел инспектор Фокс и объявил, что если мисс Кэмпион уже закончила свой ленч, то старший инспектор будет рад встретиться с ней.

Камилла сказала себе, что волноваться нелепо и глупо, но сердце ее невольно застучало сильнее, а в горле пересохло. Она последовала за огромной спиной мистера Фокса по коридору. «С какой стати, — думала она, — с какой стати я должна волноваться? Это же смешно».

Фокс открыл дверь, за которой оказалась небольшая комната, и доброжелательно пророкотал:

— Мисс Кэмпион, мистер Аллейн. — Затем он лучезарно улыбнулся девушке и отошел в сторонку.

Камилла испытала огромное облегчение, увидев своего друга — доктора Оттерли. За ним, у дальнего конца стола, сидел высокий темноволосый мужчина, который вежливо поднялся ей на встречу.

— О! — сказал доктор Оттерли. — А вот и Камилла.

Аллейн вышел из-за стола, и через секунду Камилла уже протягивала ему руку, как будто они были где-нибудь на вечеринке.

— Надеюсь, — вежливо проговорил он, — вы не против того, чтобы уделить нам несколько минут.

— Да нет, — пробормотала Камилла, — вроде бы не против.

— Не волнуйтесь, — сказал инспектор, придвигая стул. — Хуже, чем было, уже не будет, а доктор Оттерли проследит за тем, чтобы вы вели честную игру. Таков уж порядок.

Камилла села. Как и подобает студентке театрального института, она сделала это изящно и совершенно не глядя на стул. «Надо представить, что предстоит поупражняться в передаче настроения или в сценическом движении, — подумала она, — тогда сразу смогу взять себя в руки».

— Мы пытаемся восстановить ход событий перед началом танца Пятерых Сыновей и во время него, — приступил к разговору Аллейн. — Вы, насколько я понимаю, находились там все время? Прошу вас проявить немного терпения и рассказать нам все, что вы видели — со своей точки зрения.

— Да, конечно. Я постараюсь. Не уверена, что у меня получится…

— Так давайте посмотрим, — подбодрил ее Аллейн. — Попытка не пытка.

Ее рассказ до мельчайших подробностей соответствовал тому, что он уже знал. Камилла обнаружила, что говорить ей совсем не трудно, и очень быстро пришла к выводу — рассудив с чисто профессиональным беспристрастием, — что Аллейн — это просто «высший класс».

Когда мисс Кэмпион дошла до того места, где Саймон Бегг в костюме Конька Щелкуна исполняет свою импровизацию, она вдруг запнулась и покраснела.

— Так, хорошо, — попытался помочь Аллейн. — А потом вышел смоловик со своей кадкой — это уже после общего выхода, не так ли? И что же Щелкун делал со смолой?

— Честно говоря, все это было похоже на откровенную лажу, — ввернула девушка модное словечко. — Этакие псевдонародные штучки… — Она еще сильнее покраснела. — Признаться, я ожидала большего. Я думала, будет интересно, только кому такое понравится — он ведь начал гоняться за мной как бешеный. Сама не знаю, почему я так разволновалась…

— Я видел эту лошадку. Думаю, при ее виде — да еще в надлежащем освещении — любой бы разволновался.

— Ну вот и я тоже. Кроме того, мне совсем не улыбалось, чтобы мои лучшие лыжные брюки были испорчены. И я побежала. А оно бросилось за мной. Мне было некуда деться — люди не давали мне проходу. Я была просто загнана в угол наедине с этим страшилищем. Попона у него задралась — а там ноги в светлых брюках.

— В светлых брюках? — заинтересовался Аллейн.

— Да. Такие полинявшие, в рубчик. Он в них и ходит. Глупо, конечно, было так пугаться. Я же прямо визжала. Опозорилась перед всеми этими деревенскими придурками… — Она осеклась. — То есть я не это хотела сказать. Я ведь сама наполовину деревенская — наверное, потому и визжала как резаная.

— А что было потом?

— Ну, потом, — Камилла с трудом сдержала смех, — потом я помчалась к Бетти, и ужас закончился, потому что Бетти — это был Ральф Стейне, а он ничего и никого не боится.

— Прекрасно. — Аллейн тепло улыбнулся девушке. — Значит, он все и уладил, не так ли?

— Я им… э-э… воспользовалась. Он ведь очень мужественный — правда, вид у него был тот еще. Но зато я отлично спряталась в его пышной юбке, а Щелкун тут же отстал и убежал.

— Куда?

— Ну, начал прыгать, кривляться и упрыгал в арку — все ужасно смеялись. Кажется, Бегг основательно вжился в роль, — добавила она с видом ученой совы.

Аллейн продолжил расспросы и не услышал ничего нового против того, что рассказывал ему доктор. Было странно и трогательно наблюдать, как улетучилась вся природная веселость Камиллы, когда они дошли до самого решающего места. Аллейну казалось, что такой молодой организм должен выставлять защиту от перегрузок. «Наверняка она переживает все поверхностно», — думал он. Но когда они затронули момент, где старик не поднялся из-за камня, а пятеро его сыновей застыли от ужаса, девушка побледнела и зажала руки между коленями.

— Я правда представления не имела, что случилось. Все было так странно. Все будто почувствовали — вроде как что-то не то, но что именно… Такое и предположить было трудно. Даже когда дядя Дэн подошел туда и позвал остальных и они посмотрели, я подумала — глупо, наверное, — но я подумала, что он просто куда-нибудь ушел.

— А! — воскликнул Аллейн. — Так, значит, он мог уйти во время танца и его бы никто не заметил?

Доктор Оттерли шумно вздохнул.

— Ну… нет, — сказала Камилла. — Нет, я точно знаю, не мог. Да это было бы просто невозможно. Я стояла у самого края сцены, и мне было отлично видно весь задник. Как с НП у второго выхода — если вы знаете, что это такое.

Аллейн уверил ее, что знает.

— Значит, вы действительно видели пространство за камнем?

— Вроде как, — сказала Камилла и спохватилась: — Черт! Пора прекращать говорить это дурацкое «вроде как». Ральф сказал, я то и дело так говорю. Да, я видела то, что за камнем.

— Вы видели, как он там лежал?

Она нахмурилась и замолчала.

— Видела, как он скрючился в конце танца. Некоторое время посидел, а потом упал на землю. Когда он упал, он вроде как… то есть я хочу сказать, мне было плохо видно. Но, похоже на то, как если бы он хотел спрятаться. Он был в каком-то углублении. Значит, я бы заметила, если бы он попытался встать.

— Или если, предположим, кто-то захотел бы применить к нему насилие?

— Ну естественно! — сказала она с таким видом, будто речь шла о несусветной глупости. — Конечно.

— А что произошло непосредственно после того, как Вильям Андерсен скрылся из виду? В конце танца?

— Они продолжили действие. Сыновья расцепили мечи. Щелкун стоял за камнем наподобие идола. Ральф стоял с левой стороны. Затем Сыновья разошлись. Двое встали с одной стороны, ближе ко мне, а еще двое — с другой. Пятый, Разгонщик толпы — я потом узнала, что его играл Эрни, — был сам по себе. Ральф начал обходить зрителей с ковшом для пожертвований, потом он вырвал у Эрни меч, и у них началась потасовка. Ральф — просто прирожденный комик. Успех у него был бешеный. Помнится, Щелкун все это время стоял за дольменом — вероятно, он сможет рассказать вам что-нибудь… что-нибудь важное…

— Допустим. А что он там делал?

— Ничего. Просто стоял. В любом случае, — скороговоркой проговорила Камилла, — он вряд ли смог бы сделать что-нибудь существенное в этой упряжи, не так ли? Ничего такого, чтобы…

— Конечно, — подтвердил Аллейн. — Конечно не смог бы. Но что же он все-таки делал?

— Ну, вроде как подыгрывал Ральфу и Эрни. Визжал по-лошадиному, потом ушел через заднюю арку.

— Да? А дальше?

— Дальше Ральф сделал вид, что прячется. Присел за кучей булыжников — меч Эрни все еще был у него. А Эрни ушел со двора — пошел его искать.

— Вы уверены, что все происходило именно в таком порядке?

— Думаю, да. Если смотреть на это как на театральную постановку, — многозначительно проговорила Камилла, — разве можно что-то забыть?

— Нет, — со всей серьезностью подтвердил Аллейн. — Ну как же можно! А что было потом?

— Затем дядя Дэн танцевал один, и как раз в этот момент, как мне показалось, полыхнул костер. — Она переглянулась с доктором Оттерли. — А вы не заметили?

— Почему? Заметил. Я как раз играл мелодию для Дэна, она называется «Причуда лорда Мардиана».

— Да-да. И Ральф вышел из своего укрытия и тоже прошел через заднюю арку. Там он, вероятно, вернул Эрни меч и дошел позади стены до входа с НП. Назовем его просто НП.

— Очень хорошо.

— И, как мне кажется, в то же самое время Эрни и Щелкун зашли через центральный задний вход.

— И у Эрни был его меч?

— Да, был. Я, помню, еще подумала: «Значит, Ральф вернул ему меч». И потом я больше у Ральфа его не видела.

Камилла имела привычку смотреть людям прямо в глаза. Взглянув на Аллейна, она слегка нахмурила брови. И вдруг с ее лицом произошла мгновенная перемена. Нет, выражение его не изменилось, просто оно в одну секунду побелело как мел.

— Меч… — пролепетала она, — меч…

— И что?

— Да нет, не может этого быть… не может…

— Но об оружии ничего толком не известно, — заверил ее Аллейн. — Пока мы только зондируем почву.

— Все равно — не может такого быть. Нет, нет. Никто не проходил там с мечом. Никто, клянусь вам.

— В самом деле? Что ж, это очень полезная для нас информация.

Доктор Оттерли поддержал девушку:

— Я тоже присоединяюсь к клятве, инспектор.

Камилла бросила на него порывистый, полный благодарности взгляд, и Аллейн подумал: «Может быть, ее и научили в ее театральном институте выражать любую эмоцию в любое время, но заставлять собственную кровь приливать и отливать от лица — на это шести уроков не хватит. Бедняжка испугалась, а теперь испытывает облегчение. Значит, она порядком влюблена в этого молодого Стейне».

Он предложил Камилле сигарету и встал у нее за спиной, чтобы поднести спичку.

— Доктор Оттерли, — попросил он, — не будете ли вы так чертовски любезны, чтобы позвонить в Йоуфорд относительно приготовлений? Я только что вспомнил об этом — дурень этакий. Фокс разъяснит вам подробности. Простите, что так вас нагружаю.

Он заговорщицки подмигнул доктору Оттерли, который только и успел, что открыть рот и снова его закрыть.

— Ай-ай-ай! — спохватился Фокс. — Как же это я вам не напомнил! — Он поцокал языком. — Надо скорее заняться этим, доктор, другого времени не будет.

— Когда закончите с этим, возвращайтесь, — велел Аллейн.

Оттерли смерил старшего инспектора пристальным взглядом, натянуто улыбнулся девушке и послушно вышел вслед за Фоксом.

Аллейн уселся напротив Камиллы и тоже закурил.

— Вообще-то на службе курить не положено, — доверительно сообщил он, — но ведь свидетелей-то нет. Вы же не станете писать жалобу в Скотленд-Ярд, не правда ли?

— Не стану, — улыбнулась Камилла и добавила: — Вы специально их отослали?

— Как вы догадались? — восхитился Аллейн.

— Просто все это смахивает на хорошую, добротную лажу.

— Боже, какой позор! Придется срочно исправляться. Я отослал их, потому что хотел задать вам вопрос личного характера, а без свидетелей это можно сделать в менее официальной обстановке. Я собирался спросить вас, намерены ли вы обручиться.

Камилла поперхнулась сигаретным дымом.

— Прошу вас, — увещевал Аллейн, — ответьте мне, как хорошая послушная девочка.

— Но я не знаю. Честно, не знаю…

— Никак не можете решить?

— Вообще-то я не вижу никакой причины, — Камилла наконец взяла себя в руки, — чтобы отвечать вам на подобные вопросы.

— Но ведь нет и причины, чтобы на них не отвечать.

— А зачем вам это?

— Просто легче беседовать с людьми, — объяснил Аллейн, — когда знаешь, что их в данный момент заботит. А предстоящая помолвка, как я смею предположить, заботит вас сейчас больше всего.

— Ну хорошо, — решилась Камилла, — я вам отвечу. Я еще не помолвлена, но Ральф этого хочет.

— А вы? Вы ведь его любите, не так ли?

— Не все так просто, как вам представляется.

— Неужели?

— Видите ли, моя мать — урожденная Андерсен. Она была одновременно Дэном, Энди, Крисом и Нэтом в женском обличье, мыслила и разговаривала, как они. Она была их сестрой. Я любила маму. — В голосе девушки промелькнула подлинная боль. — Всем сердцем любила. И отец тоже ее любил. Мы были бы счастливейшей из семей — да мы и были, если брать наши взаимоотношения. Но моя мать не была счастлива до конца. Всю жизнь она тосковала по Южному Мардиану и так и не нашла общего языка с папиным окружением. Вот, говорят, что подобные различия сейчас уже не играют роли — ничего подобного. Еще как играют.

— И в этом все дело?

— В этом.

— Может быть, здесь кроется что-то еще?

— Послушайте, — вскипела Камилла, — извините за нескромный вопрос, но как вам удалось продвинуться по службе — вы брали наглостью или выезжали на личном обаянии?

— Расскажите мне о ваших затруднениях, и тогда я поведаю вам историю своего успеха. Отвечайте — тут замешана ваша гордость?

— Ну, допустим. Да. И еще факты из прошлого, которые теперь, после убийства, радостно пережевывают и перевирают газетчики. Я уже не знаю, — она чуть не плакала, — не знаю, как мне заставить себя не думать о Раль-фе — я все время только и делаю, что думаю о нем, после того, что случилось…

— Но почему бы вам о нем не подумать?

— Я же сказала вам — Ральф, по сути, является хозяином Южного Мардиана. Его мать принадлежала к Мардианам. Его тетку обидел мой отец — тем, что сбежал с моей мамой. Мои родственники в Мардиане — братья Андерсены. Так что если Ральф женится на мне, это будет такое… Да как ни крути, получится невесть что. Он же наследник леди Алисы — после тети. Может, это и не имеет большого значения — он ведь адвокат и сможет сам делать неплохие деньги, — но все равно ничего хорошего, если она пошлет его куда подальше.

— Интересно, интересно. Раз уж мы заговорили о завещаниях — вы не знаете, дедушка оставил вам что-нибудь?

Камилла задохнулась.

— О боже! — прошептала она. — Надеюсь, что нет. Ну хоть бы нет…

Аллейн подождал.

— Он говорил об этом, — призналась Камилла, — когда я его видела последний раз. Четыре дня назад. Мы еще с ним повздорили.

— Если не хотите, можете не рассказывать.

— Я сказала, что не возьму ни пенни из его денег, даже если он вздумает мне что-нибудь оставить. Сказала, что лучше отдам эти деньги в Актерский благотворительный фонд. Это его взбесило.

— Он говорил, что собирается вам что-нибудь оставить?

— Да. Все какими-то недомолвками. Я сразу даже и не поняла. Отвратительное ощущение. Как будто я приехала сюда, чтобы… — она с досадой хмыкнула, — чтобы втереться к нему в доверие. Ужасно!

— Позавчера, — Аллейн посмотрел ей в глаза, — он ездил в Биддлфаст встречаться со своими адвокатами.

— С адвокатами? Боже, какой ужас! Но, может быть, он говорил с ними о чем-нибудь еще…

— Адвокаты эти — господа Стейне и Стейне.

— Контора Ральфа… — пробормотала Камилла. — Надо же. Ральф мне ничего об этом не говорил.

— Очень может быть, — пояснил Аллейн, — что это тайна.

— Что вы хотите этим сказать?

— Профессиональная тайна.

— А-а, понятно.

— Мистер Ральф Стейне — и ваш адвокат тоже, мисс Кэмпион?

— Боже упаси, — повела бровью Камилла. — У меня вообще нет адвоката.

Тут дверь открылась и в комнату, как смерч, влетел темноволосый юноша.

Ворвавшись, он величественно произнес:

— Считаю необходимым и обязательным для себя присутствовать при любых беседах мисс Кэмпион с полицией.

— Да? — мягко переспросил Аллейн. — А на каком, собственно, основании?

— Я ее адвокат.

— Господи, я сейчас умру! — Камилла прыснула со смеха.

— Насколько я догадался, — невозмутимо произнес Аллейн, — вы — мистер Ральф Стейне.

3

Пять Андерсенов, столпившись в холодной кузнице, пристально изучали сержанта Обби. Наконец Крис, самый воинственный из братьев, слегка подтянул штаны и подошел к сержанту. Они вполне стоили друг друга, как по весу, так и по росту.

— Эй, послушай, — начал Крис, — Боб Обби. Нам тут надо поговорить. С глазу на глаз.

Не переводя взгляда, направленного куда-то вверх, Обби едва заметно покачал головой. Крис покраснел от злости, и тут вмешался Дэн:

— В этом же нет ничего плохого, Боб: обычное дело, если учесть, что произошло.

— Ты же нас знаешь, — упорствовал вежливый Энди. — Ласковые, как голубки, если с нами хорошо обращаться. Совершенно безобидные ребята.

— Главное — нам дорожку не переходить, — добавил Нэт. — Такие уж мы. Ну давай же, Боб, давай.

Сержант Обби поджал губы и снова покачал годовой.

Тут уж Крис взорвался:

— Если ты так боишься, что мы нарушим ваши вонючие законы, можешь присматривать за нами в окно.

— Главное, чтобы не слышно было, — сказал Нэт. — Ну выйди — всего на десять минут. Ну давай!

Выдержав паузу, сержант с каменным лицом произнес:

— Нельзя, братки, нельзя.

Эрни издал бессмысленный смешок.

— Слушай, ты, козел! — заорал Крис. — Ты что, нарываешься, да? Нарываешься?

— Не мне это решать, — спокойно отозвался полицейский. — Сам я, может, думаю про вас, что вы невинные младенцы. Но у меня приказ смотреть за вами — виноваты вы или нет.

— Но нам надобно поговорить наедине! — вскричал Крис. — Понимаешь — наедине!

Сержант достал свою записную книжку.

— О «надобно» здесь ничего не написано, — сказал он. — Нету такого закона.

— Значит, мы должны поговорить, — настаивал Энди.

— И я это слышу от тебя, Эндрю! — возмутился Обби.

Он открыл свою книжку и пососал кончик карандаша.

— А это еще зачем? — спросил Крис.

Обби смерил его суровым взглядом и что-то записал в своей книжке.

— Выходи! — прогремел Крис.

— Такого рода высказывания не принесут невиновной стороне ничего хорошего, — назидательно произнес Обби. — Я уже не говорю о виновной.

— Что ты, черт возьми, хочешь этим сказать?

— Это ты у себя спроси.

— Может, ты ведешь к тому, что кто-то из нас виновная сторона? Ну-ка отвечай.

— Любой выпад в мой адрес будет расценен как нарушение порядка, — предупредил сержант.

— Но почему ты выбрал именно меня для своих записей? Что я такого сделал?

— Ответ на это знаешь только ты и еще Создатель.

— Да еще я, — неожиданно выпалил Эрни. — Я тоже знаю.

Обби нарочито притих. Андерсены тоже навострили уши. После длительного молчания Обби не выдержал:

— Ну и что же ты знаешь, Эрнест?

— Утю-тю-тю-тю! Сейчас скажу!

— Скажешь ты, как бы не так, — пробубнил Крис. — А ну закрой свой поганый рот — и думать об этом забудь!

— Не стоит, Кристофер, — вмешался сержант. — Если Эрни хочет что-то сообщить, он имеет на это полное право. Говори, Эрнест. Что ты собирался сказать? Нет, я не заставляю тебя говорить, просто я обязан следить, чтобы все было по правилам. Ну, что у тебя там, Эрнест?

Эрни втянул голову в плечи, затравленно посмотрел на братьев и вдруг закатился своим идиотским смехом. Прикрыв глаза и задыхаясь, он начал давиться словами:

— Что — уже забыли, да? В воскресенье-то… Крис с Лицедеем… И еще кое-кто… гы-гы-гы… каково, а?.. Каково, а?.. — Он перегнулся пополам от дикого хохота. — Как теперь насчет Трикси? — Он взвизгнул, после чего издал пронзительный свист. — Что — попался, Крис! — На лице его была написана неописуемая радость.

Кристофер мрачно проговорил:

— Ты что, хочешь, чтобы я спустил с тебя шкуру?

— Когда на свадебке погуляем, а? — не унимался Эрни, прячась за спину Энди. — Теперь ведь тебе все нипочем?

— Ах ты!.. — Крис рванулся в сторону Эрни, но Энди уперся ему в грудь кулаками.

— Полегче, Крис, полегче, — попросил он брата.

— А ты, Эрни, — вмешался Дэн, — лучше подумай над тем, что сказал Крис и закрой свой рот. — Он повернулся к сержанту: — Ты же знаешь, какой он у нас. Туп как головешка. И ни к чему было его раззадоривать. Это, я бы даже сказал, не по-соседски…

Обби закончил писать в своей книжке и убрал ее. Затем он обвел всех Андерсенов по очереди суровым взглядом и обратился ко всей компании.

— Соседство, — сказал он, — в нашем деле не указ. Нравится мне это или не нравится, но таков порядок. Дело вовсе не в том, что я вредничаю и пользуюсь тем, что могу вам что-то запретить. Если бы я мог, я бы с радостью уступил вам. А этого, братки, я никак не могу — такие уж правила. — Он замолчал и застегнул пуговицу на том кармане, где лежала записная книжка. — Ваш отец был замечательный человек. Всегда пускал меня на ночлег. Если уж на то пошло, он был лучше любого из вас. И как ни противно мне все это говорить, но та мразь, что сотворила с ним такое, должна получить свое сполна. Кем бы она ни была. Я повторяю: кем бы она ни была, — отчеканил он и вскинул глаза сначала на Эрни, потом на Криса.

— Ну хорошо же, — прошипел Дэн. — Хорошо. Можешь заказывать себе памятник.

— За кого ты, черт возьми, нас принимаешь? — вспылил Нэт. — Неужели не ясно, что мы первые бы скрутили башку этому ублюдку?

— Раз ты спросил, я тебе отвечу: не ясно, — спокойно сказал сержант Обби. — Во всяком случае, не про всех из вас.

4

— Напрасно вы надеетесь меня смутить, — сердито сказал Ральф. — Возможно, тебе понадобится адвокат, Камилла, и в этом случае ты, естественно, обратишься ко мне. Моя фирма обслуживает вашу семью уже… гм… много лет.

— А-а, так это вы! — радостно воскликнул Аллейн. — Вероятно, это вы обслуживали семью мисс Кэмпион в лице ее деда позавчера?

— А вот это, — с важным видом заметил Ральф, — здесь совершенно ни при чем.

— Послушай, милый, — вмешалась мисс Кэмпион. — Я рассказала старшему инспектору, что дедушка говорил мне, будто собирается оставить мне какие-то деньги, а я сказала ему, что не возьму их ни под каким предлогом.

Ральф посмотрел на нее в некотором замешательстве. Аллейн подумал, что любовь Ральфа к Камилле настолько сильна, что зовет его на подвиги. «Рыцарство так и прет из него, — заметил про себя он. — А кроме того, парень чем-то очень обеспокоен». Аллейн сказал, что пока не будет настаивать, но если в дальнейшем это понадобится следствию, то Ральфу придется рассказать о визите Лицедея.

На это адвокат ответил, что, кроме причин профессионального характера, его ничто не удерживает и он не видит ничего дурного в том, чтобы пролить свет на этот вопрос. Итак, Лицедей пришел к Ральфу лично и сказал, что хочет составить завещание. Вел он себя, как показалось Ральфу, несколько странно — все что-то крутил вокруг да около, толком не мог ничего объяснить.

— У меня было такое ощущение, — сказал Ральф, обращаясь к Камилле, — что он хочет как-то загладить свою вину — хотя впрямую он этого не говорил, — вину за скверное отношение к твоей матери. Совершенно ясно, что ты сумела покорить его сердце, и смею заметить, — голос Ральфа преданно зазвенел, — что меня это нисколько не удивляет…

— Спасибо, Ральф, — отозвалась Камилла.

— А еще он сказал, — продолжал Ральф уже в более сдержанном тоне, поскольку теперь обращался к Аллейну, — что уверен, будто мисс Кэмпион начнет отказываться от наследства. И принялся выяснять, нельзя ли что-нибудь придумать, чтобы у нее не было возможности отказаться и она была бы обязана его принять. Разумеется, я сказал ему, что это невозможно. — При этих словах Ральф посмотрел на Камиллу и, кажется, тут же напрочь забыл про Аллейна. — Я сказал — я ведь сразу догадался, что ты хотела бы, чтобы я так сказал, — так вот, я предложил ему подумать пару деньков, ведь его сыновья имеют больше прав на наследство и ты не захочешь их ущемлять…

— Господи, какой же ты молодец, что так ему сказал!

— Правда? Я ужасно рад это слышать.

Они посмотрели друг на друга и обменялись едва заметными улыбками.

— Позвольте мне слегка прервать ваш милый междусобойчик… — вмешался Аллейн.

Оба чуть не подпрыгнули.

— Да-да, — поспешно сказал Ральф. — Значит, он велел мне, так или иначе, составить завещание с такими пунктами, а он просмотрит его и примет решение. Он попросил меня включить туда условие, что Кузнецова Роща навсегда останется кузницей и не будет переделана в автостоянку, чего так желают его сыновья — не без подначивания со стороны Саймона Бегга. И еще попросил составить бумагу для мисс Кэмпион, которую он подпишет…

— Милый, я уже сказала мистеру Аллейну, что мы любим друг друга, но не помолвлены, потому что у меня есть сомнения…

— Подожди, Камилла, дорогая! Значит, составить бумагу, которую она должна обязательно принять, ради спокойствия его души и в знак памяти миссис Элизабет Кэмпион.

— Это моя мама, — пояснила Камилла.

— А потом он решил, что надо оставить кузницу сыновьям, а все остальное — Камилле.

— А много ли там всего остального? — спросил Аллейн, припомнив, что говорил Дэн Андерсен.

Примечательно, что Камилла ответила ему почти теми же словами, что и ее дядя:

— Все Андерсены любят припрятывать вещички. А дедушку они вообще прозвали «старой вороной».

— Вы действительно составили завещание так, как он просил? — спросил Аллейн Ральфа.

— Нет. Это было два дня назад. И меня все это обеспокоило.

— Милый мой Ральф, но почему ты ничего не сказал мне?

— Дорогая, во-первых, ты отказывалась со мной встречаться, а во-вторых, это было бы в высшей степени непрофессионально.

— Хорошенькое дело, — дернула плечиком Камилла.

— Но вы ведь уже знали, что ваш дед намеревается так поступить?

— Я же говорила вам — мы с ним даже повздорили.

— И вы не знали, что он ездил во вторник в Биддлфаст?

— Нет, — помотала головой она. — Я не заходила во вторник в кузницу. Я правда ничего не знала.

— Ну хорошо. — Аллейн поднялся. — А теперь мне бы хотелось остаться на пару слов с вашим молодым человеком наедине — если он не против. Я бы не просил вас уйти, если бы вы могли на полчасика отойти достаточно далеко, чтобы не слышать нашего разговора. — Он подошел к двери и открыл ее. — Если вы, паче чаяния, встретите инспектора Фокса или доктора Оттерли, — попросил он, — то будьте добры, передайте им, что они могут вернуться.

Камилла встала и грациозно проследовала к выходу.

— Собираетесь выведать, что больше всего заботит Ральфа? — Она выразительно взмахнула ресницами.

— О, кажется, вас посетило вдохновение! Скорее бегите и репетируйте какую-нибудь сцену пробуждения любви… Или вы не проходили это в вашем театральном институте?

— Откуда вам известно, что я посещаю театральный институт?

— Сам не знаю… Может, вы просто похожи на звезду сцены…

— Потрясающее наблюдение! — фыркнула девушка.

Аллейн бросил взгляд на Камиллу. Ну что можно о ней сказать? Она любима, любит сама, полна жизни, категорична, как и все в молодости, чрезвычайно чувствительна и вместе с тем полна легкомыслия…

— Будем считать, что с вами мы закончили, — подытожил он. Казалось, Камилла столкнулась с чем-то, что было выше ее понимания. Во всяком случае, вид у нее был озадаченный. — И занимайтесь лучше тем, что заботит лично вас, — посоветовал Аллейн, после чего ласково выпроводил ее из комнаты.

В конце коридора Камилла увидела Фокса и доктора Оттерли. Они почтительно расступились, а девушка любезно им сообщила:

— Вам просили передать, что вас ждут…

И пошла дальше. Доктор Оттерли поймал ее за руку и остановил.

— Ну как, все в порядке, Корделия? — спросил он. Она ответила ему сияющей улыбкой.

— Насколько это возможно.

— Безошибочным признаком приближения старости, — заявил доктор Аллейну, едва появившись в дверях, — является неспособность понимать выносливость молодых. Выносливость в хорошем смысле этого слова, — добавил он, перехватив взгляд Ральфа.

— Но Камилла, — зарделся Ральф, — просто на удивление чувствительная натура…

— Кто же в этом сомневается, дружище? Камилла — во всех отношениях очаровательная девушка. Я сейчас говорю о чисто физиологических вещах. И ее безусловно очаровательный организм реагирует на шок так, как это свойственно молодым. Вот моя потертая машина — та совсем по-другому. Вот и все, уверяю вас.

Ральф подумал про себя: какие же скучные бывают старики, когда начинают рассуждать о молодости!

— Я еще нужен вам, сэр? — спросил он Аллейна.

— Будьте добры, расскажите мне вкратце о танце Пятерых Сыновей. Фокс запишет за вами, а доктор Оттерли скажет потом, совпадает ли ваш рассказ с его собственными впечатлениями.

— Понятно. — Ральф сверкнул глазами на доктора.

Аллейн провел его сквозь знакомую анфиладу вопросов, и ответы ничем не отличались от ответов других свидетелей. Ральф мог лишь немного углубить и развить их. Когда Лицедей исчез за камнем после имитации обезглавливания, Ральф находился неподалеку. Он видел, как старик согнулся, сел на корточки, а затем осторожно вытянулся на земле.

— Все было нормально, — рассказывал Ральф. — Он меня тоже видел и даже помахал мне рукой, а я ему в ответ. А потом я пошел собирать пожертвования. Наверное, он так и собирался лежать в этой ямке, потому что там его никому не видно.

— Находился ли кто-нибудь еще так же близко к нему, как и вы?

— Да, Щелкун — то есть Бегг… Его место было напротив меня, перед тем как они расцепили мечи. И после этого он некоторое время стоял за дольменом, а потом… — Ральф запнулся.

— Что потом?

— Кажется… нет… да нет, ничего такого.

— Можно мне вмешаться? — отозвался доктор Оттерли со стороны камина. — Мне кажется, я понял, о чем подумал Ральф. Когда мы репетировали, Щелкун и Бетти — то есть Ральф — стояли каждый со своей стороны дольмена, а затем Ральф брал свой ковш, а Щелкун должен был скакать и снова приставать к девушкам. А он этого не делал. Не так ли, Ральф?

— Кажется, да… — встревожился молодой человек. — Не знаю уж, что вы подумали, но первое, что мне пришло в голову, — это что он просто не смог бы в своих доспехах ничего сделать — ничего такого. Ведь правда, доктор Оттерли?

— Правда. Он свои руки-то толком не видел. Они ведь под холстиной туловища. Я же сам смотрел на него — он стоял не шелохнувшись.

— Когда же он сдвинулся с места?

— Когда Ральф вырвал у Эрни меч. Бегг тогда заржал, как кобыла, и ускакал через заднюю арку.

— Он так и должен был сделать?

— Вообще, он мог делать все, что угодно, — пожал плечами Ральф, — ведь в этой части спектакля предусмотрена импровизация… Бегг, возможно, решил, что мы с Эрни уже достаточно почудили, и поэтому смылся. Эти доспехи жутко неудобные и тяжелые. Еще хуже, чем мои.

— Вы ведь сами потом вышли через заднюю арку, не так ли?

— Точно, — с готовностью согласился Ральф. — Эрни погнался за мной, и я туда спрятался. На глазах у всех зрителей. А он бросился за мной — в задний выход, но не нашел меня. Тогда я вышел сам, решив, что Эрни — это Эрни, и шутка зашла уже слишком далеко. Пошел его искать.

— И что же вы обнаружили там, за стеной?

— То, что вы подумали. Там сидел Щелкун — прямо на земле, как курица на яйцах. И Эрни там был — злющий как черт. Я отдал ему меч, и он сказал… — Ральф почесал голову.

— Что он сказал?

— Кажется, что уже слишком поздно и теперь меч ни к чему… У него был такой кровожадный вид. Я подумал, что, наверное, напрасно дразнил его, но ведь зрителям так понравилось…

— А Бегг что-нибудь говорил?

— Да. Не вылезая из своей «шкуры». Сказал, что Эрни совсем съехал и лучше сейчас к нему не лезть. Я и сам это видел, поэтому пошел вдоль стены и зашел через арку, что возле дома. Дэн уже заканчивал свой танец. Потом начался последний танец. На сцену вышел Эрни с мечом, а за ним Щелкун.

— Куда они вышли?

— Думаю, они появились где-то сзади. Позади танцоров.

— А вы — вы сами? Вы проходили мимо дольмена, когда возвращались?

Ральф снова бросил взгляд на доктора Оттерли — вид у него был нерешительный.

— Точно сказать не могу, — промямлил он. — Не помню…

— А вы помните, доктор Оттерли?

— Полагаю, — тихо сказал Оттерли, — что Ральф во время танца обошел сцену по кругу. Думаю, он не мог не пройти близко от камня.

— И сзади него тоже?

— И сзади.

— Теперь вспомнил, — сказал Ральф. — Какой же я дурак! Ну да, конечно, я обходил по кругу.

— Вы видели лежащего там Лицедея?

Ральф зажег сигарету и посмотрел на ее кончик.

— Не помню, — сказал он.

— Жаль.

— Дело в том, что я в тот момент думал совсем о другом.

— Правда?

— Правда. Я заметил Камиллу, — просто объяснил Ральф.

— Где она была?

— Сбоку. С левой стороны, если стоять лицом к сцене. Она еще называет это место НП.

— Это была она?

— Ну да…

— А это было не раньше? Не до того, как она убегала от Щелкуна?

— Нет. — Лицо Ральфа медленно, но верно приобретало пунцовый оттенок. — По крайней мере, мне так не кажется.

— Да ведь не было ее там, — сказал доктор Оттерли в некотором удивлении. — Она подошла к компании из гостиницы. Я еще подумал, как они хороши, эти две красотки, в свете факелов.

— Две?

— Ну, Камилла и Трикси с отцом.

— Так была она там или нет? — спросил Аллейн у Ральфа.

— Я… э-э… я… д-да. Мне кажется, что была.

— Мистер Стейне, — предупредил Аллейн, — возможно, мой следующий вопрос покажется вам дерзким и неуместным, в этом случае вы можете на него не отвечать. Мисс Кэмпион открыто призналась в дружбе с вами. Она сказала, что вы любите друг друга, но, несмотря на это, она считает вашу помолвку невозможной. По ее словам, все дело в замужестве ее матери и ее происхождении…

— Но это же полная чушь! — горячо возразил Ральф. — Господи, в каком веке, она думает, мы живем? Кого, скажите, может сегодня волновать, что ее мать была дочерью кузнеца?

— Ее саму, например.

— Первый раз в жизни сталкиваюсь с таким необузданным снобизмом.

— Ну хорошо. Допустим, все это так. Вот вы только что сказали, что мисс Кэмпион не хотела вас видеть. Означает ли это, что вы действительно не встречались и не разговаривали со времени вашего пребывания в Южном Мардиане?

— Простите, я не понимаю, о чем вы…

— Разумеется, не понимаете. Так слушайте же. Неподалеку отсюда лежит старик с отрубленной головой, найденный возле жертвенного камня. Теперь вернемся немного назад. Восемь мужчин, включая этого старика, танцуют древнюю пьесу-танец. Восемь? — вдруг повторил он и ожесточенно потер нос. — Почему-то мне так и хочется сказать — девять… Ну ладно. На первый взгляд старик ни разу не покидает арену — или танцевальную площадку, или сцену, как вы ее там называете… На первый взгляд никто не может совершить над ним насилие. Он танцует у всех на глазах. Затем в пантомиме ему в шутку отрубают голову — здесь, вероятно, все должны смеяться. Но на самом деле ему ничего не отрубают. Вы ведь махали друг другу уже после так называемой шутки — значит, мы точно это знаем. Он прячется в углублении. А через десять минут, когда по сценарию он должен воскреснуть, обнаруживается, что его в самом деле обезглавили. Это то, что рассказывают все. А теперь, как умный здравомыслящий человек, к тому же адвокат, скажите — разве это не естественно, что в такой ситуации мы хотим знать всё до мельчайших подробностей про этих восьмерых и про всех, кто с ними хоть как-то связан?

— Вы хотите сказать, то есть вы предполагаете… Надеетесь, что-нибудь да всплывет?

— Вот именно. Вы же понимаете — если что-то есть, оно обязательно, неминуемо всплывет.

— О господи! — простонал Ральф. — Как же я утомился! Ну, что вы там спрашивали? Разговаривал ли я с Камиллой с тех пор, как мы оба приехали в Южный Мардиан? Ну хорошо, разговаривал. В воскресенье, после церкви. Она просила меня, чтобы я не делал этого, но я не смог, потому что видеть ее в церкви было выше моих сил.

— Причина была только эта?

— Она была очень расстроена. Наткнулась в роще на Эрни с его мертвой собакой.

— Боже праведный! — вырвалось у Аллейна. — Прямо Баскервиль-Холл какой-то, а не Южный Мардиан…

Ральф усмехнулся:

— Да уж, Шерлок Холмс был бы здесь как нельзя кстати… Это Лицедей застрелил собаку, потому что, как он говорил, она была больна — и, бог свидетель, это сущая правда. Но Эрни прямо озверел, и это очень напугало Камиллу.

— Где вы ее встретили?

— Возле кузницы. Она выходила из рощи.

— Лицедей вам по дороге не попадался?

После довольно долгого молчания Ральф сказал:

— Попадался.

— Как вы думаете, он догадался о ваших намерениях по отношению к его внучке?

— Думаю, да.

— И какова же была его реакция?

— Был недоволен, — нехотя проговорил Ральф.

— Он придерживался таких же взглядов, как и она?

— Примерно.

— Вы говорили об этом?

— Сначала он прогнал Камиллу.

— Можете вы передать мне дословно, что было сказано?

— Нет. Это не имеет никакого отношения к его смерти. Это была беседа личного характера.

Фокс задумчиво уставился на кончик своего карандаша, доктор Оттерли деликатно прокашлялся.

— А скажите мне, — неожиданно начал Аллейн, — этот костюм, что вы надевали, когда играли Бетти, — это что, какой-то кринолин времен каменного века, да?

Ральф ничего не ответил.

— Может, я это сам придумал или кто-то говорил мне, но мне кажется, что его иногда использовали как прикрытие? Накрывали им какую-нибудь девицу, чтобы незаметно ее утащить? А может быть, отсюда и пошло выражение «девушка-невидимка»? — весело предположил он. — Или просто — «человек-невидимка»?

Ральф затараторил:

— Наверняка раньше случалось что-нибудь подобное, но вообще-то мне непонятно, как им удавалось кого-либо утащить. Ведь руки находятся поверх юбки.

— А мне показалось, я заметил по бокам прорези.

— Ах да… Но если тот, кого тащат, сопротивляется…

— А если предположить, — сказал Аллейн, — что жертва не сопротивлялась?

Дверь открылась, и вошла Трикси с двумя огромными ведрами, полными угля.

— Вы уж извиняйте, сударь, — мелодично зазвенел ее голос. — А ну как помираете тут от холода. Этого чертова мальчишку никогда не дождешься, когда он нужен.

Ральф сделал движение к ней, чтобы помочь, но потом передумал и с солидным видом выпрямился.

Аллейн шагнул к девушке.

— Это слишком тяжело для вас. Давайте помогу.

— Да ничего, сударь, не беспокойтесь.

Она была проворнее его. Одно ведро она поставила на коврик, а затем точным и быстрым движением отсыпала из другого в камин добрую половину. Рыжие волосы Трикси были собраны сзади в пучок. Аллейну она напомнила пейзанку с картины Брейгеля. С легкостью выпрямившись, девушка повернулась к ним. Ее простое грубоватое лицо, казалось, хранило свои секреты и было по-своему привлекательно.

Взглянув на Ральфа, она расплылась в улыбке.

— Что-то вы неважно сегодня выглядите, мистер Ральф… — сказала она. — Понимаю — вчерашний кошмар всех нас выбил из колеи…

— Я в порядке, — пробурчал Ральф.

— Что-нибудь еще нужно, сударь? — сладким голоском осведомилась Трикси у Аллейна.

— Пока ничего, спасибо. Попозже днем, когда вы будете не слишком заняты, я задам вам пару вопросов.

— А и задавайте, — сказала она, — ежели надо, отвечу. — Она во весь рот улыбнулась Ральфу Стейне. — Правда же, мистер Ральф? — пропела она и вышла, размахивая пустым ведром.

— О господи! — вырвалось у Ральфа, и, прежде чем кто-либо успел что-то сказать, он стремительно вышел и захлопнул за собой дверь.

— Догнать? — Фокс привстал с места.

— Пусть идет.

Они услышали, как хлопнула входная дверь.

— Вот это да! — негромко воскликнул доктор Оттерли. — Такое мне, если честно, и в голову не приходило!

— Думаю, что Камилле тоже, — сказал Аллейн.

Глава 8. Вопрос истины

1

Когда пришло время закрываться на перерыв, Трикси опустила и заперла ставни. В бар для гостей зашел Саймон Бегг. На стене у выхода висел телефон, а Бегг как раз собирался позвонить своему букмекеру. Очень уж ему хотелось узнать результаты забега в Сандауне. Тевтонский Танцор был явным аутсайдером. Саймон поставил на него гораздо больше, чем мог себе позволить в случае проигрыша, и уже сейчас начинал подумывать, что если так случится, то виновата во всем будет миссис Бюнц. Впрочем, так считать было бы и глупо, и некрасиво.

Уж кого-кого, а ее — миссис Бюнц — он сейчас меньше всего хотел бы видеть, и по многим причинам. Но, как бывает по закону подлости, первой, кого он встретил в баре, была пожилая немка. Похожая на какую-то встревоженную нахохлившуюся птицу, она сидела перед камином и то и дело шмыгала носом. В руках она держала свои неизменные потрепанные заметки.

Но как бы там ни было, она купила у Саймона машину, а возможно даже, вдохновила его на блестящую победу в скачках. В какой-то степени они стали деловыми партнерами. Поэтому он попытался изобразить обычную веселость:

— Привет от старых штиблет! Как поживает наша миссис Бу-бу?

— Плохо. Схватила жуткую простуду. Кроме того, вчера вечером я пережила страшный чок! Ужасный, поистине ужасный чок!

— И не говорите, — поддакнул он и уткнулся в «Новости спорта».

Неожиданно они заговорили оба разом:

— Кстати… — начали они и тут же удивленно и смущенно замолчали.

— Дамы вперед, — осклабился Бегг.

— Благодарю. Я как раз собиралась сказать, что это наша с вами небольшая сделка должна остаться… ох! Ну как бы это сказать! Должна остаться…

— Между нами? — помог он ей.

— Вот-вот-вот… Это как раз то самое выражение, которое я не могла вспомнить.

— Что ж, я лично — за, миссис Бу-бу. Я как раз сам собирался вам это предложить. Меня это вполне устраивает.

— Вы не представляете, какое для меня облегчение. Спасибо вам, летчик-командир. Но в то же время я надеюсь… вы не подумайте… это… э-э-э… было бы так неожиданно… если…

— А? — Он поднял глаза от газеты и уставился на нее. — Что вы говорите? Да нет, нет, миссис Бюнц, что вы! Не беспокойтесь. Это исключено. Просто смешно слушать…

— Ну мне-то, положим, совсем даже не смешно, хотя я и рада, что вы так это воспринимаете, — сухо сказала миссис Бюнц. — Вы нашли в вашей газете что-то интересное?

— Я жду. Тевтонского Танцора. Помните? Забег в час тридцать.

Миссис Бюнц передернула плечами.

— Да ладно вам! — сказал он. — Я, собственно, скромненько так поставил. Особо не зарывался… И все-таки — редкое совпадение! Это что-то… Мимо таких не проходят! — Он предостерегающе поднял палец. В коридоре затрезвонил телефон. — Это мне, — встрепенулся Бегг. — Ну вот. Скрестите пальцы, миссис Бу-бу.

И выскочил из комнаты. Оставшись одна, миссис Бюнц с трудом втянула через рот воздух, трубно высморкалась и пощелкала языком. «Боже ж мой…» — вздохнула она и покачала головой.

По коридору прямо мимо Саймона, который неистово орал в трубку: «Девушка, ради всего святого, не разъединяйте!» — прошел Фокс и заглянул в гостиную бара.

— Миссис Бумс? — спросил он.

Миссис Бюнц, несмотря на то что не слишком хорошо его разглядела, все же нашла в себе силы поправить его:

— Ю… ю… ю… — простуженным голосом прохрипела она. — Слышите — Бю-ю-юнц.

— Скажите пожалуйста, как интересно. — Фокс лучезарно ей улыбнулся. — Похоже, в нашем языке точно такого звука и нет… — Он развел руками. — А может, это такой же звук, как во французском? — Он уже вытянул губы, чтобы привести пример, но она его перебила:

— Совсем даже не такой! Просто — Бю-ю-юнц!

— Бю-ю-юнц! — повторил Фокс, старательно выпятив губы.

— Все равно у вас акцент…

— Знаю, — печально согласился тот. — Однако я забыл, зачем пришел. Старший инспектор Аллейн передает вам свое восхищение и интересуется, не будете ли вы любезны уделить ему несколько минут.

— А! Как же это я забыла! Вы ведь из полиции.

— Но по моим манерам этого не скажешь, верно?

(Аллейн сказал: «Если она беженка-антифашистка, то наверняка считает нас тупыми безжалостными машинами. Надо ее немного расшевелить».)

Миссис Бюнц собрала все свое мужество и последовала за Фоксом. В коридоре она услышала, как Саймон Бегг говорит в телефон: «Послушай, старик, все, что я хочу узнать, это цифры на час тридцать. Слушай, старина…»

Фокс распахнул перед ней дверь небольшой комнаты и представил ее сидящим.

— Миссис Бюнц, — произнес он почти без акцента.

Как только она появилась на пороге, Аллейн сразу отметил, что она похожа скорее не на пожилую немку, а на определенный, ярко выраженный типаж, для которого национальность вовсе не имеет значения. Такие женщины обычно сидят на лекциях в первом ряду и всегда задают вопросы. Они также любят музыку не для всех, протискиваются поближе к экскурсоводу, держат шикарные магазины кустарных изделий и читают Рабиндраната Тагора. Они умеют прясть, организовывают различные кружки, проводят беседы, крутят гончарный круг и имеют собственные экслибрисы. Часто среди них встречаются вегетарианки, но без особых причуд. Эта к тому же еще эксперт.

Она медленно вошла в комнату и сразу остановила свой взгляд на Аллейне. «Похоже, она боится меня», — подумал он.

— Это мистер Аллейн, миссис Бюнц, — представил старшего инспектора доктор Оттерли.

Аллейн поздоровался с ней за руку. Ее коротенькая, похожая на обрубок ручка подрагивала, ладонь была влажной. Даме предложили стул, и она осторожно присела. Фокс устроился у нее за спиной и достал из кармана записную книжку.

— Миссис Бюнц, — приступил Аллейн, — через пару минут я собираюсь отдаться на вашу милость.

Она прищурилась на него.

— So?[39]

— Вы ведь большой специалист по фольклору, а нам как раз очень нужен такой специалист.

— Ну, у меня есть кое-что за плечами…

— Доктор Оттерли говорил мне, — сказал Аллейн, к вяшему удивлению самого доктора, — что, возможно, в этом вопросе вы лучший специалист во всей Англии.

— So…[40] — сказала она, поистине угрожающе склонив свой мощный торс в сторону доктора Оттерли.

— Но прежде чем мы об этом поговорим, я все же задам вам несколько формальных вопросов, вы не против? Постараемся по возможности быстро с ними разделаться. Я слышал, вам довелось подвозить мистера Вильяма Андерсена?

Опять они прощупывают старые, уже найденные раньше следы, с досадой думал он: эту сцену на дороге уже описывали другие…

— Я с такой радостью согласилась подвезти его, — взволнованно начала немка. — Для меня это было просто удовольствие — подвозить его. Пару раз я пыталась завести с ним беседу, но он был ошен золь и не располошен расковаривать.

— А он вообще что-нибудь говорил, вы не помните?

— Если мне не изменяет память, он заговаривал дважды. Первый раз он жестом показал мне, чтобы я притормозила, а потом спросил на своем великолепном, богатейшем диалекте: «Подхватить не можно?» И еще во время поездки он заметил мимоходом, что когда разыщет Эрни Андерсена, то непременно спустит с него шкуру. Вот и все, что он сказал.

— А когда вы приехали?

— Он сразу вылез и убежал.

— А вы, — спросил Аллейн, — вы что стали делать?

Этот неожиданный вопрос, казалось, застал миссис Бюнц врасплох — она почему-то вся втянулась в свою одежду, как черепаха в панцирь.

— Ну, когда вы приехали туда, — допытывался Аллейн, — что вы стали делать?

Миссис Бюнц простуженно прохрипела:

— Встала среди зрителей, разумеется.

— Где вы стояли?

Она еще сильнее втянула голову в плечи.

— В арке.

— Той, что ближе к дому, через которую входили?

— Да.

— А вам было видно оттуда танец?

Миссис Бюнц облизала губы и кивнула.

— Вероятно, это было захватывающее зрелище. Или вы предполагали, что́ можете там увидеть?

— Я?! Да нет! Нет, клянусь вам! — почти что крикнула она.

— Я имею в виду сам танец, — уточнил Аллейн.

— Сам та-анец, — просипела миссис Бюнц, — просто уникален.

— В нем не было ничего неожиданного для вас?

— Конечно же нет! — Она задохнулась, словно от ужаса.

«Пожалуй, — подумал Аллейн, — что-то уж слишком гладко все получается с этой миссис Бюнц. Что ни выстрел — то в яблочко».

Она пустилась в пространные объяснения. Мол, все фольклорные танцы и пьесы имеют общие корни. И в каждом есть свои определенные элементы. В танце же Пятерых Сыновей не только объединены положенные жанру элементы, но присутствуют и свои особенные черты…

— Шего там только нет. Но все это… — Тут она оглушительно чихнула.

— А они, по-вашему, хорошо его исполнили?

Миссис Бюнц отвечала, что у них все получилось просто бесподобно. Редчайшее по чистоте исполнение во всей Англии. Похоже, что она уже оправилась от волнения и теперь углубилась в дебри всяких там галер, расщепленных прыжков и двойных приплясов. Она помнила не только каждое движение Пятерых Сыновей и Шута, но заметила также, где в это время находились Бетти и Конек. Она помнила маршрут, по которому эта парочка скакала вокруг двора, помнила, когда Бетти махал своим кринолином над головами зрителей, а Конек неподвижно стоял у дольмена. Словом, она помнила все.

— Просто удивительно, — сказал Аллейн, — как это вам удалось все запомнить. Вы же видели это только один раз. Невероятно. Как вам это удалось?

— Я… э-э… у меня есть ошень хорошая память. — Миссис Бюнц издала нервный смешок. — А на такие вещи у меня память вообще феноменальная… — Ее голос дрогнул. Видно было, что фольклористка испытывает огромную неловкость.

Аллейн поинтересовался, не делала ли она заметок, и та поспешно ответила, что не делала, и, кажется, тут же обеспокоилась, не противоречит ли сама себе.

Ее описание танца в точности соответствовало всем предыдущим версиям, за исключением нескольких деталей. Она будто бы плохо помнила первый выход Лицедея, когда он, как рассказывали другие, стучал по Мардианскому дольмену своей шутовской палкой. Однако после этой сцены она воспроизводила все безупречно вплоть до момента, когда Ральф украл у Эрни меч. В этом месте память тоже загадочным образом подвела ее. Она помнила лишь, что Конек куда-то выходил, но начисто забыла, как Эрни гнался за Ральфом, и едва вспомнила, как Ральф забавлял толпу, играя с его мечом. Кроме того, эта ее странная фрагментарная неосведомленность явно смущала ее саму. Она начинала метаться и уводить разговор в сторону.

— Сольный танец был просто потрясающий…

— Подождите, подождите, — остановил рассказчицу Аллейн.

Она судорожно сглотнула.

— Послушайте-ка, миссис Бюнц. Мне ничего не остается, как предположить, что с конца первого танца — того, где понарошку убивают Шута, — до начала сольного танца вы не следили за действием. Это так?

— Просто мне было это не очень интересно…

— А откуда вы узнали, что это не интересно, если и не удосужились посмотреть? Так смотрели вы или нет, миссис Бюнц?

От страха она даже разинула рот — Аллейн подумал, что эта пожилая, напуганная до ужаса женщина, вероятно, мысленно представляет сейчас полицейских монстров из своего прошлого. Он почувствовал угрызения совести.

Похоже, доктор Оттерли испытывал то же самое.

— Не волнуйтесь так, миссис Бюнц, — постарался он успокоить немку. — Вы же знаете, что бояться нечего. Они лишь пытаются выяснить, что было на самом деле. Соберитесь.

Он положил ей на плечо свою большую руку. Женщина испустила пронзительный визг и дернулась от него.

— Ого-го! — добродушно воскликнул доктор. — Что это с вами? Нервишки? Фиброз?

— Э-э-э… да. Да! Погода холодная.

— Морозит плечи?

— Ja[41]. И это тоже.

— Миссис Бюнц, — вмешался Аллейн, — позвольте, я напомню вам кое-что — думаю, вы это знаете не хуже меня. Так вот, в Англии полицейский Устав составлен так, чтобы надежно защищать человека от нападок или давления со стороны офицеров следственного отдела. Невиновным людям бояться абсолютно нечего. Абсолютно. Вы понимаете?

Она начала что-то говорить, но очень неразборчиво, так как опустила голову, а кроме того, едва ворочала языком.

— …потому что я немка. Вас нисколько не волнует, что я была антифашисткой, что меня натурализовали. Если я немка, значит, я способна на все! В Англии все так относятся к немцам…

Все трое принялись шумно ей возражать. Однако она слушала их с таким видом, будто все это ей нисколько не интересно.

— Они думают, что я способна на все, — повторяла она. — Буквально на все.

— Вы говорите так из-за того, что Эрни Андерсен выкрикивал вчера обвинения в ваш адрес?

Миссис Бюнц закрыла своими узловатыми ручками лицо и принялась раскачиваться из стороны в сторону.

— Вы помните, что он кричал? — спросил Аллейн.

Доктор Оттерли собрался было возразить, но, перехватив взгляд Аллейна, промолчал. Аллейн продолжал:

— Итак, он указал на вас мечом — верно? И сказал: «Спросите у нее. Она знает. Это все она сделала». Что-то в этом роде, не правда ли? — Он подождал, но она продолжала раскачиваться, не отнимая рук от лица. — Как вы думаете, почему он так сказал, миссис Бюнц?

То, что она едва слышно промычала в ответ, явилось для всех полной неожиданностью:

— Потому что я женщина.

2

Сколько ни пытался, Аллейн так и не смог добиться от миссис Бюнц сколько-нибудь вразумительного объяснения. Он спросил, не связано ли это с тем, что женщин не допускают к ритуальным танцам, но она принялась с такой горячностью отрицать это, что стало ясно: он опять попал в точку. Захлебываясь словами, немка, к вящему смущению Фокса, начала говорить о сексуальном элементе в ритуальных танцах.

— Мужеженщина! — выкрикнула миссис Бюнц. — Это старинный символ плодородия. И Конек тоже — вне всякого сомнения. А как Бетти его залюбит, а Конек его…

Тут она поняла, что ее объяснение никуда не годится, и немного смешалась. Доктор Оттерли, который был весьма наслышан о ее посещении Кузнецовой Рощи, напомнил даме, что она очень рассердила Лицедея тем, что зашла к нему в кузницу. Он спросил ее, не кажется ли ей, что Эрни, говоря так, мог иметь в виду, что она принесла в их дом несчастье?

Миссис Бюнц ухватилась за это предположение с поистине безумной радостью.

— Да! Да! — вскричала она. Мол, Эрни именно это и имел в виду!

Но Аллейн нисколько не разделял ее ликования — более того, он счел его притворным. Женщина бросила на него быстрый взгляд. Старший инспектор осознал, что любая снисходительность или знак внимания с его стороны будут расценены ею как слабость. У нее было свое представление об офицерах следственного отдела.

Внезапно она повела плечами, стараясь, чтобы движение было не заметно под толстым слоем шерстяной одежды. Рука ее воровато потянулась, чтобы дотронуться до плеч, но поспешно вернулась на место.

От Аллейна не укрылось это быстрое движение.

— У вас что — побаливают плечи? Может, доктор Оттерли вас осмотрит? Я уверен, он согласится.

Доктор с готовностью заскрипел своей сумкой, но миссис Бюнц повела себя так, будто его предложение было равносильно предупреждению судьи. Молча, как немая, она затрясла головой, лицо ее посерело, и казалось, еще немного — и она грохнется в обморок.

— Я не задержу вас надолго, — сказал Аллейн. — Еще один-два вопроса, не больше. Первый такой: когда во время представления к вам близко подходил Конек?

Тут она поднялась на ноги — медленно и тяжело, как старый и изможденный тяжелыми боязнями человек. Фокс посмотрел поверх очков на дверь. Аллейн и доктор Оттерли встали и, не сговариваясь, подошли к миссис Бюнц. Аллейн подумал, что неплохо было бы все же исхитриться и задать ей вопрос, от которого у нее не начнется горячка или припадок, — так, для разнообразия.

— Вы как-нибудь общались с Коньком? — продолжал настаивать он.

— Кажется, да. Один раз. Когда он гонялся за девушками. — Глаза ее слезились, но неизвестно — то ли от простуды, то ли от расстройства. — Он и меня коснулся, — промямлила она. — Кажется.

— Значит, на вашей одежде должна была остаться смола?

— Кажется, немного осталось — на пальто.

— Интересно, они хоть как-нибудь репетировали — Бетти и Конек?

Доктор Оттерли открыл рот, но снова закрыл его.

— Я об этом ничего не знаю. — Миссис Бюнц совсем упала духом.

— Вы не знаете, где они репетировали?

— Нишего не знать. Совсем нишего.

Фокс, который не спускал глаз с доктора Оттерли, внезапно зашелся в громком кашле, и Аллейн поспешно продолжил:

— И еще один вопрос, миссис Бюнц. Я попрошу вас ответить на него со всей искренностью. Поверьте, если вы не виновны в этом преступлении, вы только облегчите себе положение, отвечая нам открыто и без боязни. Уж поверьте мне.

— Но я ни в чем, ни в чем не виновата!

— Прекрасно. Так вот мой вопрос: не случилось ли так, что когда закончился первый моррис, вы по какой-то причине покинули двор и вернулись только к началу сольного танца? Такого не было?

— Нет, — громко сказала миссис Бюнц.

— В самом деле?

— Нет.

Аллейн помолчал, а потом продолжал:

— Ну хорошо. Тогда все. Возможно, позже вас попросят подписать протокол. И боюсь, вам придется задержаться в Восточном Мардиане до окончания следствия. — Он подошел к двери и распахнул ее. — Благодарю вас.

Дойдя до двери, она остановилась и оглянулась на него. Кажется, она уже взяла себя в руки, и поэтому на сей раз речь ее звучала более сдержанно.

— Думаю, это его придурковатый сынок, — сказала она. — Он же эпилептик. На таких ритуальные танцы действуют очень сильно. Они словно возвращаются к своим древним корням. Страшно возбуждаются. Он ведь уже один раз поранил отцу мечом руку…

— А откуда вы знаете, что он поранил ему руку? — спросил Аллейн.

— Слышала… — Лицо миссис Бюнц опять покрылось мертвенной бледностью. Ни слова больше не говоря и ни на кого не глядя, она вышла и направилась по коридору.

— Не давайте ей поговорить с летчиком, — сказал Аллейн Фоксу. — Бегите сейчас же, Фокс, и скажите ему, что, поскольку мы пока еще немного заняты, он может отправляться к себе на стоянку, а мы заглянем к нему позже. Думаю, что такой вариант ему понравится даже больше.

Фокс вышел, и Аллейн с усмешкой посмотрел на доктора Оттерли.

— Ну, доктор, теперь можете наконец выговориться, — разрешил он. — А то, глядишь, произойдет самопроизвольное возгорание.

— Если уже не произошло… Что же это с ней такое, а? Ведь врет просто напропалую! Я еще такого вранья в жизни не слышал! Господи! Она, видите ли, не знает, где мы репетировали! Да нас небось было слышно по всей гостинице.

— А где вы репетировали?

— В старой конюшне на задворках.

— Да, действительно странно… — пробормотал Аллейн. — Но мне кажется, теперь мы знаем, почему она выходила во время представления.

— А вы уверены, что она выходила?

— Разумеется, друг мой, да. Она же фанатичка. Настоящая фольклорная ищейка. Она запомнила первую и последнюю часть вашей программы до поистине мельчайших подробностей. И разумеется, если бы она присутствовала там во время комических трюков, она бы смотрела на них во все глаза. Разумеется, комическими я называю их условно. Чтобы она — да не воспользовалась возможностью наблюдать настоящий обряд плодородия? Ни за что не поверю. Она не помнит, потому что не видела, а не видела, потому что ее просто там не было. Готов съесть свои ботинки, все было именно так, и я даже знаю почему.

Вернулся Фокс и, протирая платком свои очки, сказал:

— А знаете, что мне кажется, сэр? Мне кажется, миссис Бюнц ушла со двора сразу после первого танца, потом отсутствовала все время, пока собирали пожертвования, пока длилась заваруха между мистером Стейне и Эрни, а вернулась только перед выходом Дэна Андерсена. Таково ваше рассуждение?

— Не совсем, Братец Лис. Насколько мне подсказывает мое заблудшее в дебрях воображение, она покинула двор еще до начала первого танца.

— Да ну? — протянул Фокс. — Но ведь первый танец она пересказала без запинки?

— Точно! — Доктор Оттерли поднял указательный палец.

— Я и не спорю, — сказал Аллейн. — Я тоже это помню. Дайте мне объяснить.

И он пустился в объяснения, от которых у них брови поползли чуть не до самой макушки.

— Допустим, — говорили они хором, — такое возможно.

А потом:

— Такое могло быть, но как вы докажете?

И еще:

— Пусть все это так, но как это может помочь нам?

А потом еще:

— Как вы все это выясните?

— Это нам очень даже поможет, — воскликнул Аллейн, — и очень быстро выяснится, достаточно только подсмотреть за миссис Бюнц в ее неприкрытой наготе. Впрочем, думаю, особого удовольствия это никому не доставит, поэтому предлагаю отправиться на стоянку к нашему летчику и послушать теперь его сказки. Кстати, Фокс, что он все это время делал?

— Обсуждал по телефону лошадей, — доложил Фокс. — Какой-то у него там Тевтонский Танцор в забеге в Сандауне. Надо же, — добавил Фокс, — Тевтонский Танцор! А мне ведь и в голову не пришло. Забавно!

— На редкость забавно. Теперь, Фокс, посмотрите, вернулись ли Бэйли и Томпсон, и узнайте, что там у них. Наверняка проголодались, черти. Надеюсь, что Трикси их покормит. А потом мы поедем на стоянку Бегга.

Пока Фокс отсутствовал, Аллейн попросил доктора Оттерли немного рассказать ему про Саймона Бегга.

— Он из местных, — пояснил доктор. — Сын бывшего владельца деревенского магазина. Вывеска с фамилией до сих пор висит. Участник войны, доблестно воевал в воздушных силах. Пилот-бомбардировщик. Однажды в Германии его самолет сбили, но он, раненный в руку, сумел уничтожить целую ораву фрицев, а сам вместе с двумя членами экипажа вернулся через территорию Испании. После этого ему дали крест «За летные боевые заслуги». Он отличался лихим характером, поэтому на службе чувствовал себя как рыба в воде.

— А после войны?

— После войны? Ну, тоже всякое такое… Ничего веселого. Жалко мне его. Вот когда он был в форме да с орденами — вот тогда он был человек. Да у этих ребят у всех все наперекосяк. Высоко летали, много хлебнули, геройской славы отведали… А потом что — демобилизовали его, и он вернулся. А вы ведь знаете, какие тут в графстве люди — поговорят и забудут. Стали возмущаться, какой у него безобразный армейский жаргон, посмеиваться, что, мол, без формы и смотреть-то не на что. Конечно, иногда ему отказывает чувство меры и слушать его порой невмоготу, и одежду он носит ужасную — все это верно. Но тем не менее…

— Понятно, — наклонил голову Аллейн.

— Очень было жаль его. Так, жил себе — ни рыба ни мясо, серединка на половинку. Вот я и позвал его поучаствовать в представлении на среду Скрещенных Мечей. Прежний наш Конек погиб во время налетов. Он был тоже из Беггов, только йоуфордский — родственник Саймона. Так уж повелось, что Бегги играют в танце Коньков.

— Значит, наш Бегг раньше уже участвовал в танце? Сколько раз?

— Девять, что ли. В общем, с конца войны.

— И чем он все это время занимался?

— Последние девять лет он вел весьма беспорядочную жизнь. Вечно менял работу. Думаю, порядком проматывал в карты. Шатался по пивнушкам. Потом, три года назад, когда умер его отец, купил себе автостоянку в Йоуфорде. Думаю, дела у него идут не слишком хорошо. Говорят, он основательно сел на мель. Одна из крупных компаний предлагала братьям свою поддержку в случае, если они уговорят Лицедея позволить им открыть в Кузнецовой Роще заправочную станцию. Это очень бойкое место, перекресток, а вскоре там будет еще проложено шоссе. Братьям эта идея была очень даже по душе, а Саймона они собирались взять к себе. Но Лицедей и слышать об этом не хотел.

— Теперь у них все может получиться, — задумался Аллейн. — И Саймон снимется со своей мели…

— Вряд ли он стал бы убивать Вильяма Андерсена, — холодно заметил доктор Оттерли, — из-за призрачной надежды, что Андерсены займутся бензоколонкой. Даже если отбросить тот факт, что Бегг находился там-то или там-то, Лицедей все равно ни разу не покидал сцену, а кроме того, я не верю, что возможно отрубить кому-то голову будучи связанным по рукам и ногам таким костюмом. И вообще, я люблю Бегга, какой бы он ни был, я все равно люблю его…

— Хорошо. Я все понял. Да я ничего такого не говорил.

— Хочется надеяться, — в голосе доктора послышались раздражительные нотки, — что вы не собираетесь сыграть со мной обычный трюк полицейских ищеек: мол, у нас есть факты, уважаемый господин такой-то…

— Ну что вы.

— Значит, у вас имеется какая-то своя собственная теория, не так ли?

— Мне очень стыдно, но имеется.

— Стыдно?!

— Необычайно, Оттерли…

— Черт знает что! — в сердцах воскликнул доктор.

— Поедемте с нами на автостоянку Бегга. Продолжайте слушать. Если уловите какие-нибудь расхождения или несоответствия, не произносите ни слова, пока я вам не подмигну. Хорошо? А теперь идемте.

3

Несмотря на оттепель, после обеда резко похолодало. Йоуфордская дорога утопала в мешанине из грязи и размякшего серого снега. Проехав по ней около мили, они заметили у обочины убогого вида лачугу, рядом с которой стоял автомобиль Бегга. Все это, видимо, и называлось автостоянкой Симми-Дика. Аллейн подъехал к ближайшей бензоколонке и посигналил.

На звук вышел Саймон, на ходу застегивая белый рабочий комбинезон, являвшийся, по-видимому, печальным свидетелем первых радужных дней этого предприятия. Увидев Аллейна, Бегг не слишком весело улыбнулся и вскинул брови.

— Привет, — сказал Аллейн. — Четыре.

— Четыре? А я думал, вы мне пятиведерную вкатите… — Саймон обошел цистерну с бензином.

Начало было неожиданным, но сыграло в пользу Аллейна. Он вылез из машины и подошел к механику.

— А собственно, за что вам пятиведерную?

— За то, что утром был с вами груб.

— Ну если так — тогда все правильно.

— Просто Эрни иногда ведет себя как выродок. — Саймон засунул кончик шланга в цистерну. — Так вам четыре?

— Четыре. Но у меня к вам и чисто профессиональный интерес.

— Да уж не дураки — поняли, — проворчал Бегг.

Аллейн подождал, пока наберется бензин, и расплатился. Саймон набрал сдачу, подбросил монеты в воздух, а затем ловко поймал их.

— Может, зайдем внутрь? — предложил он. — Холодина жуткая…

Он открыл дверь в уютную прокуренную комнату, служившую ему конторой. Вслед за Алленом в нее бочком протиснулись Фокс и доктор Оттерли.

— Ну что, доктор? — веселился летчик. — Изображаем Ватсона?

— Мне это тоже пришло в голову, — согласился врач.

Саймон издал смешок.

— Ну-с, — бодро начал Аллейн, — какие новости со скачек?

— Все путем, — сказал Саймон.

— Как там Тевтонский Танцор, не подкачал?

Саймон вскинул глаза на Фокса.

— Разведка не дремлет? — восхитился он.

— Вы правы, мистер Бегг. Я слышал, как выговорили по телефону.

— Понятненько. — Он достал сигарету, нахмурившись, прикурил, после чего с ухмылкой оглядел присутствующих. — Что ж, такое трудно держать при себе, — признался он. — Просто сумасшедшее везение! Шансы были один к двадцати семи. Всех обошел!

— Надеюсь, вы хорошо на него поставили.

— Стремновато, конечно, было, — сказал Саймон, и уголки его губ снова дрогнули. — Лотерея, мать ее! Но разве ж можно было устоять? А как идут делишки у нашего эскулапа? — спросил он, вспомнив о присутствии Оттерли.

— Спасибо, отлично. А как делишки у нашего владельца автостоянки? — в свою очередь поинтересовался доктор.

— Все путем.

Поскольку разговор на эту тему явно не клеился, Аллейн предложил Саймону изложить свою версию танца Пятерых Сыновей.

Начал он весьма по-деловому — Аллейн подумал, что многочисленные рапорты, которые ему, видимо, приходилось отдавать на войне, не прошли для него даром. Итак, заминка перед началом представления, приезд Лицедея, который всем им «как следует задал перцу». Потом быстрое переодевание и выход. Саймон описал даже, как он по ходу действия приставал к девушкам.

— Смех, да и только! Некоторые сами лезли вперед — я видел через дырочку в «шее». Все эти ихние девчачьи глупости… Хихоньки да хахоньки… Вообще-то считается, что это на счастье.

— И мисс Кэмпион тоже так реагировала?

— Прекрасная Камилла? Эх, если бы… Я занялся ею очень серьезно, но потерпел фиаско. Приземлилась в объятия другого… — Он вздохнул. — Счастливчик этот Ральф Стейне. — Он снова с ухмылкой всех оглядел. — Это что-то! — сказал он и развел руками. Похоже, он применял эту фразу практически к любой ситуации.

Аллейн спросил, что он делал после этой сцены, до того как начался первый моррис. Бегг сказал, что дошел до задней арки и вышел глотнуть немного воздуху.

— А во время морриса?

— Ну, что-то там чудил на свой лад, — не помню точно.

— Вместе с Бетти?

— Наверное. Я вроде как по-настоящему не участвовал в этой сцене.

— Но вы ведь наружу не выходили?

— Да нет, крутился где-то рядом. Я ведь изображал там животное, а кто его знает, что животине полагается делать? Вот я и скакал везде как придется.

— Вы не подходили близко к танцорам?

— Да нет…

— А к дольмену?

— Нет! — отрезал он.

— Значит, вы не можете сказать мне, к примеру, что делал Лицедей, когда соскользнул под камень?

— Думаю, как и положено, спрятался за камнем и сидел там, как мышь в норе.

— А вы-то где были в это время?

— Точно не помню.

— Случайно, не где-нибудь поблизости от дольмена?

— Исключено. И рядом не стоял.

— Понятно. — Аллейн старался не смотреть на доктора Оттерли. — А потом? После этого? Что вы делали?

— Побыл немного за стеной, а затем зашел через задний вход.

— А что происходило на арене?

— Бетти давал представление, а потом танцевал Дэн.

— Какое Бетти давал представление?

— Ну, вроде экспромта. А вообще, в старые времена, как я слышал, «оно» выбегало в толпу и залавливало кого-нибудь к себе под юбку. А то вдруг начинало визжать и вопить, и бедняга вылетал у нее из-под кринолина. Можете себе представить? Здорово они веселились, ничего не скажешь.

— А мистер Стейне не устраивал ничего подобного?

— Кто — Ральф? Разве только шутил да грозился. Он все-таки джентльмен — если вы понимаете, о чем я говорю.

— Но что именно он делал? — не отставал от него Аллейн.

— Если честно, не помню. Я ведь почти не смотрел. Просто слинял покурить — через заднюю арку.

— А когда снова стали смотреть?

— После танца Дэна. Когда начался последний общий танец. Я к нему и вернулся.

— А потом?

С этого места рассказ Саймона не имел расхождений с другими. Аллейн выслушал его, не перебивая, и, когда он закончил, в комнате повисла тишина — такая долгая, что все уже начали ерзать на своих местах. Наконец Саймон поднялся.

— Ну ладно, — сказал он. — Если это все…

— Боюсь, что еще не все.

— Фу ты, черт!

— Давайте вернемся, — предложил Аллейн, — к тому месту вашего рассказа, где вы говорили о ваших передвижениях во время и непосредственно после первого танца — того самого, который исполнялся два раза и заканчивался шутливым отрубанием головы. Почему вы решили, что ваш рассказ коренным образом отличается от тех, что мы уже слышали?

Саймон взглянул на доктора Оттерли, на лице его появилось выражение ослиного упрямства.

— А чем ваши догадки хуже моих? — сказал он.

— Догадки здесь никого не интересуют. Нам нужно знать точно. Например, вы сказали, что скакали вокруг, не приближаясь ни к танцорам, ни к дольмену. Вот доктор Оттерли, да и другие, кого мы опрашивали, говорят, что вы подходили к самому дольмену — это было в момент кульминации действия — и стояли там неподвижно как статуя.

— Неужели? — удивился он. — Я, например, не помню толком, что я делал. Неужели вы думаете, что все остальные так уж хорошо все помнят… Вполне возможно, что вам просто навешали лапши.

— Если вы клоните к тому, что я ввожу здесь всех в заблуждение, — сказал доктор Оттерли, — то этот номер у вас не пройдет. Я абсолютно уверен, что вы стояли за дольменом — достаточно близко к нему, чтобы заметить там лежащего Лицедея. Простите, инспектор, что я встрял в разговор.

— Ничего страшного. Видите, Бегг, — и они все так говорят. Показания сходятся.

— Дело дрянь, — сокрушенно покачал головой Саймон.

— Если вы действительно стояли за дольменом, когда Лицедей там прятался, вы должны было видеть, что там с ним происходило.

— Да не видел я. И не помню, чтобы я там стоял. Вряд ли я был где-то поблизости…

— А вы могли бы поклясться в этом — при всех?

— Конечно!

— И в том, что не помните, как веселили народ Бетти и Эрнест Андерсен?

— Они что — сцепились из-за секача? Значит, я слинял до того, как они начали.

— А вот и нет! Простите, сэр, — снова вмещался доктор Оттерли.

— Нам известно, что Щелкун не только смотрел на них, но и издал что-то вроде ржания, перед тем как удалился через заднюю арку. Было такое?

— Может, и было. А может, и не было. Хрен его знает. Что, я должен все помнить?

— Вы же помните все остальное, что было до этого, и помните отлично. А потом у вас вдруг случился приступ слабоумия — так, что ли? И как раз в самый ответственный момент. А между тем все видели, как вы стояли за дольменом.

— Ну, значит, стоял, — очень спокойно сказал Саймон и вытянул губы, словно собрался свистеть. — Если как следует порыться в памяти…

— Считаю своим долгом сказать вам, что, на мой взгляд, как раз в это время — с конца вашей импровизации и до того, как вы вернулись (кстати, примерно в этот период к вам вернулась и память), — произошло убийство Вильяма Андерсена.

— Но вы же не хотите сказать, что это я его разделал, — сквозь зубы процедил Саймон. — Бедолага…

— А вы на кого-то думаете?

— Нет.

— Что же вы уперлись как баран — нет, не знаю… — с досадой бросил Аллейн. — Упрямство вас не красит. Если, конечно, это действительно упрямство.

— Но хоть на этом-то все, учитель?

— Нет, не все. Насколько хорошо вы знакомы с миссис Бюнц?

— До того как она приехала сюда, знаком с ней не был.

— Вы ведь продали ей машину, не так ли?

— Точно.

— Были у вас еще какие-нибудь отношения?

— Какого черта, что вы имеете в виду? — тихо спросил Саймон.

— Был ли у вас с ней договор насчет Тевтонского Танцора?

Саймон передернул плечами — это движение напомнило Аллейну поеживание миссис Бюнц.

— А-а… — протянул он. — Вы об этом. — Он, казалось, испытал облегчение и снова приободрился. — Можно сказать, старушка накликала мне удачу. Нет, вы где-нибудь видели такое? Тевтонский Танцор на Субсидии от Большой Тевтоподмены? Это же просто кусок прикола!

— Как вы сказали — на субсидии?

— Ну да. Вот ведь придумали!

— А это не навело вас больше ни на какие мысли?

— Что?

— Субсидия, Тевтоподмена?

— Не понимаю, — спокойно сказал Саймон, — к чему вы клоните.

— Пойдем дальше. Во что вы вчера были одеты?

— Во что одет? Да в какое-то старье. К концу представления я сам был похож на кадку из-под смолы.

— Но во что именно?

— Толстый летный свитер и пару старых бежевых штанов.

— Прекрасно, — сказал Аллейн. — Можно мне их у вас позаимствовать?

— Послушайте, старина, зачем они вам?

— А как вы думаете? Взглянуть, нет ли на них следов — крови.

— Премного вам благодарен! — Саймон разом побледнел.

— Но мы собираемся проделать это со всеми.

— Вроде того что вместе не так страшно? — Он поколебался и снова посмотрел на доктора Оттерли. — Что ж, — вздохнул он, — не мое это дело — спорить со спецами. И все-таки…

— Ну-ну, продолжайте… — поторопил Аллейн, — что «все-таки»?

— Просто я кое-что знаю. Если уж кто-нибудь замазал свое тряпье, то пятнышком он вряд ли отделался.

— Так. А откуда вы знаете?

— Сам видел. Когда был в Германии.

— А если поподробнее?

— Да ничего интересного. Нас подрубили, но я как раз успел дернуть кольцо, и…

— Их самолет взорвался, но они спрыгнули с парашютом, — невозмутимо перевел доктор Оттерли.

— Точняк, — поддакнул Саймон.

— Вы были на волосок от гибели? — осторожно вставил Аллейн.

— И не говорите… — Саймон сдвинул брови к переносице. Голос его оставался спокойным, но глаза явно затуманились воспоминанием. — Я и приземлиться не успел, как увидел этих фрицев. Они сразу же меня засекли. Трое их было. Двое скипнули, а третий — старый пердун, коса еще у него была в руках — прямиком ко мне, а я еще не выпутался из всей этой мотни. Представляете: поворачиваюсь — он. И слинять-то некуда. Короче, пришла бы мне хана, если бы не подоспел мой приятель. Он его перышком — чик! — Саймон выразительно провел себе рукой по шее. — Секир башка. Вот. А вы говорите, откуда я знаю… Скажи, док? Кровь — ведь она ж фонтаном хлещет.

— Да, — согласился доктор. — Вероятно, так.

— Ну вот. Теперь вроде все на своих местах. — Саймон повернулся к Аллейну. — Или не все?

— Да, действительно, все на своих местах, — подтвердил тот, — но если как следует приглядеться… А теперь прошу быть повнимательнее. Я еще с вами не закончил. Скажите мне вот что. Насколько я уловил, вы находились у заднего выхода или уже за стеной, и там же появился Эрни Андерсен?

— За стеной — если точно.

— И что же там произошло?

— Я же вам говорил. После морриса должен был идти Ральф. Ну, я вышел покурить, пока он там игрался. Выкурил папироску, размял ноги. Слышу, Ральф тоже вроде бежит и народ вслед смеется. А потом Капрал — это я так Эрни называю, он у меня в войну денщиком был — вдруг выбежал, злой, весь трясется — такое с ним бывает. Не знаю уж, какая муха его укусила. А тут как раз Ральф подоспел и вернул ему секач. Ральф начал вроде как извиняться, но я ему сказал, что лучше не стоит. Он и отстал.

— А потом?

— Ну а потом мне уже было пора возвращаться. Я вернулся. И Эрни тоже.

— А кто же бросил в костер смолу?

— Никто не бросал. Это я случайно задел бочонок своим задним мостом. Чертовы доспехи! Торчат во все стороны — не повернуться. Зато костерчик хоть хорошо разгорелся! — добавил он, смягчаясь.

— Значит, вы пошли обратно на арену. Вместе с Эрни?

— Точняк.

— А куда именно вы пошли?

— Ну, куда Эрни, я не знаю. А я лично — прямо на сцену. — Он прикрыл глаза, словно пытаясь мысленно вернуться во вчерашний день. — Ребята начали последний танец. Кажется, в этот раз я действительно подошел близко к дольмену, потому что помню, что камень мне мешался перед глазами. Ну а потом я прошел вправо и занял свое место.

— А вы видели за дольменом Лицедея?

— Вроде как видел. Много там увидишь через эту дурацкую дыру. Туловище со всех сторон выступает — на три фута вокруг земли не видать.

— Понятно. А как вы думаете, могли вы толкнуть кого-нибудь и не заметить?

Саймон, хлопая глазами, уставился на Аллейна. Вид у него был такой, будто его сейчас стошнит.

— Интересная мысль, скажу я вам, — протянул он.

— Припоминаете что-нибудь подобное?

Некоторое время он, нахмурившись, изучал свои руки.

— Господи, да откуда ж мне знать… Не знаю я… Да не помню я такого…

— А почему вы не дали Эрни Андерсену ответить на вопрос, когда я спросил у него, не он ли?

— Да потому, — не задумываясь ответил Саймон, — что я слишком хорошо знаю Эрни. У парня точно чердак дырявый. Со странностями он у нас. Раньше я присматривал за ним. У него же случаются припадки. Я это знал. Вот и сделал его вроде как денщиком, чтобы он при мне был. — Саймон теперь бормотал себе под нос. — Знаете, как Эрни относился к своей вонючей собаке? Вот и я к нему что-то типа того. Уж я-то его знаю, сукина сына. А вчерашнее и вовсе его добило. Ведь у него вчера был припадок, скажи, док? Поэтому он мог вам ляпнуть все что угодно — что это он убил и что не он. Вообще он как-то странно боится крови, и потом, у него всякие завороты насчет этого дурацкого танца, камня и прочей ерунды. С него станется прийти и признаться в преступлении, которого он вовсе не совершал.

— А вам не кажется, что это его рук дело? — спросил Аллейн.

— Нет, не кажется. Да и как бы он смог? Был единственный раз, когда он мог рыпнуться, но как раз тогда Ральф стырил у него секач. Да нет, конечно, это не он.

— Ну хорошо. Идите и как следует подумайте над тем, что говорили. Позже я попрошу вас подписать протокол — вас вызовут повесткой. Если же вы захотите прямо сейчас внести какие-нибудь поправки в ваши показания, то мы с удовольствием вас выслушаем.

— Не захочу.

— Может быть, как-нибудь восстановятся пробелы в памяти…

— Черт возьми! — раздраженно выкрикнул Саймон и снова плюхнулся на стул.

— Не советую вам шутить с фактами, — заметил Аллейн.

— Да как вы… — Похоже, у Саймона внутри все кипело. — Вы же просто шьете ему дело. А он здесь совершенно ни при чем — он самый безобидный у них в семье.

— В самом деле? А кто же самый буйный?

— Да они все безобидные, — Саймон ухмыльнулся, — что твои барашки.

На этом он повернулся и вышел. Когда они сели в машину, доктора Оттерли словно прорвало.

— Да что, в самом деле, себе позволяет этот молодой выскочка! Уж такого набрехал — дальше некуда. Нет, инспектор, мне это не нравится. Решительно не нравится.

— Правда? — рассеянно спросил Аллейн.

— А вам что же — нравится?

— Ну… — хмыкнул Аллейн. — Ну, допустим, к чему клонит этот автомобильных дел мастер, видно за версту. Не так ли, Братец Лис?

— Пожалуй, — весело согласился Фокс.

Доктор Оттерли недоуменно перевел взгляд с одного на другого:

— Может, объясните мне, в чем дело?

— Конечно, разумеется. Эге, кто это еще там?

На дороге, прижавшись к обочине, чтобы пропустить машину, стояли мужчина и женщина, у женщины на голове был платок, а у мужчины — шерстяная шапка. В обоих чувствовалось какое-то напряжение. Когда автомобиль поравнялся с ними, женщина подняла взгляд. Это была Трикси Плоуман.

— Да, Крис даром времени не терял, — пробормотал доктор Оттерли.

— Они помолвлены?

— Он ухаживал, — коротко пояснил доктор Оттерли. — Как мне казалось, они и не надеялись на большее.

— Из-за Лицедея?

— Я этого не говорил.

— Но вы сказали, что Крис даром времени не терял. Что, Лицедей был против?

— Да вроде того. В деревне болтали.

— Пожалуй, за такую вот «болтовню» я бы дал больше, чем за продолжение откровений Саймона.

Доктор Оттерли поерзал на сиденье.

— Да я ничего особо про это не знаю, — выдавил он. — Надо подумать.

Они вернулись в свою душную и темноватую комнату. Аллейн молчал, задумчиво постукивая карандашом по столу, а Фокс был поглощен своими записями. Доктор Оттерли, казалось, никак не мог решить — говорить ему или нет. Наконец Аллейн встал и подошел к окну.

— На улице холодает, — сказал он. — Думаю, ночью ударит мороз.

Фокс посмотрел поверх очков на доктора Оттерли, закончил со своими заметками и встал рядом с Аллейном у окна.

— Какая-то женщина, — сказал он, — на дороге. Где-то я ее видел. И с ней собаки.

— Это мисс Дульси Мардиан.

— Забавные они все-таки люди!

— То есть?

— Выходят на прогулки с собаками…

— Направляется в гостиницу.

— Да это просто какая-то ересь! — взорвался вдруг доктор Оттерли. — Что он там нес насчет того, где он был во время тройного танца?! Он не стоял за дольменом — ну конечно! Уж поверьте мне — он стоял там, а потом еще заверещал, как жеребец, когда увидел, что Ральф вырывает у Эрни меч. Ничего не понимаю! Ничего! Зачем он врет?

— Не думаю, что Саймон врет, — сказал Аллейн.

— Что?..

— Он говорит, что во время первого танца — из трех — он не подходил к дольмену. И я ему верю.

— Да чтоб мне сдохнуть, мистер Аллейн, клянусь…

— И точно так же я верю, что он не видел, как Ральф Стейне забрал у Эрни меч.

— Но послушайте же…

Аллейн повернулся к доктору Оттерли:

— Да он и не мог видеть. Он в это время был далеко от места событий. И вообще — в этот вечер у него было свидание с подружкой.

— Свидание? С какой еще подружкой?

Вошла Трикси.

— Мисс Дульси Мардиан, — объявила она. — К старшему инспектору Аллейну, если вам угодно.

Глава 9. Вопрос воображения

I

Аллейн решил, что назвать Дульси Мардиан безмозглой особой было бы слишком круто. Хотя на губах ее постоянно блуждала странная улыбка, а речь отличалась непоследовательностью. Похоже, она принадлежала к тому типу людей, которые улавливают лишь половину того, что им говорят. Впрочем, он не был уверен, что странность некоторых ее высказываний объяснялась только этим.

Она ждала его в тесном гостиничном холле. На ней была шляпа, немилосердно надвинутая на глаза, непромокаемый плащ — из тех, что носят водители такси, — и стоптанные на пятках ботинки для верховой езды. В руках мисс Мардиан держала трость. Ее собаки — бультерьер и спаниель — так переплелись вокруг нее своими поводками, что она напоминала упакованную посылку.

— Здравствуйте, — сказала она. — Заходить я не буду. Тетя Акки просила передать вам, что ждет вас вечером к обеду. В четверть девятого или в половине. Об одежде можете не беспокоиться. А, чуть не забыла. Передает извинения за то, что так поздно уведомила вас. Надеюсь, вы придете — она ужасно злится, если не приходят, когда она зовет. До свидания.

Она собралась быстренько улизнуть, но не тут-то было: собаки не дали ей сделать и шагу. Это дало возможность Аллейну продолжить разговор.

— Большое спасибо, — поклонился он и, подумав, добавил: — Боюсь только, мне не во что будет переодеться.

— Я скажу ей. А ну, собачки…

— Помочь?

— Спасибо, я сама. Надо дать им шлепка.

Она шлепнула бультерьера, который не очень злобно, но все же лязгнул на нее зубами.

— Мне кажется, — вдруг выдала Дульси, — вы захотели стать полицейским еще в детстве.

— Да нет.

— Не правда ли, ужасно — я о старом Вильяме? Тетя Акки прямо рвет и мечет. Она и без того была в дурном настроении из-за Ральфа, а теперь еще такой ужас…

По коридору прошла Трикси и завернула в общий зал.

— Я сразу вспомнила… — сказала Дульси, но не удосужилась объяснить, что она вспомнила и в связи с чем. Здесь было слишком много народу, чтобы вести какие-то разговоры по делу, если таковые намечались. И Аллейн предложил ей зайти на несколько минут в их импровизированную контору, но рыжая дама, кажется, восприняла это предложение как нечто непристойное.

— Нет, спасибо, — не раздумывая отказалась она, безуспешно пытаясь вырваться из собачьих пут. — Боюсь, это невозможно.

Аллейн не отступал:

— Мне бы хотелось обсудить с вами некоторые подробности дела. Можно я приду к обеду немного пораньше? Или если леди Алиса рано ложится, я могу…

— Я ложусь в то же время, когда и тетя. Думаю, мы закончим рано, — поджала она губы. — Тетя Акки не сомневается, что вы нас поймете.

— Ну конечно. Но если бы я мог немного поговорить с вами наедине…

Он замолк, увидев, как она заволновалась.

Похоже, плен, который устроили ей бультерьер со спаниелем, возбудил в ее мозгу страшные картины потерянной девственности. Но несмотря на охвативший ее ужас, бедняга приняла самый что ни на есть храбрый вид. Кажется, это даже доставляло ей некоторое удовольствие.

— Вам нечего делать, — в очередной раз удивила она старшего инспектора, — в Южном Мардиане и соседских угодьях, если вы не умеете позаботиться о себе. Ну боже мой!

Бультерьер завел со спаниелем драку. Дульси принялась лупить собак по очереди и вынуждена была принять помощь, предложенную Аллейном, — в одиночку ей было уже не выбраться.

— Руки прочь! — грубо выкрикнула она, как только почувствовала, что может справиться со своими питомцами сама. — И ведите себя прилично, — успела она дать совет, прежде чем собаки рывком утащили ее за дверь.

Аллейн задумчиво почесал нос.

Затем он вернулся к остальным и поинтересовался у доктора Оттерли, что он думает о невменяемости мисс Мардиан.

— Дульси? — хмыкнул доктор Оттерли. — Ну…

— Между нами…

— Скажем, таковой не установлено. Но она странная особа, бесспорно, и на то есть причины. Во-первых, длительное узкородственное размножение. А во-вторых, двадцать лет назад во время охоты она получила сильное сотрясение. Удар в голову. С тех пор не ездит верхом.

— А по ее разговору можно подумать, что она выезжает чуть не каждый день на охоту.

— Да? Ну вот, я же говорю — странная особа. А она, случайно, не вела себя так, будто вы пристаете к ней со всякими непристойными предложениями?

— Да-да.

— С ней такое бывает. Типичный случай комплекса старой девы. Леди Алиса считает, что ее всплески и спады эмоций в точности соответствуют фазам луны. Я бы объяснил клинику этого явления по-своему — если вам это интересно… А сейчас, если вы не против, Аллейн, я пойду — страшно опаздываю.

— Разумеется.

— Не стану требовать от вас объяснений по поводу вашего странного заявления. Угу?

— Неужели? Вы очень великодушны.

— Идите к черту! — пожелал доктор Оттерли. Впрочем, вполне беззлобно.

— Бэйли и Томпсон оборудовали в конюшне нечто вроде рабочего кабинета и вплотную занялись пятнами, — доложил Фокс. — Кэри встретился с сыном садовника. Это он вчера принес Лицедею записку от самого садовника насчет косы. Мальчишка подтверждает, что Лицедея не видел. Эрни забрал у него записку, отнес в комнату к отцу, вернулся и сказал, что Лицедей, если сможет, все сделает.

— Я так и думал.

— Кэри поговорил также с парнем, который должен был танцевать за Эрни, — это сын Дэна. Он говорит, что дедушка прибыл на место в последний момент. Эрни был уже одет в костюм Шута, а сам он — в костюм Эрни. Лицедей особо не распространялся — схватил Эрни и принялся срывать с него одежду. Никто не пытался ничего объяснять. Просто переоделись и начали представление.

— Ясно. Что ж, Братец Лис, думаю, нам надо слегка передохнуть, а потом приниматься за это дитя природы…

— Это которое? Трикси?

— Как выразился бы мистер Бегг — аппетитная малышка. Прямо-таки развеселая пейзанка с карнавала в Милквуде. Где тут боковая дверь?

Они нашли ее и вышли на задний двор.

— А вот и конюшня. — Аллейн окинул взглядом строение. — Здесь они репетировали. Заглянем?

Они прошли по выложенной кирпичом дорожке и оказались у небольшого окошка с задней стороны конюшни. Изнутри оно было завешено дождевиком.

— Плащ Бэйли, — определил Аллейн. — Стараются ребята.

Он постоял, набивая трубку и задумчиво поглядывая на окошко.

— Кто-то прочистил на стекле дырочку, чтобы смотреть, — заметил Аллейн.

Он присел на корточки, в то время как Фокс пытался изобразить на лице снисходительность. Между кирпичной дорожкой и стеной конюшни осталась полоска нерастаявшего снега.

— Взгляните. — Аллейн указывал на что-то пальцем.

Миссис Бюнц носила поверх ботинок резиновые боты с каблуками. Она топталась в них здесь каждый вечер, а сейчас, когда подморозило, следы хорошо схватились и были отчетливо видны. Носами они смотрели к стене и находились прямо перед самым окном.

— Размер шестой. Это не Камилла Кэмпион, и у Трикси тоже нога поменьше. Сдается мне, что это наша тевтонская фольклористка подглядывала тут за репетициями… Смотрите-ка, а вот вам и подарочек — можно сказать, руководство к действию.

Под окошком рос развесистый куст чертополоха. На одной из его веток болтался обрывок серо-голубой шерстяной материи.

— Домотканая, — хмыкнул Аллейн, — смею вас уверить.

— Вот нюх! — восхитился Фокс.

— Если вы об этой даме, — откликнулся Аллейн, — то вы как нельзя более правы, Братец Лис. Нюх у нее как у ищейки. Эти фанатики все такие. Идемте.

Они обошли конюшню и оказались у входа, внутри было одновременно и холодно и душно. Пахло пыльными мешками, паутиной, остался и запах вспотевших тел танцоров. Кругом валялись раздавленные окурки от сигарет. Пыль, которую актеры вздымали во время танцев, осела везде, где только можно. В дальнем конце виднелись закрытые двустворчатые двери, и за ними слышались голоса Бэйли и Томпсона.

— Не будем их беспокоить, — решил Аллейн. — Но если бы эти двери были открыты — как, видимо, обычно и бывает, — то через окошко открывался бы прекрасный вид на танцующих.

— Правда, слегка усеченный вид, не так ли?

— Думаю, фигуры то и дело мелькали и исчезали — у картины были как бы обрезаны края. Да-а, дружище Фокс, — протянул Аллейн. — Пожалуй, «хоп — и птичка в клетке», как выразились дамы из замка Мардиан, у нас не получится. Слишком уж много здесь подводных камней.

— Какие, например?

— Ну, во-первых, деловые наклонности братьев Андерсен. Во-вторых, надо выведать насчет грешков господина Ральфа. В-третьих, сами понимаете, эта Бюнц. И всякие приключения Эрни перед началом представления. А любовные порывы Криса… Все это — а возможно, это еще не все — рано или поздно сыграет свою роль. Все — или ничего.

— Ничего?

— Думаю, здесь важно найти нужную ниточку и за нее потянуть.

Бэйли, видимо услышав их голоса, приоткрыл створку двери и просунул голову.

— Нигде никаких пятен, сэр, — сообщил он. — Только следы крови на сапогах и рукавах костюмов Андерсенов. Мечи все чистые. Но они ведь трогали тело. Коса слишком сильно обгорела, чтобы что-либо понять, а костюм лошади весь вымазан в смоле. — Обычно у Бэйли был довольно угрюмый вид, но такого рода рапорты он отдавал с неизменной ухмылкой. Украшала она его лицо и сейчас. — У мистера Бегга тоже забрать одежду? — спросил он.

— Я говорил ему, что мы собираемся это сделать. Можете взять машину на час.

Бэйли продолжил доклад:

— Заглядывал сержант из местных. Обби. Такой — еле тепленький. Говорит, когда вы утром ушли от Андерсенов, поднялась шумиха. Похоже, Эрни что-то знает про Криса Андерсена. Мол, все повторял: «А как же Крис, Лицедей и еще кое-кто?» Обби все записал и оставил записи. Кажется, ничего интересного.

— Дайте посмотреть, — заинтересовался Аллейн и, взяв у Бэйли записную книжку, внимательно прочитал заметки.

— Хорошо, — сказал он. — Продолжайте в том же духе. Рад, что вы не нашли для себя ничего неожиданного и вполне довольны собой.

Бэйли посмотрел на него с сомнением и убрал голову.

— А теперь я намереваюсь встретиться с Трикси, — объявил Аллейн.

— Если будет очень страшно, — посоветовал Фокс, — кричите.

— Благодарю вас, Фокс. Так и сделаю.

2

Трикси была за шторкой, отделяющей пивную от гостиной. Там, за стеллажами с бутылками, она устроила себе уютный уголок с двумя стульями и электрическим камином. В это укрытие она и пригласила Аллейна и, классическим жестом смахнув с одного из стульев воображаемые пылинки, сама уселась на другой — так близко, что они чуть не касались друг друга коленями. После чего приготовилась внимательно слушать.

— Трикси, — начал Аллейн, — я хочу задать тебе пару вопросов личного характера — ты, наверное, подумаешь: вот какой прыткий! Но уверяю тебя: если твои ответы нам не пригодятся, я сразу же забуду о них. Если же они нам как-то помогут, то мы, со своей стороны, постараемся сохранить все в тайне. Хорошо?

— Ну да… — с готовностью отозвалась девушка.

— Прекрасно. Прежде чем мы перейдем к этим вопросам, я хочу, чтобы ты рассказала мне, что ты видела вчера вечером во дворе замка.

Ее описание танца тоже соответствовало версии доктора Оттерли, за исключением тех моментов, когда у нее, скорее всего, просто переключалось внимание. В частности, это произошло вскоре после выхода Лицедея. Она следила за «ухаживаниями» Щелкуна и тоже оказалась забрызганной смолой.

— Это приносит счастье, — широко улыбнулась Трикси. У нее были удивительно крепкие на вид, белые зубы, а кожа словно светилась изнутри теплым светом.

Она в подробностях помнила, как Щелкун гонялся за Камиллой и как Камилла бросилась в объятия Бетти. Но в тот момент, когда появился Лицедей, Трикси, кажется, опять отвлеклась. На этот раз она заметила миссис Бюнц.

— Ты стояла достаточно близко к ней? — спросил Аллейн.

— Ну, в общем да. Только она все рвалась глянуть поближе, запачкалась в смоле… Но все-таки пролезла.

— Правда?

— Но когда вышел Лицедей, я видела, как она продирается обратно, а когда я опять посмотрела — ее уже не было.

— Нигде?

— Да, похоже, нигде.

Зная, как миссис Бюнц жаждала посмотреть танец, Трикси была немало удивлена и поэтому внимательно оглядела толпу, ища немку глазами. Но ее не было видно. После этого Трикси сама увлеклась представлением и забыла про миссис Бюнц. Позже, когда Дэн уже принялся за свой сольный танец, она снова огляделась вокруг и вдруг — о чудо! — заметила миссис Бюнц. Та стояла в арке и смотрела на сцену. Речь Трикси была взволнованной. Начиная с этого места ее откровения полностью соответствовали рассказу доктора Оттерли.

— Что ж, это нам поможет, — кивнул Аллейн. — Спасибо, Трикси. А теперь, боюсь, нам придется перейти на личности. Сегодня днем, когда ты зашла к нам в комнату и там был мистер Ральф Стейне, по твоему виду и его поведению я понял, что у вас с ним что-то было — некое взаимопонимание. Это так?

Улыбка Трикси превратилась в откровенную ухмылку. На щеке у нее появилась ямочка, глаза заблестели.

— Он же из порядочных — мистер Ральф, — сказала она.

— Много ли времени он проводит здесь, в отцовском доме?

— Ну, на неделе он у себя в конторе в Биддлфасте, а по выходным — домой. — Трикси хихикнула. — У нас здесь кругом такая скучища. А возле пастората вообще тишина, ровно в могиле. Горячему молодцу и пойти-то некуда…

— У него хорошие отношения с отцом?

— Ну, такие. Как я думаю, пастор и знать не знает, чем занимается сынок, какие у него там затеи…

— Очень вероятно…

Трикси разгладила передник и, поймав свое отражение в зеркале, поправила волосы. Все это она проделала без всякого кокетства и вместе с тем, как подумал Аллейн, с полным сознанием своей всепобеждающей женственности.

— Ну и?.. — поторопил он.

— Мы просто забавлялись. Вреда ж никакого не вышло… Не должно было… Он такой вежливый, добрый…

— А что же вышло?

Она снова захихикала.

— Да ничего не вышло. Это уж точно. Только вот Эрни нас видел. Прошлой весной, в Кузнецовой Роще. — Она снова взглянула в зеркало, но на этот раз задумчиво, словно пыталась разглядеть там не себя — такую, как сейчас, — а себя в тот вечер, о котором говорила. — Не было ничего уж такого, чтобы так гоношиться, но он же у нас с придурью, этот Эрни.

— И что же он сделал?

Оказывается, довольно долго он не делал ничего. Тогда, весной, он просто поглазел на них и убежал. Они слышали, как он несся по тропинке через рощу. Трикси, вероятно, обладала особым даром делать вид, что ничего не произошло, но на этот раз ее пренебрежение к столь грубому нарушению идиллии выглядело как поругание их теплых отношений. После появления Эрни Ральф был как на иголках. Они почти сразу расстались и с тех пор уже не встречались для подобных совместных развлечений. Ральф не приезжал в Южный Мардиан несколько выходных подряд. А летом он надолго уехал отдыхать за границу. На все вопросы Аллейна Трикси отвечала быстро и с готовностью.

— Но в конце концов Эрни как-то проявил себя с дурной стороны?

— То-то и дело. Это уж когда приехала Камилла.

— И с чего это вдруг?

— Думаю, он прослышал, откуда ветер дует. Не так уж он и глуп, чтобы ничего не замечать. Ни для кого не секрет, что Ральф втюрился в нее.

— Их что — видели вместе?

— Да нет.

— Значит…

— Он ухаживает за ней в Лондоне. Прислуга в замке слышала, как ихняя бабуля устроила ему из-за нее разнос, а Ральф сказал, что, если Камилла будет согласна, он все равно женится на ней, невзирая ни на что.

— А при чем тут Эрни? — терпеливо спросил Аллейн.

Как выяснилось, Эрни часто общался с прислугой замка. Обычно он приходил туда по воскресеньям, подолгу слушал их разговоры и иногда вставлял словечко сам. Поэтому он уж отлично знал об отношении госпожи Алисы к роману ее племянника с Камиллой. Вот тут-то он и внес свою лепту, рассказав о том, что видел весной в роще. Старые сплетницы даром времени не теряли… Тут перед Аллейном раскрылась цепочка передачи деревенских слухов и сплетен во всей своей красе.

— Тебя-то сильно донимала вся эта болтовня?

— Господь с вами, — улыбнулась она. — Что они понимают в жизни, эти старые девы!

— А кто-нибудь еще знал об этом?

Она подняла на него удивленный взгляд.

— Конечно знали. Как не знать?

— А Лицедей тоже знал?

— А то не знал… И так ко всему относился — прямо ровно дитя малое. Он же у нас был такой весь божий одуванчик, правильный донельзя…

— А кто ему сказал?

— Как кто? — хмыкнула Трикси. — Конечно Эрни. Он все рассказал, папаша разволновался и побежал ябедничать госпоже Алисе, а потом еще пригрозил Ральфу, что все расскажет пастору. Тогда Ральф примчался ко мне и говорит: что, мол, мне делать. А ему говорю: не обращай внимания. Поговорят-поговорят и забудут. И вообще, собака лает — ветер носит. Больше всего, — добавила Трикси, — Ральф боялся, что прознает Камилла.

— А она еще не знает?

— Вроде бы нет. Но думаю, если даже и узнает, ничего меж ними от этого не изменится. Она достаточно благоразумная девица — несмотря на высокое воспитание. Вообще, она хорошая, держит верность — настоящая леди. Но и гордость своя имеется — все ж таки мать ее из простых. Я ведь с ней говорила, с глазу на глаз. Когда девушка так влюбляется, что теряет голову, ей всегда хочется с кем-нибудь поговорить.

— Значит, тебе кажется, что она не знает про вас с Ральфом?

— Да нет. Думаю, нет. Хотя теперь Ральф, может статься, скажет ей сам. Но уж если он решится раскрыть ей карты, тогда я не знаю, что будет. Я лично наказала ему — лучше вовсе не говори. Правда, Камилла утверждает, что близки они с ним не были. Вот только в минувшее воскресенье он увидел ее в церкви, и его так сильно забрало, что он бежал за ней следом аж до самой Кузнецовой Рощи и там ее поцеловал. Но потом из кузницы вышел Лицедей и засек их. Камилла говорит, он приказал ей уходить, а Ральф сказал, что ей и вправду лучше оставить их. Ну, она и ушла — оставила их вдвоем. Думаю, Лицедей устроил Ральфу порядочный разнос, но Камилла не знает, что там меж ними было.

— Понятно. Как ты думаешь, не мог ли Лицедей угрожать Ральфу, что расскажет про вас Камилле?

Трикси сказала, что, скорее всего, так и было. Более того, выяснилось, что в понедельник Лицедей сам лично пришел в «Лесной смотритель» и стал донимать Трикси разговорами о том, что теперь-де Ральф должен жениться на ней и спасти ее честь. Трикси весьма самоуверенно заявила старику, что такие крайности совершенно ни к чему. Тогда Лицедей разразился гневной тирадой насчет того, что он не потерпит, чтобы его внучка брала себе мужа «выше по положению», и опять взялся честить ее мать. Ничего, кроме беды, говорит, из этого не выйдет. А потом добавил без всякой связи, что Ральф, по-любому, обязан жениться на Трикси.

— И что ты на это ответила? — спросил ее Аллейн.

— Сказала, что у меня свои понятия.

Дальше он спросил ее, чем закончился их разговор с Лицедеем, и заключил, что какое-то понимание все же было достигнуто. Во всяком случае, до среды Скрещенных Мечей предполагалось сохранять вооруженный нейтралитет. Никто не смог бы исполнить роль Бетти лучше Ральфа, и это перевешивало для Лицедея все остальное. Ближе к концу их разговора он почти успокоился. Трикси заметила, что ему в голову пришла какая-то счастливая мысль.

— Ты узнала, что это была за мысль?

— Ну, узнала. Его же так и распирало от собственной хитрости.

— Да?

— Он сказал, что напишет новое завещание и оставит Камилле деньги. Сказал, что заставит Ральфа составлять его, и тогда он образумится.

— Но почему?

— Потому что он заставит написать его, что она получит эти деньги только в том случае, если не выйдет за Ральфа, — объявила Трикси.

Последовала долгая пауза.

— Трикси, — сказал наконец Аллейн, — не могла бы ты ответить мне честно — ты когда-нибудь любила Ральфа Стейне?

Некоторое время она пристально смотрела на него, а потом встряхнула головой. Мускулы на ее шее напряглись и набухли, затем она разразилась смехом.

— Я?! Ну, он, конечно, миленький — ничего не скажешь, только он не в моем вкусе, да и я не в его. Я же говорю: мы просто развлекались, как птички божии. Все без обид.

Она решила, что разговор окончен, встала и обеими руками оправила платье.

— А сейчас у тебя есть мужчина? — спросил Аллейн.

— Ну да, и очень даже приличный.

— Могу я узнать, кто это?

— И зачем это вам — не понимаю, — протянула она. — Ну, Крис Андерсен. Вы же видели нас давеча на дороге.

— А что об этом думал Лицедей?

Впервые за все время разговора Трикси смутилась. Сначала нежный, как яблоневый цвет, румянец залил ее щеки. Затем, как показалось Аллейну, кровь полностью отхлынула от ее лица.

— Ты сказала, — продолжал он, — что Лицедей считал, что на тебе должен жениться Стейне. А он знал про Криса?

Она помялась, а потом ответила:

— Да уж наверное.

— И был против?

— Ну уж точно не в восторге, — вздохнула девушка.

— Был у них разговор с Крисом?

Она прикрыла рот рукой и больше ничего не сказала.

Аллейн серьезно посмотрел на нее:

— Вижу, ты умеешь держать язык за зубами, и надеюсь, ты так и поступишь. И вот еще о чем я хочу тебя попросить…

Трикси внимательно выслушала просьбу.

— Думаю, можно попробовать… Я попробую.

Он поблагодарил ее и открыл перед ней дверь.

«Замечательная женщина», — подумал старший инспектор.

3

Напившись ароматного крепкого чая, Фокс сидел на своей кровати, курил трубку и наблюдал, как его начальник собирается на званый обед.

— Вода слишком горячая, — отметил Аллейн. — Надо будет сказать Лесному смотрителю или тому, кто у них тут этим занимается.

— Так что же, извините за нескромный вопрос, приключилось с Трикси?

Аллейн рассказал.

— Ну надо же! — покачал головой Фокс. — Значит, старик попросил парня состряпать завещание, чтобы тот своей же рукой разорвал их отношения! Вот так номер!

— Боюсь, что Лицедей был не только гнусным старикашкой-тираном, но к тому же и гнусным старикашкой-снобом.

— А молодой адвокат, — продолжал Фокс, прослеживая собственную мысль, — хотя и распространялся про это завещание, главного-то и не упомянул. Не так ли?

— Так.

— Ага!.. — покивал головой Фокс. — Гм… Ну а как вам эта Трикси, сэр?

— Ну, что касается секса, Братец Лис, то Трикси, как говорится, не обременена моралью.

— Подумать только!

— Этакая сильная, мощная и добродушная девица со своими понятиями — не думаю, чтобы она совершила в своей жизни что-нибудь дурное. Напротив, ее даже можно назвать благородной.

— Я так и думал.

— Причем благородной во всех смыслах этого слова.

— Все совпадает, — продолжал Фокс. — А сегодня утром Эрни проболтался, что Крис разговаривал со стариком. Не насчет ли нашей Трикси?

— Я бы не удивился.

— Ага! Может, нам быстренько разведать это, пока вы не уехали в замок, сэр?

— Тогда нам придется поторопиться. По-вашему, Фокс, чтобы распутать это дело, главное — не верить в сказки, так я понимаю? Это, признаться, крайне трудно. Посудите сами. Лицедей точно был живой до того, как спрятался за дольменом, и даже будучи уже там, махал рукой Ральфу Стейне — если он действительно махал. А через какие-то восемь минут его находят там безголовым. Все, кого ни спросишь, клянутся и божатся, что он не сходил со своего места, и готовы целовать Библию, утверждая, что никто на него не нападал. Вспомните, даже совершенно незаинтересованные лица — Кэри и сержант — и те говорят то же самое. Значит, мы должны найти объяснение, которое бы не опровергало их показаний. Мне лично приходит в голову только одно…

— Расскажите же.

— Что касается пятен крови, к примеру, то все дело за этим проклятым Куртисом — скорей бы он приезжал и все подтвердил. Даже если бы у всех пятерых братьев, Бегга, Оттерли и Стейне вся одежда была в крови, для нас это малоинтересно — ведь этот старый осел Кэри позволил им чуть ли не целоваться с трупом. А между тем Бэйли говорит, что обнаружил на их тряпках только единичные смазанные пятна — на рукавах и штанинах… И еще эта история про кровавые игры с кинжалом на германской территории. Думаю, Бегг прав — нападающий в этом случае получает порцию крови не хуже, чем третий убийца в «Макбете».

— Да, но этому мы, кажется, уже нашли объяснение, — заметил Фокс. — Не так ли?

— Так. Хотя оно ни на йоту не приблизило нас к ордеру на арест.

— А мотивы?

— К черту мотивы, как выражаются американцы. К черту! Мотивов здесь не оберешься. Куда ни плюнь — везде мотив. Без них нам, конечно, не обойтись, но шубы из них, как говорится, не сошьешь. Так-то вот, Братец Лис. Нам нужен шанс. Шанс!

Он втиснулся в пиджак, а затем принялся терзать свою голову расческой.

— Позвольте мне заметить, сэр, что у вас прекрасный костюм, — вдруг сменил тему Фокс. — Кто бы мог подумать, что вы провели в нем целую ночь в вагоне поезда!

— Думаю, для госпожи Мардиан скорее подошел бы какой-нибудь фрак времен королевы Виктории и красный носовой платок. Так какие у вас планы, Братец Лис? Хватит ли у вас сил на то, чтобы пойти в кузницу и посмотреть, не выкопали ли ребятки сокровища Лицедея? Кстати, кто сегодня дежурит?

— Новый констебль из Биддлфаста, которого Кэри встретил сегодня днем с автобуса. В девять приезжает машина «Скорой помощи» из Йоуфорда, чтобы забрать останки. Надо пойти в кузницу и за всем проследить.

— Ну ладно. Поеду оттуда.

Они спустились вниз и услышали, как Трикси говорит кому-то, что телефон сломан.

— Этого еще не хватало, — проворчал Аллейн.

Они подошли к автомобилю — на его крыше уже лежал свежий слой снега.

— Послушайте-ка! — Аллейн поднял взгляд на освещенное и наполовину приоткрытое окно во втором этаже.

Снежная пелена придавала ему вид театральной декорации. Из глубины комнаты слышался девичий голос. Медленно и четко произнося каждый звук, он декламировал: «Моррис для девятерых — шашки в круг…»

— Камилла, — улыбнулся Аллейн.

— Что она говорит! — несколько испуганно воскликнул Фокс.

Аллейн поднял палец. Голос снова продекламировал: «Моррис для девятерых — шашки в круг…»

— Это цитата. «Моррис с девятью шашками» — помните такую игру? Вот почему мне все время казалось, что танцоров должно быть девять, а не восемь. Или…

Голос продолжил с новой интонацией: «Моррис для девятерых — шашки в круг!»

— Как старается… — покачал головой Аллейн.

— Первый раз мне показалось, она сказала «в кровь», — вытаращив глаза, прошипел Фокс.

— Просто у нас уже мысли работают в одном направлении. — Старший инспектор весело крикнул, подняв голову к окну: — Вы еще скажите: «Смертные прихода морозов ждут…» — и Камилла высунула голову в окно.

— Куда это вы направляетесь? — поинтересовалась она. — Если не секрет?

— Секрет. Спокойной ночи, Титания. Или правильнее сказать — Джульетта?

— Доктор Оттерли считает, что самое подходящее — Корделия.

— Видимо, он к ней неровно дышит. Ну что ж, не смею вас больше отрывать от столь возвышенных занятий — возвращайтесь в ваш сказочный мир… — помахал рукой Аллейн.

Девушка хихикнула и ушла в глубь комнаты. Медленно и осторожно они подъехали к перекрестку. Аллейн посмотрел на инспектора:

— Надо бы выпытать у Эрни, что же он хотел сказать своим выступлением с верхушки дольмена. И еще когда упоминал о разговоре Криса с отцом. Как говорится, куй железо, пока горячо…

— Взгляните. Что это там у них?

— Ого-го! Похоже, работа кипит — только дым идет.

Кузница весьма оживляла своим видом общий заснеженный пейзаж. Там вовсю пылал огонь в печи, а кроме того, всюду сновали какие-то мелкие огоньки. Картина была многообещающей, как рождественская открытка с секретом.

Когда Аллейн с Фоксом подъехали поближе, рядом с домом обнаружился автомобиль Бегга. Кажется, у пятерых братьев Андерсенов хлопот было под завязку — во всяком случае, задействованы были все имеющиеся в доме свечи, керосиновые лампы, факелы и электрические фонари. На середину кузницы они вытащили козлы, и на них, как в лучшие дни церковных пожертвований, было разложено множество небольших кучек денег — медных, серебряных, бумажных. Когда вошли Аллейн с Фоксом, братья как раз сгрудились вокруг всего этого великолепия и указывали своими фонарями на золотую кучку, лежащую несколько особняком.

— Соверены, — повторял Дэн. — Одиннадцать золотых соверенов! Вот они! Прямо не верится!

— Золото! — выкрикнул Эрни. — Ведь это золото?

— Наверняка еще дедушкино, — почтительно сказал Энди.

— Он был такой бережливый да прижимистый, отец весь в него — яблочко от яблони. Это все говорили.

Последовали дружные почтительные возгласы и причитания над горсткой сверкающих монет. Стоявший неподалеку высокий констебль подошел поближе к столу, а откуда-то из-за неосвещенной наковальни вышел Бегг — на губах его играла смущенная улыбка человека, ставшего свидетелем чужой удачи.

Заслышав шаги Аллейна и Фокса, все тут же настороженно обернулись и подняли головы.

— Взгляните, сударь, — предложил Дэн. — Вот что мы нашли — кто б мог подумать. Это сбережения моего отца, деда и, похоже, даже прадеда. Здесь кроны с портретом короля, и соверены, и банкноты — да все такие потрепанные и старые, что и не понять, какого они достоинства. Прямо как гром среди ясного неба, ей-богу…

— Не удивлюсь, — заметил Аллейн, — если тут наберется чертова уйма денег. Где вы все это нашли?

— А где ни попадя. В железных сундуках под его кроватью. В ржавых консервных банках и дырявых горшках на самых верхних полках. Может, вам оно и смешно, но все это валяется там уже незнамо сколько лет. И это, как я понимаю, еще не все. Где-нибудь еще припрятана чертова прорва.

— Прямо непостижимо! — сказал Энди.

— Повезло же нам… — неуверенно сказал Нэт.

— А завещание вы нашли? — спросил Аллейн.

— Нашли, — разом ответили они. Братья были так похожи лицом и манерами, что Аллейну снова показалось, что перед ним настоящий хор.

— Разрешите взглянуть.

Дэн с готовностью достал завещание. Они нашли его в запертом железном сундуке под кроватью — оно было составлено двадцать лет назад.

Энди, который чем дальше, тем больше утверждался в их глазах как наименее суровый и наиболее сентиментальный из Андерсенов, охотно пояснил:

— Второе апреля тысяча девятьсот тридцать шестого года. В этот день наша Бесс сбежала, чтобы выйти замуж. Он тогда страшно бушевал. Всю ночь глаз не сомкнул. Все ходил, ходил из угла в угол…

— Он еще огонь тогда развел, — вспомнил Дэн. — Сжег все ее платья и вообще все, что после нее осталось.

— Ох-ох-ох!.. — Эрни оглушительно загоготал и бухнулся на колени.

— Кажется, — сказал Крис, — в ту ночь он его и написал. На следующий день, когда пришли два мужика, которым надо было что-то залудить, он попросил их зайти в свою каморку. Потом они вышли оттуда и все пересмеивались между собой — мол, вряд ли такое наследство сделает из кого-нибудь миллионера. Их подписи стоят как фамилии свидетелей.

— Выходит, они крепко ошибались, — дружелюбно сказал Дэн. — Пусть не миллионы, но совсем даже неплохо, а?

Андерсены снова загалдели, а констебль из Биддлфаста закашлялся.

— Надо же, как все повернулось… — изумился Саймон.

Аллейн прочитал завещание. Документ был краткий, по нему все владения Лицедея отходили его сыновьям в равных долях «при условии, что они ничего не отдадут моей дочери Элизабет или ее ребенку, который может появиться в результате ее поступка». Подпись — В. Андерсен.

— Грустно все это! — Энди тяжело вздохнул.

Нэт взволнованно обратился к Аллейну:

— Но что же нам теперь делать, сударь? Сгодится ли такая бумажка? Можно нам с ней к коронеру? Законная она или как?

Аллейна так и подмывало ответить ему: «А чего? Может, коронеру на что и сгодится!» — такие эти Андерсены были в доску деревенские, красномордые, так в упор на него выставились, как будто перед ними стоял сам Господь Бог.

Он сдержался.

— Поговорите об этом с вашим адвокатом. Если ваш отец не составил другого завещания, то с этим, я думаю, будет все в порядке.

— И тогда у нас как раз хватит, чтобы переделать эту старую лавчонку в автосервис — правда же, мужики? — возбудился Эрни.

Дэн с серьезным видом сказал:

— Сейчас не тот случай, чтобы об этом говорить, Эрни. Вот придет время, тогда и потолкуем.

А Крис сказал:

— Почему же сейчас не потолковать? Каждый небось про себя только и думает. А уж с такой кучей деньжищ…

Энди сказал:

— А я бы не стал толковать об этом — ему бы такое не понравилось. — Он повернулся к Аллейну. — Насколько я понимаю, сударь, нам надо все у вас спрашивать. Скажите, как быть-то нам теперь?

— Пусть все остается как есть, до тех пор пока не выяснится вопрос с завещанием. Но вообще-то я в этих вещах не разбираюсь, к тому же мне уже пора ехать. Вот, пожалуйста, мистер Фокс здесь остается — до приезда «Скорой». Единственное, что могу вам посоветовать, это когда вы закончите ваши… ваши сногсшибательные поиски, внимательным образом пересчитайте все деньги и заприте куда-нибудь на замок. Как говорится, денежки счет любят. До свидания.

Они хором забубнили слова благодарности.

Аллейн взглянул на Фокса и вышел. Саймон бросил братьям через плечо:

— Не делайте ничего такого, что бы поостереглись делать при мне — слышали? Чао-какао! — И он последовал за Аллейном к машине. Фокс присоединился к ним.

— Прямо детский сад какой-то, ей-богу, а? — осклабился Саймон.

Аллейн уклонился от ответа.

— По крайней мере, Эрни, — не унимался Бегг. — Он же прямо как большой ребенок.

Он открыл перед Аллейном дверцу машины и придержал ее. Некоторое время он стоял так, разглядывая свои ботинки и ковыряя носком снег — в этот момент он сам напоминал мальчишку.

— Все вы копаете под старину Капрала, — проворчал он.

— Нам нужны от него только факты. Как и от любого другого свидетеля.

— Но он же не любой другой. Он может вам такого наговорить. Наплетет своим языком…

«Сейчас начнет повторяться», — подумал Аллейн.

— Прямо как большой ребенок, — не преминул подтвердить эту мысль Саймон.

— Не волнуйтесь, — заверил летчика Аллейн. — Мы будем смотреть в оба.

Саймон с усмешкой покосился на старшего инспектора.

— А все-таки им повезло. — Он выразительно пошуршал в воздухе пальцами.

— Да уж, — согласился Аллейн. — Не зря Лицедей так прижимался. Ладно, мне пора.

Из-за холода мотор никак не желал заводиться. В освещенном пролете двери кузницы показался Эрни. Затем, сделав пару шагов по направлению к машине, он остановился. Что-то в его поведении заставило Аллейна насторожиться.

— Хай, Капрал! — весело окликнул его Саймон — что-что, а уж здороваться он любил.

Аллейн решил воспользоваться представившейся возможностью.

— Послушайте, — тихо сказал он Саймону, — я хочу кое-что у Эрни спросить. Разумеется, я мог бы сделать это один, но мне кажется, если вы будете стоять рядом, он даст более вразумительный ответ. Ну так как?

— По рукам…

— Эрни, — позвал Аллейн, — можно тебя на секунду?

Эрни сделал шаг вперед.

— Если вы пытаетесь его подловить… — начал Саймон.

— А вы полагаете, тут есть что ловить?

— Да нет, зачем…

— Эрни, — повторил Аллейн, — поди сюда на минутку.

Не спуская глаз с Саймона, Эрни все так же медленно подошел к ним.

— Скажи мне, — попросил его Аллейн, — почему ты говорил, что это немка убила твоего отца?

В пролете двери появился Крис Андерсен. Эрни и Саймон стояли к нему спиной.

— Такого я не говорил, — пробубнил Эрни. — Я сказал — это она все наделала.

— Ах ты господи! — вырвалось у Саймона. — Давай дальше; не тяни. Ведь знает же, как пить дать. Давай.

Но Эрни, похоже, думал о своем.

— Женщины! — презрительно буркнул он. — От них все и беды — не зря ж Лицедей говорил. Возьмите хоть нашего Криса.

Фигура, застывшая на фоне зловещего света из-за двери кузницы, повернула голову, потопталась на месте и снова замерла.

— А что с ним такое? — еле слышно спросил Аллейн и сделал предупреждающий знак Саймону.

Эрни принял высокомерно-независимый вид.

— Спорим, вы не расскажете мне про них ничего новенького… — И без всякого перехода неприлично захихикал.

Неожиданно в разговор встрял Фокс:

— Правда? Ну надо же!

Эрни перевел на него взгляд.

— Во-во. Про него и Трикси.

— И про Лицедея? — почти прошептал Аллейн.

Эрни с присвистом кивнул.

Крис отделился от двери и двинулся к ним — ни Саймон, ни Эрни его не видели. Аллейн принялся топать ногами по снегу, будто хотел согреть ноги, чтобы не дать им услышать шаги Криса.

Саймон обратился к Аллейну.

— Клянусь богом, — сказал он. — Я не представляю, о чем он. Клянусь богом!

— Ну хорошо, — откликнулся Аллейн. — Тогда спросите у него. Только тихо.

— О чем это ты, Капрал? — послушно начал Саймон. — Лицедей-то здесь каким боком оказался? Ну-ка, давай, разведка, выкладывай.

Эрни, который Саймона слушался как никого другого, незамедлительно ответил:

— Прошу прощения, сударь. Я это про то, что я там видел… и потом сказал Лицедею, ну, вы знаете — про Трикси. С мистером Ральфом.

— Тьфу ты! — Саймон повернулся к Аллейну. — Похоже, для вас здесь ничего интересного.

Крис приближался сзади к брату.

— Что, из-за этого был сыр-бор? — спросил Аллейн у Эрни. — В воскресенье?

Эрни снова присвистнул, на этот раз пронзительно.

Пальцы Криса сомкнулись на запястье брата. Затем он рывком повернул его к себе.

— Что я тебе говорил? — Он смазал младшего по физиономии.

Эрни издал удивленный звук, похожий одновременно на смех и на плач.

Саймон, разом посуровевший, крепко встал между ними.

— Так уж было необходимо? — спросил он Криса.

— Не твое дело, — огрызнулся Крис, повернулся и зашагал обратно к кузнице. Фокс, переглянувшись с Аллейном, последовал за ним.

— Вот ведь, ей-богу, — пробормотал Бегг и обнял Эрни за плечи. — Забудь про это, Капрал, — сказал он. — Помнишь, как я тебя учил: молчи — за умного сойдешь. Слишком много болтаешь, Капрал. Так-то. — Он взглянул на Аллейна. — Давайте перерывчик, а? — взмолился он. — Можно?

Но тут Эрни принялся громко причитать.

— Женщины! — кричал он. — Всё они, они! Как старик говорил-то? Все, все они на одну мерку. Смотрите, что чужеземка-то наделала? Что наделала, а?

— Хорошо, хорошо… — согласно кивал Аллейн. — Так что же она наделала?

— Тише, тише ты, Капрал. Что я тебе только что говорил? — заволновался Саймон и повернулся к Аллейну. — Сжальтесь вы над ним, — попросил он. Он двинулся к Эрни и внезапно остановился. Взгляд его был устремлен на что-то за капотом автомобиля Аллейна.

Едва различимые на заснеженной дороге, слабо освещенные фонарем, который кто-то нес в руке, к кузнице шли три человека. Когда они вошли в ореол света, падавшего из-за двери кузницы, стало ясно, кто они.

Доктор Оттерли, миссис Бюнц и Ральф Стейне.

4

В морозном воздухе голос миссис Бюнц, прерываемый кашлем, казался одиноким и жалким, как стенания калеки.

— Что он там обо мне говорит? Он все врет. Не верьте тому, что он говорит! Это все потому, что я немка. Они объединились против меня. Они все еще считают меня врагом…

— Продолжай, Эрни, — сказал Аллейн.

— Не надо! — крикнул Ральф Стейне, после чего со странным выражением дерзости и робости одновременно добавил: — Она права. Это нечестно.

Его поддержал доктор:

— Действительно, Аллейн, мне кажется…

— Благодарю, благодарю вас, господа, — пробубнила миссис Бюнц и вышла вперед.

— Ну, ты — не подходи! — Эрни попятился. — Нечего тебе тут шляться и подглядывать за нами… — Он поднял руку, как будто на самом деле пытался закрыться от женщины, и начал неистово плеваться.

— Ну вот, пожалуйста! — сердито пробурчал Бегг, обращаясь к Аллейну. — Завертелась карусель…

— Ничего, ничего…

Через плечо Саймона Аллейн посмотрел на кузницу. Оттуда как раз выходил Фокс — и как нельзя более кстати. За ним в пляшущих отблесках света толпились остальные Андерсены. Двое из них держали в руках фонари, лучи которых случайно или намеренно были устремлены в лицо миссис Бюнц.

На нее и впрямь стоило посмотреть. Тревога на лице фольклористки в мгновение ока сменилась знакомым фанатизмом. Губы ее зашевелились. Она снова несколько раз кашлянула, а затем прошептала:

— Wunderbar![42] — Она сделала несколько робких шагов по направлению к Эрни, который тут же спрятался за спинами братьев. На лице ее отразилась светлая печаль и, сцепив руки, она добавила: — Невероятно! И это есть ошень, ошень примечательно и важно. Я поняла — он думает, что у меня дурной глаз! Да-да!

Ни слова не говоря, пять братьев повернулись и пошли в кузницу.

— Вы что, все сговорились, — Аллейн повысил голос, чего обычно никогда не делал, — вредить правосудию? Что вы все тут делаете?

Выяснилось, что все они идут из гостиницы. Миссис Бюнц собралась отправить телеграмму и еще прикупить в деревне эвкалиптовой настойки — ей сказали, что лавка сейчас открыта. Ральф шел домой. А доктор Оттерли проколол шину и искал кого-нибудь из Андерсенов, чтобы ему сменили колесо.

— Насколько я понял, мы должны вместе с вами обедать в замке, — объявил он. — Вообще-то два званых обеда подряд обеспечивают желудку пожилого человека весьма кислое настроение — как в буквальном, как и в фигуральном смысле… М-да… Если я немедленно не тронусь в путь, то рискую сильно опоздать.

— Я вас подвезу.

— Хотите, сменю вам колесо, док? — предложил Саймон.

— Не ожидал застать тебя здесь. Что ж, буду рад, Бегг, если ты сменишь. Может, тогда и починишь заодно? Завезу тебе машину на обратном пути — возьмешь колесо у себя в гараже.

— Будет сделано, сударь, — пообещал Саймон. — Это нам раз плюнуть… — Он удалился, самодовольно насвистывая.

— Ну ладно, — послышался голос Ральфа Стейне откуда-то из-за машины Аллейна. — Пожалуй, мне тоже пора. Доброго вам вечера. — Они ясно различили, как у него под ногами заскрипел снег.

— И мне, — подхватила миссис Бюнц.

— Миссис Бюнц, — окликнул немку Аллейн. — Вы действительно думаете, что одно только больное воображение побудило Эрни сказать про вас то, что он сказал?

— Ну конечно! Это же один из старейших в Европе предрассудков. Вы знаете, существует одно выражение — это очень интересно, поверьте, инспектор… — захлебываясь, начала она.

— Идите и отправляйте вашу телеграмму, — строгим голосом прервал ее Аллейн. — Вы глупо себя ведете, миссис Бюнц. Никто здесь — я имею в виду полицейских — не собирается запугивать вас, применять к вам какие-либо карательные меры или же «промывать» вам мозги — вы ведь этого боитесь? Так вот, идите спокойно и покупайте ваш эвкалипт — может, его запах немного освежит вам голову. Guten abend[43], миссис Бюнц.

Он повернулся и энергично зашагал к Фоксу.

— Счастливо оставаться, Братец Лис, — сказал он. — Глаз с Эрни не спускайте. Если понадобится, придется его запереть. Ну и вечерок! Ладно, пока. Все понятно?

— Понятно, сэр.

— Черт возьми, как бы не опоздать! Где же Оттерли? Ага, вы уже здесь. Идемте.

Он спустился по тропинке и нырнул в автомобиль. Доктор Оттерли едва поспевал за старшим инспектором.

Фокс проследил, как они, вздымая за собой снег, укатили в сторону замка Мардиан.

Глава 10. Слова для танцора

1

Престарелая горничная водрузила на стол изысканное серебряное блюдо, полное сморщенных лежалых яблок. Леди Алиса, Дульси, Аллейн и доктор Оттерли отодвинули от себя подставки и чашки для ополаскивания рук. К яблокам никто не притронулся.

От жиденького супа, от гуся — несомненно, того самого, что пал жертвой дурного настроения Эрни, от королевского пудинга и от великолепного красного вина остались теперь одни воспоминания. Горничная вернулась еще раз, поставила перед леди Алисой графин и снова удалилась.

— Все так же, как и вчера, — проклацала вставными челюстями леди Алиса. Вынув пробку, она подала графин доктору Оттерли.

— Не могу поверить в такое счастье, — отозвался он, разлил вино и блаженно откинулся на спинку стула. — Это большая честь для нас, Аллейн, уж поверьте. Редкое вино!

Некоторое время они обсуждали достоинства портвейна. Леди Алиса, которая, судя по всему, неплохо разбиралась в марках вин, предпочитала выражаться в грубоватой манере, вероятно подражая своим предкам, слывшим настоящими мужчинами. Аллейн со знанием дела поддержал беседу об урожаях винограда, крепости и букете. Постепенно под действием портвейна сгладились неприятные воспоминания о недоваренной брюссельской капусте.

Дульси, одетая в коричневое бархатное платье с кружевным воротничком, снова обрела свой обычный немного рассеянный вид, хотя изредка бросала на Аллейна строгие взгляды, призванные, видимо, означать: вот у вас в кармане фига, а у меня — две. Мол, если понадобится, я уж за себя постою.

В гостиной Аллейн уже давно заметил выцветший номер газеты со списками представителей различных фамилий. Очевидно, леди Алиса и Дульси предварительно изучили ее на предмет наличия в ней его родственников. Однако поддерживать эту тему Аллейну было совсем не интересно; кроме того, это не давало ему никакой возможности перевести разговор в нужное русло. Но потом, когда портвейн пустили по второму кругу и он сменился отвратительным кофе, когда прабабушка Аллейна по материнской линии нашла наконец свое место и порядковый номер в шкале ценностей, леди Алиса подождала, пока выйдет горничная, и сразила его внезапным вопросом:

— Ну что — сцапали его?

— Нет еще, — честно признался Аллейн.

— А хоть знаете — кто?

— Есть догадки.

— И кто же?

— Это секрет.

— Почему?

— Возможно, мы ошибаемся — в таком случае как мы будем выглядеть?

— Могу сказать вам, на кого бы я поставила.

— На кого? — в свою очередь поинтересовался Аллейн.

— Эрнест Андерсен. Это он снес голову гусаку, которого вы только что ели, а значит, можно заключить — проделал то же самое и со своим отцом. Переволновался. Все-таки среда Скрещенных Мечей — тоже повлияло. А вчера была полная луна, Оттерли?

— Я думаю… да, пожалуй, да. Хотя ведь никто ее не видел.

— Поди ж ты — никто не видел! Все равно. Они всегда становятся буйные в полную-то луну. Вот Дульси, например, — правда, Дульси?

«Ну и злобная же у нее тетка!» — подумал Аллейн.

— Простите, тетя Акки. Я не слышала.

— Поди ж ты — она не слышала! Говорю — ты всегда у нас беспокойная, когда полнолуние.

— Полнолуние? По-моему, это удивительно красиво… — Дульси склонила огненную голову набок.

— А как, вы полагаете, — поспешно перебил ее Аллейн, — Эрни это осуществил, леди Алиса?

— А вот это предстоит выяснить вам.

— И то верно.

— Передайте сюда портвейн. Угощайтесь.

Аллейн налил.

— Вы слышали, какую уйму денег обнаружили в Кузнецовой Роще? — спросил он.

Известие их заинтересовало. Леди Алиса сказала, что Андерсены копили эти деньги все время, пока жили в Кузнецовой Роще — что-то около четырех веков или больше, — и теперь пришла очередь Дэна беречь их.

— А я про это почти ничего не слышал. — Доктор Оттерли украдкой посматривал на свой портвейн. — Ребята много раз обсуждали вместе с Саймоном Беггом проект переделки кузницы в автостоянку и заправочную станцию. В расчете на то, когда здесь проведут новую дорогу.

Как и ожидалось, это сообщение вызвало у хозяйки дома целую бурю гнева. Аллейн прослушал длинную обличительную речь, во время произнесения которой челюсть леди Алисы громко щелкала, видимо разделяя возмущение своей хозяйки. Речь была направлена против новых дорог, бензоколонок и в целом против скверного отношения к ремеслу.

— Вильям, — сказала она (у нее получалось «Бильям»), — никогда бы такого не потерпел. Никогда! Он рассказывал мне, что замышляют его сынки. А кто же этот негодник, что их на это подбил?

— Это Бегг-младший, тетя Акки.

— Бегг? Бегг?! Что ему там надо? Он же лавочник.

— Да нет, тетя Акки, он же в войну бросил свой магазин и пошел в ВВС, а теперь у него автосервис. Он же был здесь вчера.

— Могла бы не напоминать мне об этом, Дульси. Я и без тебя знаю, что он был вчера здесь. И если бы ты раньше сказала мне, каков он субчик, то он бы у меня получил — уж он бы получил…

— Когда вы в последний раз встречались с Вильямом Андерсеном, леди Алиса?

— Что вы сказали? Когда? На прошлой неделе. Посылала за ним. Все-таки он был парень не промах — Бильям Андерсен…

— А можно узнать, для чего вы за ним посылали?

— Да можно — отчего нет. Сказала ему, чтоб запретил своей внучке строить глазки моему племяннику.

— Боже мой! — воскликнула Дульси. — А она что — строила? И Ральф был не против? Значит, вот что вы имели в виду, тетя Акки, когда говорили, что Ральф — развратник…

— Да нет.

— Если вы не против, я вклинюсь в ваш разговор, — вежливо перебил доктор Оттерли. — Ни за что не поверю, чтобы милая мисс Камилла строила кому-либо глазки. Это очаровательное дитя, и у нее прекрасные манеры.

— Бильям был такого же мнения, как я. Что хорошего получилось, когда его дочь сбежала с этим Кэмпионом? Нет, такие браки никуда не годятся — уж он-то это знал.

— С мужчинами, — сказала Дульси, — осторожность никогда не помешает, ведь правда, тетя Акки?

— Господи, Дульси, какая же ты тупица… — проскрежетала леди Алиса и грозно продолжила: — Чем лезть в чужие дела, может, сперва позаботишься о самой себе?

— Угу, тетя Акки…

— Ч-черт знает что такое!

Снова появилась горничная — на этот раз она принесла сигареты и, на удивление гостям, огромную коробку сигар.

— Еще у Тима Комбардейла брала, — похвасталась леди Алиса. — Даем вам десять минут. Можете перейти с ними в гостиную. Пошли, Дульси.

Она протянула ей руку. Дульси замешкалась.

— Позвольте мне, — галантно предложил Аллейн.

— Благодарю. Годы уж не те — отпрыгала свое, бабка. Ну все, главное — подняться.

Аллейн распахнул перед старой дамой дверь. Леди Алиса торопливо проковыляла к ней и посмотрела на него снизу вверх.

— Странно все-таки устроен мир, — сказала она. — Не так ли?

— Чертовски странно.

— Не засиживайтесь слишком долго за вашим вином. Я хочу показать вам одну вещь — через полчаса поднимусь. Не задерживайте его, Оттерли.

— Да я и не собирался, — заверил старуху доктор Оттерли. Когда дверь закрылась, он положил руку себе на диафрагму и простонал: — О-о-о! Клянусь богом, этот гусак был настоящий атлет. Но зато какие вина…

— Превосходно… — рассеянно согласился Аллейн.

Затем он прослушал лекцию доктора о семействе Мардиан и его лучших временах.

— Эти Мардианы как на подбор все были здоровые, что твои быки, и такие же твердолобые, — сказал он. — И крайне, крайне высокомерны! — Он поднял палец. — Вот этим все сказано.

Аллейн подумал, что лоб самого доктора Оттерли вряд ли настолько же тверд.

— Ну что, присоединимся к дамам? — предложил врач.

Леди Алиса расположилась в таком глубоком кресле, что от нее было скрыто все, кроме того, что происходило непосредственно перед ее глазами. По ее распоряжению Аллейн установил это чудовищное произведение эпохи королей Эдуардов в стратегическую позицию. Дульси положила старухе на колени небольшой газетный сверток. Аллейн с бьющимся сердцем разглядел, что оберточной бумагой служит номер «Таймс» за 1871 год.

— Пора уже поменять обертку, — сказала леди Алиса и дернула завязки на бечевке.

— Ей-богу, — сказал доктор Оттерли, махнув сигарой, — вы удостоились большой чести, инспектор. Ей-богу!

— Поди ж ты, большой чести… — сказала леди Алиса. — Держите. Пододвинь-ка стол, Дульси, а не то она распадется по кускам.

Доктор Оттерли придвинул стол, и Аллейн разложил на нем небольшую книгу, которую старуха сунула ему в руки. На самом деле это оказалась не книга, а что-то вроде общей тетради — изрядно потрепанной и старой. Кожаный переплет уже давно треснул. Открыв ее, Аллейн обнаружил, что это дневник-календарь некоего Амброуза Хилари Мардиана «из Мардиана окр. Йоуфорда», написанный в 1798 году.

— Мой прапрадедушка, — пояснила леди Алиса. — Я была урожденная Мардиан и замуж вышла тоже за Мардиана. Не молодого. Листайте до среды — что перед самым Рождеством.

Аллейн перевернул несколько страниц.

— А вот и оно, — нашел он.

Эта запись, так же как и все остальные, была сделана каллиграфическим почерком. Чернила сильно выцвели и стали бледно-коричневого цвета.

— «Среда Скрещенных Мечей, — прочел он, — 1798 год. Заметки на моррис для Пятерых Сыновей».

Затем, бросив быстрый взгляд на праправнучку автора дневника, Аллейн принялся читать дальше:

«Сегодня вечером случилось посмотреть Мардианский мимический танец с мечами (я бы назвал его именно так, а не мориск[44] и не моррис). Хотелось бы записать эту церемонию на бумаге в том виде, как мне приходилось видеть ее еще в детстве, так как после смерти Йео Андерсена из Кузнецовой Рощи я понял, что сопровождающие ее вирши уже подверглись усечению — по незнанию ли или забывчивости исполнителей морриса (или мориска). Ежели и дальше так будет, то может статься, что они и вовсе пропадут. Было бы премного жаль, ибо церемония сама по себе любопытная и в некоторой степени уникальная. В ней соединяются, по сути, различные мимические пьесы такого толка, где есть отец, который избегает смерти от рук своих сыновей сначала путем разбивания зеркала (скрещенных мечей), затем путем обнародования своего завещания, а после этого его как бы в шутку обезглавливают. Отсюда вышел и сам танец с мечами, состоящий из трех частей, а вот сцена с кроличьей шапкой — это уже другой источник. Не стану слишком углубляться и лишь скажу, что собираюсь записать то, что обычно произносил Йео Андерсен и все его предшественники, изображавшие Шута. Вне всякого сомнения, слова эти претерпели изменения со временем, но я даю их в таком виде, в каком мне представил их Йео. Слова эти обычно не произносились вслух, а лишь проговаривались вполголоса. Не стану спорить, красоты и смысла в них немного, но тем, кто всерьез интересуется стариной и деревенским бытом, они могут очень пригодиться.

Итак, в конце первой части танца с мечами, где Шут как бы разбивает зеркало, он говорит:

В первый раз зеркало я разобью,

Зеркало купит свободу мою.

В конце второй части он как бы показывает им свое завещание и продолжает:

Второй раз открою вам тайну свою —

Отдаст завещанье свободу мою.

В конце третьей части он кладет голову в переплет мечей и говорит:

И вот уж ножи над моей головой —

Видно, лежать мне в землице сырой.

И потом:

А как меня Бетти залюбит,

А как меня Конёк покроет,

Вы мне голову — ножом,

А я встану — молодцом!»

На этом записи о среде Скрещенных Мечей заканчивались.

— Необычайно интересно, — заметил Аллейн. — Спасибо. — Он закрыл тетрадь и повернулся к доктору Оттерли. — Лицедей произносил что-нибудь подобное?

— Думаю, что да, только он все как-то скрывал. Бормотал в этих местах что-то непонятное и никому не говорил что. Сыновья были достаточно близко от него, чтобы услышать, но они тоже почему-то не любили об этом говорить. Прямо смешно, если разобраться, — скороговоркой пробормотал доктор Оттерли. — И все-таки любопытно.

— А он когда-нибудь видел этот календарь, леди Алиса?

— Я ему показывала. Однажды, когда он приходил к нам чинить котел. Он хитро так посмотрел и говорит, что, мол, все это знает.

— Как вы думаете, эти присказки — особенно последние четыре строки — известны в других местах, где исполняются такие танцы?

— Разумеется нет, — возразил доктор Оттерли громче, чем ему бы хотелось. — Они не упоминаются ни в текстах у Ревесби, ни в каких-либо других английских мимических обрядах. Это чисто местное. Взять хотя бы это слово — «залюбит». В наших краях мне еще приходилось его слышать — когда я был мальчишкой, — но сомневаюсь, что оно встречается где-нибудь еще. Во всяком случае, не в таком контексте.

Аллейн положил руку на обложку и повернулся к хозяйке дома.

— Вы очень умно поступили, показав мне эту тетрадь, — торжественно проговорил он. — Могу вас поздравить. — Он встал и устремил на старую даму серьезный взгляд. Леди Алиса повернула к нему свое лицо жены Ноя и мигнула, как ящерица.

— Собираетесь идти, да?

— Вам, наверное, уже пора спать?

— Вот это скорее всего, — согласился доктор Оттерли, стряхивая пепел с сигары.

— Тетя Акки, уже больше десяти.

— Чепуха! Давайте-ка выпьем бренди. Где у нас поднос для вина? Позвоните в колокольчик, Оттерли.

Престарелая горничная появилась сразу по звонку, как в сказке, и уже с подносом, на котором стояли стаканы для бренди и бутылка такого же сказочного коньяка.

— По мне, так лучше вот так, — проскрипела леди Алиса, — чем со всякими там кофе. Папа всегда говорил: «Когда обед не греет уж живот, а сон еще нейдет — послать за бренди надо». По-моему, совсем неплохой совет…

Когда они уехали из замка Мардиан, было уже одиннадцать.

Фокс, который сидел у камина и запивал пивом свои заметки, посмотрел на вошедшего начальника поверх очков. В глазах Аллейна светился необычный огонек.

— Признаться, я ожидал вас чуть раньше, сударь, — сказал Фокс. — Не хотите ли пропустить пинту?

— Только если вы согласны нести меня потом до кровати на себе. Мы тут славно покутили с госпожой в замке. Ей, если я не ошибаюсь, уже девяносто четыре, но вино хлещет — дай бог каждому.

— Скажите пожалуйста! — Фокс поцокал языком. — Присядьте, сэр.

— Да я-то еще ладно. Вот интересно, как там доктор Оттерли… Когда мы прощались, он пронзительным фальцетом выводил арию из «Фауста».

— А что было на обед? Я имею в виду — из еды.

— Несчастная жертва Эрни и недоваренная брюссельская капуста. Впрочем, вина подавали божественные. В роли бога — папа госпожи Алисы. Но, как говорится, piece de resistance[45] всего вечера, Братец Лис, настоящим чудом, переданным мне из рук в руки самой госпожой Алисой, явилось — как вы думаете что?

— Даже предположить не могу, сударь, — невозмутимо улыбался Фокс.

— Маленькая такая деталька — недостающее звено в цепи. Этакий крохотный золотой ключик к дверце — а за дверцей… Да полноте, не обижайтесь, Братец Лис, но не могу же я не обращать внимания на жирные улики, которые прямо-таки суют мне под нос. Вы слышали погоду на завтра?

Вот теперь Фокс действительно встревожился. Прочистив горло, он сообщил, что погоду обещали теплую и ясную.

— Прекрасно! — Аллейн хлопнул его по спине. — Просто отлично! Значит, нас ждет развлечение.

— О господи, — встревожился Фокс, — какое еще развлечение?

— С участием мечей и скрипок, Братец Лис. Тру-ля-ля, тру-ля-ля — знаете? Картинки старой доброй Англии — с колокольчиками. Моррис для девяти шашек, всякая там пыль… Подчеркиваю — для девяти.

— И что?..

— Будем восстанавливать весь танец, мой друг, и я скажу вам зачем. Слушайте.

2

В пятницу, через два дня после среды Скрещенных Мечей, скудное зимнее солнце робко выглянуло из-за горизонта над Южным и Восточным Мардианом. Однако лучи его распространились повсеместно. Они играли на чашках с кофе в доме преподобного отца мистера Сэмюэла Стейне, на рядах бутылок в баре гостиницы «Лесной смотритель», на наковальне в Кузнецовой Роще…

У себя дома в Йоуфорде доктор Оттерли с одобрением смотрел в окно, любуясь ясной погодой.

Там же, в Йоуфорде, щурился на солнышке Саймон Бегг, который занимался починкой колеса докторского автомобиля. Саймон думал об открывавшихся перед ним блестящих возможностях, связанных с Кузнецовой Рощей, и в то же время чувствовал себя неловко оттого, что в такие дни может испытывать радость. Тем не менее за работой он что-то весело насвистывал.

Трикси у себя за стойкой тихонько напевала, мальчик-половой тоже свистел.

Камилла, стоя у окна, расчесывала волосы и при этом повторяла речевое упражнение: «Полли с Билли, Молли с Вилли все тарелки перебили…» Она думала о своей безумной любви и, так же как Саймон, чувствовала неловкость оттого, что способна в такие дни радоваться жизни.

Леди Алиса очнулась от дремоты и на мгновение ощутила собственную старость и дряхлость. Но тут она увидела малиновку за окном, услышала громкую перебранку гусей, шаги Дульси в столовой — и приступ хандры сразу прошел. Но кажется, истинная причина такого облегчения была другой. Леди Алиса вспомнила вчерашний званый обед. Ее гость, кажется, остался доволен. Вот уже тридцать лет, как у нее не было такого внимательного слушателя. Хороший он парень — тут уж ничего не скажешь. Под словом «хороший» госпожа Алиса подразумевала «решительный». А что он там говорил под конец? Что собирается сегодня днем устроить повторный Мардианский моррис. Леди Алиса не переживала смерть Лицедея так остро, как более молодые свидетели несчастья. Она не испытывала ужаса от мысли, что во дворе ее собственного дома человеку отрубили голову. Она была уже не способна на такие переживания, как ужас. Единственное, что она чувствовала сейчас, это необычайную приязнь, и связывала это со вчерашним посетителем. Давно уже она не знала подобной радости…

«Пора завтракать», — подумала она и дернула шнур.

Дульси услышала из столовой, что в комнате для прислуги надрывается колокольчик. Она встала и собрала на серебряный поднос все необходимое: овсяную кашу, рисовый салат, мармелад, кофе. Вошла старая горничная и понесла поднос госпоже Алисе.

Дульси осталась наедине со своими мыслями, и главной среди них была надежда, что полиция не поймает убийцу слишком быстро. Она смахнула крошки со стола. Ведь тогда старший инспектор, перед которым она вчера предстала светской дамой, уедет по другому делу…

Ральф Стейне взглянул через стол на своего отца, который, как он заметил, не притронулся к завтраку.

— Какой-то у тебя несчастный вид, па, — обеспокоился он. — Что-нибудь случилось?

Отец поднял на него взгляд — лицо у него было бледное и озабоченное.

— Нет, дружочек мой, — покачал он головой, — ничего не случилось. Вернее, случилось, только не со мной — я все думаю про тот злосчастный вечер…

— А-а, про тот… — протянул Ральф. — Да-да, конечно. Я-то думал, что… — сбивчиво продолжил он, пытаясь перехватить взгляд отца, — что с тобой и правда что-то случилось. Да, я понимаю — все это ужасно, бедный старик Лицедей… Бедняга. Ужасно, ужасно…

— Прямо из головы не идет. Извини, старина, но я просто в толк не возьму, как тебе удается… гм… сохранять такой бодрый вид.

— Мне? Знаешь ли, возможно, это покажется тебе слишком жестоким, но понимаешь, па, если в жизни часто сталкиваться с чем-нибудь ужасным, то уже смотришь на все по-другому. А я сталкивался. На поле боя. Готов поклясться чем угодно, мне было страшно жаль старика, но переживать по поводу того, какой у него был ужасный вид, мне — вот ей-богу — даже в голову не приходило.

— Пожалуй. Да, пожалуй.

— Если бы люди не были толстокожими, — продолжал Ральф, — они бы просто сошли с ума. Возьми, к примеру, войну. Симми-Дик подтвердит. И Эрни с Крисом. А ведь это их отец. Да тебе любой это скажет, кто вернулся с войны.

— Может быть, может быть.

Ральф встал. Расправив плечи, он в упор посмотрел на отца:

— Вот кто действительно испытал настоящий шок — так это Камилла.

— Понимаю. Бедное дитя. Может, мне стоит поговорить с ней, Ральф?

— Пожалуй, — сказал Ральф. — Хорошо бы было. Вот пойду прямо сейчас и скажу ей. Она будет очень рада.

Отец сразу разволновался и сказал:

— Милый друг, ты, случайно, не…

— Да, папа, — перебил его Ральф. — Боюсь, что да. Я сделал Камилле предложение.

Отец встал и подошел к окну. За окном, весь белый от снега, стоял сад.

— Лучше бы ты этого не делал, — со вздохом сказал он. — Дульси вчера что-то насчет этого намекала. Мне кажется, что я… гм… как церковнослужитель, не подвержен какому-либо снобизму. Я все понимаю. Камилла — прекрасная девушка, и, не будь других обстоятельств, я был бы просто счастлив видеть вас вместе… — Он взъерошил свои жиденькие волосы и печально продолжал: — А больше всех по этому поводу переживает леди Алиса.

— Боюсь, что госпоже Алисе придется с этим смириться, — сказал Ральф, и в его голосе послышались звенящие нотки. — Очевидно, она прослышала, что мы встречались с Камиллой в Лондоне. Она уже пыталась читать мне нотации. Но скажи мне, па, по-честному — при чем тут, собственно, тетя Акки? Разумеется, она у нас замечательная. Я восхищаюсь ей. Но нельзя же воспринимать ее как оживший родовой тотем. Хотя вид у нее для этого вполне подходящий.

— Дело не только в ней, — с еще более несчастным видом проговорил отец. — Понимаешь, Ральф, ведь есть кое-кто… Ты уж меня прости, сын, но позволь тебя спросить… Разве у тебя нет… — Мистер Стейне запнулся и беспомощно посмотрел на сына. — Ну, ты понимаешь… — запинался он. — Ходят слухи. Я не хотел слушать, но все равно…

Ральф догадался, к чему он клонит:

— Ты про Трикси Плоуман, да?

— Да.

— А от кого ты слышал? Пожалуйста, скажи.

— Старик Вильям говорил.

У Ральфа перехватило дыхание.

— Этого я и боялся, — вздохнул он.

— Он был по-настоящему взволнован. Говорил, что его долг — рассказать все мне. Ты же знаешь, каких он серьезных взглядов. Вероятно, Эрни видел вас вместе с Трикси Плоуман. Старик Вильям был еще сильнее обеспокоен тем, что в прошлое воскресенье.

— Нет, это невозможно! — возмущенно воскликнул Ральф. — Кажется, мне просто на роду написано «проклятие Андерсенов» — как выражались в пьесах эпохи Реставрации. Нет, па, даже бесполезно тебе объяснять… Ты только расстроишься. Я же знаю, что ты воспримешь эту историю с Трикси не иначе как… ну, как…

— Как грех? Но это так и есть.

— Но это же было просто мимолетное увлечение — со всеми такое бывает. И у самой Трикси было то же самое. Все произошло так естественно… Она просто уступила.

— Надеюсь, ты не ждешь, что я разделю эти взгляды.

— Нет, — подтвердил Ральф. — Это выглядело бы нелепо…

— Не важно, как бы это выглядело. Важно, как ты поступил. Важен живой человек, девушка — Трикси.

— Да с ней все в порядке. Правда. Она собирается обручиться с Крисом Андерсеном.

Пастор на мгновение зажмурился.

— Эх, Ральф! — вздохнул он, а затем добавил: — Вильям Андерсен запретил ему. Он говорил с Крисом в воскресенье.

— Да, но теперь-то в любом случае они смогут это сделать, — возразил Ральф и тут же устыдился своих слов. — Прости, па. Я не хотел, я не думал, что все так… Ну послушай, теперь все уже давно прошло. Я ведь тогда еще не был знаком с Камиллой. Я правда ужасно жалел об этом — потом, когда уже полюбил Камиллу. Разве это не засчитывается?

Пастор печально взмахнул рукой.

— Я говорю с чужим, — сказал он. — Я тебя теряю, Ральф. И это ужасно.

В глубине комнат раздался звонок.

— Телефон починили, — грустно сказал пастор.

— Я послушаю.

Ральф вышел и через некоторое время вернулся, весьма озадаченный.

— Звонил Аллейн, — сказал он. — Он из Скотленд-Ярда. После обеда они будут ждать нас в замке.

— В замке?

— Мы будем исполнять танец Пятерых Сыновей. Специально для них. И тебя тоже просили прийти.

— Меня? Но зачем?

— Потому что ты свидетель.

— О господи!

— Наверное, они всех созовут — вплоть до миссис Бюнц.

Ральф подошел к окну и встал рядом с отцом. Вдалеке, возле Восточного Мардиана, виднелся дымок — там была гостиница.

Подкрепившись с утра чайком, Трикси проверила, хорошо ли разгорелся в камине огонь.

Перед этим она отнесла в комнату миссис Бюнц завтрак.

Поведение ее при этом было несколько странным. Остановившись перед дверью миссис Бюнц с бидоном горячей воды, она стала напряженно вслушиваться в то, что происходит в комнате. Девушка нисколько не выглядела робкой или смущенной, напротив, выражение ее лица было полно мрачной сосредоточенности. По другую сторону двери миссис Бюнц звякала ножом о тарелку и чашкой о блюдце. Затем последовала серия звуков, означавших, что она поставила поднос на пол рядом с кроватью. Затем послышался скрип матраса, тяжелый глухой стук и звуки шагов босыми ногами. Трикси затаила дыхание и еще сильнее прислушалась, а затем без всякого стука распахнула дверь и вошла.

— Вы уж меня извиняйте, мэм, — пропела Трикси. — Извиняйте, ежели что не так. — Она прошла к умывальнику, поставила бидон с водой и, прошествовав мимо миссис Бюнц, вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. После этого она сразу побежала в заднюю комнату, где Аллейн, Фокс, Томпсон и Бэйли уже закончили завтракать и теперь обсуждали распорядок на день.

— Извиняйте, сударь, — степенно сказала Трикси.

— Ничего, Трикси, заходи. Какие-нибудь новости для нас?

— Ну, есть. — Она не спеша скрестила на груди свои полные руки. — Вот такие широченные, — сказала она. — А уж яркие — прямо всех цветов радуги, а поверху еще вот такущий слой пудры…

— Умница. Спасибо тебе огромное.

— Значит, нашего полку прибыло, мисс Плоуман, — сказал Фокс, лучезарно ей улыбаясь.

Трикси слегка улыбнулась в ответ, убрала со стола посуду, спросила, не нужна ли она больше, и вышла из комнаты.

— Жаль, — сказал Томпсон, обращаясь к Бэйли, — жаль, что так мало времени.

Бэйли, который был человеком семейным, лишь кисло улыбнулся.

— Ну что, кажется, мы всех охватили, Фокс? — спросил Аллейн.

— Да, сэр. Все соберутся в четыре часа во дворе замка. Погоду обещали хорошую, телефон починили, а еще звонил доктор Куртис и сказал, что надеется вечером до нас добраться.

— Прекрасно. Прежде чем мы пойдем дальше, думаю, нам лучше вкратце набросать стратегический план. Это займет у нас некоторое время, но мне бы все-таки хотелось подытожить достигнутое.

— Было бы приятно обнаружить при этом что-нибудь новенькое, инспектор, — проворчал Томпсон. — До сих пор еще не звучало ничего обнадеживающего.

— Что ж, посмотрим, удастся ли нам удивить вас. Начнем.

Аллейн выложил на стол подшитое дело, отошел к камину и принялся набивать трубку. Фокс протер очки. Бэйли и Томпсон придвинули поближе стулья и достали свои записные книжки. По их действиям легко было определить, что они работают вместе уже много лет и понимают друг друга с полуслова.

— А знаете, — сказал Аллейн, — если бы это случилось, к примеру, триста лет назад, расследование не отняло бы много времени. По крайней мере, деревенские сочли бы это дело элементарным.

— И почему же? — безмятежно спросил Фокс. — Как бы они его объяснили?

— Волшебством.

— Тьфу ты! — отреагировал Бэйли.

— А вы не обращали внимания на то, как само дело перекликается с сюжетом представления? Судите сами. Старик отец. Пятеро сыновей. Деньги. Завещание. Обезглавливание. Единственное несоответствие — это то, что старик не встал из мертвых.

— Значит, как вы полагаете, сударь, — сказал Томпсон, — в стародавние времена могли бы признать и сверхъестественную причину смерти?

— Именно так. Посвященные решили бы, что Богу потребовалась жертва, или что не удалась какая-то уловка, или что после гуся, которого убил Эрни, камень затребовал еще крови. Или что Лицедей нарушил обряд и был наказан за святотатство. Кстати, здесь тоже все совпадает.

— В самом деле? — спросил Бэйли и сам же себе и ответил: — А вообще-то, да. Все так и есть.

— То есть вы полагаете, что кто-то из парней не в меру суеверен? Звучит не слишком правдоподобно, но все же — кто?

— Эрни? — устало предположил Фокс.

— Но он же слабоумный, мистер Фокс!

— И все же не настолько слабоумный, — твердо возразил Аллейн, — чтобы не суметь задурить голову своему папаше, четырем братьям, Саймону Беггу, доктору Оттерли и Ральфу Стейне. И преспокойненько выйти сухим из воды.

— Эге-ге! — тихонько присвистнул Бэйли, повернувшись к Томпсону. — Вот что значит академическая хватка.

Фокс, который слышал это высказывание, смерил Бэйли суровым, но не лишенным одобрения взглядом. Тот понял это и решился задать еще вопрос:

— Вы собираетесь преподнести нам ваш очередной маленький сюрприз, сэр?

Аллейн снисходительно улыбнулся:

— Вы удивительно понятливы, мой друг. Можете считать его маленьким. Дайте-ка мне этот обрывок бумаги, который Лицедей якобы повесил на двери, чтобы сообщить, что не сможет выступать.

Бэйли достал записку, заключенную между двух стекол. Теперь на ней ясно виднелись отпечатки пальцев, которые ему удалось восстановить.

— Вот отпечатки старика, — сказал он, — и Эрни. Я снял их вчера, когда вы ушли. Никто не был против, хотя я не думаю, что Крису Андерсену это понравилось. Пожалуй, он будет посуровее остальных братьев. Вот большие пальцы Эрни — левый и правый, по обе стороны дырки от гвоздя. Вот отметины всей остальной братии — хватали все кому не лень.

— Да уж, — посетовал Аллейн. — А вы помните, где Эрни, как он говорил, ее нашел?

— Она была прибита к двери. Вот дырочка от гвоздя.

— А где же тогда отпечатки Лицедея? Предположим, он нацепил ее на уже имеющийся гвоздь — судя по всему, это было так. Тогда рядом с дыркой от гвоздя вы бы обнаружили отпечатки двух больших пальцев, не так ли? Вы их и обнаружили. Но чьи?

— Вот черт! Эрни, — сказал Бэйли.

— Вот именно — Эрни. Значит, Эрни повесил записку. Но Эрни говорит, что он нашел ее там, когда приехал за Лицедеем. Зачем это ему понадобилось?

— Чтобы разыграть, что старик нездоров? — сказал Фокс.

— Наверное.

Фокс приподнял брови и в очередной раз зачитал записку Лицедея:

Не смагу придется дать Эрни. В. А.

— Почерк принадлежит старику, не правда ли, сэр? — сказал Томпсон. — Это установлено?

— Почерк-то его, но, как мне кажется, предназначалась записка вовсе не для танцоров и на двери поначалу не висела. Попросту — она не имеет никакого отношения к участию или неучастию Эрни или Лицедея в представлении.

Наступила тишина.

— Что касаемо меня, — веско проговорил Фокс, — то я целиком принимаю вашу версию, сэр. — Он поднял руку. — Послушайте, — вдохновился он. — Подождите! Я скажу… Я уже на полпути…

— Ну-ну, вперед, мой друг.

— Во вторник днем приходил сын садовника с запиской для Лицедея, чтобы он — обязательно сам — наточил косу и прислал ее. Лицедей тогда ездил в Биддлфаст. Записку принял Эрни. На следующее утро — так ведь? — парнишка пришел за косой. Коса была еще не готова, и Эрни сказал ему, что ее принесут позже. Каково?

— Вы на верном пути.

— Так-так. Значит, Эрни заточил косу и в среду действительно отнес ее в замок. Получается, что Эрни не передавал сыну садовника записку от Лицедея. Но это вовсе не значит, что он таковой не писал. А что же это значит?

— Вы чертовски близки к цели.

— А это означает, что Эрни захватил записку Лицедея, где речь шла о косе, и сначала сам повесил ее на гвоздь, потом сам же снял — когда его послали за отцом, — но в каморку не заходил. А пока старик дремал после обеда, сынок облачился в его костюм, примчался в замок и сунул всем под нос эту записку. Вот так!

— Ну, Братец Лис, вы прямо грудью прорвали финишную ленту!

3

— Не сказать чтобы это открытие позволило нам вырваться далеко вперед, — с сомнением в голосе произнес Аллейн. — Пара лишних шагов к цели — не более того.

— И все-таки, в чем-то оно нам помогло? — поделился своим размышлением вслух Фокс.

— Теперь мы знаем, что было у Эрни на уме перед представлением. Он сам рассказал нам, как радостно он побежал к фургону, одетый в костюм Лицедея. Сбылась его давняя мечта! Он будет исполнять главную роль! Нервы его были предельно возбуждены. Ведь на самом деле Эрни — никакой не деревенский дурачок. Он просто эпилептик — со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Вроде навязчивых состояний?

— Вот именно. Приезжает он в замок и отдает братьям записку. Дублер одевается в костюм Эрни, записку относят доктору Оттерли. Пока для Эрни все складывается как нельзя лучше. Он прямо из кожи вон готов вылезти, чтобы станцевать все как следует. Не исключено, что в этот момент он вспомнил о жертве, съеденной нами вчера за обедом, и решил, что это Мардианский камень в благодарность принес ему удачу. Или что-нибудь в этом роде… — Аллейн замолчал, потом заговорил совсем другим тоном: — Как говорят, кровь всегда требует другой крови. Могу поспорить, что Эрни — ярый приверженец этой грязной теории.

— Пытаетесь притянуть его за уши, мистер Аллейн?

— Да его и притягивать не надо, Братец Лис. Он же готовенький, этот Эрни. Взгляните на него. Вот он стоит, в костюме Шута, все готово. Пылают факелы. Играет скрипка. Прямо тебе Королевский шекспировский театр на Эйвоне. Или театр пантомимы в Паддлтоне. Еще секунда — поползет занавес, и появятся актеры в котурнах… Но что это? Актеры — то бишь Андерсены — не слушают музыки и чем-то сильно взволнованы. Надо же, и это в самый ответственный момент, когда зрители уже истомились от нетерпения… Кто же им помешал?

— Лицедей.

— Ага, Лицедей. Ни дать ни взять — бог отмщения. Миссис Бюнц его подвезла. И старичок, по словам его же сыновей, прямо рвал и метал. Вылез из авто — даже спасительницу не поблагодарил — и принялся за дело. Слов даром не говорил. Даже если он и упоминал об этих проделках с запиской, то для нас это уже не важно. Итак, он в буквальном смысле слова набросился на Эрни, сорвал с него одежду, заставил поменяться костюмом с дублером и быстро вытащил всех на сцену. Допустим. И что же при этом чувствовал Эрни? Тот самый Эрни, чью любимую собаку старик порешил, тот самый Эрни, который хитростью добился главной роли в этом доисторическом балагане и потом так бесславно ее потерял? Что мог он чувствовать?

— Думаю, у него руки чесались, — сказал Томпсон.

— И мне так кажется.

— Да уж, — сказали Фокс, Бэйли и Томпсон в один голос. — Ну. Допустим. И что?

— Начинается представление, Эрни размахивает мечом, который сам перед этим наточил до остроты бритвы. Этим мечом он поранил старику руку во время последней репетиции, и это, кстати, была для него самая первая кровь. Теперь он вымещает злобу на чертополохе. Как истинный Разгонщик, он расчищает площадку от чертополоха хорошо наточенным мечом. Надо же — прямо речевое упражнение для Камиллы Кэмпион: «Раз-гонш-щик расчищ-щал площ-щадку от ч-чертопо-лоха хорош-шо наточ-ченным меч-чом…» При этом он прыгает, кривляется и всячески изображает из себя дикаря. А действие танца еще больше распаляет и воодушевляет его — особенно сцена, когда Шуту отрубают голову. Не забывайте, что все это время он так и пышет злобой на Шута. Что же с ним происходит дальше? А ровным счетом ничего такого, что могло бы хоть как-то успокоить его или поднять ему настроение. Напротив, в самый кульминационный момент, когда Эрни увлечен действием и держит свой меч за красную тесемку, сзади к нему подкрадывается Ральф Стейне и вырывает у него из рук меч. Это вызывает у Эрни бурю негодования, и он бросается за обидчиком в погоню. Стейне прячется таким образом, что зрители его видят, а Эрни не замечает и пробегает мимо него в арку, думая, что тот покинул двор. От гнева его уже просто трясет. Саймон Бегг говорит, что он был почти невменяем. Стейне, решив, что уже достаточно пошутил, тоже выбегает через арку и возвращает Эрни меч. То есть если рассмотреть поведение Эрни под таким ракурсом, то получится картина непрерывно возрастающего гнева, не так ли? Сначала собака, потом пораненная рука, потом гусь, крушение надежд, нападки Лицедея, украденный меч. По нарастающей.

— И что же в завершение? — задумчиво проговорил Фокс.

— А в завершение он сделал из пьесы реальность. Точнее, из ее кульминации.

— Ого-го! — воскликнул Бэйли.

— То есть отрубил голову своему отцу.

— Эрни?

— Эрни.

— Господи Иисусе, так, значит, это все-таки Эрни?

— Нет.

— Но послушайте, мистер Аллейн…

— Нет, это не он, потому что когда он отрубил старику голову, тот был уже мертв.

4

Фокс по своей привычке удовлетворенно взглянул на подчиненных. Он словно хотел обратить их внимание на непревзойденное мастерство старшего инспектора.

— Слишком мало крови, — пояснил он. — На их одежде.

— А если это было сделано с какого-то расстояния? — предположил Бэйли.

— Маловероятно.

— А еще какие причины, сэр? Кроме того, что никто не был забрызган кровью? — спросил Томпсон.

— Если бы это случилось в том месте, где его нашли, то на земле было бы гораздо больше крови.

Бэйли вдруг воскликнул:

— Ага!

Фокс посмотрел на него исподлобья.

— Что такое, Бэйли? — удивился Аллейн.

— Послушайте, сэр, вы хотите сказать, что убийства не было вообще? Что старик умер сам от сердечного приступа или от чего-нибудь еще, а Эрни только собирался его убить? Уже после? Или что?

— Это первое, что приходит в голову. И эта версия с успехом может служить прикрытием для истинного положения вещей.

— Думаете все-таки, его убили?

— Да.

— Прошу прощения, — вежливо вмешался Томпсон, — но можете ли вы сказать, каким образом?

— У меня есть одна идея, но это пока только догадка. Вскрытие должно подтвердить.

— То есть его убили, он успел застыть, и только после этого ему отрубили голову, — сказал Бэйли и добавил совсем для него не характерное: — Подумать только…

— Вряд ли он пал от меча Разгонщика, — вздохнул Томпсон. — Здесь кроется что-то другое.

— Меч Разгонщика здесь ни при чем, — подтвердил Аллейн. — Это была коса.

— О боже! И он был уже мертв?

— Мертв.

— Боже…

Глава 11. Вопрос темперамента

1

Камилла сидела у окна. Во двор гостиницы зашел Ральф и, задрав голову, встал под ее окном. Руки он держал в карманах, хотя на улице вовсю светило солнце. Кажется, Камилла читала.

Ральф слепил снежок и запустил им в окно. На стекле получилась разлапистая белая клякса. Взглянув вниз, девушка распахнула окно.

— Ромео, мой Ромео, — произнесла она. — Ну как ты мог, Ромео?..

— Не помню, что там полагается отвечать… — отозвался Ральф. — Лучше спускайся ко мне, Камилла. Нам надо поговорить.

— Хорошо. Подожди меня.

Он принялся терпеливо ждать. Из боковой двери гостиницы вышли Бэйли и Томпсон, поздоровались с ним и по кирпичной дорожке удалились в сторону конюшни. Затем выглянула Трикси и стала вытряхивать тряпку. Заметив Ральфа, она улыбнулась, и на щеках ее появились ямочки. В ответ он церемонно приложил руку к козырьку. Она кивнула.

— Подрулите-ка сюда, мистер Ральф, — велела она.

Он нехотя прошел через двор.

— Да будет вам дуться, — сказала Трикси. — Ну что вы так смотрите — не бойтесь, авось не укушу. И вообще, не берите вы в голову. Ничего я ей не сказала и говорить не собираюсь. Только мой вам совет, мистер Ральф: скажите девчонке сами, и тогда промеж вами не будет секретов.

— Ей же всего восемнадцать, — пробормотал Ральф.

— Но это же не значит, что она совсем дура. А стараниями Эрни и его папаши в деревне теперь про нас каждая собака знает. Меня вон даже сышик допрашивал, а что я ему скажу — нет?

— О господи, Трикси!

— Лучше уж узнать правду от меня, чем потом выслушивать от других всякие небылицы. И Камилле лучше узнать все прямиком от вас. Она уже идет.

Трикси напоследок погромче встряхнула своей тряпкой и вернулась в дом. Ральф слышал, как она поздоровалась с Камиллой, которая тут же вышла на свет — свежая, румяная и в красной шапке.

Аллейн появился следом и увидел, как парочка удаляется вниз по дороге. Он как раз собрался сходить за машиной. «Похоже, парень решил покаяться в своих прошлых грехах», — подумал Аллейн.

— Камилла, — начал между тем Ральф, — мне нужно кое-что тебе сказать. Я еще раньше собирался, но потом… Ну, в общем… я струсил. Не знаю, как ты к этому отнесешься… в общем, я… я…

— Надеюсь, ты не собираешься сказать, что все это была ошибка и ты больше меня не любишь?

— Конечно нет, Камилла. Как тебе только такое пришло в голову! Наоборот: с каждой минутой я люблю тебя все больше и больше! Я просто обожаю тебя!

— Счастлива это слышать, милый. Ну-ну, продолжай.

— Боюсь, я тебя немного расстрою.

— Вряд ли тебе удастся меня расстроить — если ты, конечно, не содержишь тайной жены! — выпалила вдруг Камилла.

— Разумеется нет. Как ты могла такое подумать!

— И разумеется, если — прости, что напоминаю тебе об этом, — если это не ты убил моего деда.

— Камилла!!!

— Ну ладно, знаю, что не убивал.

— Но ты же не даешь мне…

— Ральф, дорогой, ты же видишь — я сдалась и больше не требую, чтобы мы с тобой не встречались. Я готова с тобой согласиться — это действительно было чересчур…

— И слава богу. Но, милая…

— И все-таки, Ральф, дорогой Ральф, ты должен понять, что, хотя я засыпаю с мыслями о тебе и по утрам таю от счастья тоже из-за тебя, я должна себя приструнить. Люди могут говорить все что угодно, — продолжала она, подкрепляя свою речь взмахами руки в вязаной варежке, — что классовое различие — это vieux jeu[46], но ведь они-то не были в Южном Мардиане. Поэтому вот какое у меня предложение…

— Любимая, это я должен делать тебе предложение. И я его делаю. Ты согласна выйти за меня замуж?

— Да, разумеется, спасибо. При условии безоговорочного согласия со стороны твоего отца и твоей прабабушки. И конечно же, моего отца, который, как мне кажется, предпочел бы, чтобы ты учился в Королевском колледже, хотя сама я там не учусь. Во всем остальном его восторги на твой счет обеспечены: больше всего он боится, что я увлекусь каким-нибудь студентом театрального института, — пояснила Камилла, повернувшись к нему с выражением умиления от своей собственной взбалмошности. Она пребывала в той стадии влюбленности, когда женщина так остро ощущает себя любимой, что ей хочется все время разыгрывать роль и срывать невидимые аплодисменты перед аудиторией, состоящей всего из одного — но зато какого благодарного! — зрителя.

— Обожаю тебя, — повторил Ральф, на этот раз уже скороговоркой. — Но послушай, милая, любимая моя, я ведь хотел кое-что тебе сказать.

— Ну да, конечно. Начал, так говори. Может быть, ты хочешь сказать, — осмелилась предположить Камилла, — что у тебя до меня была какая-то интрижка?

— Ну, в общем… в каком-то смысле, да… только…

Камилла тут же перебила его с видом ученой совы:

— И что же в этом удивительного? В конце концов, тебе уже тридцать, а мне всего восемнадцать. Даже в моем кругу многие увлекаются интрижками, хотя лично со мной не случалось ничего подобного. Разумеется, я понимаю — у мужчин все это по-другому…

— Камилла, послушай меня.

Камилла взглянула на него, и желание выступать перед ним пропало у нее само собой.

— Извини, — сказала она. — Говори дальше.

Он продолжил. Они шли по йоуфордской дороге, и с каждым его новым словом сверкающее зимнее утро теряло для Камиллы свою прелесть. Когда он закончил, она поняла, что ей нечего сказать ему в ответ.

— Видишь, — выдавил наконец Ральф, — для тебя это совсем другое дело.

— Да нет, что ты, — вежливо отозвалась Камилла. — То есть я хочу сказать… Ну что здесь такого? Конечно, немного странно и непривычно — наверное, потому, что это кто-то, кого знаешь…

— Прости меня, — повторил Ральф.

— Но ведь мы с Трикси вроде как подружки… Просто невероятно. И как она могла? Бедняжка…

— Да нет же. Она не бедняжка. Я не пытаюсь искать себе оправдания, но у этих деревенских совсем другие нравы. Они совершенно по-другому смотрят на эти вещи.

— Кто это — они? И по сравнению с кем — другие?

— Ну как — по сравнению с нами, — бросил Ральф и тут же осознал свою ошибку. — Все это так сложно для понимания… — со вздохом пробормотал он.

— Да уж как-нибудь постараюсь понять… Все-таки я только наполовину из «этих».

— Камилла, любимая…

— Похоже, у тебя прямо пристрастие к «этим», а? Сначала Трикси. Потом я.

— Ты причинила мне боль, — сказал Ральф, выдержав паузу.

— Извини, я не хотела быть такой жестокой!

— У нас и не было ничего серьезного, просто… просто все случилось как-то само собой. Трикси сама уступила. Но для нас обоих это ничего не значило.

Они все шли и шли, рассеянно оглядывая придорожные деревья, усыпанные сверкающими бусинками капели.

— Надо же, — фыркнула Камилла, — как ловко ты перебросил меня в лагерь к «этим»… к Трикси… чтобы уж до кучи.

— Господи… Опять ты разжигаешь классовую вражду?

— Но ты сам начал. Разве не ты сказал, что у «этих» свои представления?

Он беспомощно развел руками.

— И что — теперь все знают?

— Боюсь, что да. Сплетни… Ты же знаешь, какие эти… — Он осекся.

— Эти деревенские?

Ральф крепко выругался. Камилла разрыдалась.

— Ну прости… прости меня… — исступленно повторял он. — Ради бога прости…

— Ну ладно, — всхлипывая, сказала Камилла. — Это совсем уже никуда не годится… наверное… наверное, я вела себя глупо.

— Должна же ты это пережить? — в отчаянии воскликнул он.

— Постараюсь.

— Смотри старайся как следует. — Ральф принялся платком вытирать ее щеки.

— Это все потому, что я росла одним ребенком в семье. Мой папа ужасно старомоден.

— Он что — такой же извращенный сноб, как ты?

— Конечно нет.

— Ага, вон едет наш герой Симми-Дик. Дорогая, если можешь, перестань плакать.

— Я сделаю вид, что это от ветра, — сказала она и взяла у него носовой платок.

Саймон ехал на какой-то невообразимой спортивной машине красного цвета. Заметив их, он резко затормозил.

— Привет от старых штиблет! — крикнул он. — Вот они, оба тут как тут! И как мы поживаем?

Он уставился на них взглядом этакого тертого калача, в доску своего парня, но при этом в нем было столько унизительной фамильярности, что Камилла невольно покраснела.

— А я и не знал, что вы были знакомы раньше, — продолжал Саймон. — Полагаю, не стоит предлагать вас подвезти. Хотя если вы немного потеснитесь…

— Да нет, спасибо, у нас тут что-то вроде прогулки под луной… — пояснил Ральф.

— Понимаю. Понимаю, — сказал Саймон, интимно улыбаясь. — Ну что, как настроение на сегодняшний показ в замке? Вы же идете?

— Насколько я представляю, это нужно для восстановления событий?

— То есть от нас потребуют делать то же самое, что мы делали в настоящую среду Скрещенных Мечей?

— Ну, наверное — как же иначе?

— И зрителей тоже позовут?

— Думаю, да. Некоторых.

— Прямо все-все в точности? — Саймон выразительно посмотрел на Камиллу и ухмыльнулся: — И даже импровизации?

Камилла сделала вид, что не поняла его.

— Пожалуй, на этот раз я надену тапочки для бега, — сказал он.

— Не думаю, что нам придется там развлекаться, — сухо заметил Ральф, и Саймон радостно с ним согласился.

— Конечно, чертовски жаль беднягу Лицедея. Вот только не понимаю, зачем им все это нужно? Как вы думаете?

Ральф холодно ответил, что, как он полагает, они надеются выяснить таким образом правду. Саймон с неугасающим воодушевлением смотрел на Камиллу. «Еще немного, — подумала она, — и он начнет накручивать на палец свои гадкие усы».

— А-а, все это их фараоновские штучки! — подытожил Саймон. — Можно подумать, кто-то станет для них что-то делать, даже если и делал. Просто кое-кто хочет выслужиться перед своими — вот и устраивает показуху… Черт бы их всех побрал!

— Нам пора идти, Камилла, если мы хотим успеть к ленчу.

— Да-да, — отозвалась девушка. — Пойдем.

Саймон преисполнился почтением:

— О, простите… Я все время забываю о ваших отношениях. Трудно обо всем помнить, правда? Правда, Мила? Тьфу ты, еще раз простите…

Камилла, которую до этого никто не называл Милой, обескураженно уставилась на Саймона. У него было румяное лицо, нагловатые синие глаза и пышные усы. На губах играла ироническая улыбка.

— Господи, какой же я болван! — посетовал Саймон. — Это что-то…

Камилла, к ее собственному удивлению, обнаружила, что совсем на него не сердится.

— Ничего страшного, — сказала она. — Не берите в голову.

— Правда? Вы настоящий друг. Ну ладно, пока, детки-конфетки. — Саймон завел мотор. Помахав рукой, лихач в мгновение ока скрылся из виду.

— Да-а… — Ральф задумчиво глядел ему вслед. — Абсолютный и законченный подонок.

— Наверное. Но мне он показался милым, — сказала Камилла.

2

Все пятеро братьев Андерсенов собрались в кузнице. Четверо из них сидели на перевернутых ящиках и табуретках. На специально освобожденной лавке у дальней стены стоял кованый железный сундук. Дэн повернул ключ в замке и открыл его. Сержант Обби, который снова нес здесь вахту, слегка задремал в углу. Несмотря на ревностное отношение к работе, в такое позднее время он привык спать.

— Прямо чудеса какие-то, — проговорил Дэн. — Я про сокровища Лицедея. Столько лет! — Он посмотрел на Криса. — И ты ничего не знал?

— Ну, не то чтобы совсем ничего, — протянул Крис. — Конечно, знал, что он что-то прячет. И так же делал дед и прадед…

— И я знал, — встрял Эрни. — Старик ведь тот еще был скупердяй. Хоть бы что мне дал, а то — ни на приемник, ни на телевизор… Я-то знал, где он их прячет, да как подберешься, если он ходил вокруг них, ровно цепной пес. Старый злыдень. Убивец проклятый…

Энди приложил палец к губам и вздохнул.

— Не надо так говорить, — сказал он приглушенно и бросил взгляд на сержанта Обби. — Тебе уже было сказано.

Дэн строгим голосом поддержал его:

— Не смей так больше говорить, Эрн. Думаешь, легко ему было с тобой, дурачком?

— Про нас я уже молчу, — добавил Нэт. — Тяжкая это, оказывается, ноша.

— Вбей ты раз и навсегда в свою тупую башку, — опять завелся Крис, — что ты слишком глуп, чтобы соваться в серьезные мужские дела. Мы уж сами как-нибудь справимся, слышишь? Не болтай и делай только то, что тебе говорят…

— Вж-жих! — крикнул Эрни. — Учитесь, шпана! Хрясть! — Он со свистом рубанул воздух перед собой.

— Господи, ну что нам с ним делать? — покачал головой Энди, обращаясь к остальным. — Вы только послушайте!

Эрни смерил потрясенных братьев взглядом, полным самодовольства.

— Да чего вы дергаетесь, мужики? — бодро произнес он. — Я вовсе не такой дурачок, каким вы меня все считаете — да-да. И прекрасно умею держать язык за зубами. Вот они у меня где, эти проклятые ищейки, во! Они у меня еще узнают!

— А ну замолчи, — прошипел Крис.

— И не подумаю.

— А если не замолчишь, будешь иметь дело со мной, — повысил голос Крис.

Он решительно поднялся и подошел к младшему брату. Крис был самым рослым и сильным из братьев. Своими могучими плечами он закрыл Эрни свет, а кроме того, выставил перед самым его носом огромный, крепко сжатый кулак.

— Ты ведь меня знаешь, Эрн, — внушительно сказал он. — Ты уже получил от меня взбучку вчера вечером. И отлично знаешь, что если я что-то обещаю, то слово свое держу. Похоже, тебе вчера не хватило? Так вот, если ты еще раз заговоришь — сам знаешь о чем — или еще что-нибудь такое ляпнешь, будешь иметь дело со мной. Понял? Понял? — с нажимом повторил он.

Не переставая глупо улыбаться, Эрни вытер губы и кивнул.

— Будешь танцевать за Разгонщика толпы, делать все, что делал раньше, и держать свой поганый рот на замке. Идет?

Эрни кивнул и отступил.

— Это для твоей же пользы, — попытался объяснить сердобольный Энди. — Мы же знаем, как будет для тебя лучше.

Эрни показал пальцем на Криса и снова отступил назад.

— Скажите ему, чтоб отстал от меня, — заныл он. — Уж я его знаю… Эй, уберите его от меня…

Крис досадливо махнул рукой и, отвернувшись, принялся перебирать инструменты на наковальне.

— И не тяни ко мне свои ручонки! — громко выкрикнул Эрни.

Сержант Обби сонно всхрапнул и проснулся.

— Хватит строить из себя слабоумного, Эрн! А ну подойди сюда! — не выдержал Нэт. — Строит из себя дурака!

— А теперь послушай, Эрни, — опять вступил Дэн. — Нас с ребятами не интересует ничего, кроме того, что должно было быть. А в среду ты делал только то, что от тебя требовалось: разгонял толпу, танцевал, дурачился с Ральфом, потом ждал своей очереди и танцевал опять. Это ты и делал. А больше — ничего. Запомни — ничего. И не представляй все так, будто ты делал что-то еще. Этого не было.

— Вот-вот, — загудели братья. — Он правильно говорит…

Они были так похожи между собой, что в самом деле напоминали какой-нибудь деревенский хор. Даже чувства они выражали одинаково, лишь добавляя в них каждый свое: Дэн — мудрую терпимость, Энди — доброту и мягкость, Нэт — отчаяние, а Крис — гнев. Эрни тоже был с ними одного поля ягода, несмотря на все свои выкрутасы.

И когда Дэн заговорил снова, он словно подчеркнул это сходство.

— Мы, Андерсены, — сказал он, — всегда вместе. Так оно было и так оно будет. И пока мы вместе, все у нас, как говорится, путем. А вот если один из нас станет отщепенцем и будет воротить все по-своему, как ему заблагорассудится, не посоветовавшись с братьями, тогда уж точно — жди беды. Помните это.

Энди и Нэт пробубнили что-то в знак горячего одобрения.

— Ну ладно! — стушевался Эрни. — Ладно. Считайте, что я нем как рыба.

— Вот так-то оно будет лучше, — сказал Дэн. — А то и до беды недалеко. Помните это, братки. И всегда держитесь вместе…

Внезапно откуда-то раздался металлический звон. Сержант Обби вскочил на ноги. Это оказался Крис, который под действием внезапного порыва хватил молотом по наковальне.

Вроде бы даже сама кузница высказалась в поддержку Дэна Андерсена.

3

Миссис Бюнц что-то долго записывала в своей тетрадке. Она делала свои записи на немецком, и это ее немного успокаивало — все-таки приятно видеть родные слова и сочетания. У нее было какое-то врожденное почтение к порядку и даже некоторый страх. Она отложила ручку, захлопнула тетрадь и принялась думать о полицейских: не о каком-то конкретном человеке, а о некоем собирательном образе полицейского, каким она его себе представляла. Она вспомнила все, что им с мужем пришлось пережить перед войной и что предшествовало их переезду в Англию. Вспомнила трудности, постигшие их в первые дни войны. Роль полиции во всем этом была более чем нелицеприятной.

Нет, миссис Бюнц в высшей степени не доверяла полицейским.

Она вдруг подумала о неожиданном вторжении в ее комнату Трикси сегодня утром — как раз в тот момент, когда ей этого меньше всего хотелось. А может, Трикси — тоже агент полиции? Это было бы ужасно.

Она спустилась вниз и съела скудный, по ее представлениям, завтрак. Попыталась читать, но никак не могла сосредоточиться. В конце концов она спустилась во двор, подошла к своей новой машине, купленной у Саймона Бегга, и, поколебавшись, завела мотор. Потом, видимо, раздумала куда-либо ехать и вместо этого пошла пешком к Кузнецовой Роще. Однако братья Андерсены встретили ее недобро и на ее нарочито радостное приветствие что-то хмуро пробубнили, при этом не пуская ее внутрь. Тогда она отправилась в деревенскую лавку и купила там две блеклые открытки — владелец магазина, как ей показалось, тоже посмотрел на нее косо.

После миссис Бюнц пошла в церковь, но, как человек сугубо рациональный, вовсе не затем, чтобы найти там душевное утешение. Церковь была очень старая, однако, по мнению фольклористки, совершенно не представляла исторического интереса. А барельеф герба Мардианов послужил лишь неприятным напоминанием о госпоже Алисе.

На выходе она столкнулась с преподобным отцом Сэмом Стейне — на этот раз он был, как и положено, в рясе. Священник тепло с ней поздоровался. Ободренная таким обращением, миссис Бюнц взяла себя в руки и принялась расспрашивать его обо всяких древностях, связанных с Южным Мардианом. Тон ее был более чем покровительственным, словно она заранее признавала за собой интеллектуальное первенство.

— Вот, решила посмотреть вашу церквушку, — объявила она.

— Очень рад, заходите.

— Хотя, конешно, для меня это не представлять такой интерес, как Кузнецова Роща.

— Это верно — у нас тут и не пахнет никакими археологическими находками.

— Вероятно, вы не интересуетесь и местными ритуальными обрядами, — с некоторым пренебрежением сказала она, понимающе кивая головой.

— Отчего же, интересуюсь, — мягко возразил Сэм Стейне. — Для священника это особенно любопытно — в этих танцах столько непосредственности…

— Но они ведь языческие.

— Разумеется, — сказал он и как будто огорчился. — Как мне представляется, — продолжал он, тщательно подбирая слова, — танец Сыновей — это как бы детский взгляд на горькую правду жизни. Как вы знаете, церковь уже много лет поддерживает и приветствует этот обряд.

— Гм! Еще бы! Такие сборы…

— Однако так было не всегда, миссис Бюнц. Сегодня церковь более лояльна к таким вещам. Извините, но мне пора на службу.

— Вы собираетесь служить?

— Нет, — покачал головой священник. — Я пришел помолиться.

Немка прищурилась.

— Ах вот оно что! А скажите, мистер Стейне, вы в вашей церкви, случайно, не молитесь за мертвых? Д-ет у б-ас такой тд-адиции? — простуженно закончила она.

— Есть, — сказал Сэм. — Для этого-то я сюда и пришел — прочитать пару молитв за упокой души старого Вильяма. — Он бросил на нее кроткий взгляд и почему-то добавил: — И еще за одну душу — даже более несчастную…

Миссис Бюнц снова сморкнулась и посмотрела на пастора поверх носового платка:

— Что вы имеете в виду?

— Убийцу, разумеется, — сказал он.

Ответ настолько поразил миссис Бюнц, что она даже забыла отнять от лица платок. Несколько раз она судорожно кивнула и промямлила что-то вроде:

— Ну да, конечно…

Пожелав пастору удачного дня, она отправилась обратно в гостиницу.

Во дворе женщина сразу же наткнулась на Саймона Бегга. Аллейн и Фокс наблюдали их встречу из-за занавески. Похоже, миссис Бюнц хотела поделиться с Саймоном каким-то дурным предчувствием. Голубые глаза его возбужденно блестели, движения были торопливыми. Он проворно вылез из машины и поспешил навстречу миссис Бюнц. Встав перед ней, руки в карманы, он молча, склонив голову набок, выслушал, как немка что-то сбивчиво ему сообщила. При этом она воровато оглядывалась на гостиницу, как будто опасалась, что кто-нибудь ее увидит. Затем она продолжила говорить, нервно встряхивая головой. Саймон ответил ей примерно в той же манере, однако вслед за этим смягчился и ободряюще похлопал ее по плечу. Даже через окно им было слышно, как она вскрикнула от боли. Саймон принялся истово извиняться. Он даже взял миссис Бюнц под локоток — есть такие мужчины, которых хлебом не корми, а дай только взять женщину под локоток, — и настойчиво отвел ее в сторонку, ближе к машине, которую она у него купила. Под рев включенного мотора они продолжили свою беседу.

Фокс с подозрением покосился на Аллейна.

— И в этом, вы считаете, все дело?

— Вы не поверите, Братец Лис, но это так. Эта парочка придумала ход конем — причем в прямом смысле этого слова. Помните — «Коня! Полцарства за коня!»

— Шекспир? — тут же отозвался Фокс.

— А почему бы и нет? Дело это, как вы понимаете, с изрядным елизаветинским душком. Я не имею в виду непосредственно «Гамлета» или «Короля Лира». И даже не «Моррис для девяти шашек». Хотя аналогии бесспорны. Но существуют более ранние пьесы о насилии, в которых люди убивают друг друга просто так, по причине плохого настроения, а потом утешаются заявлениями вроде: «Милорд, покинем эти грустные места»… Вам бы вот хотелось покинуть эти грустные места, Братец Лис?

— Пожалуй, — сказал Фокс. — Всегда приятно, когда дело раскрыто. Убийство не составляет исключения.

— Вы стали законченным циником, дружище. И убийственным снобом.

Фокс сдавленно хохотнул.

Миссис Бюнц уже направлялась к гостинице. Полицейские отошли в глубь комнаты и оттуда наблюдали за ней. Саймон тоже хмуро смотрел ей вслед и при этом выглядел крайне взволнованным и растерянным. Затем он почесал в затылке и слегка пожал плечами, словно сдавался перед неразрешимой проблемой. Аллейн живо представил, как он произносит вслух: «Это что-то…»

Миссис Бюнц, словно чувствуя, что за ней наблюдают, взглянула на окна. Ее увядшее лицо пошло пятнами, губы были решительно сжаты.

— Странный характер, ничего не скажешь, — проворчал Аллейн. — Истинная тевтонка. В ее возрасте да с ее происхождением… Ею движет страх и одновременно любопытство. А какая сила, какая выносливость!

— Выносливость? — повторил Фокс, как бы взвешивая в уме эту мысль.

— Да-да. Очень выносливая дамочка эта миссис Бюнц. Судя по тому, что ей пришлось «вынести» в эту среду…

— И то верно.

— Да уж, — повторил Аллейн, обращаясь скорее к самому себе, чем к Фоксу, — весьма выносливая…

4

Солнце по-прежнему светило над Южным Мардианом и окрестностями. Погода была не по-зимнему теплой. Тут и там на дороге темнели прогалины, и машина доктора Куртиса то и дело буксовала. Тем не менее он мчался быстро, как мог, и к полудню уже позвонил Аллейну и сообщил, что в три готов с ними встретиться. Аллейн велел ему ехать в Йоуфорд, где в больничном морге дожидался его приезда труп Лицедея.

В половине второго прибыла полицейская машина с подкреплением из пяти человек.

Аллейн устроил в задней комнате что-то вроде собрания и вкратце рассказал подчиненным о предстоящем спектакле. Приехал из Кузнецовой Рощи Кэри и был тоже осведомлен о положении дел в соответствии со своим рангом и значимостью для местных граждан.

— Не знаю, дойдет ли дело до ареста, — сказал Аллейн. — Это уж как повезет. Я чувствовал бы гораздо большую уверенность, если бы имел на руках результаты вскрытия, но все же решил не дожидаться их. Успех или неуспех предстоящего представления целиком зависят от качества показаний свидетелей, поскольку вся идея зиждется только на них. Есть некоторый риск провала — в таком случае мы будем глупо выглядеть в конце этого мероприятия. Однако мне кажется, что надо все-таки попытать счастья. Вот и мистер Фокс меня поддерживает. Итак, вот что там будет происходить.

Он рассказал им свой план действий, иллюстрируя его с помощью грубой схемы замка Мардиан, которую набросал до этого.

Предполагалось, что леди Алиса, Дульси Мардиан и пастор будут сидеть на тех же местах, что и в среду, то есть на ступеньках. Остальную часть аудитории составят Трикси с отцом, Камилла, Кэри, сержант Обби и миссис Бюнц. События прошедшей среды должны быть восстановлены в том порядке, в котором они происходили. При этих словах старший офицер Кэри озабоченно нахмурился. Заметив это, Аллейн спросил, не хочет ли он что-то добавить.

— В общем… Да! — сказал Кэри. — Я вот каким вопросом задался, мистер Аллейн. Если все, как вы говорите, будут исполнять положенные им роли, то кто же будет… м-м-м… кто же будет…

— Играть главную роль?

— Вот именно. Настоящий исполнитель, — резонно заметил Кэри, — уж никак не сможет…

— Я как раз хотел с вами посоветоваться. Какого возраста этот парень — сын Энди — тот, что был у них на подмену?

— Билл? Лет тринадцать-четырнадцать ему. Он у Эндрю младший.

— Сообразительный мальчишка?

— Знамо дело, смышленый.

— Он примерно такого роста, как дед?

— Ну, вроде того.

— А можно бы его сюда позвать?

— Ну да. Ферма Эндрю Андерсена от Йоуфорда — рукой подать…

— А сам Энди еще в Кузнецовой Роще?

— Обедать к себе пошел. Утром они все собирались в кузнице на семейный совет, — доложил Кэри. — Мой сержант был там на дежурстве. Обби. Не сказать чтобы он сильно перетруждал себя — все самое важное попросту проспал. — При этих словах полицейские из Скотленд-Ярда хмуро потупились. — Конечно, кое-что он все же сообщил. Например, что братья обнаружили очень большие деньги и положили их под замок, а кроме того, что все они беспокоятся, как бы Эрни чего не сболтнул да не выкинул. Особенно Крис. У парня горячая голова и, похоже, крепкий кулак — вот он и верховодит там у них…

— Понятно, — сухо сказал Аллейн.

— Ну что — послать мне за Биллом, сэр? Прямо сейчас?

— А может быть, лучше вы сами, Кэри? Был бы крайне признателен. Только так, чтобы никто ничего не заметил. У вас это получится, вы их знаете лучше.

Кэри, польщенный, отправился выполнять задание.

Вскоре они услышали рев мотоцикла, удалявшегося по йоуфордской дороге.

— Надо же! — возмущался Фокс. — Если он уж так не доверяет своим людям, заступил бы на ночной пост сам!

— Не думаю, чтобы результаты этой замены разительно отличались, — сказал Аллейн.

— Дело в принципе.

— Ну, если в принципе… Итак, относительно представления — кто где будет стоять. Мистер Фокс у той самой арки сзади, откуда выходят исполнители. Бэйли и Томпсон займут свои посты у двух противоположных арок, связывающих новое здание со старой крепостной стеной. Через одну из них Ральф Стейне возвращался на сцену. Так… Костер горел снаружи — справа от центральной арки. Туда я бы хотел поставить троих. Оставшиеся двое пусть встанут среди зрителей — на случай того, если наши предположения воплотятся в жизнь. Кэри тоже будет там вместе со своим сонным сержантом. Ну если уж он заснет на таком представлении, то придется признать, что у бедняги сонная болезнь.

— А можно поинтересоваться, где вас самого-то искать? — осторожно спросил Фокс.

— Ну-у, — неопределенно ответил Аллейн, — и там и сям. В общем, буду рыскать по всему двору, как лев в поисках добычи. Ну а начну, как вы понимаете, Братец Лис, с королевской ложи. Попробую затеряться среди знати.

— На ступеньках вместе с госпожой Алисой.

— Вот-вот. А теперь еще пару слов. — Аллейн по очереди оглядел Фокса, Бэйли, Томпсона и пятерых новичков. — Я бы хотел, чтобы каждый из вас вел наблюдение за одним конкретным человеком и делал это очень внимательно. К примеру, вы, Фокс, можете взять Эрни Андерсена. Бэйли возьмет Саймона Бегга в роли Конька Щелкуна. Томпсон — Ральфа в роли Бетти. Остальные пусть распределят между собой четырех братьев и мальчика в роли Шута. Кажется, всем досталось?

Один из новичков, сержант Ярдли, сказал:

— Я… э-э… простите…

— Слушаю вас, Ярдли.

— Что-то я сбился со счета, сударь. Нас всего девять человек, включая вас, а в танце, или представлении — как его там называть, — насколько я понял, участвуют только восемь.

— Правильно, восемь, — согласился Аллейн. — Однако мы осмеливаемся предположить, что их было девять.

— Простите, сударь. Разумеется.

— И я, — мягко сказал Аллейн, — как раз рассчитываю понаблюдать за девятым.

5

Билл Андерсен-младший вполне бы мог позировать для какой-нибудь сельской пасторальной картинки. Копна соломенных волос, румяные, как яблоки, щеки и синие васильковые глаза — все было при нем. Улыбался он так широко, что обнажались все до одного крепкие белые зубы.

Кэри доставил его на заднем сиденье мотоцикла и подвел к Аллейну с таким видом, будто хотел показать ему местную достопримечательность.

— Билл-младший, — представил Кэри мальчика. — Я объяснил ему, зачем он вам нужен, и предупредил, чтобы не болтал лишнего, а выполнял все как положено. Сказал, что справится. Ну! — добавил он, по-деловому пихнув парня в бок. — Давай, что ли, сам скажи. Справишься или как?

— Ага, — подтвердил Билл-младший и, взглянув на Аллейна сквозь густые ресницы, ухмыльнулся. — Даже очень.

— Прекрасно. А теперь послушай меня, Билл. Мы хотим попросить тебя всего лишь о маленьком одолжении. Работа пустяковая. Но зато очень ответственная и важная. Мы могли бы и сами справиться, но, как ты видишь, мы все слишком высоки для этой роли. А у тебя рост как раз подходящий. Вопрос в другом: знаешь ли ты роль?

— Да я всех этих «Пятерых Сыновей» как свои пять пальцев знаю!

— Неужели? И роль Шута тоже? Ту, что исполнял дедушка?

— Да уж не без этого.

— Ты же видел его в среду, не так ли?

— Ну видел.

— Все точно помнишь, что он делал?

— Ну да…

— Почему ты так уверен?

Билл почесал в затылке.

— А я смотрел за ним. Ну, в общем, перед началом дедуля сильно сердился. И они все говорили…

— А что там случилось?

Билл охотно поведал о приезде Лицедея и скандале с переодеванием:

— Мне пришлось снимать одежку дяди Эрни, а ему — дедулину. Быстро-пребыстро.

— А что при этом говорили?

— Дядя Эрни говорил, что этот танец дедулю убьет. И дядя Крис тоже. Дядя Крис говорил, что он сам себя угробит, если будет два часа подряд таскать на себе эти тряпки. Говорил — ты, старый убл… ой!., в общем, что он помрет на месте. Вот я и смотрел за дедулей, чтобы в случае чего не пропустить. — Билл провел кончиком языка по губам. — Чудно все вышло, — сказал он. — Как говорили — так и случилось. До того чудно — аж не верится…

Аллейн еще раз поинтересовался:

— Надеюсь, ты не против выполнить нашу просьбу, Билл?

Мальчик поднял на него взгляд.

— Не, не против, — немного удивленно протянул он. — А что?

— И все это останется строго между нами? Никому ни слова, повышенная секретность?

— Д-да, — закивал мальчик. — Оно конечно. — Вышесказанное явно впечатлило его.

— Тебя что-то беспокоит? — спросил Аллейн.

— А мне придется одевать его… его грязную одежду?

— Нет, — помедлил Аллейн.

— И маску тоже не надо?

— Нет.

— А как же я тогда…

— Ничего страшного. Достаточно надеть на тебя какую-нибудь светлую рубаху, светлые штаны и на голову что-то похожее на ту маску.

Билл-младший удовлетворенно кивнул. Странная своей невинностью жестокость светилась при этом в его глазах — впрочем, для его возраста и пола это было не слишком странно.

— Ну, это можно, — согласился он. — Одену на себя пижаму, а маска у меня есть. Настоящая, шутовская — во! — Он скроил соответствующую гримасу, после чего произнес фразу, сразу напомнившую его дядю Эрни. — Из меня такой шут гороховый получится…

— Прекрасно. А теперь, Билл-младший, как следует навостри уши и послушай, что я тебе скажу. Мы тебя попросим кое о чем еще. Это будет позаковыристей и, пожалуй, пострашней. Как ты?

— А можно мне узнать вперед, что это такое?

— Идет, — просиял Аллейн. — Соберись и слушай.

И он объяснил Биллу, что от него потребуется.

По ходу рассказа синие глаза паренька все более округлялись. Аллейн ожидал, что после объяснения начнутся какие-нибудь вопросы или отговорки, но таковых не последовало. Видимо, родственные чувства, сострадание и деловые проявления существовали в нем независимо друг от друга. Вместо отговорок, на лице его появилась проказливая ухмылка, и он принялся радостно потирать руки.

Похоже, старший офицер Кэри оказался прав — мальчишка был не на шутку смышленый.

Глава 12. И снова мечи…

1

Уже начинало темнеть, когда во дворе замка Мардиан люди снова собрались, чтобы посмотреть моррис Скрещенных Мечей.

Доктор Оттерли явился заранее и зашел засвидетельствовать свое почтение госпоже Алисе и узнать, как она себя чувствует после вчерашней попойки. Пастор и Аллейн были уже там, а Фокс с помощниками заняли свои места во дворе.

В четыре часа прибыли в своем фургоне Андерсены под предводительством все того же сержанта Обби и выгрузили из машины факелы и кадку со смолой.

Приехал на мотоцикле старший офицер полиции Кэри.

Саймон привез на своем старом грузовичке дрова для костра.

Ральф Стейне с отцом пришли по дороге пешком и подверглись нападению гусиной стаи, которая в последнее время совсем распоясалась.

Прибыли на машине Трикси с отцом и Камилла — все трое бледные и сосредоточенные.

Миссис Бюнц на сей раз ехала к замку в одиночестве, но на полпути была остановлена констеблем, который попросил ее выйти из машины и дальше проследовать пешком. Она беспрекословно подчинилась.

Из окна гостиной Аллейн видел, как она устало втащилась в арку. За его спиной шумно дышала в своем кресле леди Алиса. Следом за ней стояли пастор и Дульси. Все наблюдали за тем, что происходит во дворе.

Приготовления были уже почти завершены. Под неусыпным наблюдением инспектора Фокса и его соратников Андерсены установили восемь факелов: четыре с одной стороны дольмена и еще четыре — с другой.

— Прямо совсем как в среду Скрещенных Мечей, — высказалась Дульси. — Правда же, тетя Акки? Подумать только!

Леди Алиса пренебрежительно хмыкнула.

— Только на этот раз никто не отрубал голову гусаку. Ведь в тот раз обезглавили гуся, правда, тетя Акки?

— К несчастью, — злобно проворчала в ответ тетка и пристально посмотрела на Дульси, которая тут же глупо захихикала. — Этот болван Эрни тоже здесь будет? — спросила леди Алиса.

— О да, — вздохнул пастор. — Вон он.

Эрни, который до этого стоял несколько в стороне от остальных братьев, причем с довольно кислой миной, теперь подошел к ним. Обращаясь то к одному, то к другому, он принялся что-то им говорить, активно при этом жестикулируя. Фокс передвинулся поближе к честной компании. Тогда Эрни стал показывать на братьев пальцем и что-то кричать Фоксу.

— Понятно, — процедил Аллейн. — Скорее всего, он донимает их уже с утра. Хочет играть Шута.

— Чокнутый! — сказала леди Алиса. — Я же вам говорила! Нет, попомните мои слова — это все добром не кончится…

Вне всякого сомнения, братья не собирались уступать Эрни и относились к его выпадам так же философски, как к снегопаду или дождю. В арке появился Саймон с головой Щелкуна в руках и тут же подошел к артистам. Эрни сразу вытянулся. Саймон дружески похлопал его по плечу, а Эрни по традиции размашисто отдал честь.

— Вот вам и весь фокус, — объявил Аллейн.

Кажется, Эрни получил указание зажигать факелы. Совершенно успокоенный, он увлеченно занялся этим делом, и вскоре уже вокруг дольмена задрожали в морозном воздухе оранжевые огни. На лица зрителей лег красный отсвет.

— Эффект прямо поразительный… — медленно проговорил пастор. — Напоминает декорации для какой-нибудь варварской пьесы — что-нибудь вроде «Короля Лира»…

— Оттерли одобрил бы такой выбор, — хмыкнул Аллейн, и в этот момент откуда-то из глубины комнаты появился сам доктор. Пастор повернулся к нему, но на сей раз доктор не выказал большого воодушевления по поводу своей выпестованной теории.

— Пожалуй, я лучше выйду, — сказал он. — Можно, сэр?

— Думаю, да. Я лично возвращаюсь. — Аллейн повернулся к Дульси, на лице которой тут же появилось выражение наигранного ужаса.

— Позвольте узнать, — поинтересовался он, — нет ли у вас какой-нибудь чистой тряпки? Достаточно большой, чтобы сделать пару прокладок величиной, скажем, с мою ладонь? И еще нужны чистые бинты — если у вас есть…

— Тряпки? — Дульси метнула на него быстрый взгляд. — Тряпки… Подумать только! Прокладки! Бинты! — Глаза ее прямо-таки искрились весельем. — Интересно, интересно…

— Да есть у нас все, — сказала леди Алиса. — Хватит строить из себя дурочку, Дульси. Принеси.

— С пребольшим удовольствием, тетя Акки, — поспешила заверить она, после чего выскочила из комнаты и на удивление быстро вернулась с куском старой простыни и двумя нераспечатанными бинтами.

Аллейн поблагодарил ее и засунул все это в карман пиджака.

— Не думаю, что стоит затягивать с началом, — объявил он. — Когда вы будете готовы, леди Алиса…

— Я уже готова. Пожалуйста, помогите мне подняться. Дульси!

Аллейн решил, что церемония подъема госпожи Алисы может занять слишком много времени, поэтому предпочел извиниться и пойти вперед.

Доктор Оттерли присоединился к группе артистов и вместе со всеми удалился за кулисы — то есть за крепостную стену. Аллейн встал на крыльце и принялся оглядывать сцену.

Небо расчистилось, нельзя сказать, чтобы было уже совсем темно. По-зимнему ярко светили звезды. Погода стояла морозная.

Небольшая группка зрителей сиротливо сбилась с одной стороны сцены, и если бы не свет факелов, сумерки бы с легкостью ее поглотили. Кажется, Андерсены уже нацепили на ноги свои колокольчики. Время от времени из-за стены слышался их мелодичный перезвон.

Люди Аллейна заняли предписанные им позиции, и Фокс подошел к начальнику, чтобы сообщить ему о готовности.

— У нас все в порядке, сэр, дело за вами.

— Понял. Ну что, какая муха на этот раз укусила нашего Эрни?

— Все та же. Хочет играть Шута.

— Я так и думал.

Кэри вышел из-за дольмена.

— Думаю, все будет нормально, — смущенно пробормотал он. — Ну, вы понимаете. В смысле безопасности.

— Безопасности? — переспросил Фокс и склонил голову набок, как будто Кэри высказал какую-то неожиданную и оригинальную мысль.

— Оно, конечно, не совсем безопасно, мистер Фокс, — промямлил Кэри. — Опасность — она всегда есть, а если еще учесть, что Эрни парень с чудинкой, да к тому же заводной — ходит, вон, грозится заточить свой меч… Мы, конечно, того не допустим, только вот… А никак припадок у него опять начнется?

— Глаз с него не спускайте, Кэри, — распорядился Фокс.

— И со всей компании, — уточнил Аллейн.

— Ох, — поежился Кэри, — что-то я волнуюсь…

— Не стоит, — покачал головой Аллейн. — Вы совершенно справедливо считаете, что дело наше несколько рискованное. Но ведь нам прислали в поддержку пять хороших полицейских. А уж с вами во главе, — хитро завернул Аллейн, — риска практически не остается.

— Что вы, что вы, что вы, — скороговоркой выпалил Кэри, — я вовсе не говорил о риске. Я совсем не это имел в виду…

— Давайте оглядимся как следует напоследок? — предложил Аллейн.

Он подошел к дольмену, заглянул за него, а затем прошел в заднюю арку.

Там, тесно сбившись в кучку, похожие на бродячих певцов, стояли братья Андерсены. Когда они переминались с ноги на ногу, ритуальные колокольчики слегка позвякивали. Почему-то Аллейн сразу вспомнил о лошадях, которые точно так же позвякивают упряжью в стойлах. За братьями, ближе к сложенному, но еще не зажженному костру, стояли доктор Оттерли и Ральф в своем кринолине. В холщовом барабане Конька сидел Саймон и для тренировки двигал оскаленной лошадиной головой. Неподалеку, как и было запланировано, паслись три полицейских офицера. У стены напротив костра стояла прислоненная коса с полуобгоревшим черенком и кадка со смолой. В морозном воздухе остро пахло битумом.

— Сейчас мы зажжем костер, и после этого я попрошу всех зайти во двор, где и объясню, зачем мы здесь собрались.

Один из полицейских Скотленд-Ярда зажег клочок бумаги и бросил его в костер. Сухие сучья с треском занялись, распространяя повсюду приятный запах дыма.

Вслед за Аллейном артисты проследовали в арку, а затем мимо дольмена и факелов, через сцену — к крыльцу.

Леди Алиса восседала на самой верхушке в окружении Дульси и пастора. Завернутая в бесчисленные пальто и увенчанная шапкой с большим помпоном, она напоминала какое-то древнее изваяние.

Аллейн встал ступенькой ниже, так чтобы не загораживать этой троице сцену. Перед ним, еще ниже, расположились братья Андерсены, Ральф, Саймон и доктор Оттерли. Справа от Аллейна жалась горстка зрителей.

— Вы не могли бы подойти поближе? — крикнул он. — То, что я собираюсь сказать, касается всех.

Они вышли из тени — при этом каждый старался держаться поодиночке, словно не хотел, чтобы его смешивали с другими. Трикси, ее отец, Камилла, миссис Бюнц… К Камилле тут же подскочил Ральф и встал рядом. Его конусообразная юбка напоминала колпачок, которым тушат свечи, а сама Камилла в красном пальто — тоненький язычок пламени.

Фокс, Кэри и их подчиненные остались на своих местах.

— Берусь предположить, — начал Аллейн, — что многие из вас недоумевают — зачем это полиции понадобилось устраивать этот спектакль? Не думаю, что кто-то будет в восторге от этой затеи, поэтому заранее приношу свои извинения за беспокойство.

Он помолчал. Лица людей перед ним тонули в облачках пара от их собственного дыхания. Никто не шевелился и не произносил ни слова.

— Дело в том, — продолжал Аллейн, — что мы столкнулись с необычным случаем и весьма необычными обстоятельствами. Пострадавший все время находился на виду у зрителей и, даже лежа за этим камнем, успел попасться на глаза некоторым свидетелям. Мистер Кэри опросил всех: мужчин, женщин, детей, которые находились в тот вечер среди зрителей. И все сходятся во мнении, что Лицедей не покидал сцены и не вылезал из своего укрытия и что никто не мог бы применить к нему насилие, пока он лежал за камнем. И тем не менее уже несколькими минутами позже он был обнаружен там с отрубленной головой. — Аллейн снова помолчал. — Должен сказать, что многочисленные утомительные опросы свидетелей только усугубляют это противоречие. Именно поэтому мы решили проиграть все по второму разу и посмотреть, что же все-таки случилось.

Доктор Оттерли взглянул на Аллейна, как будто хотел его перебить, но потом, очевидно, передумал и промолчал.

— Кто-то из вас, — продолжал Аллейн, — по той или иной причине не захочет повторять какие-то неприятные для него сцены. Что ж, я не имею права принуждать вас следовать фактам безупречно. Главное, не пытайтесь смягчить их в свою пользу, — неожиданно для себя самого сказал он, — даже если вам кажется, что они могут каким-то образом навлечь на вас подозрение. Мы обращаемся с этой просьбой ко всем вам в надежде получить так необходимое для нас наглядное свидетельство. Вы должны сейчас показать нам правду. Придерживаясь правды — только правды и ничего, кроме правды, — каждый из вас укрепит свою невиновность в наших глазах. По крайней мере, мы будем точно знать, кто этого не совершал. Но не советую вам шутить с фактами. Поверьте, не стоит. Если вы невиновны, вам нечего бояться. Более того, — он приподнял бровь, — хочу напомнить вам, что ваши поступки могут подтвердить или опровергнуть другие свидетели.

Он помолчал. Эрни разразился своим бессмысленным смехом, а его братья стали переминаться с ноги на ногу и при этом бренчать колокольчиками.

— На этом предисловие позвольте закончить, — сказал Аллейн, — и перейти ко второму вопросу. Если в процессе представления кто-либо из вас заметит какое-то несоответствие, пусть даже незначительное, он должен немедленно об этом сказать. Сразу же. Разумеется, будет шумно, поэтому придется просто подать какой-нибудь знак. Например, поднять руку. Или если вы играете на скрипке, — он посмотрел в сторону доктора Оттерли, — то прекратить игру и поднять вверх смычок. Ну а если вы Конек, — старший инспектор бросил взгляд на Саймона, — то за неимением рук можете просто громко заржать. Получится у вас?

— Запросто, — откликнулся Саймон Бегг. — Уря-я-я!

По рядам исполнителей и зрителей прошел возмущенный ропот.

— То же самое, — продолжал Аллейн, — касается любого из зрителей, который заметит что-нибудь непонятное, — выяснять все следует прямо на месте. Хотите — начинайте петь песню, хотите — просто помашите рукой, чтобы обратить на себя наше внимание.

— Дульси…

— Что, тетя Акки?

— Принеси гонг.

— Гонг, тетя Акки?

— Ну да, тот, что я купила на распродаже. И еще возьми в комнате для ружей охотничий рожок.

— С удовольствием, тетя Акки.

Дульси поднялась и зашла в дом.

— Вы можете ударять в гонг, — сказала леди Алиса Аллейну, — если захотите остановить их. А я возьму охотничий рожок.

Аллейн поблагодарил, но отказался:

— Огромное вам спасибо, но на этот случай у меня имеется свисток.

— Тогда Сэм будет бить в гонг, если что-нибудь заметит.

Пастор деликатно прокашлялся и выразил надежду, что навряд ли ему это понадобится.

Чтобы предотвратить превращение всего мероприятия в фарс, Аллейн снова обратился к артистам.

— Если вы услышите мой свисток, — повторил он, — то, что бы вы ни делали, вы должны тут же остановиться. Итак, всем все понятно? Вопросы есть?

— А коли не станем совсем? — выкрикнул Крис Андерсен.

— Вы хотите сказать — не станете вообще танцевать?

— Ну да. Как тогда?

— Что ж, не станете так не станете…

— Эй! — зычно крикнула леди Алиса, вглядываясь в группу артистов. — Кто это там? Кто это там рассуждает — станет он или не станет, а?

Братья замялись и зазвенели колокольчиками.

— А ну-ка, — скомандовала она, — Даниэль! Отвечай — кто это у вас там такой умный?

Дэн, казалось, готов был провалиться сквозь землю. А Эрни снова закатился смехом и стал тыкать пальцем в Криса.

— Это он! — давясь от хохота, сообщил он. — Наш старый добрый Крис!

Крис со звяканьем вышел вперед. Огромный и мрачный, он встал у подножия крыльца и исподлобья уставился на госпожу Алису.

— Ну, я, — сказал он. — Вы уж извиняйте, мэм, но это наше дело, будем мы исполнять или нет. Вы вспомните, кого убили. Он же наш отец — не чей-нибудь…

— Жаль только, что вам не передались его мозги! — отпарировала она. — А ты, Крис Андерсен, просто тупой безрассудный осел — и всегда таким был. Остепенись ты наконец — хватит уж тебе пороть всякую чушь.

— Да где же тут степенность-то ваша? — взорвался Крис. — Как же мы будем всё тут показывать, если у нас нет Шута? Чушь как раз и получится…

— Посмотришь на вас — так можно подумать, вам приятно, что убийца вашего отца преспокойно разгуливает на свободе.

Крис тут же понурил голову и обратился к Аллейну:

— А будет нам что, коли не станем?

— Ваш отказ будет запротоколирован, — сказал Аллейн. — Угроз мы не применяем.

— Прямо телячьи нежности, — недовольно буркнула леди Алиса.

Крис так и стоял с опущенной головой. Энди и Нэт украдкой поглядывали на Дэна. Эрни стал со звоном трясти ногами и поправлять свои колокольчики.

— Что ж, — сказал наконец Дэн, — как я погляжу, деваться нам некуда, братки. Будем танцевать.

— Вот и прекрасно, — сказал Аллейн. — Очень разумно. Начнем с того места, когда Лицедей приезжает на машине с миссис Бюнц. Я попрошу миссис Бюнц пройти к машине, подъехать и припарковаться там же, где она парковалась в тот раз. На выходе вас встретит констебль, миссис Бюнц, и проводит к машине. Артисты пока подождут у костра. А доктор Оттерли пусть выйдет на сцену и начнет играть. Договорились, мадам?

Миссис Бюнц в это время занималась прочисткой носа. Кивнув, она послушно направилась к выходу. Через некоторое время она исчезла в арке.

Дэн сделал знак своим братьям. Позвякивая колокольчиками, они пошли через двор к центральной арке. За ними последовали Ральф и Саймон. Зрители заняли положенные им места, после чего доктор Оттерли вышел на сцену и пристроил под подбородком скрипку.

Вдруг парадная дверь распахнулась и из дома, покачиваясь, вышла Дульси с охотничьим рожком и увесистым гонгом. На ступеньках она споткнулась, и рожок с пронзительным звоном ударился о гонг, так что по всему двору прокатилось эхо.

Это словно явилось сигналом к началу действия, и где-то вдалеке миссис Бюнц завела мотор своей машины, а доктор Оттерли ударил смычком по струнам.

«Что ж, — подумал Аллейн. — Как бы там ни было — с Богом».

2

Автомобиль миссис Бюнц с шумом затормозил у стены. Доктор Оттерли опустил смычок.

— Как раз в тот момент я отправился посмотреть, что случилось.

— Хорошо. Так и сделайте.

Он пошел к выходу, и в полупустом дворе его фигурка выглядела одинокой и жалкой.

Появилась в сопровождении констебля миссис Бюнц и встала в боковой арке. Она была бледной как полотно и вся дрожала.

— Мы слышали, как там чертыхался Лицедей, — уведомила Аллейна леди Алиса.

На этот раз никто не чертыхался. В противоположном конце двора, за стеной, стояли у костра артисты и хмуро переглядывались. К ним уже подошел доктор Оттерли. Неподалеку с видом беззаботных курортников прогуливались полицейские. Инспектор Фокс, при очках, с невозмутимым видом рассматривал всех артистов по очереди. В руках он держал массивную записную книжку.

— Вот как раз сейчас приехал Лицедей и обнаружил тебя, — он ткнул пальцем в Эрни, — в своем костюме, и Билла — в твоем. Начал срывать с тебя свою одежду, — он снова ткнул пальцем в Эрни, — и сам в нее одеваться. А ты поменялся одеждой с Биллом. По крайней мере, так у меня записано. А что он при этом говорил?

Саймон, доктор Оттерли и Ральф Стейне заговорили все разом. Фокс указал карандашом на доктора Оттерли:

— Так-так, доктор? Продолжайте.

— Когда я вышел со двора, — рассказывал доктор Оттерли, — он рычал как разъяренный тигр, но понять, что он там рычит, было совершенно невозможно. Схватил Эрни за грудки и принялся в буквальном смысле сдирать с него одежду.

Эрни истово божился:

— Вот-вот, истинный крест, так оно и было! Он все нарочно это делал, старый хорек…

— И все-таки он дал какие-нибудь объяснения? — продолжал настаивать Фокс. — Я имею в виду по поводу той записки, где он просит Эрни его выручить? — Ответа не последовало. — А скажите, никому из вас не пришло в голову, что Лицедей написал эту записку не по поводу роли, а по поводу починки косы? Он же не писал: «Пусть Эрни играет за меня Шута»?

Встретив изумленные взгляды своих братьев, Эрни хлопнул себя по колену и крикнул:

— Ну что — съели? Здорово я вас обдурил, а? Каково, а? Не такой уж я дурачок, за какого вы меня держите!

Нэт проникновенно сказал:

— Ах ты ж грязный мерзавец… Дубина ты неотесанная…

Эрни прямо зашелся своим визгливым смехом. Фокс примиряюще поднял руку.

— Ну хватит, — сказал он и кивнул одному из своих подчиненных. Тот тут же принес связанные в пучок мечи и раздал их танцорам.

Эрни немедленно пустил свой меч в ход: принялся размахивать им и косить уцелевший после среды сухостой.

— А где мой меч? — недовольно спросил он. — Это не мой. Мой был острый.

— Сойдет и такой, — проворчал Фокс. — Теперь по местам. Если можно, в том же порядке, как было раньше.

Доктор Оттерли кивнул и вышел через арку на сцену.

— Теперь, — полюбопытствовала Дульси, — они уже по-настоящему начинают, тетя Акки?

Раздались скрипучие звуки настройки, после чего заиграла знакомая бодрая музыка. Из арки появился Эрни — на этот раз лицо его было не черным, а, наоборот, бледным. Он был в своей обычной черной шапке и перчатках. Поначалу движения его не отличались такой быстротой и точностью, как в настоящую среду Скрещенных Мечей, но постепенно под действием музыки он разошелся и стал двигаться живее. Прыгая и кружась, он принялся взмахивать вокруг себя мечом.

— Насколько я понимаю, это и называется разгоном, — пробормотал Аллейн. — Что-то вроде обряда очищения, не так ли, пастор?

— Пожалуй. Да.

Закончив свое выступление, Эрни встал в сторонке. Теперь была очередь его братьев, которые выбежали на сцену, звеня колокольчиками. Эрни присоединился к ним, и они вместе исполнили Мардианский моррис, сложив до поры мечи возле ног доктора Оттерли. После этого они сняли с ног колокольчики и взяли в руки мечи. Эрни продел в кончик своего меча красную ленточку. Переглянувшись, все посмотрели на Аллейна.

Теперь следовал выход мужеженщины и Конька. Ральф Стейне снова появился во всей своей красе: в кринолине, мужском пиджаке и сдвинутой на лоб двуединой шляпе. Вид у него был более чем мрачный.

Железная голова Щелкуна зловеще лязгала челюстями, раскачиваясь на длинной шее. Похожее на барабан туловище подпрыгивало в такт музыке и подметало подолом землю. Полысевший от времени хвостик смешно трепыхался.

В целом парочка выглядела весьма эффектно.

Дульси, точно так же как и в среду, не преминула сообщить:

— А вот и Щелкун… — на что ее тетка ответила уничтожающим взглядом, как будто обе они стремилась к полной достоверности фактов.

Щелкун остановился прямо посередине, мордой к крыльцу. Вслед за этим раздался бодрый голос, который, казалось, исходил ниоткуда:

— А позвольте узнать, вам всё показывать как было — все забавы да игрища?

Шея Щелкуна немного приподнялась, и в отверстии показалось лицо Саймона.

— Все, — кивнул Аллейн.

— Тогда лады. — Шея снова захлопнулась. — Девицы, ау-у, я иду! — завыл голос из утробы.

Щелкун принялся совершать хищные выпады и прыжки в разные стороны и наконец выбрал объект для охоты. Камилла теснее прижалась к Трикси и вопросительно посмотрела сначала на Ральфа, а потом на Аллейна. Ральф помахал ей — мол, все в порядке, я здесь.

Челюсти Щелкуна снова устрашающе лязгнули. Он продолжал свои неистовые набеги на воображаемую толпу. Доктор Оттерли, не прекращая играть, подошел поближе к Камилле и ободряюще кивнул ей. Неожиданно Щелкун сделал резкий выпад в сторону Камиллы. Она бросилась от него, как заяц, и побежала по двору прямо в объятия Ральфа. Щелкун скрылся в задней арке.

— Прямо точно так же, как тогда! — радостно воскликнула Дульси. — Верно, тетя Акки? Верно, Сэм?

Пастор печально кивнул, а леди Алиса сказала:

— Ради всего святого, замолчи, Дульси.

— Хорошо, простите, тетя Акки, но… ой! — вырвалось у Дульси.

Это Аллейн свистнул в свисток.

Доктор Оттерли перестал играть. Андерсены повернулись к Аллейну.

— Одну минуточку, — сказал Аллейн.

После этого он спустился пониже и встал так, чтобы видеть всех, кто находился в этот момент во дворе.

— Теперь давайте сверимся, — сказал он. — Миссис Бюнц, вы согласны с тем, что все так именно и происходило?

Бэйли осветил лицо миссис Бюнц факелом. Рот ее был открыт. Губы беззвучно шевелились.

— Боюсь, что так я вас не услышу, — сказал Аллейн. — Если не трудно, подойдите немного поближе.

Она сделала пару неуверенных шагов в его направлении.

— Ну вот, теперь говорите, — разрешил он.

— Ja. Так и было.

— А что было дальше?

Тевтонка облизала губы.

— Дальше был выход Шута, — просипела она.

— И как же это выглядело?

Она сделала странный и какой-то на редкость невыразительный жест.

— Ну, он вот так… ходил по кругу, — гнусавила она. — Ходил и ходил…

— А что еще он делал?

— Тетя Акки…

— Стоп! — рявкнул Аллейн так грозно, что Дульси подпрыгнула. — Я хочу, чтобы миссис Бюнц показала нам, что именно он делал.

Миссис Бюнц была, как всегда, изрядно укутана в домотканые наряды. Когда она двигалась, шарфы развевались следом, словно от сильного ветра.

В полной тишине она какой-то жалкой трусцой двинулась по кругу, затем сделала несколько нелепых прыжков и остановилась напротив крыльца.

Леди Алиса вперила в нее свой немигающий змеиный взгляд, а Дульси от удивления открыла рот. Пастор уставился на свои ботинки.

— Вот и все, — сказала миссис Бюнц.

— Наверное, вы что-то упустили, — сказал Аллейн.

— Де б-огу же я по-бд-ить все, — придушенно сказала миссис Бюнц.

— И я вам скажу почему, — заявил Аллейн. — Потому что вы никогда не видели всего, что он делал. Даже когда подсматривали через окошко конюшни.

Она поднесла руку в варежке ко рту и слегка пошатнулась.

— Ах ты ж черт возьми! — громко воскликнул Том Плоуман, но Трикси закрыла ему рот рукой.

Миссис Бюнц смущенно забормотала что-то об интересах науки и прочая, прочая…

— Итак, вы не видели, что делал Лицедей в среду вечером. Так как в тот вечер вы ушли со двора в тот самый момент, на котором мы остановились. Не так ли, миссис Бюнц.

Она медленно и упрямо покачала головой, как будто не желала признавать случившегося.

— Вы хотите сказать, что я ошибаюсь?

Она приложила руки к вискам и энергично закивала.

— Но вы же знаете, тетя Акки, что она уходила!

— Помолчи же ты, Дульси, помолчи, — сказала ей тетка.

— Нет уж, — возразил Аллейн. — На сей раз молчать не надо. Я хочу послушать, что скажет мисс Мардиан.

— Делайте что хотите. Только она же сама не знает, что плетет.

— Я?! — вскричала Дульси. — Это я не знаю?! Знаю! Я же говорила вам, тетя Акки, тогда еще говорила: посмотрите, тетя Акки, эта немка уходит. И Сэму я говорила. Ведь правда, Сэм?

Пастор с обескураженным и немного виноватым видом ответил:

— Наверное… Наверное, говорила.

— И что же сделала миссис Бюнц, пастор?

— Она… я, правда, не очень хорошо помню… но, по-моему, она вышла.

— Ну что, миссис Бюнц?

Теперь у миссис Бюнц был вид женщины, которой дали время, чтобы собраться с мыслями.

— У меня… э-э… случилось кое-что непредвиденное, — сказала она, подбирая слова. — Из соображе-д-ий такта я де буду вдава-дз-а в дальнейшие под-г-обности.

— Брешет, — припечатала леди Алиса.

— И когда же вы вернулись? — продолжал допытываться Аллейн.

Она скороговоркой пробормотала:

— Во время первой части танца с мечами.

— А почему вы умалчивали обо всем этом, когда я говорил с вами вчера?

На это она не нашлась что ответить.

Аллейн махнул рукой Фоксу, который стоял в дальней арке, тот повернулся к Щелкуну и что-то ему сказал. Затем они вместе подошли к крыльцу.

— Мистер Бегг, — окликнул Аллейн, — будьте так любезны, снимите ваше снаряжение.

— Что-что? Во, ништяк, — послышался голос Саймона.

Шея Конька втянулась вместе с головой в туловище. Вслед за этим последовали странные и даже немного жутковатые манипуляции, затем вся конструкция накренилась, и наконец из-под нее вылез Саймон.

— Вот и прекрасно. Смею предположить, что так оно, собственно, все и было. Вы поджидали ее у центрального выхода и там же сняли с себя доспехи. — Саймон слушал его с выражением смирения на лице. — А вы, — Аллейн обратился к миссис Бюнц, — вышли со двора через боковую арку и прошли вдоль стены к задней, где и встретились с мистером Беггом.

Миссис Бюнц вскинула свои пухлые ручки, словно хотела защититься. Саймон грубо сказал:

— Не надо так волноваться, миссис Бу-бу, — и положил руки ей на плечи.

— Не прикасайтесь ко мне! — завопила она.

— Что, плечики зудят, да? — сказал Аллейн. — Оно и понятно — доспехи-то у Щелкуна не из легких…

После этого миссис Бюнц уж точно было нечего сказать.

3

Происшедшее имело живой отклик как среди представителей «крыльца», так и среди Андерсенов.

Эрни завопил:

— Ну, что я говорил вам, мужики? Я же говорил, это все она? Вот что бывает, когда бабы лезут не в свои дела. Баба с возу — кобыле легче, — вдруг добавил он. — Курица не птица, а баба не человек — так, что ли, приговаривал этот старый хорек?

— Ну-ка, живо заткнись, Капрал. Задрай люк, слышишь? — устало сказал Саймон.

— Есть, командир! — выкрикнул Эрни и отдал честь.

Аллейн предупреждающе поднял руку:

— А теперь успокойтесь и послушайте меня. Как я себе представляю, вы, Бегг, получили от миссис Бюнц определенную сумму в обмен на то, что разрешите ей постоять в костюме Щелкуна во время тройного танца. Сразу после своего экспромта вы вышли за забор, встретились с ней у костра, надели на нее доспехи и отправили на арену. Скорее всего, все деньги, которые вы от нее получили, а возможно, и еще больше, вы поставили на Тевтонского Танцора — того, что на Субсидии от Большой Тевтоподмены. Ее Величество Удача никогда не славилась справедливостью, поэтому вы совершенно незаслуженно сорвали куш.

Саймон ухмыльнулся и виновато посмотрел на окружающих. Взгляд его словно говорил: «Я же не хотел…»

— Откуда это вы все так хорошо знаете? — спросил он у Аллейна.

— Да уж знаю. А вы вот знаете, что произносил Лицедей во время танца?

— Нет, — замотал головой Саймон, — не знаю. Что-то там бормотал себе под нос. Кстати, миссис Бюнц меня спрашивала, и я сказал ей, что ничего не знаю.

Аллейн повернулся к остальным.

— Кто-нибудь из вас говорил миссис Бюнц, что именно произносил Лицедей?

— Вот еще! — фыркнул Крис.

— Прекрасно. В беседе со мной миссис Бюнц выдала фразу из слов Лицедея. Я уверен, что ее она услышала как раз в тот самый вечер и была очень счастлива. Ведь вам для этого понадобилось подкупать мистера Бегга и надевать его костюм, не так ли, миссис Бюнц? Вы охотились за очередным фольклорным перлом? Именно поэтому вы не гарцевали вокруг арены, как вам полагалось, а стояли в том месте, откуда вам лучше всего было слышно, что бормочет Лицедей.

Аллейн помедлил, а затем процитировал:

— «Бетти меня залюбит». А как там дальше, помните?

— Ничего я не буду говорить.

— Тогда, боюсь, мне придется попросить вас выйти на сцену. — Он порылся в карманах и выудил оттуда бинты и тряпки. — Подложите под плечи. Но сначала доктор Оттерли наложит бинты.

— Что я должна буду делать?

— Только то, что вы делали в среду.

Крис заорал:

— Не надо нам ее! Женщин нам еще не хватало! Гоните ее!

— Вот-вот, — сказал Дэн. — Если уж раз такое случилось, то хватит нам и того. Зачем же теперь нарочно заставлять ее?

— Не потерпим такого, братки! — Энди утратил свою обычную скромность. — Это же совсем другое дело. Мы ничего такого и не думали. — Он вдруг вскинул взгляд на Эрни. — Кроме некоторых. А что, Эрни, ты знал, что эта женщина здесь? Знал, да?

— Советую задраить люк, Капрал, — предупреждающе сказал Саймон.

— Слушаюсь, сэр!

Тут Крис вдруг набросился на Саймона с руганью:

— Слушай, ты, оставь-ка Эрни в покое, Симми-Дик. Отвали от него, понял? Кто ты такой, чтобы перед всеми здесь распинаться, предатель чертов, бабу в танец Сыновей затащил…

— Вот-вот, — подхватил Нэт. — Предатель, и больше никто. Эрни его еще покрывает…

— Эй вы, козлы, а кренделей свежих вам не навешать? — прошипел Саймон. — Что это вы все окрысились ни с того ни с сего? А? Пидеры вонючие!

Дэн, по праву старшинства, прикрикнул на него:

— Но-но-но! Попридержи язык.

Все невольно посмотрели на госпожу Алису.

Стоявший впереди от нее Аллейн спиной почувствовал, как старуха вскипает, словно паровой котел. Наконец раздалось угрожающее шипение, которое, видимо, означало, что она вот-вот спустит пары. Андерсены выжидающе замерли.

Она набросилась на них со страстью, соединявшей в себе одновременно высокомерие и материнскую чуткость, которые она, вероятно, позаимствовала у своих пращуров — сильных и властных помещиков-аристократов. Это была настоящая англичанка: будучи старой каргой и ведьмой, она умудрялась поддерживать к себе уважение. Андерсены слушали ее без раболепия, но так, как слушают человека, к словам которого не прислушаться нельзя. Собственно, основной мыслью ее тирады было то, что если они откажутся танцевать, то и она, и полиция, и все остальные решат, что они объединились, чтобы убрать своего отца. Закончила она настоятельным советом не испытывать больше ее терпение. После этого лишь один Крис продолжал упорствовать, но братья, посовещавшись, приструнили его.

Фокс, который все это время что-то озабоченно строчил в своем блокноте, удовлетворенно взглянул на своего начальника.

Аллейн повернулся к миссис Бюнц:

— Итак, мадам, вы готовы? — Он осмотрел результаты стараний доктора Оттерли, который умело управился с бинтами и прокладками — теперь плечи миссис Бюнц украшали пухлые белые эполеты. — Ну вот, по всему, вы вполне готовы, чтобы помочь нам.

— Я этого не говорила.

Неожиданно Эрни пронзительно заверещал:

— Не на-адо! Не надо нам ее! Беда будет! Беда!

— Ну хватит, — строго прикрикнул Аллейн, и Эрни замолчал. — Ну так что, миссис Бюнц?

Она повернулась к Саймону. При этом лицо ее побледнело как саван, а на губах появилась гадливая улыбка.

— Летчик-командир Бегг, вы замешаны в этой истории не меньше меня. Так мне повторять?

Саймон мягко обхватил ее за талию.

— А почему бы и нет, миссис Бу-бу? — сказал он. — Будьте послушной девочкой и делайте, что вам велят фараоны. Бегом.

Он дал ей легкого шлепка.

— Ну хорошо. — Она издала короткий жалкий смешок. — Действительно, почему бы и д-ет?

После этого она вышла через боковую арку, а Саймон — через центральную. Доктор Оттерли снова заиграл на скрипке.

Это была как раз та самая мелодия, которая возвещала о выходе Шута. И когда доктор Оттерли отыграл вступление, все присутствующие — и артисты, и зрители — невольно посмотрели на заднюю арку, из которой в тот злополучный вечер появилась тщедушная фигурка в белом. Черный арочный проем загадочно зиял в темноте. Вместе с дымом костра из-за крепостной стены поднимались в небо искры, похожие на оранжевых светлячков. Ожидание так и висело в воздухе.

— Только вот сегодня Шута не будет, — сказала со вздохом Дульси, — ведь правда же, тетя Акки?

Леди Алиса открыла было рот, чтобы произнести свою обычную отповедь, но так и застыла. Пастор вскрикнул и приподнялся на стуле. Тонкий пронзительный звук, похожий одновременно на смех и на плач, пронесся по двору. Автором его, по всей видимости, являлся Эрни, а соавтором — Трикси.

На глазах у всех из клубов дыма вынырнула белая фигура и шаг за шагом стала приближаться к дому. Вот она миновала арку, вот она уже на сцене… Смеющаяся шутовская маска, худенькие плечи, жезл в руках…

Доктор Оттерли извлек из своей скрипки какой-то удивленный хрип, после чего заиграл мотив под названием «Причуда лорда Мардиана». Билл-младший принялся, подражая Лицедею, трусить по двору. Впечатление было такое, что кто-то по второму разу завел механическую куклу.

Аллейн подошел к Фоксу, стоявшему у центральной арки, и оттуда посмотрел на Андерсенов. Четверо старших братьев подбадривали друг друга. Но вид у них у всех был злой и подавленный. А Эрни так просто трясло: «явление Шута народу» не вызывало в нем никаких чувств, кроме ярости. Наконец миссис Бюнц обошла вокруг стены и встретилась у костра с Саймоном. Тот принялся с глуповатым видом объяснять:

— Мы с ней заранее уговорились. Назначили здесь встречу. У нас была уйма времени.

— Так какого черта вы не рассказали про ваши дурацкие похождения сразу? — спросил Аллейн.

Саймон замямлил:

— Вы можете мне не верить, но я не хотел связываться с этими козлами. Кому охота получать в глаз? Я же знал, как они отнесутся, если узнают. Конечно, это все детский лепет — я понимаю. Что я там знал — вы ведь все равно можете подумать всякое…

— Например?

— Еще спрашиваете… Когда речь идет об убийстве…

— Значит, не зря я тогда обозвал вас бараном, — сказал Аллейн.

— Ну ладно вам… Я бы не стал с этим связываться, да очень уж хотелось в легкую срубить деньжат… — Голос его звучал все более нахально. — Кстати, а вот вы почему не сказали нам, что нарядили дублера? Хороши же у вас шуточки, правда, миссис Бу-бу? Ну ладно, пора приступать — а то девушка у нас крупная, второпях ненароком и прижать можно…

Миссис Бюнц, воля которой, кажется, была окончательно сломлена, покорно опустилась на землю. Он поднял цилиндрическое туловище Конька и аккуратно накрыл им миссис Бюнц.

— Руки продеть в ремни, — скомандовал он.

Через некоторое время в глубине шейной трубы показалась ее голова в шапке. Тогда он взял железную голову на палке и осторожно ввел ее в отверстие шеи.

— Палка идет… — пропел Саймон, и миссис Бюнц приняла ее.

— Теперь надо закрепить ее в специальном отверстии. Так…

После этих манипуляций голова Конька торчала на палке как какой-то чудовищный цветок. Саймон расправил холщовую шейную трубу и прикрепил ее к голове Конька. Теперь миссис Бюнц могла общаться с внешним миром только через маленькое окошко, проделанное в холсте.

— Руки остаются свободными, чтобы можно было управлять хвостом. — Он усмехнулся. — А также чтобы не растеряться, если удастся поймать какую-нибудь чувиху. Мне вот, черт возьми, не повезло… Может, вам повезет больше. Эге, доктор уже заиграл мотивчик для первого танца. Ну, давайте шуруйте, миссис Бу-бу. Все будет хоккей. Мы же не верим в привидения — дураков нет.

И миссис Бюнц, удрученная схожестью происходящего с давешним кошмаром, отправилась исполнять Мардианский танец с мечами.

Саймон сплюнул в костер и потянулся за головешкой, чтобы прикурить сигарету.

— Бедная старушка Бу-бу, — бросил он взгляд на удалявшуюся миссис Бюнц. — Это что-то…

4

И снова Камилла убегала от Конька, бросалась в объятия Ральфа и находила в них спасение.

Она еще не пришла в себя после неожиданного явления Шута и теперь, стоя рядом с Ральфом, разглядывала его, пытаясь хоть как-то успокоиться. Его странный бисексуальный наряд при ближайшем рассмотрении показался ей отвратительным. Да уж, Трикси рассказала ей, как в старые времена эти Бетти развлекались с помощью своей юбки! Ловили деревенских девушек, прятали их под юбку и, держа руками через прорези в подоле, попросту крали их. Она попыталась представить себе Ральфа в этой роли, а в роли жертвы — себя, но все равно получалась какая-то грязная история. Может быть, дело в том, что обо всем этом она услышала от Трикси?

Глядя на Ральфа, она, как свойственно влюбленным, находила в нем только те черты, которые ей хотелось увидеть. Решительная линия губ, сведенные к переносице брови…

«На самом деле он страшно чувствительный, — подумала Камилла. — И кажется, происходящее ему так же неприятно, как и мне. А еще он наверняка недоволен, что я так перепугалась, когда появился этот некто в костюме Лицедея, и еще, наверное, злится, что Бегг опять гонялся за мной». Последняя мысль особенно развеселила ее.

Они смотрели, как Билл-младший представляет выход Шута. У него неплохо получалось, и он отлично помнил, как это делал его дед, потому что повторил все до мельчайших деталей и даже не забыл три раза постучать жезлом по дольмену.

— Вот чего не знала миссис Бюнц! — прошептал Ральф.

— А кто это? — спросила Камилла. — Он-то как раз знает все. Ужас!

— Это наверняка чертенок Билл, — шепотом сказал Ральф. — Больше некому. Вот поймаю его…

Камилла встревоженно взглянула на него:

— Милый, но ты же не думаешь, что…

Он повернулся к ней и пристально посмотрел, прежде чем дать ответ.

— Не знаю что и думать, — сказал он наконец. — Но что я точно могу сказать, это что Лицедею бы, мягко говоря, не понравилось, если бы он вдруг заметил, что под шкурой Конька прячется миссис Бюнц.

— Но ничего же не случилось, — настаивала Камилла. — Я сама там стояла и видела, что ничего такого не произошло.

— Да, знаю, — ответил он.

— Тогда… тогда как же? Его украли? Или что?

Ральф покачал головой.

Доктор Оттерли заиграл вступительную плясовую. Пятеро Сыновей, которые уже сняли свои колокольчики, взяли в руки мечи и встали на изготовку. И тут в центральную арку медленно вполз Конек.

— Вот и она, — сказала Камилла. — Ни за что бы не догадалась…

В арке появились Фокс и Аллейн. За их спинами маячил в красном свете костра Саймон.

Сыновья начали исполнять первую часть тройного танца.

Делали они это неохотно и без всякого подъема. Аллейн счел это знаком протеста против лже-Шута. Эрни прямо-таки не сводил взгляда с печальной маски. Глаза его как-то странно блестели, а на лице выступил пот. Он двигался вместе с братьями, но вид у него был такой, будто он не понимает, что происходит. Отец, видно, хорошо натренировал их, потому что стоило им услышать музыку, как они начинали двигаться в такт, словно заводные игрушки.

Вот они образовали стальное кольцо, взяв мечи друг друга за красные ленточки. Затем они переплели мечи в решетку, или в узел, и Дэн поставил получившуюся конструкцию вертикально. В свете факелов мечи так и сверкали. Билл-младший подошел и посмотрелся в решетку, словно это было настоящее зеркало.

Неожиданно откуда-то со стороны крыльца донесся шум. Оказалось, что его производила леди Алиса, которая вовсю трубила в свой охотничий рог.

Доктор Оттерли опустил смычок. Танцоры, Бетти и Конек застыли на месте.

— Что, леди Алиса? — спросил Аллейн.

— Конек стоит недостаточно близко, — сказала она. — Ничего похожего. Он же все время так и подбирался поближе к Вильяму. Вам так не кажется, пастор?

— Пожалуй. Да-да.

— А что скажут остальные? — спросил Аллейн.

Доктор Оттерли подтвердил, что, насколько он помнит, Конек стоял гораздо ближе к Лицедею, чем требовалось. С ним согласился и Ральф.

— Ведь так? — переспросил он у братьев Андерсенов.

— Так, мистер Ральф, — сказал Дэн. — Я вроде как заметил краешком глаза, что он там, когда танцевал. А вот потом уже, после «шапки», ничего не помню, что было…

А Крис сердито добавил:

— Надо же — проползла, как змея, и никто ничего не заметил… Зачем ей только это надо?

— Наверное, чтобы послушать, что произносит Лицедей, когда понарошку смотрится в зеркало, — высказал предположение Аллейн. — Так ведь, миссис Бюнц? — крикнул он, обращаясь к Коньку, внутри которого она сидела. — Вы подходили так близко, чтобы услышать, что он говорит?

Из утробы Конька раздался какой-то невразумительный звук. Железная голова изобразила что-то вроде кивка.

— «В первый раз зеркало я разобью, — процитировал Аллейн. — Зеркало купит свободу мою»… Так он говорил?

Голова Конька снова затряслась.

— Ну так встаньте поближе, миссис Бюнц. Встаньте так же близко, как стояли в среду.

Конек подошел поближе.

— Продолжаем, — сказал Аллейн. — Продолжай, Шут.

Билл-младший обеими руками взял «узел» из мечей за рукоятки и с силой бросил его о землю. Доктор Оттерли снова грянул плясовую, братья подобрали свое оружие и принялись за вторую часть танца, которая почти полностью повторяла первую.

Кажется, теперь они уже сами вошли во вкус. Даже Эрни сосредоточился на танце, хотя изредка все еще бросал на Шута уничтожающие взгляды.

Конек все это время стоял поблизости.

Он все время переминался и покачивался, как будто с трудом держался на ногах. Один раз, когда его «голова» сдвинулась, Аллейн заметил в окошке на шее два блестящих глаза.

И снова братья замкнули мечи в решетку, и Дэн поднял ее. Теперь Билл-младший разыграл пантомиму: вот он пишет завещание, а вот протягивает его своим Сыновьям.

Аллейн снова процитировал:

— «Второй раз открою вам тайну свою — Отдаст завещанье свободу мою».

Бетти подошла ближе. Теперь они с Коньком стояли по обе стороны от дольмена.

Сыновья разомкнули «узел» и приступили к третьей части.

Теперь всем — «крыльцу», зрителям, полицейским и Камилле, которая уже чувствовала подступающую дурноту, — казалось, что ритм танца учащается, как биение сердца перед решающим ударом.

В третий и последний раз переплелись мечи, и Дэн поднял их вверх. Шут, как ему и положено, прятался за дольменом, а мужеженщина и Конек, словно заколдованные, неподвижно стояли по сторонам камня. Дэн опустил раму из мечей примерно до уровня головы Шута. Все Сыновья взяли свои мечи за рукояти. Музыка смолкла.

«Смотреть невозможно на этот ужас, — подумала Камилла. — Но ведь все было не так. Они опять ошиблись».

Одновременно с этим раздался удар гонга, затрубил рожок госпожи Алисы и пронзительно заверещал свисток Аллейна. Ральф Стейне, Том Плоуман и Трикси подняли вверх руки, а доктор Оттерли — смычок.

И снова виновником был Конек. Все сошлись во мнении, что он должен стоять ближе к Шуту, который уже потянулся через дольмен к скрещенным мечам.

Конек нехотя повиновался.

— А теперь, — сказал Аллейн, — следует последний стих: «И вот уж ножи над моей головой — Видно, лежать мне в землице сырой», — пожалуйста, Шут.

Билл-младший перегнулся через дольмен и просунул голову в кроличьей шапке сквозь решетку мечей. Улыбающаяся маска казалась сейчас зловещей.

А как меня Бетти залюбит,

А как меня Конёк покроет,

Вы мне голову — ножом,

А я встану — молодцом!

Мечи сверкнули и лязгнули. На дольмен покатилась кроличья шапка. Шут соскользнул вниз и остался лежать за камнем.

— Продолжаем, — сказал Аллейн, который стоял возле Конька. Почти возле их ног лежал Шут. Аллейн показал на Ральфа Стейне. — Ваша очередь, — сказал он. — Давайте.

Ральф сказал извиняющимся тоном:

— Но я не могу без аудитории.

— Почему же?

— Тогда это все было экспромтом. Все зависело от зрителей…

— Ничего страшного. У вас ведь есть мистер Плоуман, Трикси, а также представители полиции. Остальных вообразите.

— Вот ведь… — пробормотал себе под нос Ральф.

— Хватит, давайте продолжать, — раздраженно сказала леди Алиса. — Ну что там с ним?

Ральф достал из складок своей обширной юбки специальный ковш, который висел у него на поясе, и без всякого энтузиазма сделал с ним круг по двору, изображая, что собирает пожертвования.

— Все, — сказал он и остановился.

Леди Алиса задудела в свой рог, Дульси ударила в гонг, а Крис Андерсен крикнул:

— И никакое и не все!

— То есть я хотел сказать, с этим — все, — объяснил Ральф Аллейну.

— А что было дальше? Продолжайте.

Ральф скрепя сердце приступил к шуткам и ухаживаниям. Задрав кринолин, он начал приставать к расставленным тут и там полицейским. Прабабка крикнула ему:

— Юбкой, юбкой давай!

Ральф предпринял атаку на одного высоченного полицейского офицера и попытался — правда, без всякого результата — накинуть ему на голову свой подол.

— Тьфу ты! — презрительно фыркнула его прабабка. — Маленького кого-нибудь давай! Вон — девицу.

Она показывала на Трикси. Та незамедлительно наградила Ральфа самой обворожительной улыбкой.

— Ну что ж вы, давайте, мистер Ральф, — милостиво разрешила она. — Я вроде как не против.

Камилла отвернулась и повела плечом. Андерсены дружно заиграли желваками. Аллейн сказал:

— Ну хорошо, значит, номер с юбкой проходит только с худенькими и маленькими. Представим, что Шут ненадолго воскрес. Ждем Шута.

Билл-младший поднялся и вышел из-за камня. Ральф подбежал к нему и набросил ему на голову юбку. Кринолин сразу вздыбился и пошел буфами. «Да-а, — подумал Аллейн, — можно себе представить, что творилось на этих праздниках в старые добрые языческие времена…»

— Ну теперь-то все? — почти что сурово поинтересовался Ральф.

— Да, — сказал Аллейн. — Думаю, да.

Билл-младший вылез из-под кринолина и занял свое место под дольменом.

— Продолжаем, — сказал Аллейн. — Следующий.

Ральф сцепил зубы и приготовился дразнить Эрни. Эрни тоже заметно напрягся и выказывал признаки недовольства. Наконец он сказал, осклабившись и спрятав за спину меч:

— А может, в другой раз, начальник?

Заявление было встречено взрывом негодования. Впрочем, это нисколько не помогло, так же как и уговоры братьев, терпеливая настойчивость Аллейна и ненавязчивая рассудительность доктора Оттерли. Остался последний шанс — Аллейн пригласил из-за стены Саймона Бегга.

— Может быть, вам удастся заставить его встать лицом к братьям и взять за веревочку свой меч? — сказал он.

— Ну, для вас-то — все что угодно, а вообще-то… — он повернулся к Эрни, — некоторые, кажется, чересчур много на себя берут. И явно нарываются…

— Так попробуете?

— По рукам. Может, еще чего надо — он сделает. Эй! Капрал!

Он грубо схватил Эрни за руку и что-то заворковал ему в ухо. Сначала Эрни слушал его спокойно, но когда речь зашла о главном, сразу рассвирепел.

— Да хрена вам я испугался! — выкрикнул он. Затем он вырвал у Саймона руку и повернулся к Ральфу: — Только подойди…

— Извините, — шепотом сказал Саймон. — Разрешите идти?

— Разумеется, — кивнул Аллейн. — Можете возвращаться.

Саймон отправился обратно за стену.

Аллейн сказал несколько слов Ральфу, и тот без особого воодушевления кивнул. После этого Аллейн подошел к Эрни.

— Это тот самый меч, о котором было столько звона? С ним ты выступал в среду?

— Нет, не с ним! — огрызнулся Эрни. — Да вы поглядите — с ним же только детишкам играться. Мой-то был острый как бритва…

— Да-а, представляю, как ты выглядел, когда Бетти его у тебя отнял.

— Ничего подобного!

— И как только ему удалось? Ведь если меч был такой острый, то он должен был порезаться.

— А вот это уже не ваше дело… — Он прибавил несколько непечатных слов.

— Ладно, пошли. Тебе было сказано отдать ему меч — вот и будь послушным мальчиком.

На это Эрни ответил новой нецензурной тирадой.

Аллейн засмеялся.

— Ну ладно, ладно. Он что, шлепнул тебя по руке и ты выпустил меч?

— Да он бы хрен его получил, — брызгая слюной, прокричал Эрни, — если бы я его вовремя заметил. Подкрался сзади, пока я не видел, гад. Что — скажешь, не так было? — Он с обиженным видом оглянулся на Ральфа. — Да если бы я… Да ты бы ни за что…

— Ха! — перебил его Аллейн. — Интересно, как же ты его держал? Как барышня зонтик, что ли?

Эрни сверкнул на него взглядом. Над двором повисла тяжелая тишина. Было слышно, как за стеной весело потрескивает костер. Эрни резким движением перевернул свой меч и взял его за красную ленточку, продетую сквозь кончик.

— Пошел! — крикнул Аллейн, и Ральф сделал выпад.

Раздался душераздирающий крик Щелкуна. Вернее сказать — визг миссис Бюнц, перемежающийся невнятной немецкой речью. Конек с удивительным проворством развернулся и во весь опор «поскакал» по направлению к задней арке. В тот же самый момент Ральф, одной рукой вцепившись в украденный меч, а другой придерживая кринолин, припустил по двору от разъяренного Эрни.

Однако Аллейн не стал досматривать представление. Он бросился вслед за Коньком. У костра он нагнал его, и глазам его предстала странная картина: круглое туловище Конька подпрыгивало и дергалось из стороны в сторону, холщовый подол подметал землю, а точнее, слякоть под ногами, а голова на длинной шее беспорядочно крутилась. Кроме Аллейна, за этой сценой наблюдали четверо полицейских во главе с Фоксом. Наконец чудовищный птеродактиль сделал последний решающий толчок и повалился набок. Тотчас же из его недр выпросталась дико взъерошенная миссис Бюнц и попала прямо в цепкие объятия Фокса.

Следом за ней из руин выбрался и незадачливый юный артист. Маска его перекосилась, пижама была в клочья изодрана, руки поцарапаны, а брюки вываляны в грязи. Оказавшись на свободе, он тут же сорвал с себя маску.

— Прекрасная работа, Билл-младший, — сказал Аллейн. — Вот так, любезные мои, Лицедею удалось улизнуть со сцены.

5

Миссис Бюнц и Саймон не успели прокомментировать заявление Аллейна. Миссис Бюнц рыдала на плече у инспектора Фокса, Саймон растерянно скреб в затылке и исподтишка поглядывал на Билла-младшего.

И вдруг Билл сначала потряс головой, словно хотел освежить ее, а потом воинственно наклонил ее, бросился на Саймона и стал барабанить ему в грудь кулаками.

Саймон завопил:

— Эй-эй! Какого черта! — и схватил мальчика за запястья.

И в этот момент в арке появился Эрни.

— Где он? — прорычал он. — Где этот чертов ублюдок?

Тут он увидел Саймона, который крепко держал за обе руки Шута. Все трое так и застыли.

Затем Эрни неправдоподобно широко открыл рот и заголосил:

— Пу-усть теперь узна-ает! Да-ай я его прикончу!

Саймон тут же разжал руки — казалось, он спешил освободиться сам, а не отпустить своего пленника.

Мальчик в костюме Шута упал на землю и остался лежать маской вверх.

Эрни нетвердой походкой подошел к нему. Аллейн вместе с тремя парнями из Скотленд-Ярда двинулись за ним.

— Оставь его мне, — сказал Эрни.

— А ну ты, козел, — сказал Саймон. — Живо задрай люк, слышишь? Мудила! Эй, Капрал! — Его голос вдруг изменился. — Ты меня слышишь, Капрал?

Эрни посмотрел на свои руки.

— Я потерял свой секач. Где эта штука?

Он повернулся к стене и увидел прислоненную к ней обгоревшую косу.

— А! — воскликнул он. — Вон она. — Он схватил ее и широко замахнулся. Аллейн и один из констеблей перехватили его руку.

— Пустите! — начал вырываться он. — У меня приказ! Пустите!

Миссис Бюнц вскрикнула от ужаса.

— Какой приказ?

— Приказ моего летчика-командира. Разве не надо выполнять его снова, сударь? Ну, то, что вы говорили? Надо или нет?

Непомерно огромные на фоне костра фигуры полицейских обступили Саймона и замкнули его в кольцо.

Аллейн заглянул ему в лицо.

— Саймон Ричард Бегг, — сказал он. — Я намерен сделать вам заявление, но прежде я хотел бы предупредить вас…

Саймон с быстротой молнии вскинул руку. Аллейн перехватил удар, нацеленный в шею.

— Нет уж, на этот раз не выйдет, — сказал он.

Не напрасно он поставил сюда пятерых. Иначе взять Саймона было бы нелегко. Он отлично владел рукопашным боем, а кроме того, был прирожденным убийцей.

Глава 13. Мечи — в ножны

1

— Он прирожденный убийца, — сказал Аллейн. — Насколько мне известно, с тех пор как он вернулся с войны, такое с ним случилось впервые. Но это лишь потому, что до случая с Лицедеем никто не переходил ему дорожку и никто так не злил его, чтобы пробудить в нем спящие кровожадные инстинкты.

— Нет, вы только подумайте! — сказала Дульси, внося в комнату кипящую воду для грога. — Он же был героем войны. Все знают про то, как он прыгал с парашютом и голыми руками убивал полчища немцев. А потом перешел границу и получил награду.

— Да уж, — сказал Аллейн, — практика у него была отменная, ничего не скажешь. Он нам рассказывал. Этот раз, надеюсь, был последний.

— Вы хотите сказать, — вмешалась госпожа Алиса, протягивая Аллейну бутылку рома и штопор, — что он убил Вильяма просто в приступе гнева?

— Там было все вместе: злоба, несбывшиеся надежды, нежелание упускать подвернувшуюся возможность…

— Откупорьте эту бутылку и, если можно, расскажите нам все с самого начала.

— Тетя Акки, может, вам лучше пойти отдохнуть…

— Нет уж.

Аллейн вынул пробку. Госпожа Алиса вылила ром в кастрюлю, туда же добавила кипящую воду и начала тереть мускатный орех.

— Порежьте лимон, — деловито сказала она Фоксу.

— Несбывшиеся надежды — это в смысле Кузнецовой Рощи и автосервиса? — спросил доктор Оттерли.

— Именно.

— Не перебивайте, Оттерли.

— Смею предположить, — сказал Аллейн, — что он частенько подумывал об этом на досуге: а почему бы не замочить старикашку — авось и дело с мертвой точки сдвинется… Сыновья все — за, а ему ведь так нужны деньги.

— Но он же не планировал этого заранее? — вклинился доктор Оттерли и добавил: — Извините, госпожа Алиса.

— Нет, конечно. Он планировал только «тевтоподмену», то есть подмену Щелкуна с помощью миссис Бюнц. За это она заплатила ему тридцать фунтов, а кроме того, купила у него автомобиль. Он стащил доспехи Конька и подложил ей их на заднее сиденье. Ночью, когда в гостинице все уснули, она прокралась к своей машине, достала их и померила, чтобы узнать, сможет ли она выдержать их вес. Они продумали все очень тщательно. А произошло вот что. Закончив свое «ухаживание», он ушел со двора, встретил у костра миссис Бюнц и надел на нее доспехи Щелкуна. Она должна была принять участие в тройном танце, а затем вернуться обратно, чтобы Саймон успел переодеться для заключительного выхода. Однако наша красотка Бюнц, помешанная на бесценных перлах фольклора, подошла к дольмену слишком близко. Она-то думала, что находится в безопасности. Ведь вымазанный в смоле подол Конька полностью скрывал ее от посторонних глаз. Или почти полностью.

— Нет, полностью, — сказала госпожа Алиса. — Никаких «почти». Я лично не видела ее ног.

— Это так. Но вы бы увидели их, если бы лежали в небольшом углублении в нескольких дюймах от Конька. А именно так лежал Лицедей…

— Кто-нибудь, будьте добры, поставьте на огонь чайник. Продолжайте, продолжайте.

— Лежа в своем тепленьком местечке, Лицедей, конечно, сразу узнал ее. Он видел ее согнувшуюся под тяжелым каркасом фигуру, ее резиновые калоши и домотканые юбки. И тогда он просто протянул руку и схватил ее. Она, конечно, что есть сил завизжала, а все подумали, что это Бегг изображает ржание коня. Лицедей был коротышкой, но обладал большой физической силой. Он просто заломил ей за спину руки и грубо выволок ее со двора.

— Это случилось, как раз когда Ральф выхватил у Эрни меч? — осторожно спросил доктор Оттерли.

— Вот именно. Как только они оказались за стеной, Лицедей вытащил ее из доспехов Щелкуна. Он весь так и кипел от ярости. И как раз в этот момент он наткнулся на Бегга, который преспокойно ожидал миссис Бюнц. Он налетел на него, как разъяренный зверь. Все произошло в какие-то считаные секунды. Миссис Бюнц видела, как Бегг ударил его в шею. Это известный прием рукопашного боя, смертельный прием. Она также видела, как из арки выскочил Эрни — без меча и тоже вне себя от гнева. После этого она убежала. А что случилось потом, Эрни нам с вами уже продемонстрировал вчера вечером. Он увидел, что его царь и бог уложил Лицедея. В этот момент у него уже начался эпилептический припадок, который пока выражался в приступе болезненной ярости. А между тем главным предметом этой ярости был не кто иной, как его отец. Ведь это он убил его любимого пса, это он не давал воплотить в жизнь мечты его самого большого друга и, наконец, это он в последний момент отнял у него любимую роль. А тут еще, как на грех, и меч украли… Но поблизости оказалась коса. Он сам ее наточил, сам принес сюда и поэтому схватил, как только увидел.

Вчера вечером он говорил, что у него приказ, и, я думаю, так оно и было. Бегг быстро придумал выход. Он сказал ему что-то вроде этого: «Он пытался меня убить. Ну-ка, разберись с ним, Капрал!» И Эрни, в мозгу которого перемешались все мысли и совпадения, связанные с этим обрядом, сделал то же самое, что за день до этого сделал с гусаком.

— Батюшки святы! Тетя Акки, вы только подумайте! И это Эрни!

— До чего же гадко… — сказал мистер Фокс, который держал над огнем в камине кастрюлю с пуншем.

— А через несколько минут там появился Ральф Стейне с секачом Эрни. Он увидел Эрни и Щелкуна, который, по его выражению, «сидел, как курица на яйцах». Единственным местом, где можно было спрятать тело Лицедея, было туловище Конька.

Бегг сообщил Ральфу, что Эрни не в себе и что лучше его не трогать. Стейне вернул ему меч и пошел вкруговую к боковой арке.

Бегг понимал, что если тело найдут на том же месте, то Ральф обязательно вспомнит, что он видел, как там сидел Щелкун. И он нашел единственный выход. Эрни он отправил на сцену. Косу бросил в костер, а кроме того, специально перевернул кадку со смолой, чтобы выжечь следы крови. Затем он снова облачился в доспехи Конька и отправился на арену. Тело Лицедея он взял с собой, а голову нес в маске, как в мешке, держа за тесемки.

В это время был в самом разгаре последний танец, и пятеро Сыновей находились между зрителями и дольменом. А это значит, Щелкун был скрыт от их глаз фигурами танцоров и дольменом. Много времени ему не понадобилось — он просто бросил тело в углубление за камнем. Этим и объясняется разрозненное положение тела и головы, когда их обнаружили. А Бегг чересчур поспешно отреагрировал, когда я предположил, что он мог задеть Лицедея полой своего туловища.

— О господи, тетя Акки!

— Он ведь был очень осторожен, когда переносил тело, чтобы не запачкать кровью одежду. И когда я сказал ему, что мы собираемся брать одежду на экспертизу, он совершил свою главную ошибку. Его погубило тщеславие. Он поведал нам историю своих подвигов в Германии, точнее, одного из них, когда немец был убит точно таким же способом, как Лицедей, и убийца по уши перепачкался в крови. Разумеется, мы знали это и без него, но своим рассказом он выдал, что раньше у него уже был подобный случай — убитый тоже был стариком, и там тоже фигурировала коса. — Аллейн взглянул на госпожу Алису. — Это не слишком для вас? — спросил он.

— Отвратительно, — сказала Дульси. — И все-таки, — поспешно добавила она, — мне очень хочется узнать…

— Не надо так нервничать, Дульси. Оно и понятно, что тебе хочется узнать. Мне тоже хочется. Продолжайте, — сказала госпожа Алиса.

— Да, собственно, больше нечего рассказывать. У Бегга не было времени на раздумье, однако он надеялся, что во всей этой заварухе с мечами люди подумают, что убийство произошло, когда Лицедей лежал за дольменом. В таком случае он и доктор Оттерли будут единственными, кто окажется вне подозрений. Этот человек начисто лишен человеческих переживаний. Думаю, его мало заботило, кого могут обвинить, хотя он понимал, что больше всего будут грешить на Эрни с его заточенным мечом, да еще на Ральфа Стейне, который на время им завладел.

— Но почему же он заступался за Эрни? — спросил доктор Оттерли. — Все время…

Фокс тяжело вздохнул. Госпожа Алиса жестом указала на большую чашу для пунша, которая уже почернела в камине. Перелив туда из кастрюли душистый напиток, она поставила его перед собой.

— Больше всего на свете, — сказал Аллейн, — Бегг боялся, что мы обнаружим косу и что Эрни проболтается. Как только мы догадаемся, что убийство произошло не возле дольмена, а где-то еще, весь его импровизированный план полетит к чертям. Тогда мы сможем узнать, что его тоже не было во дворе. Конечно, он мог бы сказать, что это Эрни убил Лицедея, а он, будучи в доспехах Конька, не мог остановить его. Но было не ясно, как поведет себя в такой ситуации Эрни — Эрни, который уверен, что спас своего царя и бога от неминуемой гибели, а заодно убрал с пути неугодного им с Беггом отца. Более того, еще была миссис Бюнц, которая видела, как он ударил Лицедея, хотя и не знала, что удар был смертельный. Миссис Бюнц он обезвредил тем, что заявил, будто мы подозреваем ее, а кроме того, все настроены против нее, потому что она немка. Теперь, когда он арестован, она дала полные показания и согласилась выступать свидетелем на суде.

— Где-где выступать? — переспросила госпожа Алиса, помешивая пунш.

— В суде. Дело наше, — Аллейн с удовольствием потянул носом, — пропитано ароматом древности и поэтому особенно туманно и зыбко. У нас есть только один неоспоримый факт, подтвержденный медицинской экспертизой — это что Лицедей умер еще до Эрни. Кроме того, есть еще одно свидетельство — следы настоящего убийства.

— Гортань, — сказал доктор Оттерли.

— Именно.

— Сколько же ему дадут? — спросил доктор Оттерли.

— Адвокат может свести все к самозащите. Лицедей подошел к нему с угрозой, и у него инстинктивно сработал прием самозащиты.

— А может, так оно и было?

— Лицедей, — Аллейн покачал головой, — был старым и тщедушным. Хотя вполне возможно, что сказались и тренировки, и буйный темперамент. А кроме того, денежные затруднения, радужные перспективы в случае открытия бензоколонки… И вот он, Лицедей, стоит перед ним — все беды из-за него… Да еще и шипит на него… И вот уже рука летит вверх. Это получилось непроизвольно, но, как мне кажется, он намеренно шел на убийство.

— А не удастся ему избежать наказания? — спросил доктор Оттерли.

— Вот вы ведь ей-богу — откуда же мне знать! — несколько раздраженно сказал Аллейн и добавил: — Извините, госпожа Алиса.

— Выпейте пунша, — сказала госпожа Алиса и ее водянистые глазки потеплели. — Странный вы все-таки, — сказала она. — Иной раз можно подумать на вас, что вы совсем слабак…

2

Ральф повел Камиллу знакомиться со своей прабабкой.

— Все равно рано или поздно нам это предстоит, — уговаривал он дорогой Камиллу. — И ей не отвертеться.

— Не сказала бы, что я горю желанием.

— Любимая, но она будет в восторге от тебя. Как только увидит и как только ты откроешь рот.

— Да уж будет тебе, Ральф!

Ральф улыбнулся счастливой улыбкой и развязал бечевку, скрепляющую железные ворота замка.

— О господи, гуси! — вскрикнула Камилла.

— Я тебя защищу. Меня-то они знают.

— А вон еще два быка на горизонте. И надо сказать, не очень-то на горизонте…

— Да они милашки, уж поверь мне на слово. Пошли.

— Пошли, пошли… войной на Кэмпионов, — вздохнула Камилла. — Если не на Андерсенов.

— Скорее на Андерсенов, — сказал Ральф и вытянул вперед руку.

Камилла вошла в ворота.

Гуси угрожающе задвигали шеями. Ральф замахнулся на них своей тростью, и они с шипеньем отступили.

— Будет лучше, дорогая, если ты поторопишься — а я пока их по… — Он снова взмахнул тростью. — Попридержу…

Камилла со всех ног побежала вверх по дороге. Ральф стойко держал оборону. Быки, как всегда, наблюдали за происходящим с нескрываемым интересом.

Взявшись за руки и тяжело дыша, Камилла с Ральфом ворвались в арку и опрометью бросились через двор. Достигнув крыльца, они буквально взлетели по ступенькам. Ральф громко позвонил в колокольчик. Резкий звук напугал гусей и заставил их с сердитым шипеньем и гоготом ретироваться.

— Ну вот и все, — сказал Ральф и обнял Камиллу.

Стоя на крыльце спиной к дверям, они оглядели пустынный двор. Снег уже стаял. Стены были серые и влажные, на земле тоже господствовала сырость. А посередине двора возвышался дольмен — черный камень, подпертый двумя другими. Он словно чего-то ждал.

— Моррис для девятерых — шашки в круг… — прошептала Камилла.

— А их и было девять, — сказал Ральф, — включая миссис Бюнц.

— Да-а, — протянула Камилла, — наверное, это был последний Мардианский моррис…

— Ты так думаешь?

— А что! Ведь ни ты, Ральф, ни сыновья, ни доктор Оттерли не захотят заниматься этим снова… Никогда! Слышишь — никогда! Или я не права? Скажи — разве не права?

Но от необходимости отвечать на этот вопрос Ральфа спасла Дульси, которая отворила за их спинами тяжелую дверь.

— Здравствуйте, — сказала она, обращаясь к Камилле. — Пожалуйста, входите. Тетя Акки будет несказанно рада. После всех этих треволнений она ужасно скучает.

Ральф ласково подтолкнул Камиллу, и она вошла в холл. Дульси закрыла дверь.

— Тетя Акки вообще страшно любит, когда что-нибудь случается. Теперь она ждет не дождется следующего морриса Скрещенных Мечей…

Примечания

1

Peg — штырь (англ.). — Здесь и далее: примеч. пер., кроме особо оговоренных случаев.

2

«Алло! Алло!» и «Не прерывайте связь, прошу вас, мадемуазель» (фр.).

3

В ведической мифологии богиня зари.

4

Игра слов; Трубоди (Truebody) в переводе с английского — «преданный(ая) телом».

5

Да, да. Серебряная козочка светится (фр.).

6

Понятно! (фр.)

7

Извините. Я хочу… я ищу… мсье Гарбеля… по имени Гарбель (фр.).

8

Я не говорю по-французски… К сожалению (фр.).

9

Спасибо (фр.).

10

Нету дома… уже сутки (фр.).

11

Могу я оставить вам записку для мсье? (фр.)

12

Нет, нет, нет, нет, мадемуазель (фр.).

13

Естественно! (фр.)

14

Род вечнозеленых кустарников с мелкими яркими цветками. — Примеч. ред.

15

Ее нет (фр.).

16

Нет дома (фр.).

17

Да, мадам (фр.).

18

Заполните, пожалуйста, бак и возвращайтесь сюда (фр.).

19

Звонила мадемуазель Гарбель (фр.).

20

Дьявол тебя побери… (фр.)

21

Боже мой! (нем.) — Здесь и далее: примеч. пер.

22

«Куорн» — охотничье общество английских аристократов.

23

Моррис — театрализованный ритуальный танец в средневековых костюмах с колокольчиками.

24

Здесь: Вот ведь! (нем.)

25

Благодарю тебя, Господь! (нем.)

26

Имеется в виду английское слово «DANCE» — «танец» и английские имена пятерых братьев: «D» — Dan, «А» — Andy, «N» — Nat, «С» — Chris, «Е» — Erny.

27

Искусство вечно (фр.).

28

Здесь: Вот так так! (нем.)

29

О господи! (нем.)

30

Дольмены — погребальные сооружения эпохи бронзы и раннего железного века в виде огромных каменных глыб, поставленных вертикально и покрытых сверху массивной плитой.

31

Так называли лондонских полицейских в XVIII в.

32

Фрейзер Дж. Дж. — английский ученый, исследователь истории религии, которую он считал порождением индивидуальной психологии.

33

Вебстер — английский историк.

34

Марло Кристофер — английский драматург-классик, автор трагедий, современник У. Шекспира.

35

Критерий невменяемости обвиняемого по уголовному делу, согласно которому для признания невменяемым нужно, чтобы обвиняемый не сознавал, что он делает, или не понимал преступности своего действия.

36

Здесь: Легкая форма (фр.).

37

Йомены — в Англии XIV–XVIII веков крестьяне, имевшие свой надел земли.

38

Имеется в виду внебрачный сын графа Глостера из трагедии У. Шекспира «Король Лир».

39

Здесь: То есть? (нем.)

40

Здесь: Допустим (нем.).

41

Да (нем.).

42

Здесь: Поразительно! (нем.)

43

Доброго вечера (нем.).

44

Мориск, т. е. Morisco или Moresco, в переводе означает еще «мавританский».

45

Основное блюдо (фр.).

46

Старомодно (фр.).

Content

Найо Марш
Старые девы в опасности. Снести ему голову!

Старые девы в опасности

Пролог

1

2

Глава 1. Путешествие на юг

1

2

3

Глава 2. Операция

1

2

3

Глава 3. Утро с мистером Обероном

1

2

3

Глава 4. Неуловимый мистер Гарбель

1

2

3

4

Глава 5. Исчезновение Рики

1

2

3

4

Глава 6. Совещание

1

2

3

4

Глава 7. Рики подает голос

1

2

3

4

5

Глава 8. Рики найден

1

2

3

4

5

Глава 9. Обед в Роквиле

1

2

3

4

Глава 10. Гром в небесах

1

2

3

4

Глава 11. П. Е. Гарбель

1

2

3

4

5

Глава 12. Солнце погасло

1

2

3

4

5

Снести ему голову!

Глава 1. Зимнее солнцестояние

1

2

Глава 2. Камилла

1

2

3

Глава 3. Приготовления

1

2

3

4

5

Глава 4. Скрещенные мечи

1

2

3

Глава 5. Последствия

I

2

3

4

Глава 6. Кузнецова Роща

1

2

3

4

Глава 7. «Лесной смотритель»

1

2

3

4

Глава 8. Вопрос истины

1

2

3

Глава 9. Вопрос воображения

I

2

3

4

Глава 10. Слова для танцора

1

2

3

4

Глава 11. Вопрос темперамента

1

2

3

4

5

Глава 12. И снова мечи…

1

2

3

4

5

Глава 13. Мечи — в ножны

1

2

Примечания